Pride and Prejudice Jane Austen 208395 downloads.pdf

Электронная книга проекта Gutenberg «Гордость и предубеждение»
Эта электронная книга предназначена для использования любыми людьми в любых местах Соединенных Штатов и большинства других стран мира бесплатно и практически без каких-либо ограничений. Вы можете копировать ее, передавать другим или повторно использовать в соответствии с условиями лицензии проекта Gutenberg, прилагаемой к этой электронной книге или доступной онлайн на сайте www.gutenberg.org. Если вы находитесь не в Соединенных Штатах, вам необходимо ознакомиться с законодательством страны, в которой вы находитесь, прежде чем использовать эту электронную книгу.

Название: Гордость и предубеждение
Автор: Джейн Остин
Дата выпуска: 1 июня 1998 г. [Электронная книга №1342]
Последнее обновление: 10 февраля 2026 г.
Язык: английский

Дополнительная информация и форматы: www.gutenberg.org/ebooks/1342

Благодарности: Чак Граиф и команда онлайн-корректуры http://www.pgdp.net (Этот файл был создан на основе изображений, доступных в Интернет-архиве)

*** Начало электронной книги проекта Gutenberg «Гордость и предубеждение» ***

ПРЕДИСЛОВИЕ.
Список иллюстраций.
Главы: I, II, III, IV, V, VI, VII, VIII, IX, X,
XI, XII, XIII, XIV, XV, XVI, XVII, XVIII,
XIX, XX, XXI, XXII, XXIII, XXIV, XXV,
XXVI, XXVII, XXVIII, XXIX, XXX, XXXI,
XXXII, XXXIII, XXXIV, XXXV, XXXVI,
XXXVII, XXXVIII, XXXIX, XL, XLI, XLII,
XLIII, XLIV, XLV, XLVI, XLVII, XLVIII,
XLIX, L, LI, LII, LIII, LIV, LV, LVI, LVII,
LVIII, LIX, LX, LXI.

«Гордость и предубеждение»
Джейн Остин,
с предисловием Джорджа Сентсбери
и иллюстрациями Хью Томсона

Раскин, 156. Чаринг-Хаус. Кросс-Роуд.
Лондон. Джордж Аллен.

CHISWICK PRESS: — CHARLES WHITTINGHAM AND CO.
Адрес: Токс-Корт, Чансери-Лейн, Лондон.

У Оулта Уитмена где-то сделано тонкое и разумное различие между «любовью по привычке» и «любовью, основанной на личных чувствах». Это различие применимо как к книгам, так и к мужчинам и женщинам; а в случае не очень большого числа авторов, являющихся объектами личной привязанности, оно имеет свои странные последствия. Разница между их лучшими произведениями гораздо больше, чем у тех, кого любят «по привычке» из соображений конвенции, потому что считается правильным и подобающим их любить. Среди довольно большой, но при этом избирательной группы поклонников произведений Остин, вероятно, найдутся сторонники тезиса о превосходстве почти каждого романа. Для некоторых очаровательная свежесть и юмор «Аббатства Нортэнгер», его завершенность и захватывающий характер затмевают неоспоримые критические факты: масштаб произведения невелик, а его сюжет, в конечном счете, представляет собой бурлеск или пародию — жанр, в котором трудно достичь высочайших стандартов. У «Убеждения», относительно бледного по тональности и не особо захватывающего по сюжету, есть поклонники, которые превозносят прежде всего его изысканную тонкость и изящество. Катастрофа в «Парке Мэнсфилд», безусловно, театральна; главный герой и главная героиня банальны, а автор почти злонамеренно уничтожил весь романтический элемент, прямо признав, что Эдмунд взял Фанни только потому, что Мэри его шокировала, и что Фанни, скорее всего, выбрала бы Кроуфорда, если бы тот проявил больше настойчивости; однако, как я считаю, беспрецедентные сцены сватовства, а также персонажи миссис Норрис и другие принесли ему значительное количество поклонников. У «Разума и чувств», возможно, самое малое число откровенных почитателей; но они у него есть. Однако я полагаю, что большинство, по крайней мере компетентных голосов, при всех обстоятельствах будет разделено между «Эммой» и данной книгой; и, возможно, вульгарное мнение (если, конечно, любовь к мисс Остин сама по себе не является основанием для освобождения от любых обвинений в вульгарности) будет на стороне «Эммы». Это более объемное, более разнообразное произведение…

Чем популярнее произведение, тем больше автор к моменту его создания видела в мире, и её общий стиль повествования улучшился, хотя и не самый особенный и характерный для неё стиль диалогов; такие персонажи, как мисс Бейтс и семья Элтонов, неизбежно завоевывают симпатии всех читателей. С другой стороны, я без колебаний отдаю предпочтение «Гордости и предубеждению». Мне кажется, что это самое совершенное, самое характерное и наиболее типичное из произведений этой авторши; и в рамках ограниченного пространства, которое у меня есть, я хочу здесь обосновать свою точку зрения.

Во-первых, книга (возможно, нет нужды напоминать читателю) была написана в своей первоначальной форме очень рано, примерно в 1796 году, когда мисс Остин едва достигла двадцати одного года; однако она была переработана и завершена в Чотоне примерно пятнадцать лет спустя, а опубликована лишь в 1813 году, за четыре года до её смерти. Не знаю, можно ли в этом сочетании свежего и энергичного подхода молодости с критической переработкой в среднем возрасте увидеть ту явную превосходность в построении сюжета, которая, по-моему, присуща этой книге и отличает её от всех остальных. Сюжет, хотя и не сложный, достаточно строго организован для Филдинга; почти невозможно убрать какого-либо персонажа или эпизод, не нанеся ущерба всему повествованию. Побег Лидии и Уикхэма не является, как и побег Кроуфорда и миссис Рашворт, сюжетным поворотом; он тесно связан с развитием сюжета ранее и приводит к финалу с полной соответствием. Все вспомогательные эпизоды — любовь Джейн и Бингли, появление мистера Коллинза, посещение Хансфорда, поездка в Дербишир — вписываются в общую картину таким же скромным, но мастерским образом. Здесь нет попыток использовать сложные интриги, подобные тем, что присутствуют в отношениях Фрэнка Черчилля и Джейн Фэрфакс, что, безусловно, способствует интригам в «Эмме», но, по моему мнению, это не лучшая черта этой иначе великолепной книги. Хотя мисс Остин всегда любила ситуации, связанные с недопониманием, которые давали ей возможность проявить свой уникальный и непревзойденный талант, здесь она ограничилась совершенно естественными обстоятельствами, возникающими из-за ложного описания поведения Дарси со стороны Уикхэма, а также из-за естественной трансформации чувств Элизабет от явной неприязни к настоящей любви. Не знаю, касалась ли когда-либо «Гордость и предубеждение» рука драматурга; думаю, что если бы это произошло, ситуации оказались бы недостаточно захватывающими или яркими для сцены, а схема персонажей — слишком тонкой и изысканной для театра. Но даже если бы была предпринята такая попытка, она, конечно, не столкнулась бы с теми недостатками в построении сюжета, которые иногда, скрытые под видом удобств, доступных писателю, сразу же становятся заметными на сцене.

Однако я считаю, хотя эта мысль, несомненно, покажется еретической для многих критиков, что построение сюжета — это не высшее достоинство и не самый ценный дар писателя. Оно наилучшим образом подчеркивает его другие таланты и качества в глазах критика; отсутствие этого качества иногда портит эти качества — заметно, хотя и не всегда осознанно — даже для критиков, не являющихся чрезмерно критичными. Но очень плохо построенный роман, который превосходит по эмоциональной силе или юмору, или проявляет совершенное мастерство в написании диалогов — возможно, самого редкого из всех талантов — будет гораздо лучше, чем...

Безупречный сюжет, развиваемый с помощью кукол, у которых во ртах лежали гальки. И несмотря на способность мисс Остин к построению сюжета, я бы поставил «Гордость и предубеждение» гораздо ниже, если бы в нем не было того, что кажется мне шедеврами юмора мисс Остин и её способности создавать персонажей — шедевров, которые, конечно, могут принимать в своё окружение Джона Торпа, Элтонов, миссис Норрис и ещё одного-двух человек, но которые, по крайней мере в одном случае, а возможно и в других, всё равно превосходят их.

Характеристики юмора мисс Остин настолько тонки и изысканны, что, возможно, их всегда легче понять, чем выразить, и в любой конкретный момент они могут восприниматься по-разному разными людьми. Мне кажется, что этот юмор в целом более близок к юмору Аддисона, чем к любому другому из многочисленных видов этого великого британского жанра. Различия в сюжете, времени, теме, литературных конвенциях, конечно, вполне очевидны; различие пола, возможно, не имеет большого значения, ведь в произведениях «Мистер Спектатор» присутствовал явно женский элемент, а в гении Джейн Остин, хотя и не было ничего мужественного, было много того, что можно назвать мужественным. Но сходство заключается в большом количестве общих черт — скромности, крайней тонкости в выражениях, избегании громких тональностей и кричащих эффектов. Кроме того, в произведениях обоих авторов присутствует определённая нечеловекообразная или неприятная жестокость. У тех, кто судит поверхностно, принято противопоставлять добрый нрав Аддисона его жестокости, мягкость мисс Остин — её буйству Филдинга и Смоллетта, даже жестоким шуткам её непосредственной предшественницы, мисс Бёрни, которая позволяла им без особых протестов. Однако и у мистера Аддисона, и у мисс Остин присутствует, хотя и сдержанное и вежливое, но неутолимое и безжалостное удовольствие от насмешек над дураками. Человек начала восемнадцатого века, конечно, мог проявлять этот вкус сильнее, чем леди начала девятнадцатого; и, без сомнения, принципы мисс Остин, как и её сердце, отвергли бы подобные вещи, как письмо несчастного мужа в «Спектаторе», в котором он с всяким энтузиазмом и невинностью описывает, как его жена и друг заставляют его играть в слепую игру. Но другое письмо из «Спектатора» — от четырнадцатилетней девушки, желающей выйти замуж за мистера Шэпли, и уверяющей своего избранника-наставника, что «он восхищается вашим „Спектатором“ до глубины души» — могло бы быть написано более ледиоподобной и умной Лидией Беннет во времена её прабабушки; с другой стороны, некоторые (на мой взгляд, необоснованно) находят в отдельных моментах произведений мисс Остин «цинизм», например, в её сатире на самообманчивые сожаления миссис Масгроув по поводу своего сына. Но слово «цинический» — одно из самых злоупотребляемых в английском языке, особенно когда, путём явного и бессмысленного искажения его первоначального значения, оно применяется не к грубым и злобным оскорблениям, а к мягкой и косвенной сатире. Если цинизм означает осознание «другой стороны», понимание «скрытых адов», осознание того, что мотивы почти всегда смешанны, и что казаться не всегда равносильно быть — если это и есть цинизм, то каждый мужчина и женщина, который не дурак, который не хочет жить в раю дураков, который знает природу, мир и жизнь, является циником. И в этом смысле мисс Остин, безусловно, им была. Возможно, она была им и в более широком смысле, поскольку, как и её собственный мистер Беннет, она находила эпикурейское удовольствие в анализировании...

Она демонстрирует своих глупцов и подлецов, используя их в своих целях. Думаю, она действительно находила в этом удовольствие, и я совсем не считаю её за это плохой женщиной; напротив, как художница она становилась только лучше от этого. Что касается её искусства в целом, мистер Голдвин Смит справедливо заметил, что «метафоры исчерпаны для описания совершенства её творчества, учитывая при этом ограниченность её творческой сферы»; он также справедливо добавил, что нам не нужно выходить за рамки её собственных сравнений с искусством миниатюристов. Чтобы это замечание было совершенно точным, мы не должны использовать термин «миниатюра» в его узком значении, а скорее следует думать о Мемлинге в одном конце истории живописи и Мейссонье — в другом, а не о Косуэйе или кого-либо подобном. Я не так уверена, что сама бы использовала слово «ограниченный» в отношении её творчества. Если её мир — микрокосм, то его космический характер по крайней мере так же выдающийся, как и его малый размер. Она не бралась за то, к чему не чувствовала себя призванной рисовать; я не так уверена, что она не смогла бы нарисовать то, к чему не чувствовала себя призванной прикасаться. Примечательно то, что за два очень коротких периода творчества — один примерно трех лет и другой чуть более пяти — она создала шесть великолепных произведений, не оставив ни одного неудачного. Возможно, романтический элемент в её произведениях был недостаточно развит: нужно всегда помнить, что почти никто, родившийся в её десятилетии — семидесятые годы XVIII века, — не смог самостоятельно проявить полную романтическую составляющую. Даже Скотту требовались холмы, горы и баллады, а Кольриджу — метафизика и немецкий язык, чтобы преодолеть классические ограничения. Мисс Остин была английской девушкой, выросшей в сельской местности; в то время дамы возвращались домой при первом же белом инее, способном повредить их туфельки, внезапный холод вызывал серьезные опасения, а их занятия, поведение подчинялись всем тем фантастическим ограничениям, против которых Мэри Уолстонкрафт протестовала, обладая большим здравым смыслом, чем особым вкусом или суждением. Мисс Остин тоже отступала, когда белый иней касался её туфель; но я думаю, что она смогла бы совершить прекрасное путешествие даже в условиях сильного холода. Ведь, хотя её знания и не были очень обширными, она знала две вещи, которые знает только гений: человечество и искусство. В первом отношении она не могла ошибаться; её мужчины, хотя и ограниченные, были правдивыми, а женщины — в старом смысле — «абсолютными». Что касается искусства, то, хотя она никогда не пробовала идеализма, её реализм настолько подлинен, что ложный реализм нашего времени кажется лишь мертвым. Возьмите любого француза, кроме покойного мсье де Мопассана, и посмотрите, как он усердно накапливает мазки в надежде создать полное впечатление. Результата нет; вам повезет, если, отбросив две трети того, что он создает, вы сможете из оставшегося сформировать настоящее впечатление. Но у мисс Остин множество незначительных, естественных мазков создают картину словно по волшебству. Ничего ложного; ничего лишнего. Когда (возьмем только эту книгу) мистер Коллинз изменил свое решение, выбрав Элизабет вместо Джейн «пока миссис Беннет помешивала огонь» (и мы знаем, как миссис Беннет помешивала бы огонь), когда мистер Дарси «сам принес свою чашку с кофе», каждый такой момент напоминает стиль Свифта — «выше благодаря ширине моего ногтя» — что произвело на несколько скептически настроенного Теккерея впечатление искреннего восхищения. Действительно, как бы это ни казалось фантастичным, я бы поставила мисс Остин в некоторых отношениях рядом со Свифтом, как уже ставила её рядом с Аддисоном.

Эта свифтовская черта проявляется в данном романе так, как нигде больше — в образе бессмертного, неописуемого мистера Коллинза. Мистер Коллинз действительно велик; гораздо великее всего, что когда-либо создавал Аддисон, почти настолько же велик, как у Филдинга или самого Свифта. Говорили, что никто никогда не был похож на него. Но во-первых, он сам похож на него; он существует — живой, бессмертный, более реальный, чем сотни премьер-министров и архиепископов, «металлы, полуметаллы и выдающиеся философы». Во-вторых, я считаю опрометчивым делать вывод, что настоящий мистер Коллинз был невозможен или не существовал в конце восемнадцатого века. Очень интересно, что в той же серии произведений у нас имеется то, что можно назвать испорченным первым черновиком или неудачной попыткой изобразить его, — в образе Джона Дэшвуда. Там присутствуют формальность, низкий происхождение, скупость; но портрет остается лишь наполовину живым и кажется даже немного ненатуральным. Мистер Коллинз совершенно естественен и совершенно жив. На самом деле, несмотря на всю «миниатюрность», в способе, которым представлены определённые стороны человеческой натуры, особенно натуры восемнадцатого века — её филистерство, её добросовестная, но узколобая мораль, её формальная мелочность, её подлый уважение к статусу, её материализм, её эгоизм, — есть что-то гигантское. Я не соглашусь с тем, что хотя бы одно слово или поступок этого неоценимого человека не может быть согласовано с реальностью, и я бы не удивился, если бы многие из его слов и поступков были исторически достоверны.

Но величие мистера Коллинза не могло бы быть так убедительно показано, если бы его творческая автор не нашла столь искусный способ сочетания образов мистера Беннета и леди Кэтрин де Бург. Последняя, как и сам мистер Коллинз, подверглась преувеличениям. Возможно, есть очень слабый оттенок таких обвинений; но мне кажется, что он действительно очень слаб. Даже сейчас я не думаю, что невозможно найти людей, особенно женщин, не обязательно из знатных семей, столь деспотичных, столь эгоцентричных, столь безобразных в манерах, как леди Кэтрин. Сто лет назад дочь графа, «могущественная» леди из отдалённой сельской приходской церкви, богатая, уже давно не состоящая в браке и так далее, имела возможности развить эти приятные качества, которые сегодня встречаются редко. Что касается мистера Беннета, мисс Остин, мистера Дарси и даже самой мисс Элизабет, я склонен считать, что они были слишком строги к нему за «неподобающее» поведение. Его жена, очевидно, и всегда была совершенно безнадёжной дурой; и если бы он не застрелил её или себя, для человека с умом и духом не оставалось другого выхода, кроме иронии.

С точки зрения ничего другого он не подлежит осуждению, кроме как за оправданную и нечрезмерную беспомощность в кризисный момент побега, а его реплики — самые остроумные из тех, что носят сознательно юмористический характер, такого рода, от которого мы смеёмся вместе, а не над кем-то, — такие, что даже мисс Остин вкладывала в уста своих персонажей. Трудно сказать, более приятен ли он, когда разговаривает со своей женой или когда дразнит мистера Коллинза; но, вероятно, общественное мнение было право, отдавая первенство его утешениям перед теми, когда она бормочет о наследстве: «Дорогая, не поддавайся таким мрачным мыслям. Давайте надеяться на лучшее. Давайте утешать себя мыслью, что, возможно, выживу я». И его вопрос своему огромному двоюродному брату о комплиментах, которые, по словам мистера Коллинза, тот только что адресовал леди Кэтрин: «Могу ли я спросить, исходят ли эти приятные внимания из порыва…»

«Это происходит в данный момент или является результатом предыдущего развития событий?» Именно это и приносит читателям мисс Остин приятные сюрпризы и волнующие ощущения, подобные тем, что испытывают читатели произведений Свифта, Филдинга, а также Теккерея; таких ощущений не испытывают читатели ни одного другого английского писателя-художника, кроме этих четверых. О прекрасных качествах второстепенных персонажей в «Гордости и предубеждении» уже упоминалось, и подробное описание их достоинств затруднено в любом объеме, а здесь — просто невозможно. Миссис Беннет мы уже коснулись, и нелегко сказать, является ли она более изящно забавной или более ужасно реалистичной. То же самое можно сказать и о Китти и Лидии; но не каждый писатель, даже гениальный, смог бы с такой безошибочной точностью показать, как глупость и вульгарность ума и характера влияют на обычные слабости женщин в разные возрастные периоды. Что касается Мэри, то мисс Остин приложила к её созданию меньше усилий, хотя и была к ней ещё более неблагосклонна — не только в самом тексте, но и, как мы узнаем из интересных традиционных приложений, предоставленных нам мистером Остином-Ли, обрекая её втайне выйти замуж за «одного из клерков мистера Филлипса». Привычки сначала копировать, а затем продавать моральные идеи, слишком долго играть и петь на публике, безусловно, являются серьезными и преступными; но, возможно, бедная Мэри была скорее козлом отпущения за грехи той поколения, которое слушало лекции Фордайса. В любом случае трудно не отнести к ней часть уважения и привязанности (привязанности и уважения особого рода, без сомнения), с которыми относятся к мистеру Коллинзу, когда она делает выводы из падения Лидии. Иногда я жалею, что требования сюжета не позволили мисс Остин соединить этих персонажей, тем самым сразу же обеспечив достойное спаривание и утешив бедную миссис Беннет в её страданиях из-за наследства. Бингли, Гардинеры, Лукасы, мисс Дарси и мисс де Бург, Джейн, Уикхэм и остальные должны остаться без особых комментариев, за исключением замечания о том, что Шарлотта Лукас (ее ужасный отец, хотя и забавный, находится чуть за гранью между комедией и фарсом) представляет собой поразительно умное изображение одного вида посредственности, а Уикхэм (хотя и проявляется некоторая неуверенность мисс Остин в обращении с молодыми мужчинами) — не менее примечательный портрет другого вида посредственности. Только гений мог сделать Шарлотту такой, какой она есть, но при этом не сделать её неприятной; Уикхэма — таким, каким он есть, не наделив его ни дешевой донжуанской привлекательностью, ни отвратительной наглостью. Но главный герой и главная героиня — это не просто детали, которые можно проигнорировать. Дарси всегда казался мне самым лучшим и интересным героем среди героев мисс Остин; единственным возможным соперником является Генри Тилни, чья роль настолько незначительна и проста, что едва ли может сравниваться с ролью Дарси. Иногда утверждалось, что его гордость сначала проявляется неестественно, а позже — слишком быстро исчезает, а само влюбление кажется крайне маловероятным. Но и здесь я не могу согласиться с критиками. Само описание Дарси того, как его гордость была воспитана, совершенно рационально и убедительно; с психологической точки зрения нет ничего более подходящего как причины внезапного возвращения его к здоровому состоянию, чем шок от презрительного отказа Элизабет, действующий на по своей природе щедрую натуру. Ничто у нашей авторши не является более изящным и тонко переданным, чем изменение его поведения при внезапной встрече на территории Пемберли. Если бы он был плохим педантом или наглецом, он, возможно, все ещё страдал бы от отказа или подозревал бы девушку в стремлении найти себе мужа...

охота. То, что он ни тот, ни другой, вполне соответствует вероятным чувствам человека, избалованного в обыденном смысле, но не по-настоящему повреждённого в характере и полностью влюблённого. Что касается её любви, Элизабет приводит как объяснение причин этого феномена то же, что и Дарси — условия своего неразвитого состояния, только она, конечно, не учитывает роль собственного личного очарования. Секрет этого очарования ощущали многие мужчины и немало женщин, начиная с самой мисс Остин, и, как и большинство очарований, это скорее то, что нужно почувствовать, чем объяснить. Элизабет, конечно, относится к разряду весёлых героинь Венеры. Мисс Остин всегда была крайне сдержана в описаниях её красоты; кроме красивых глаз и намёков на то, что у неё иногда светлая кожа и она не очень высокая, мы ничего не знаем о её внешности. Но её главное отличие от других героинь живого типа, по-видимому, заключается во-первых в том, что она явно умна — почти решительна в лучшем смысле этого слова, — а во-вторых, в том, что она совершенно лишена злобы, несмотря на свою склонность дразнить и острый язык. Элизабет может ответить столь же хорошо, как и напасть, когда на неё нападают; но она никогда не царапается и никогда не нападает первой. Некоторые устаревшие выражения и манеры придают некоторым её ранним речам лёгкую остроту, но это ничего не значит, и когда дело доходит до серьёзных ситуаций, как в сцене предложения руки и сердца Дарси (которая, как и следует, является кульминацией интересов книги) и в финальной схватке дам с леди Кэтрин, она безупречна. К тому же она совершенно естественная девушка. Она не скрывает ни от себя, ни от кого-либо, что испытывает личную неприязнь к первоначальному грубому поведению Дарси. (Кстати, упрёк в том, что грубость его речи преувеличена, безусловно, несправедлив; ведь подобные вещи, выраженные, без сомнения, менее стилизованно, но более грубо, могли бы быть услышаны во многих бальных залах в том же году от людей, которые должны были быть не хуже воспитанными, чем Дарси.) И она позволяет ущербу, причинённому Джейн, и презрению к остальной части её семьи усиливать эту неприязнь самым здоровым образом. Тем не менее всё это не объясняет её очарования, которое, если считать красоту обычной чертой всех героинь, возможно, заключается в добавлении к её игривости, остроумию, ласковому и естественному характеру определённой бесстрашия, крайне редкого у героинь её типа и времени. Почти все они были бы в безмолвном восторге перед великолепным Дарси; почти все они бы дрожали от волнения при мысли о предложениях руки и сердца, даже непристойных, от очаровательного Уикхэма. Элизабет, не имея ничего оскорбительного, ничего вульгарного, ничего от «новой женщины», по природе обладает тем, что лучшие современные (не «новые») женщины получают благодаря образованию и опыту: полной свободой от мысли, что все мужчины могут издеваться над ней, если захотят, и что большинство сможет завладеть ею, если сможет. Хотя она совсем не «наглая и мужеподобная», в ней нет простой чувствительности, нет неприятной миловидности. Форма страсти, распространённая и казавшаяся естественной во времена мисс Остин, всегда была связана с проявлением одной или обеих этих качеств, поэтому она не сделала Элизабет внешне страстной. Но я, по крайней мере, совершенно не сомневаюсь, что она вышла бы замуж за Дарси с такой же готовностью без Пемберли, как и с ним, и любой, кто умеет читать между строк…

В последних главах читатель не найдет разговоров влюбленных такими холодными, какими они могли показаться представителям семьи Делла Крускан в их время, и, возможно, таковыми они и кажутся для представителей этой семьи сегодня. И в конце концов, какой смысл искать причину очарования? Она уже здесь. Было бы разумнее пытаться найти причину его отсутствия там, где его нет. В романах прошедших ста лет есть множество молодых дам, в которых можно было бы с удовольствием влюбиться; по крайней мере, есть пять таких дам, в которых, на мой взгляд, любой человек с вкусом и духом не сможет устоять. Их имена, в хронологическом порядке: Элизабет Беннет, Диана Вернон, Аргемона Лавингтон, Беатрикс Эсмонд и Барбара Грант. Я бы больше всего влюбился в Беатрикс и Аргемону; думаю, для простого общения я бы предпочел Диану и Барбару. Но если речь идет о совместной жизни и браке, то я не думаю, что кто-либо из этих четырех может составить конкуренцию Элизабет.
Джордж Сентсбери

Страница
Титульный лист iv
Титульная страница v
Посвящение vii
Заголовок перед предисловием ix
Заголовок перед списком иллюстраций xxv
Заголовок главы I. 1
«Он спустился, чтобы осмотреть место» 2
Мистер и миссис Беннет 5
«Надеюсь, мистеру Бингли здесь понравится» 6
«Я самая высокая» 9
«Он ехал на черном коне» 10
«Когда компания вошла» 12
«Она сносная» 15
Заголовок главы IV. 18
Заголовок главы V. 22
«Не произнеся ни слова» 24
Заключительная часть главы V. 26
Заголовок главы VI. 27
«Уговоры нескольких человек» 31
«Записка для мисс Беннет» 36

«Оптимистичные прогнозы» 40
«Пришел аптекарь» 43
«Покрывающий экран» 45
«Миссис Беннет и её две младшие дочери» 53
Переход к главе X. 60
«Нет, нет; оставайтесь на месте» 67
«Накапливая дрова в камине» 69
Переход к главе XII. 75
Переход к главе XIII. 78
Переход к главе XIV. 84
«Утверждал, что никогда не читал романов» 87
Переход к главе XV. 89
Переход к главе XVI. 95
«Чиновники из ——шира» 97
«Рады снова увидеть своего дорогого друга» 108
Переход к главе XVIII. 113
«Такого выдающегося танца редко удается увидеть» 118
«Хочу заверить вас самыми убедительными словами» 132
Переход к главе XX. 139
«Они вошли в столовую» 143
Переход к главе XXI. 146
«Пошел обратно вместе с ними» 148
Переход к главе XXII. 154
«Столько любви и красноречия» 156
«Утверждал, что, должно быть, совершенно ошибается» 161
«Каждый раз, когда она говорила тихим голосом» 166
Переход к главе XXIV. 168
Переход к главе XXV. 175
«Оскорбил двух-трех молодых леди» 177
«Придете ли вы ко мне?» 181
«На лестнице» 189
«У двери» 194
«В беседе с леди» 198
«Леди Кэтрин, — сказала она, — вы подарили мне сокровище» 200

Переход к главе XXX. 209
«Он всегда не забывал их информировать». 211
«Джентльмены сопровождали его». 213
Переход к главе XXXI. 215
Переход к главе XXXII. 221
«В сопровождении своей тети». 225
«Когда она подняла взгляд». 228
Переход к главе XXXIV. 235
«Услышав, как её зовут». 243
Переход к главе XXXVI. 253
«Случайная встреча в городе». 256
«Его прощальный поклон». 261
«Доусон». 263
«Повышение степени его чувств». 267
«Они забыли оставить какое-либо сообщение». 270
«Как же уютно мы здесь сидим!» 272
Переход к главе XL. 278
«Я решила больше никогда об этом не говорить». 283
«Когда полк полковника Миллера ушел». 285
«Нежные флирты». 290
Прибытие Гардинеров. 294
「Догадки относительно даты». 301
Переход к главе XLIV. 318
«Чтобы понравиться всем». 321
«Заняты у реки». 327
Переход к главе XLVI. 334
«У меня нет ни минуты лишней». 339
«Первые признаки их радушного приема». 345
Почта. 359
«Тому, кому я рассказала об этом». 363
Переход к главе XLIX. 368
«Но, возможно, вы захотите это прочитать». 370
«Злобные старухи». 377
«С нежной улыбкой». 385

«Я уверена, что она не слушала», 393
«Мистер Дарси вместе с ним», 404
«Джейн случайно оглянулась», 415
«Миссис Лонг и её племянницы», 420
«Лиззи, дорогая, я хочу поговорить с тобой», 422
Переход к главе LVI, 431
«После краткого осмотра», 434
«Но теперь всё становится ясно», 442
«Усилия его тети», 448
«Не в силах произнести ни слова», 457
«Льстивая вежливость», 466
Переход к главе LXI, 472
Конец, 476

Глава I.

Всем известно, что человек, обладающий значительным состоянием, неизбежно нуждается в жене. Как бы ни были малоизвестны чувства или взгляды такого человека при его первом появлении в округе, эта истина настолько глубоко укоренилась в сознании местных семей, что его считают законной собственностью кого-нибудь из их дочерей.

— Дорогой мистер Беннет, — сказала ему однажды его жена, — вы слышали, что парк Нетерфилд наконец сдан в аренду?

Мистер Беннет ответил, что нет.

— Но это так, — возразила она; — миссис Лонг только что была здесь и рассказала мне обо всем.

Мистер Беннет промолчал.

— Разве вы не хотите знать, кто его арендовал? — нетерпеливо воскликнула его жена.

— Вы хотите мне сказать, и я не против это услышать.

«Он приехал, чтобы осмотреть место».
[Авторское право 1894, Джордж Аллен.]

Этого было достаточно в качестве приглашения.
«Ну, дорогой, тебе нужно знать: миссис Лонг говорит, что Незерфилд уже занят молодым человеком с большим состоянием из северной Англии; он приехал в понедельник на карете с четырьмя лошадьми, чтобы осмотреть место, и настолько ему оно понравилось, что он сразу согласился с мистером Моррисом; он собирается занять дом до праздника Михаила, а некоторые из его слуг должны прибыть в дом к концу следующей недели».
«Как его зовут?»
«Бингли».
«Он женат или холост?»
«О, конечно, холост, дорогой! Холостой мужчина с большим состоянием; четыре-пять тысяч в год. Как здорово для наших дочерей!»
«Как это? Как это может повлиять на них?»
«Дорогой мистер Беннет, — ответила его жена, — как вы можете быть таким упрямым? Вы же должны понимать, что я думаю о том, чтобы он женился на одной из них».

— Это его замысел — поселиться здесь?
— Замысел? Несуразица, как вы можете так говорить! Но вполне возможно, что он влюбится в одну из них, поэтому вам следует навестить его, как только он приедет.
— Я не вижу в этом необходимости. Вы и девушки можете пойти — или отправить их самих, что, возможно, будет ещё лучше; ведь вы так же красивы, как и любая из них, и мистер Бингли может полюбить вас больше всех.
— Дорогая, вы льстите мне. У меня, конечно, была своя доля красоты, но я не притворяюсь чем-то особенным. Когда у женщины есть пять взрослых дочерей, ей следует перестать думать о собственной красоте.
— В таких случаях у женщины обычно и нет особой красоты, о которой стоило бы думать.
— Но, дорогая, вам действительно нужно навестить мистера Бингли, когда он приедет в округ.
— Уверяю вас, это выше моих сил.
— Но подумайте о своих дочерях. Только представьте, какое это будет для одной из них преимущество. Сэр Уильям и леди Лукас решили поехать именно по этой причине; ведь, как вы знаете, они обычно не навещают новоприбывших. Вы обязательно должны поехать, иначе мы не сможем навестить его.
— Вы слишком скрупулезны, право. Думаю, мистер Бингли будет очень рад видеть вас; я пришлю ему записку, чтобы заверить его в моем полном согласии на брак с той из девушек, кого он выберет — хотя я обязательно вставлю слово и за свою маленькую Лиззи.
— Я прошу вас не делать этого. Лиззи ничем не лучше остальных: я уверена, что она не наполовину так красива, как Джейн, и не наполовину такая веселая, как Лидия. Но вы всегда отдаёте ей предпочтение.
— У них никто из них особо не выделяется, — ответил он, — все они глупы и невежественны, как и другие девушки; но у Лиззи есть больше сообразительности, чем у сестер.
— Мистер Беннет, как вы можете так оскорблять собственных детей? Вам нравится меня беспокоить. У вас нет сострадания к моим бедным нервам.
— Вы меня неправильно понимаете, дорогая. Я глубоко уважаю ваши нервы. Они — мои старые друзья. Я слышу, как вы с уважением говорите о них уже как минимум двадцать лет.
— Ах, вы не знаете, что я терплю.
— Но я надеюсь, вы справитесь с этим и доживёте до того времени, когда в округе появятся молодые люди с доходом в четыре тысячи в год.
— Это нам ничего не даст, если приедет двадцать таких, ведь вы не будете их навещать.
— Можете быть уверены, дорогая, когда их будет двадцать, я навещу их всех.

Мистер Беннет был таким странным сочетанием быстрого ума, саркастического юмора, сдержанности и капризности, что двадцатитрёхлетний опыт оказался недостаточным, чтобы его жена поняла его характер. Её ум было сложнее для понимания. Она была женщиной с ограниченными способностями, малыми знаниями и неустойчивым темпераментом. Когда она...

Недовольная, она считала себя нервной. Главной целью её жизни было выдать дочерей замуж; утешением для неё служили визиты и новости.
Мистер и миссис Беннет

[Авторское право 1894, Джордж Аллен.]

Надеюсь, мистеру Бингли это понравится.

ГЛАВА II.

Р. Беннет был одним из первых, кто пришел навестить мистера Бингли. Он всегда собирался к нему сходить, хотя до самого последнего момента уверял свою жену, что не пойдет; и до вечера после визита она даже не знала об этом. Только тогда он рассказал ей об этом следующим образом:

Заметив, что его вторая дочь занята украшением шляпы, он вдруг обратился к ней:

— Надеюсь, мистеру Бингли это понравится, Лиззи.

— Мы ведь не можем знать, что нравится мистеру Бингли, — раздраженно сказала ее мать, — ведь мы же не собираемся к нему ходить.

— Но вы забываете, мама, — сказала Элизабет, — что мы встретимся с ним на собраниях, и миссис Лонг пообещала представить нас друг другу.

— Я не думаю, что миссис Лонг сделает что-то подобное. У нее есть две собственные племянницы. Она эгоистичная, лицемерная женщина, и я о ней ничего хорошего не думаю.

— У меня больше нет, — сказал мистер Беннет, — и я рад видеть, что вы не зависите от того, будет ли она вас обслуживать.
Миссис Беннет не стала отвечать; но, не в силах сдерживаться, начала ругать одну из своих дочерей.
— Перестаньте так кашлять, Китти, ради всего святого! Покажите хоть немного сочувствия к моим нервам. Вы их просто разрываете на части.
— У Китти нет никакого такта в кашле, — сказал её отец, — она выбирает для этого ужасные моменты.
— Я кашляю не для собственного удовольствия, — раздраженно ответила Китти. — Когда будет следующий бал у Лиззи?
— Через две недели.
— Ах, вот как, — воскликнула её мать, — а миссис Лонг вернется только накануне; значит, у неё не будет возможности познакомить его, ведь она сама его не знает.
— Тогда, дорогая, вы можете воспользоваться преимуществом своей подруги и познакомить мистера Бингли с ней.
— Невозможно, мистер Беннет, невозможно! Ведь я сама с ним не знакома; как вы можете так шутить?
— Я ценю вашу осторожность. Две недели знакомства — это действительно слишком мало. Нельзя узнать, кто такой человек, за две недели. Но если мы не решимся, сделает это кто-то другой; в конце концов, миссис Лонг и её племянницы должны рискнуть. Поэтому, если вы откажетесь от этой роли, считая это проявлением доброты, я возьму это на себя.
Девушки уставились на своего отца. Миссис Беннет лишь сказала: «Чепуха, чепуха!»
— Что означает это настойчивое восклицание? — спросил он. — Вы считаете формальности знакомства и акцент, который на них делается, чепухой? Я с вами не согласен. Что скажете, Мэри? Ведь вы, как я знаю, девушка глубоких размышлений, читаете великие книги и делаете из них выписки.
Мэри хотела сказать что-то разумное, но не знала как.
— Пока Мэри собирает свои мысли, — продолжил он, — давайте вернемся к мистеру Бингли.
— Мне надоел мистер Бингли, — воскликнула его жена.
— Мне жаль это слышать; но почему вы не сказали мне об этом раньше? Если бы я знал об этом сегодня утром, я бы точно не пошел к нему в гости. Это очень невезуче; но раз я уже совершил визит, теперь мы не можем избежать знакомства.
Удивление дам было именно тем, чего он хотел — у миссис Беннет, возможно, даже больше, чем у остальных; хотя, когда первый всплеск радости улегся, она начала утверждать, что именно этого она и ожидала всё время.
— Как это мило с вашей стороны, дорогой мистер Беннет! Но я знала, что в конце концов смогу вас уговорить. Я была уверена, что вы слишком любите своих дочерей, чтобы пренебречь таким знакомством. Как же я рада! И это такая забавная история — что вы пошли сегодня утром и до сих пор ничего об этом не сказали.

— Ну вот, Китти, можешь кашлять сколько хочешь, — сказал мистер Беннет; и, говоря это, он вышел из комнаты, уставший от восторгов своей жены.
— Какой у вас замечательный отец, девочки, — сказала она, когда дверь закрылась. — Я не знаю, как вы сможете возместить ему его доброту; да и я тоже. В нашем возрасте, поверьте мне, не так приятно каждый день знакомиться с новыми людьми; но ради вас мы бы сделали всё что угодно. Лидия, дорогая, хотя ты самая младшая, думаю, мистер Бингли потанцует с тобой на следующем балу.
— О, — уверенно ответила Лидия, — я не боюсь; ведь хотя я и самая младшая, я самая высокая.
Остаток вечера прошёл в догадках о том, когда мистер Беннет вернётся в гости, и в решении, когда пригласить его на ужин.

«Я самый высокий».

Он ехал на черном коне.

ГЛАВА III.

Однако всего того, что миссис Беннет с помощью своих пяти дочерей могла спросить по этому поводу, было достаточно, чтобы вытянуть у мужа какое-нибудь удовлетворительное описание мистера Бингли. Они атаковали его различными способами: прямыми вопросами, изощренными предположениями и далекими догадками; но он уклонялся от всех их уловок, и им в конце концов пришлось полагаться на информацию от их соседки, леди Лукас. Ее отчет был крайне благоприятным. Сэр Уильям был им очарован. Он был совсем молод, необычайно красив, чрезвычайно приятен в общении, и, что самое лучшее, собирался приехать на следующий бал с большой компанией. Нельзя было желать ничего лучше! Любовь к танцам — это уже шаг к влюбленности; поэтому возникли большие надежды на сердце мистера Бингли.

«Если только я смогу увидеть, как хотя бы одна из моих дочерей счастливо обретет себе место в Нетерфилде, а все остальные также найдут хороших мужей, тогда у меня не будет никаких желаний», — сказала миссис Беннет мужу.

Через несколько дней мистер Бингли ответил на визит мистера Беннета и провел с ним около десяти минут в его библиотеке. Он надеялся получить возможность увидеть молодых дам, о красоте которых много слышал; но увидел только отца. Дамам же повезло больше: они смогли узнать из окна наверху, что он носит синее пальто и едет на черном коне.

Вскоре после этого было отправлено приглашение на ужин; миссис Беннет уже спланировала блюда, которые должны были подчеркнуть превосходство ее кулинарных способностей, когда пришел ответ, отложивший всё на потом. Мистеру Бингли нужно было находиться в городе на следующий день, поэтому он не мог принять их приглашение и т. д. Миссис Беннет была крайне расстроена. Она не могла понять, какие дела у него могли быть в городе так скоро после его приезда в Хартфордшир; и она начала бояться, что он будет постоянно перемещаться с места на место и никогда не поселится в Нетерфилде, как следует. Леди Лукас немного успокоила ее, предложив мысль о том, что…

«Когда вошла партия»
[Авторское право 1894, Джордж Аллен.]

Он уехал в Лондон лишь для того, чтобы устроить большую вечеринку к балу; вскоре появилась информация о том, что мистер Бингли собирается привезти с собой на мероприятие двенадцать дам и семерых джентльменов. Девушки огорчились из-за такого большого количества женщин, но накануне бала их утешило известие, что вместо двенадцати он привез из Лондона лишь шестерых — своих пять сестер и одну кузину. Когда гости вошли в зал, их оказалось всего пятеро: мистер Бингли, его две сестры, муж старшей из них и ещё один молодой человек.

Мистер Бингли был красив и обладал джентльменскими манерами: у него было приятное лицо и спокойные, непринуждённые манеры. Его сестры были прекрасными женщинами с явно модным видом. Его шурин, мистер Хёрст, тоже выглядел как джентльмен, но его друг мистер Дарси сразу привлёк внимание всех своим высоким ростом, красивыми чертами лица, благородным поведением, а также слухами о том, что его годовой доход составляет десять тысяч фунтов. Джентльмены считали его прекрасным мужчиной, а дамы утверждали, что он гораздо красивее мистера Бингли; его с восхищением смотрели почти половину вечера, пока его манеры не вызвали отвращение, что изменило отношение к нему; оказалось, что он горд, считает себя выше своих спутников и не нуждается в их одобрении; даже огромное имущество, которое у него было в Дербишире, не могло спасти его от крайне неприятного вида и от того, что он не мог сравниться со своим другом.

Мистер Бингли быстро познакомился со всеми главными гостями в зале: он был живой и открытый, танцевал все танцы, разозлился из-за того, что бал закончился так рано, и заговорил о том, чтобы устроить свой собственный бал в Нетерфилде. Такие приятные качества говорят сами за себя. Какой контраст между ним и его другом! Мистер Дарси танцевал лишь один раз с миссис Хёрст и один раз с мисс Бингли, отказался быть представленным другим дамам и провёл остаток вечера, ходя по залу и время от времени разговаривая с кем-то из своих спутников. Его характер был ясен: он был самым гордым и неприятным человеком в мире, и все надеялись, что он больше никогда сюда не вернётся. Среди тех, кто особенно его ненавидел, была миссис Беннет; её неприязнь к его поведению усилилась из-за того, что он пренебрёг одной из её дочерей.

Из-за нехватки джентльменов Элизабет Беннет пришлось сидеть во время двух танцев; в течение части этого времени мистер Дарси стоял достаточно близко, чтобы она могла подслушать разговор между ним и мистером Бингли, который на несколько минут вернулся с танца, чтобы уговорить друга присоединиться к танцам.

— Пойдём, Дарси, — сказал он, — я хочу, чтобы ты потанцевал. Не люблю видеть, как ты стоишь в одиночестве в таком глупом виде. Лучше бы ты танцевал.

— Я определённо не буду. Ты знаешь, как я ненавижу танцы, если только я не очень хорошо не знаю свою партнёршу. На таком мероприятии это было бы невыносимо. Ваши сёстры...

Я занят, и в комнате нет другой женщины, с которой мне было бы неприятно танцевать.
— Я бы не был таким придирчивым, как вы, ради всего королевства! Клянусь своей честью, я никогда в жизни не встречал столько приятных девушек, как сегодня вечером; к тому же среди них есть несколько по-настоящему красивых, — сказал Бингли.
— Вы танцуете с единственной красивой девушкой в комнате, — сказал мистер Дарси, глядя на старшую из сестер Беннет.
— О, она самое прекрасное существо, которое я когда-либо видела! Но у неё есть сестра, которая сидит прямо за вами; она тоже очень красива, и, думаю, очень приятная в общении. Позвольте мне попросить своего партнера представить вас.

«Она терпима».
[Авторские права 1894, Джордж Аллен.]

«Что вы имеете в виду?» — спросил он, обернувшись, и на мгновение посмотрел на Элизабет; затем, встретившись с ней взглядом, отвёл свой взгляд и холодно сказал: «Она терпима… но не»

Достаточно красив, чтобы соблазнить меня; но сейчас у меня совсем нет желания заниматься девушками, которых пренебрегают другие мужчины. Лучше вернитесь к своей спутнице и наслаждайтесь её улыбками — вы тратите время впустую со мной». Мистер Бингли последовал его совету. Мистер Дарси ушёл, а Элизабет осталась без особо тёплых чувств к нему. Однако она с большим энтузиазмом рассказала эту историю своим подругам, ведь у неё был живой, игривый характер, который любил всё смешное.

Вечер прошёл приятно для всей семьи. Миссис Беннет видела, как её старшую дочь очень восхищали гости из Незерфилда. Мистер Бингли танцевал с ней дважды, а его сёстры относились к ней с особым вниманием. Джейн была так же довольна этим, как и её мать, хотя и более сдержанно. Элизабет чувствовала радость Джейн.

Мэри узнала, что мисс Бингли назвала её самой изящной девушкой в округе; а Кэтрин и Лидия имели счастье всегда иметь партнёров, что было единственным, что им пока было важно на балу. Поэтому они вернулись в хорошем настроении в Лонгборн, деревню, где они жили и которая была их главным местом проживания. Они обнаружили, что мистер Беннет всё ещё не лёг спать. С книгой в руках он не обращал внимания на время; в этот раз его очень интересовал исход вечера, который вызвал столь великие ожидания. Он надеялся, что все мнения его жены о незнакомце окажутся ошибочными; но вскоре он узнал совсем другую историю.

«О, дорогой мистер Беннет, — сказала она, входя в комнату, — у нас был прекрасный вечер, потрясающий бал. Жаль, что вас там не было. Джейн так восхищались ею, ничто не могло сравниться с этим. Все говорили, как хорошо она выглядела; а мистер Бингли считал её совершенно красивой и танцевал с ней дважды. Только представьте: он действительно танцевал с ней дважды; и она была единственной в комнате, кого он попросил танцевать второй раз. Сначала он попросил мисс Лукас. Мне было так неприятно видеть, как он встаёт с ней; но, однако, он совсем не восхищался ею; на самом деле, никто не может этого сделать, знаете ли; а он, казалось, был совершенно поражён Джейн, когда она шла на танец. Поэтому он спросил, кто она, её представили, и он попросил танцевать с ней следующие два танца. Затем следующие два танца он танцевал с мисс Кинг, следующие два — с Марией Лукас, следующие два — снова с Джейн, следующие два — с Элизабет, а потом с Буланже...»

«Если бы у него было хоть немного сострадания ко мне, — нетерпеливо воскликнул её муж, — он бы не танцевал столько! Ради Бога, больше не говорите о его партнёрах. О, если бы он вывихнул лодыжку уже в первом танце!»

«О, дорогой, — продолжила миссис Беннет, — я совершенно в восторге от него. Он так невероятно красив! А его сёстры — очаровательные женщины. Я никогда в жизни не видела ничего более изысканного, чем их платья. Думаю, кружева на платье миссис Хёрст...»

Её снова прервали. Мистер Беннет возразил против любых описаний роскоши. Поэтому ей пришлось изменить тему и с большой горечью и некоторым преувеличением рассказать о шокирующей грубости мистера Дарси.

«Но я могу вас заверить, — добавила она, — что Лиззи ничего не теряет, если не будет соответствовать его вкусам; ведь он — крайне неприятный, ужасный человек, совершенно не заслуживающий того, чтобы его угождать. Он такой высокомерный и самодовольный, что с ним было просто невозможно жить! Он ходил туда-сюда, думая, будто он очень велик! Даже не настолько красив, чтобы танцевать с ним! Жаль, что вас там не было, дорогая, чтобы вы могли ему что-нибудь сказать. Я категорически ненавижу этого человека».

ГЛАВА IV.

Джейн и Элизабет остались наедине. Джейн, которая раньше осторожничала в своих похвалах мистеру Бингли, выразила сестре, насколько сильно она им восхищается.

— Он именно такой молодой человек, каким и должен быть, — сказала она. — Разумный, веселый, живой; я никогда не видела более изящных манер! Такая непринужденность и при этом совершенные манеры!

— Он ещё и красив, — ответила Элизабет. — Что тоже важно для молодого человека, если это возможно. Тогда его характер становится полным.

— Меня очень польстило, что он попросил меня потанцевать во второй раз. Я не ожидала такого комплимента.

— Правда? А я ожидала. Но в этом и заключается одна из главных разниц между нами: комплименты всегда застают тебя врасплох, а меня — никогда. Что может быть естественнее, чем его просьба потанцевать с тобой снова? Он не мог не заметить, что ты в пять раз красивее всех остальных женщин в комнате. Это не заслуга его любезности. Ну, он определённо очень приятный человек, и я разрешаю тебе его полюбить. Ты ведь уже любила немало глупее людей.

— Дорогая Лиззи!

— О, ты слишком склонна любить всех людей в целом. Ты никогда не видишь недостатков ни в ком. В твоих глазах все люди добры и приятны. Я никогда в жизни не слышала, чтобы ты говорила что-то плохое о ком-либо.

— Я бы хотела не спешить с осуждением кого-либо, но я всегда говорю то, что думаю.

— Я знаю, что вы так думаете; и именно это удивительно. У вас же есть здравый смысл, а вы так честно не замечаете глупостей и нелепостей других! Притворство искренности встречается довольно часто; её можно встретить повсюду. Но быть искренним без показухи и корысти — ценить хорошие качества каждого и делать их ещё лучше, не упоминая о плохих — это свойственно только вам. Значит, вам тоже нравятся сестры этого человека, не так ли? Их манеры не на уровне его.

— Конечно, сначала — нет; но они очень приятные женщины, когда разговариваешь с ними. Мисс Бингли будет жить с братом и управлять его домом; я сильно ошибусь, если мы не найдём в ней очаровательную соседку.

Элизабет слушала молча, но не была убеждена: их поведение на собрании в целом не вызывало впечатления приятного; благодаря более проницательному взгляду и менее покладистому характеру, чем у её сестры, а также суждениям, не искажённым самолюбием, она вряд ли была склонна одобрять их. На самом деле они были очень хорошими дамами; им не хватало доброго настроения лишь тогда, когда они были недовольны, и они умели быть приятными, когда хотели; но они были горды и самонадеянны. Они были довольно красивы, получили образование в одном из лучших частных учебных заведений города, имели состояние в двадцать тысяч фунтов; привыкли тратить больше, чем следует, и общаться с людьми высокого положения; поэтому они имели полное право высоко ценить себя и презирать других. Они происходили из уважаемой семьи на севере Англии; этот факт запомнился им глубже, чем то, что состояние их брата и их самих было приобретено благодаря торговле.

Мистер Бингли унаследовал от отца имущество на сумму почти сто тысяч фунтов; отец собирался купить поместье, но не дожил до этого. Мистер Бингли тоже собирался это сделать и иногда выбирал место для своего поместья; но поскольку у него уже был хороший дом и свобода поместья, многие из тех, кто хорошо знал его лёгкий характер, сомневались, сможет ли он провести остаток жизни в Нетерфилде, оставив покупку следующему поколению.

Его сёстры очень хотели, чтобы у него было собственное поместье; но хотя он пока был лишь арендатором, мисс Бингли совсем не возражала против того, чтобы управлять его домом; миссис Хёрст, вышедшая замуж за человека более модного, чем богатого, тоже была склонна считать его дом своим домом, когда это ей удобно. Мистеру Бингли не было и двух лет, когда случайная рекомендация побудила его посмотреть на дом в Нетерфилде. Он действительно посмотрел на него и осмотрел его в течение получаса; ему понравилось расположение и главные комнаты, он был доволен тем, что говорил владелец в его похвалу, и сразу же купил его.

Между ним и Дарси существовала очень крепкая дружба, несмотря на сильные различия в характерах. Бингли был мил в глазах Дарси благодаря своей простоте, открытости и гибкости характера, хотя ни один характер не мог так сильно контрастировать с его собственным, и хотя он никогда не казался недовольным своим собственным характером. Благодаря уважению Дарси Бингли имел твёрдую уверенность и высокое мнение о его суждениях. В понимании Дарси был лучше. У Бингли тоже не было недостатков; но Дарси был умён. Он был в то же время гордым, замкнутым и придирчивым; а его манеры…

Хотя они и были воспитанны, они не казались привлекательными. В этом отношении у его друга было значительное преимущество.
Бингли был уверен, что ему всегда будут рады, где бы он ни появлялся; Дарси же постоянно кого-то обижал.
Способ, которым они говорили о собрании в Мерритоне, в полной мере характеризовал их отношение. Бингли никогда в жизни не встречал более приятных людей и красивых девушек; все были к нему очень добры и внимательны; не было никакой формальности или строгости; он быстро познакомился со всеми присутствующими; а что касается мисс Беннет, то он не мог представить себе более красивого ангела. Дарси же, напротив, видел толпу людей, среди которых почти не было красоты и стиля; ни один из них не вызывал у него ни малейшего интереса, и никто не проявлял к нему ни внимания, ни симпатии. Он признавал, что мисс Беннет красива, но она слишком много улыбалась.
Миссис Херст и её сестра тоже считали её красивой; однако они всё равно восхищались ею и любили её, называя её милой девушкой, с которой им не будет противно познакомиться поближе. Таким образом, мисс Беннет была признана милой девушкой; а их брат, получив такие похвалы, считал, что имеет право относиться к ней как ему заблагорассудится.

ГЛАВА V.

Недалеко от Лонгборна, всего в небольшом расстоянии пути, жила семья, с которой семья Беннетов была особенно близка. Сэр Уильям Лукас раньше занимался торговлей в Меритоне, где накопил приличное состояние и даже получил титул рыцаря за обращение к королю во время своего пребывания на посту мэра. Возможно, он слишком высоко ценил этот титул; это вызвало у него отвращение к своему бизнесу и к жизни в маленьком торговом городке. Покинув все это, он переехал со своей семьей в дом, расположенный примерно в миле от Меритона; этот дом с тех пор называется Лукас-Лодж. Там он мог с удовольствием вспоминать о своем положении и, не будучи связанным делами, полностью посвящать себя общению со всеми. Хотя его высокий статус делал его гордым, это не делало его высокомерным; напротив, он проявлял внимание ко всем. По своей природе он был доброжелательным и услужливым человеком, а его встреча с королем сделала его ещё более вежливым.

Леди Лукас была очень хорошей женщиной; она не была слишком умной, но достаточно разумной, чтобы быть хорошей соседкой для миссис Беннет. У них было несколько детей. Старшая из них — разумная и умная девушка лет двадцати семи — была близкой подругой Элизабет.

Было совершенно необходимо, чтобы мисс Лукас и мисс Беннет встретились, чтобы обсудить предстоящий бал. На следующее утро после бала мисс Лукас приехала в Лонгборн, чтобы выслушать новости и поделиться ими.

— Вы хорошо начали вечер, Шарлотта, — с вежливым самообладанием сказала миссис Беннет мисс Лукас. — Вы были первым выбором мистера Бингли.

— Да; но, по-видимому, ему больше понравилась вторая кандидатка.

— О, вы, наверное, имеете в виду Джейн, ведь он танцевал с ней дважды. Похоже, он действительно восхищался ею — на самом деле я склонна в это верить; я слышала что-то об этом… но точно не помню что — что-то о мистере Робинсоне.
— Возможно, вы имеете в виду то, что я подслушала между ним и мистером Робинсоном: разве я вам об этом не рассказывала? Мистер Робинсон спрашивал его, как ему понравились наши вечера в Мерритоне, не кажется ли ему, что в комнате было много красивых женщин, и кого он считает самой красивой. На последний вопрос он сразу ответил: «О, старшую мисс Беннет, без сомнения: по этому вопросу не может быть двух мнений».
— Боже мой! Ну, это действительно решительный ответ… Похоже на то… Но, знаете, всё это может ни к чему не привести.
— Мои подслушанные фразы были более полезными, чем ваши, Элиза, — сказала Шарлотта. — Мистер Дарси не так интересен для разговоров, как его друг, не так ли? Бедная Элиза! Её можно считать лишь терпимой.
— Прошу вас, не заставляйте Лиззи расстраиваться из-за его грубого отношения; ведь он такой неприятный человек, что было бы настоящей бедой, если бы он её полюбил. Вчера вечером миссис Лонг сказала мне, что он сидел рядом с ней полчаса, так и не произнеся ни слова.

«Не раскрыв ни разу губ»
[Авторское право 1894, Джордж Аллен.]

— Вы уверены, мадам? Разве нет какой-нибудь ошибки? — спросила Джейн. — Я точно видела, как мистер Дарси разговаривал с ней.
— Ах, потому что в конце концов она спросила его, что он думает о Нетерфилде, и он не смог не ответить ей; но она сказала, что он казался очень раздражённым от того, что с ним заговорили.
— Мисс Бингли сказала мне, — продолжила Джейн, — что он почти никогда много не говорит, разве что среди своих близких знакомых. С ними он чрезвычайно приятен в общении.
— Я не верю ни слову из этого, дорогая. Если бы он был таким приятным, он бы поговорил с миссис Лонг. Но я могу догадаться, в чём дело: все говорят, что он одержим гордостью, и, думаю, он каким-то образом узнал, что у миссис Лонг нет кареты, и ей пришлось приехать на бал на обычной карете.
— Меня не беспокоит то, что он не разговаривал с миссис Лонг, — сказала мисс Лукас, — но я хотела бы, чтобы он потанцевал с Элизой.
— В другой раз, Лиззи, — сказала её мать, — на твоём месте я бы тоже не танцевала с ним.
— Думаю, мадам, я могу с уверенностью пообещать вам, что никогда не буду с ним танцевать.
— Его гордость, — сказала мисс Лукас, — не так меня раздражает, как гордость обычно, потому что у неё есть оправдание. Неудивительно, что такой прекрасный молодой человек, у которого есть семья, богатство и всё, что только можно пожелать, высоко ценит себя. Если можно так выразиться, у него есть право быть гордым.
— Это совершенно верно, — ответила Элизабет, — и я бы легко простила его гордость, если бы он не унизил мою.
— Гордость, — заметила Мэри, которая гордилась глубиной своих размышлений, — я считаю, — это очень распространённая слабость. Исходя из всего, что я читала, я убеждена, что она действительно очень распространена; человеческая природа особенно склонна к ней, и среди нас очень мало тех, кто не испытывает чувства самодовольства по поводу какого-либо качества, реального или воображаемого. Тщеславие и гордость — это разные вещи, хотя эти слова часто используются как синонимы. Человек может быть гордым, не будучи тщеславным. Гордость связана скорее с нашим мнением о себе; тщеславие — с тем, что мы хотим, чтобы другие о нас думали.
— Если бы я был таким же богатым, как мистер Дарси, — воскликнул молодой Лукас, пришедший со своими сёстрами, — мне бы было всё равно, насколько я горд. У меня была бы стая охотничьих собак, и я бы пил по бутылке вина каждый день.
— Тогда ты бы пил гораздо больше, чем следует, — сказала миссис Беннет; — а если бы я увидела это, я бы сразу забрала у тебя бутылку.
Мальчик возразил, что она не должна этого делать; она продолжала утверждать, что сделает это; спор закончился лишь с уходом гостей.

ГЛАВА VI.
Дамы из Лонгборна вскоре навестили тех, кто жил в Нетерфилде. Визит был оказан в ответ. Приятные манеры мисс Беннет завоевали расположение миссис Херст и мисс Бингли; хотя мать мисс Беннет показалась им невыносимой, а младшие сестры — не заслуживающими внимания, они выразили желание лучше узнать двух старших сестер. Джейн приняла это внимание с большой радостью; но Элизабет по-прежнему видела в их отношении ко всем высокомерие, едва ли не к её собственной сестре, и не могла их полюбить. Однако их доброта по отношению к Джейн, какая бы она ни была, имела свою ценность, поскольку, скорее всего, проистекала из восхищения их брата. Было очевидно, что каждый раз, когда они встречались, он действительно восхищался ею; для Элизабет также было очевидно, что Джейн уступает предпочтению, которое уже с самого начала испытывала к нему, и была на грани сильной любви. Но она с удовлетворением считала, что общество вряд ли сможет это заметить, поскольку Джейн сочетала в себе сильные чувства, спокойствие характера и постоянную веселость, что защищало её от подозрений недоброжелателей. Она рассказала об этом своей подруге, мисс Лукас.
«Возможно, приятно, — ответила Шарлотта, — иметь возможность обмануть общество в таком случае; но иногда слишком большая осторожность является недостатком. Если женщина так же искусно скрывает свои чувства от объекта своей страсти, она может упустить шанс завоевать его сердце; тогда будет мало утешения от мысли, что и все остальные в неведении. В почти каждой привязанности есть элемент благодарности или тщеславия, поэтому нельзя оставлять её без контроля. Мы все можем начать свободно — небольшое предпочтение вполне естественно; но лишь немногие из нас обладают достаточной смелостью, чтобы по-настоящему влюбиться без поощрения. В девяти случаях из десяти женщине лучше показывать больше привязанности, чем она чувствует. Бингли, без сомнения, нравится ваша сестра; но он, возможно, никогда не сможет полюбить её по-настоящему, если она сама ему в этом не поможет».

— Но она всё же помогает ему, насколько позволяет её натура. Если я могу заметить её внимание к нему, значит, он действительно должен быть простаком, если не замечает этого.

— Помни, Элизабет, что он не знает характера Джейн так же хорошо, как ты.

— Но если женщина предпочитает мужчину и не старается это скрыть, он обязательно это поймёт.

— Возможно, он и должен это понять, если будет проводить с ней достаточно времени. Но хотя Бингли и Джейн встречаются довольно часто, они никогда не бывают вместе по несколько часов; к тому же они всегда видятся на больших собраниях, где невозможно постоянно разговаривать друг с другом. Поэтому Джейн следует использовать каждые полчаса, когда может привлечь его внимание. Когда она будет уверена в его чувствах, у неё будет время полюбить его столько, сколько захочет.

— Твой план хорош, — ответила Элизабет, — если речь идёт только о желании выйти замуж за хорошего человека; и если бы я решила найти богатого мужа или любого мужа, я бы, наверное, воспользовалась им. Но это не чувства Джейн; она не действует осознанно. Пока она даже не может быть уверена в степени собственных чувств и в их разумности. Она знает его всего две недели. Она танцевала с ним четыре танца в Мерритоне; видела его однажды утром у него дома, а с тех пор четыре раза обедала с ним. Этого явно недостаточно, чтобы понять его характер.

— Не так, как ты это описываешь. Если бы она просто обедала с ним, она могла бы лишь узнать, есть у него хороший аппетит; но нужно помнить, что они также провели вместе четыре вечера — а четыре вечера могут сказать многое.

— Да: эти четыре вечера позволили им понять, что им обоим больше нравится «Ван-ун», чем «Коммерс», но что касается любых других важных качеств, я не думаю, что было раскрыто многое.

— Что ж, — сказала Шарлотта, — я от всего сердца желаю Джейн успеха; и если бы она вышла за него замуж завтра, я считала бы, что у неё такие же шансы на счастье, как и если бы она целый год изучала его характер. Счастье в браке — это полностью дело случая. Даже если характеры супругов очень хорошо известны друг другу или очень похожи изначально, это ничуть не способствует их счастью. Позже они всегда становятся достаточно разными, чтобы испытывать трудности; лучше знать как можно меньше о недостатках человека, с которым предстоит провести всю жизнь.

— Ты меня рассмешиваешь, Шарлотта; но это неразумно. Ты сама знаешь, что это неразумно, и что ты бы никогда не поступила так сама.

Занятая наблюдением за вниманием мистера Бингли к её сестре, Элизабет даже не подозревала, что сама становится объектом интереса в глазах его друга. Мистер Дарси сначала едва ли считал её красивой: на балу он смотрел на неё без восхищения; а когда они встретились снова, он смотрел на неё лишь для того, чтобы критиковать. Но как только он убедил себя и своих друзей, что у неё почти нет хороших черт лица, он начал замечать, что её красивый взгляд тёмных глаз придаёт ей необычайную умность. За этим открытием последовали другие, не менее унизительные. Хотя он критическим взглядом заметил не один недостаток в её внешности...

Симметрия её фигуры заставляла его признать, что она изящна и привлекательна; и, несмотря на то, что он утверждал, будто её манеры не соответствуют стандартам модного общества, его поразила её непринужденная игривость. Она совершенно этого не осознавала: для неё он был всего лишь человеком, который нигде не умел быть приятным и который считал её недостаточно красивой, чтобы танцевать с ней. Он захотел узнать о ней больше; и, как шаг к тому, чтобы поговорить с ней лично, стал прислушиваться к её разговорам с другими. Это привлекло её внимание. Это происходило у сэра Уильяма Лукаса, где собралось большое общество. «Что имеет в виду мистер Дарси, — спросила она Шарлотту, — слушая мой разговор с полковником Форстером?» «На этот вопрос может ответить только мистер Дарси». «Но если он будет продолжать это делать, я обязательно дам ему понять, что понимаю его намерения. У него очень саркастический взгляд, и если я сама не начну вести себя нагло, скоро начну бояться его».

«Умоления нескольких человек» [Авторские права 1894, Джордж Аллен.]

Когда он вскоре подошёл к ним, хотя и не казалось, что у него есть какое-либо намерение разговаривать, мисс Лукас призвала свою подругу не поднимать с ним такую тему. Это тут же побудило Элизабет сделать это; она обратилась к нему и сказала:
— Разве вы не считаете, мистер Дарси, что я только что выразилась чрезвычайно хорошо, когда дразнила полковника Форстера, прося устроить для нас бал в Меритоне?
— Очень энергично; но это такая тема, которая всегда заставляет леди проявлять энергию.
— Вы слишком строги к нам.
— Скоро придёт её очередь быть подшучиваемой, — сказала мисс Лукас. — Я собираюсь открыть инструмент, Элиза, и вы знаете, что будет дальше.

«Вы действительно странный друг! — Всегда заставляете меня играть и петь перед всеми! Если бы моя тщеславность проявлялась в музыке, вы были бы бесценны; но так как это не так, я предпочла бы вовсе не выступать перед людьми, привыкшими слушать лучших исполнителей». Однако, несмотря на настойчивость мисс Лукас, она добавила: «Хорошо, если это неизбежно, пусть будет так». И, серьёзно взглянув на мистера Дарси, сказала: «Есть очень хорошее старое изречение, которое, конечно, знакомо всем здесь: „Сохраняй дыхание, чтобы охладить кашу“ — а я сохраню своё дыхание, чтобы усилить звук песни».

Её выступление было приятным, хотя и далеко не выдающимся. После одной-двух песен, прежде чем она успела ответить на просьбы нескольких человек спеть снова, её на инструменте с энтузиазмом сменила сестра Мэри, которая, будучи единственной в семье без музыкального таланта, усердно старалась освоить искусство и всегда стремилась к публичному выступлению.

У Мэри не было ни таланта, ни вкуса; и хотя тщеславие побудило её усердствовать, оно также придало ей педантический вид и высокомерное поведение, что могло бы помешать достижению более высокого уровня мастерства. Элизабет, простодушная и естественная, слушали с гораздо большим удовольствием, хотя и играла не так хорошо. В конце длинного концерта Мэри с радостью завоевала похвалы и благодарность, исполнив шотландские и ирландские мелодии по просьбе своих младших сестёр, которые вместе с некоторыми из Лукасов и двумя-тремя офицерами с энтузиазмом танцевали в другом конце комнаты.

Мистер Дарси стоял рядом с ними, в молчаливом возмущении от такого способа проведения вечера, когда не было никакого общения. Он был слишком поглощён собственными мыслями, чтобы заметить, что сэр Уильям Лукас находится рядом с ним, пока тот не начал:

«Какое чудесное развлечение для молодёжи, мистер Дарси! Ничто не сравнится с танцами. Я считаю это одним из проявлений культуры в высшем обществе».

«Конечно, сэр; к тому же танцы популярны и в менее культурных кругах мира: любой дикарь умеет танцевать».

Сэр Уильям лишь улыбнулся. «Ваша подруга играет прекрасно», — продолжил он после паузы, увидев, что Бингли присоединился к группе, — «и я не сомневаюсь, что вы сами тоже являетесь знатоком этого искусства, мистер Дарси».

«Вы, вероятно, видели, как я танцую в Мерритоне, сэр».

«Да, конечно, и получил немалое удовольствие от этого зрелища. Вы часто танцуете в Сент-Джеймсе?»

«Никогда, сэр».

«Разве вы не считаете, что это было бы должным уважением к этому месту?»

«Это уважение, которого я никогда не оказываю ни одному месту, если могу этого избежать».

«Значит, у вас есть дом в городе?»

Мистер Дарси поклонился.

«У меня когда-то были мысли поселиться в городе, ведь я люблю высшее общество; но я не был уверен, что лондонский климат подойдёт леди…»

— Лукас.
Он замолчал в ожидании ответа, но его спутник не собирался ничего говорить; а когда в тот момент Элизабет подошла к ним, у него возникла мысль сделать что-то очень галантное, и он обратился к ней:
— Дорогая мисс Элиза, почему вы не танцуете? Мистер Дарси, позвольте мне представить вам эту юную леди как прекрасную партнёршу. Я уверен, вы не сможете отказаться от танца, когда перед вами столько красоты. — И, взяв её за руку, он хотел передать её мистеру Дарси, который, хотя и был крайне удивлён, не отказался бы её принять, но она тут же отдёрнула руку и с некоторым смущением сказала сэру Уильяму:
— Право, сэр, у меня нет ни малейшего желания танцевать. Прошу вас не думать, что я пришла сюда, чтобы попросить партнёра.
Мистер Дарси с большой вежливостью попросил разрешения получить честь танцевать с ней, но тщетно. Элизабет была непреклонна; попытки сэра Уильяма убедить её также не возымели эффекта.
— Вы так превосходно танцуете, мисс Элиза, что жестоко отказывать мне в радости видеть вас; и хотя этот джентльмен в целом не любит танцы, я уверен, он не будет возражать против того, чтобы удостоить нас своим вниманием на полчаса.
— Мистер Дарси — воплощение вежливости, — с улыбкой сказала Элизабет.
— Действительно, но, учитывая причину, дорогая мисс Элиза, мы не можем удивляться его согласию; ведь кто бы возразил против такой партнёрши?
Элизабет бросила на него игривый взгляд и отвернулась. Её сопротивление не повредило отношениям с джентльменом, и он с некоторым удовлетворением думал о ней, когда к нему обратилась мисс Бингли:
— Я могу догадаться, о чём ваша задумчивость.
— Не думаю.
— Вы размышляете о том, насколько невыносимо проводить много вечеров в такой обстановке, среди таких людей; и, правда, я полностью с вами согласна. Я никогда не была так раздражена! Эта бессмыслица и при этом шум — эта пустота и при этом самомнение всех этих людей! Что бы я не дала, чтобы услышать ваши замечания о них!
— Уверяю вас, ваше предположение совершенно ошибочно. Мои мысли были заняты чем-то гораздо приятнее. Я размышлял о том огромном удовольствии, которое может доставить пара прекрасных глаз на лице красивой женщины.
Мисс Бингли тут же устремила взгляд на его лицо и попросила рассказать ей, какая леди вдохновила его на такие размышления. Мистер Дарси с большой смелостью ответил:
— Мисс Элизабет Беннет.
— Мисс Элизабет Беннет! — повторила мисс Бингли. — Я в полном изумлении. Как давно она стала вашей любимицей? И когда же я смогу поздравить вас?
— Это именно тот вопрос, который я ожидал от вас. Воображение женщины очень быстро работает: оно мгновенно переходит от восхищения к любви, от любви к браку.

— Я знала, что вы пожелаете мне счастья.
— Нет, если вы так серьезно настроены, я считаю дело окончательно решенным. У вас действительно будет прекрасная свекровь, и, конечно же, она всегда будет с вами в Пемберли.
Он слушал её с полным равнодушием, пока она пыталась развлечь себя в этот способ; а его спокойствие убедило её, что всё в порядке, и тогда её остроумие снова проявилось.

Заметка для мисс Беннет.

ГЛАВА VII.

Имущество Р. Беннета состояло почти полностью из поместья, приносившего две тысячи в год; к сожалению для его дочерей, в случае отсутствия мужских наследников оно переходило к дальнему родственнику. А состояние их матери, хотя и было достаточным для её положения в жизни, едва могло покрыть недостаток.

Её отец был адвокатом в Меритоне и оставил ей четыре тысячи фунтов. У неё была сестра, замужем за мистером Филлипсом, который работал помощником у их отца и затем перешёл к нему в дело, а также брат, поселившийся в Лондоне и занимавшийся приличным ремеслом. Деревня Лонгборн находилась всего в одной миле от Меритона — весьма удобное расстояние для молодых дам, которые обычно ездили туда три-четыре раза в неделю, чтобы навестить тётю и заглянуть в магазин шляпников, расположенный неподалёку. Две самые младшие из сестёр, Кэтрин и Лидия, особенно часто совершали эти визиты: у них был менее занятый ум, чем у старших сестёр, и когда не находилось ничего лучше, прогулка в Меритон была необходима, чтобы скоротать утро и иметь тему для разговора вечером; и, как бы ни была бедна новостями округа в целом, они всегда находили способ узнать что-то от тёти. В настоящее время у них было достаточно и новостей, и радости благодаря недавнему прибытию в окрестности полка милиции; он должен был оставаться здесь на всю зиму, а Меритон стал его штаб-квартирой. Их визиты к миссис Филлипс теперь приносили самую интересную информацию. Каждый день добавлял что-то к их знаниям о именах и связях офицеров. Их место проживания вскоре перестало быть секретом, и в конце концов они начали знакомиться с самими офицерами. Мистер Филлипс навещал их всех, и это открыло его племянницам источник счастья, ранее им неизвестный. Они могли говорить только о офицерах; а огромное состояние мистера Бингли, упоминание о котором оживляло их матерь, казалось им ничтожным по сравнению с офицерами из полка. Однажды утром, послушав их разговоры на эту тему, мистер Беннет холодно заметил: «Судя по вашему способу говорить, вы, должно быть, две самые глупые девушки в округе. Я уже давно подозревал это, но теперь убедился». Кэтрин растерялась и не ответила; но Лидия с полным безразличием продолжала выражать своё восхищение капитаном Картером и надеяться увидеть его в тот же день, ведь он должен был уехать в Лондон на следующее утро. «Я удивлена, дорогая, — сказала миссис Беннет, — что вы так склонны считать своих собственных детей глупыми. Если бы я хотела пренебрежительно относиться к чьим-либо детям, то это точно не были бы мои собственные». «Если мои дети глупы, я надеюсь всегда это понимать». «Да, но на самом деле все они очень умны». «Это единственный момент, в котором, как я полагаю, мы не согласны. Я надеялась, что наши взгляды совпадут во всём, но я так отличаюсь от вас, что считаю наших двух младших дочерей необычайно глупыми». «Дорогой мистер Беннет, вы не должны ожидать, что у таких девушек будет здравый смысл, как у их отца и матери. Когда они достигнут нашего возраста, я уверена, они будут думать об офицерах не больше, чем мы. Я хорошо помню времена, когда и сама любила красные мундиры — и, правда, до сих пор люблю их в глубине души; а если красивый молодой полковник с пятью-шестью тысячами фунтов в год...»

— Если в каком-нибудь году кто-нибудь захочет одну из моих дочерей, я не откажу ему; и мне показалось, что полковник Форстер выглядел очень привлекательно прошлым вечером у сэра Уильяма в его военной форме.
— Мама, — воскликнула Лидия, — моя тетя говорит, что полковник Форстер и капитан Картер уже не ходят так часто к мисс Уотсон, как в начале их приезда; теперь она часто видит их в библиотеке Кларка.
Миссис Беннет не успела ответить, так как вошел слуга с запиской для мисс Беннет; она была из Нетерфилда, и слуга ждал ответа. Глаза миссис Беннет заблестели от радости, и она с нетерпением спрашивала, пока её дочь читала:
— Ну, Джейн, от кого это? О чем? Что он пишет? Ну, Джейн, поторопись и расскажи нам; поторопись, дорогая.
— Это от мисс Бингли, — сказала Джейн и прочитала вслух:
«Моя дорогая подруга,
Если вы не окажете мне такой любезности и не пообедаете сегодня со мной и Луизой, мы рискуем ненавидеть друг друга до конца жизни; ведь целый день наедине двух женщин никогда не заканчивается без ссоры. Приезжайте как можно скорее, как только получите это письмо. Мой брат и офицеры обедают вместе. Ваша верная,
Кэролайн Бингли».
— Вместе с офицерами! — воскликнула Лидия. — Странно, что тетя нам об этом не сказала.
— Обедают вне дома, — сказала миссис Беннет. — Это очень плохо.
— Могу ли я взять карету? — спросила Джейн.
— Нет, дорогая, лучше поезжайте верхом, ведь, похоже, будет дождь; а тогда вам придется остаться на всю ночь.
— Это был бы хороший план, — сказала Элизабет, — если бы вы были уверены, что они не предложат отвезти её домой.
— О, но офицеры воспользуются каретой мистера Бингли, чтобы поехать в Мерритон; у Херстов нет лошадей для своей кареты.
— Я бы предпочла поехать в карете.
— Но, дорогая, ваш отец, я уверена, не сможет отдать лошадей. Их нужны на ферме, не так ли, мистер Беннет?

Оптимистичные прогнозы

«Их на ферме нужно гораздо чаще, чем я могу их туда доставить».

— Но если вы получите их сегодня, — сказала Элизабет, — то желание моей матери сбудется.
В конце концов ей удалось добиться от отца признания того, что лошади уже заняты; поэтому Джейн пришлось ехать верхом, а её мать проводила её до двери, радостно предсказывая плохой день. Её надежды сбылись: не прошло и долго, как начался сильный дождь. Сестры беспокоились за неё, но мать была в восторге. Дождь шёл всё утро без перерыва; Джейн определённо не могла вернуться.
— Какая у меня была удачная идея! — неоднократно говорила миссис Беннет, словно вся заслуга в том, что пошёл дождь, принадлежала только ей. Однако только на следующее утро она осознала всю прекрасность своего хитроумного плана. Едва закончился завтрак, как слуга из Незерфилда принёс следующую записку для Элизабет:
— Моя дорогая Лиззи,
Сегодня утром я чувствую себя очень плохо; полагаю, это из-за того, что вчера я промокла. Мои добрые друзья не разрешат мне возвращаться домой, пока я не поправлюсь. Они также настаивают на том, чтобы я встретилась с мистером Джонсом; поэтому не волнуйтесь, если услышите, что он был у меня. Кроме боли в горле и головной боли, со мной всё в порядке.
Ваш, и т. д.
— Ну что ж, дорогая, — сказал мистер Беннет, когда Элизабет прочитала записку вслух, — если у вашей дочери случится серьёзное заболевание, если она умрёт, будет утешением знать, что всё это произошло ради мистера Бингли и по вашему приказу.
— О, я совсем не боюсь, что она умрёт. Люди не умирают от таких незначительных простуд. За ней будут хорошо ухаживать. Пока она там, всё в порядке. Я бы поехала к ней, если бы у меня была карета.
Элизабет, чувствуя сильную тревогу, решила отправиться к ней, хотя кареты не было; а поскольку она не умела ездить верхом, у неё оставался только путь пешком. Она объявила о своём решении.
— Как вы можете быть такой глупой, — воскликнула её мать, — думать о чём-то подобном во всей этой грязи! Вы будете в ужасном виде, когда доберётесь туда.
— Я буду в полном порядке, чтобы увидеть Джейн — в этом вся моя цель.
— Это намёк для меня, Лиззи, — сказал отец, — чтобы я позвал лошадей?
— Нет, конечно. Я не хочу избегать пешей прогулки. Расстояние невелико, когда есть цель; всего три мили. Я вернусь к ужину.
— Я восхищаюсь вашей активностью и добротой, — заметила Мэри, — но каждый порыв чувств должен руководствоваться разумом; по моему мнению, усилия всегда должны соответствовать требуемому.
— Мы пойдём с вами до Меритона, — сказали Кэтрин и Лидия. Элизабет приняла их компанию, и все три девушки отправились вместе.

— Если поторопимся, — сказала Лидия, пока они шли, — возможно, мы успеем увидеть капитана Картера перед тем, как он уедет.
В Мерритоне они расстались: двое младших отправились в дом одной из жен офицеров, а Элизабет продолжила свой путь в одиночку, быстро пересекая поля, прыгая через заборы и лужи с нетерпеливой решимостью. Наконец она оказалась в поле зрения дома, с уставшими лодыжками, грязными чулками и лицом, покрасневшим от физических усилий.
Её проводили в столовую, где, кроме Джейн, уже собрались все остальные. Её появление вызвало большое удивление. То, что она прошла три мили в такую раннюю пору, в такую плохую погоду и в одиночку, казалось почти невероятным миссис Херст и мисс Бингли; Элизабет была уверена, что они презирают её за это. Однако они приняли её очень вежливо; в манерах их брата было нечто большее, чем просто вежливость — там была доброжелательность и любезность. Мистер Дарси почти ничего не говорил, а мистер Херст вообще молчал. Первый был раздираем между восхищением красотой её кожи, достигнутой благодаря физическим упражнениям, и сомнениями относительно того, оправдано ли её приход сюда в одиночку. Второй же думал только о своем завтраке.
На её вопросы о сестре ответили не очень хорошо. Мисс Беннет плохо спала, и, хотя уже встала, была сильно лихорадочна и слишком слаба, чтобы выходить из комнаты. Элизабет была рада, что её сразу же отвели к ней; Джейн, которая до этого не решалась написать, насколько сильно ждёт её визита, из-за страха вызвать беспокойство, была очень рада её приходу. Однако она не могла долго беседовать; когда мисс Бингли оставила их вдвоём, она смогла лишь выразить благодарность за проявленную к ней необычайную доброту. Элизабет молча сопровождала её.
Когда завтрак закончился, к ним присоединились сестры; Элизабет начала полюблять их, увидев, сколько любви и заботы они проявляют к Джейн. Пришёл аптекарь; осмотрев пациентку, он, как и следовало ожидать, сказал, что у неё сильная простуда, и что им нужно постараться помочь ей поправиться; посоветовал ей вернуться в постель и пообещал принести какие-то лекарства. Совет был выполнен без промедления, так как симптомы лихорадки усилились, и у неё сильно болела голова. Элизабет ни на минуту не покидала свою комнату, и другие дамы тоже редко отлучались; поскольку господа были не дома, у них действительно не было дел нигде ещё.
Когда часы пробили три, Элизабет почувствовала, что должна уходить, и с большим неохотой сказала об этом. Мисс Бингли предложила ей карету; ей потребовалось лишь немного уговоров, чтобы согласиться, когда Джейн выразила такую тревогу по поводу расставания, что мисс Бингли была вынуждена превратить предложение кареты в приглашение остаться в Нетерфилде на время. Элизабет с огромной благодарностью согласилась, и был послан слуга в Лонгборн, чтобы сообщить семье о её пребывании и привезти новую одежду.

«Пришёл аптекарь»

Покрывающий экран.

ГЛАВА VIII.

В пять часов обе дамы ушли переодеваться, а в половине седьмого Элизабет позвали к ужину. На многочисленные вопросы, которые тут же посыпались, среди которых ей довелось заметить особенно проявленную заботу мистера Бингли, она не смогла дать особенно благоприятных ответов. Джейн тоже справилась не лучше. Сестры, услышав…

Они три-четыре раза повторяли, насколько они были опечалены, насколько шокирующим было заболеть сильной простудой и насколько им не нравилось болеть самим; после чего больше не думали об этом. Их равнодушие к Джейн, когда та не находилась прямо перед ними, вернуло Элизабет способность испытывать прежнее отвращение к ней. Её брат действительно был единственным из всей компании, к кому она могла относиться с удовлетворением. Его беспокойство за Джейн было очевидным, а забота о ней самой казалась ей очень приятной; это помогало ей не чувствовать себя такой чужаком, какой, по её мнению, считала её остальная компания. От всех, кроме него, она почти не получала внимания. Мисс Бингли была поглощена мистером Дарси, её сестра — не менее; а что касается мистера Херста, рядом с которым сидела Элизабет, то он был ленивым человеком, жившим лишь для того, чтобы есть, пить и играть в карты; когда он видел, что она предпочитает простое блюдо соусному, у него не было к ней ничего сказать. После ужина она сразу вернулась к Джейн, а мисс Бингли начала её унижать, как только та вышла из комнаты. Её манеры были названы по-настоящему ужасными — смесью гордости и наглости: у неё не было ни общительности, ни стиля, ни вкуса, ни красоты. Миссис Херст считала то же самое и добавила: «Короче говоря, у неё нет ничего, что могло бы её порекомендовать, кроме отличной способности ходить пешком. Я никогда не забуду её внешний вид сегодня утром. Она действительно выглядела почти дико». «Да, Луиза. Я едва могла сдерживаться. Как глупо с её стороны приехать сюда! Зачем ей бегать по округе только потому, что у её сестры простуда? У неё волосы такие растрепанные, такие взъерошенные!» «Да, и её юбка; надеюсь, вы видели её юбку — на шесть дюймов в грязи, я абсолютно уверена, а платье, снятое, чтобы это скрыть, не справлялось со своей задачей». «Ваш портрет может быть весьма точным, Луиза», — сказал Бингли, — «но я ничего этого не заметил. Мне показалось, что мисс Элизабет Беннет выглядела очень хорошо, когда вошла в комнату сегодня утром. Её грязную юбку я совсем не заметил». «Вы же заметили это, мистер Дарси, я уверена», — сказала мисс Бингли, — «и я склонна думать, что вы бы не хотели видеть, как ваша сестра выставляет себя на посмешище». «Конечно, нет». «Ходить три мили, или четыре мили, или пять миль, или сколько там ещё, по колено в грязи, и в одиночестве, совершенно в одиночестве! Что она имела в виду? Мне кажется, это проявление ужасного самодовольства и полного безразличия к приличиям, свойственного провинциальным людям». «Это проявление любви к сестре, что очень приятно», — сказал Бингли. «Боюсь, мистер Дарси, — прошептала мисс Бингли, — что эта история немного повлияла на ваше восхищение её прекрасными глазами». «Совсем нет», — ответил он, — «они стали ещё ярче от физических усилий». После этих слов последовала короткая пауза, и миссис Херст снова заговорила: «Я очень ценю Джейн Беннет — она действительно очень милая девушка — и от всего сердца желаю, чтобы у неё всё сложилось хорошо. Но с такими родителями и таким низким происхождением, боюсь, у неё нет никаких шансов».

— Кажется, я слышала, вы говорили, что их дядя — адвокат в Мерритоне?
— Да; у них есть ещё один дядя, который живёт где-то недалеко от Чипсайда.
— Это замечательно, — добавила её сестра; и они обе громко рассмеялись.
— Даже если у них будет столько дядей, сколько нужно, чтобы заполнить весь Чипсайд, это ничуть не сделает их менее приятными, — воскликнул Бингли.
— Но это, безусловно, сильно снизит их шансы выйти замуж за кого-то значимого в этом мире, — ответил Дарси.
На эти слова Бингли ничего не сказал; но его сёстры полностью согласились с ним и ещё некоторое время смеялись над вульгарными связями их дорогого друга.
Однако, вернувшись в комнату после ужина, они снова проявили к ней нежность и сидели с ней до тех пор, пока их не позвали на кофе. Она всё ещё была очень больна, и Элизабет не отходила от неё до позднего вечера, пока ей не стало легче от того, что она видела её спящей; тогда ей показалось разумным, а не приятным спускаться вниз самой. Войдя в гостиную, она увидела, что все уже собрались там, и её сразу же пригласили присоединиться к ним; но, подозревая, что они играют в азартные карты, она отказалась, сославшись на сестру, и сказала, что проведёт время, пока может оставаться внизу, за книгой. Мистер Хёрст удивлённо посмотрел на неё.
— Вы предпочитаете чтение картам? — спросил он. — Это довольно странно.
— Мисс Элиза Беннет презирает карты, — сказала мисс Бингли. — Она большая любительница чтения и не находит удовольствия ни в чём другом.
— Я не заслуживаю ни таких похвал, ни такой критики, — воскликнула Элизабет. — Я не большая любительница чтения, и у меня есть удовольствие от многих вещей.
— Уверен, вам приятно заботиться о своей сестре, — сказал Бингли. — И надеюсь, это удовольствие только увеличится, когда она полностью поправится.
Элизабет искренне поблагодарила его, а затем подошла к столу, на котором лежали несколько книг. Он сразу же предложил принести ей другие — все, что было в его библиотеке.
— Жаль, что у меня меньше книг для вашего удовольствия и моей собственной чести; но я лентяй; и хотя у меня их немного, их больше, чем я когда-либо прочитал.
Элизабет заверила его, что ей вполне достаточно тех книг, что в комнате.
— Я удивлена, — сказала мисс Бингли, — что мой отец оставил такую маленькую коллекцию книг. У вас в Пемберли такая прекрасная библиотека, мистер Дарси!
— Она должна быть хорошей, — ответил он. — Она создавалась на протяжении многих поколений.
— А вы сами добавили к ней столько всего — вы постоянно покупаете книги.
— Я не могу понять, как можно пренебрегать семейной библиотекой в наши дни.
— Пренебрегать! Я уверена, вы ничего не пренебрегаете, что могло бы украсить это великолепное место. Чарльз, когда вы будете строить свой дом, я хочу, чтобы он был хотя бы наполовину таким же прекрасным, как Пемберли.
— Я тоже этого хочу.

— Но я действительно советую вам совершить покупку в том районе и взять Пемберли в качестве образца. В Англии нет лучшего графства, чем Дербишир.
— От всего сердца: я куплю сам Пемберли, если Дарси согласится его продать.
— Я говорю о возможностях, Чарльз.
— Клянусь, Кэролайн, мне кажется более вероятным получить Пемберли путём покупки, чем путём имитации.

Элизабет настолько была поглощена происходящим, что у неё почти не оставалось внимания для книги; вскоре она полностью отложила её в сторону, подошла к картинному столу и встала между мистером Бингли и его старшей сестрой, чтобы наблюдать за игрой.

— Мисс Дарси сильно выросла с прошлой весны? — спросила мисс Бингли. — Она будет такой же высокой, как я?
— Думаю, да. Сейчас она примерно ростом с мисс Элизабет Беннет, или даже выше.
— Как же я хочу снова её увидеть! Я никогда не встречала никого, кто бы так меня радовал. Такое лицо, такие манеры и столь высокий уровень развития для своего возраста! Её игра на фортепиано просто великолепна.
— Мне кажется удивительным, — сказал Бингли, — как у молодых дам может быть терпение достигать такого высокого уровня мастерства.
— Все молодые дамы — мастера! Дорогой Чарльз, что вы имеете в виду?
— Да, все они, по-моему. Все они умеют расписывать столы, покрывать экраны и делать сумочки. Я едва знаю кого-нибудь, кто не умел бы всего этого; и я уверен, что никогда не слышал, чтобы о молодой даме впервые говорили без упоминания о её высоком мастерстве.
— Ваш список обычных проявлений мастерства, — сказал Дарси, — содержит слишком много правды. Это слово применяется ко многим женщинам, которые заслуживают его лишь за то, что умеют делать сумочки или покрывать экраны; но я совершенно не согласен с вашим мнением о женщинах в целом. Не могу похвастаться тем, что знаю больше полудюжины женщин из всех моих знакомых, которые действительно обладают высоким мастерством.
— Я тоже, уверена, — сказала мисс Бингли.
— Тогда, — заметила Элизабет, — в вашем представлении о высокообразованной женщине должно быть многое.
— Да; я действительно вкладываю в это много значения.
— О, конечно, — воскликнула её верная помощница, — никого нельзя считать по-настоящему образованным, если он не значительно превосходит обычные стандарты. Женщина должна обладать глубокими знаниями в музыке, пении, рисовании, танцах и современных языках, чтобы заслужить это определение; кроме всего этого, у неё должно быть что-то особенное в её манерах, походке, тоне голоса, манере общения и выражениях лица, иначе это слово будет дано наполовину заслуженно.
— Всё это она должна иметь, — добавил Дарси; — и к всему этому ей ещё нужно добавить что-то более существенное — совершенствование ума через обширное чтение.

— Меня больше не удивляет то, что вы знаете лишь шестерых талантливых женщин. Теперь меня скорее удивляет то, что вы вообще кого-то знаете.
— Неужели вы настолько строги к своему полу, что сомневаетесь в возможности всего этого?
— Я никогда не видела такой женщины. Никогда не видела, чтобы способности, вкус, усердие и изящество, о которых вы говорите, существовали вместе.
Миссис Хёрст и мисс Бингли обе возмутились несправедливостью её подразумеваемых сомнений и утверждали, что знают много женщин, соответствующих этому описанию. Но мистер Хёрст призвал их к порядку, резко упрекнув их в невнимании к происходящему. Поскольку разговор таким образом прекратился, Элизабет вскоре покинула комнату.
— Элиза Беннет, — сказала мисс Бингли, когда дверь за ней закрылась, — — одна из тех молодых леди, которые пытаются произвести впечатление на противоположный пол, принижая ценность собственных достоинств. Думаю, у многих мужчин это срабатывает; но, по моему мнению, это жалкий трюк, очень низкий прием.
— Бесспорно, — ответил Дарси, адресатом этих слов был именно он, — во всех приемах, к которым иногда прибегают дамы, чтобы завоевать сердца, есть что-то низкое. Всё, что связано с хитростью, презренно.
Мисс Бингли не была полностью удовлетворена этим ответом и не стала продолжать разговор на эту тему. Элизабет вернулась к ним лишь для того, чтобы сказать, что её сестра в ещё худшем состоянии, и она не может её бросить. Бингли настаивал на том, чтобы немедленно вызвать мистера Джонса; его сестры же, будучи уверены, что никакие сельские советы не помогут, предложили отправить курьера в город за самым известным врачом. Она не согласилась на это, но была не так уж и против предложения своего брата; было решено, что мистера Джонса следует вызвать рано утром, если состояние мисс Беннет не улучшится значительно.
Бингли чувствовал себя крайне неуютно; его сестры заявили, что им ужасно плохо. Однако они утешали себя дуэтами после ужина; а он не мог найти лучшего способа облегчить свои чувства, как только дать указания своей экономке уделить всё возможное внимание больной леди и её сестре.

Миссис Беннет и её две младшие дочери.

ГЛАВА IX.

Лизабет провела большую часть ночи в комнате своей сестры, а утром ей удалось отправить приемлемый ответ на вопросы, которые она уже рано утром получила от мистера Бингли через служанку, а немного позже — от двух изящных дам, прислуживавших его сестрам. Однако, несмотря на это, она попросила отправить записку в Лонгборн с просьбой к матери навестить Джейн и самой все выяснить.

Оценив ситуацию, миссис Беннет немедленно отправила записку, и её содержание было быстро выполнено. Миссис Беннет вместе со своими двумя младшими дочерьми прибыла в Незерфилд вскоре после семейного завтрака. Если бы она обнаружила, что Джейн находится в какой-либо серьёзной опасности, миссис Беннет была бы очень расстроена; но, убедившись, что её болезнь не представляет угрозы, она не хотела, чтобы Джейн сразу поправилась, ведь это, вероятно, привело бы к её уходу из Незерфилда. Поэтому она не стала слушать предложение дочери вернуться домой; а аптекарь, прибывший примерно в то же время, тоже считал это совершенно неразумным. Посидев некоторое время с Джейн, появление мисс Бингли и её приглашение заставили мать и трёх дочерей присоединиться к ней в столовой. Бингли встретил их с надеждой, что миссис Беннет не обнаружила, что состояние мисс Беннет хуже, чем она ожидала. «К сожалению, да, сэр», — ответила она. «Она слишком больна, чтобы её перевозить. Мистер Джонс говорит, что мы не должны даже думать об этом. Нам придётся ещё немного воспользоваться вашей добротой». «Увезти её!» — воскликнул Бингли. «Об этом даже думать нельзя. Я уверен, что моя сестра не согласится на её увоз». «Можете быть уверены, мадам, — холодно вежливо сказала мисс Бингли, — что мисс Беннет будет получать всё возможное внимание, пока она у нас». Миссис Беннет щедро благодарила их. «Я уверена, — добавила она, — что если бы не такие добрые друзья, я не знаю, что бы с ней стало, ведь она действительно очень больна и сильно страдает, хотя и проявляет огромное терпение, как это всегда бывает с ней. У неё без исключения самый милый характер из всех, кого я когда-либо встречала. Я часто говорю своим другим дочерям, что они ничто по сравнению с ней. У вас здесь прекрасная комната, мистер Бингли, и чудесный вид на ту гравийную дорожку. Я не знаю ни одного места в округе, которое могло бы сравниться с Незерфилдом. Надеюсь, вы не собираетесь спешно уезжать, хотя у вас договор аренды на короткий срок». «Всё, что я делаю, я делаю спешно, — ответил он. — Поэтому, если бы я решил уехать из Незерфилда, я, вероятно, ушёл бы уже через пять минут. Но сейчас я считаю себя полностью привязанным к этому месту». «Это именно то, что я и ожидала от вас», — сказала Элизабет. «Вы начинаете меня понимать, не так ли?» — воскликнул он, повернувшись к ней. «О, да — я вас совершенно понимаю». «Хотелось бы считать это комплиментом; но бояться, что меня так легко пронимают, жаль». «Такова уж реальность. Это не значит, что сложный, запутанный характер более или менее ценен, чем такой, как у вас». «Лиззи, — воскликнула её мать, — помни, где ты находишься, и не продолжай говорить так безудержно, как тебе позволяют дома». «Я раньше не знал, — продолжил Бингли, — что вы изучаете характеры. Это, должно быть, интересное занятие».

— Да; но самые интересные — это сложные характеры. У них по крайней мере есть такое преимущество.
— В деревне, — сказал Дарси, — в целом можно найти совсем немного тем для подобных исследований. В сельской местности человек живёт в очень ограниченном и однообразном обществе.
— Но сами люди так сильно меняются, что всегда можно найти в них что-то новое для наблюдения.
— Да, действительно, — воскликнула миссис Беннет, обидевшись на его слова о сельской местности. — Уверяю вас, в деревне происходит столько же событий, сколько и в городе.
Все были удивлены; Дарси, взглянув на неё мгновение, молча отвернулся. Миссис Беннет, полагая, что одержала над ним полную победу, продолжила свою победоносную речь:
— Я не вижу никаких значительных преимуществ Лондона перед деревней, кроме магазинов и общественных мест. В деревне гораздо приятнее, не так ли, мистер Бингли?
— Когда я нахожусь в деревне, — ответил он, — я никогда не хочу уезжать оттуда; а когда я в городе, всё примерно так же. У каждого свои преимущества, и я могу быть так же счастлив в любом из этих мест.
— Ах, это потому, что у вас правильный характер. Но тот господин, — глядя на Дарси, — казалось, считает, что деревня совершенно бесполезна.
— Действительно, мама, вы ошибаетесь, — сказала Элизабет, краснея за свою мать. — Вы совершенно неправильно поняли мистера Дарси. Он лишь имел в виду, что в деревне не так много разных людей, как в городе, что, должны признать, верно.
— Конечно, дорогая, никто не говорил обратного; но что касается небольшого количества людей в этом районе, я думаю, что нет районов больше. Я знаю, что мы ужинаем с двадцатью четырьмя семьями.
Только забота об Элизабет позволяла Бингли сохранять спокойствие. Его сестра была менее чувствительна и с очень выразительной улыбкой посмотрела на мистера Дарси. Чтобы отвлечь внимание матери, Элизабет спросила её, была ли Шарлотта Лукас в Лонгборне с тех пор, как ушла.
— Да, она приходила вчера со своим отцом. Какой приятный человек сэр Уильям, мистер Бингли, не так ли? Он такой модный, такой вежливый и такой простой! У него всегда есть что сказать каждому. Вот что я считаю настоящими хорошими манерами; а те, кто считает себя очень важными и никогда не открывают рта, совершенно ошибаются.
— Шарлотта ужинала с вами?
— Нет, она хотела вернуться домой. Думаю, её нужны были для приготовления пирогов. Что касается меня, мистер Бингли, я всегда держу слуг, которые умеют справляться со своей работой; мои дочери воспитаны иначе. Но пусть каждый судит сам, и я уверяю вас, что девушки Лукас — очень хорошие. Жаль только, что они не красивы! Не то чтобы я считала Шарлотту совсем некрасивой; но она же наша близкая подруга.

— Похоже, она очень приятная молодая женщина, — сказал Бингли.
— О, да; но приходится признать, что она довольно некрасива. Сама леди Лукас часто так говорила и завидовала красоте Джейн. Я не люблю хвастаться своей дочерью, но, правда, Джейн — редко встретишь кого-то красивее. Все так говорят. Я не доверяю собственной предвзятости. Когда ей было всего пятнадцать, в доме моего брата Гардинера в городе был один джентльмен, который так влюбился в неё, что моя шуря была уверена, что он сделает ей предложение до нашего отъезда. Но он этого не сделал. Возможно, он сочел её слишком молодой. Однако он написал о ней несколько стихотворений, и они были очень красивы.
— И вот так закончилось его увлечение, — нетерпеливо сказала Элизабет. — Думаю, было немало тех, кто пал жертвой того же. Интересно, кто первым обнаружил способность поэзии развеять любовь!
— Я привык считать поэзию питательным веществом для любви, — сказал Дарси. — Для крепкой, сильной, здоровой любви — возможно. Всё питает то, что уже сильно. Но если это лишь слабое, поверхностное влечение, я уверен, что один хороший сонет полностью его уничтожит.
Дарси лишь улыбнулся; наступившая тишина заставила Элизабет бояться, что её мать снова начнёт говорить. Она хотела что-то сказать, но не могла придумать ничего. Через некоторое время миссис Беннет снова поблагодарила мистера Бингли за его доброту к Джейн и извинилась за то, что беспокоит его ещё и из-за Элизабет. Мистер Бингли вежливо ответил и заставил свою младшую сестру тоже проявить вежливость и сказать то, что требовалось в данной ситуации. Она выполнила свою роль, конечно, без особой изящности, но миссис Беннет была довольна, и вскоре приказала подать карету.
По этому сигналу выступила самая младшая из её дочерей. Обе девушки всё время шептались друг с другом во время визита; в результате младшая обвинила мистера Бингли в том, что он пообещал при первом приезде в эти края устроить бал в Нетерфилде.
Лидия была крепкой, хорошо развитой пятнадцатилетней девушкой с прекрасным цветом кожи и весёлым лицом; она была любимицей своей матери, чья привязанность позволила ей появиться в обществе в раннем возрасте. У неё был высокий дух и своего рода естественная уверенность в себе, которая усилилась благодаря вниманию офицеров, которые были привлечены хорошими ужинами её дяди и её собственными манерами. Поэтому она смело обратилась к мистеру Бингли по поводу бала и резко напомнила ему о его обещании, добавив, что будет самым позорным делом в мире, если он его не сдержит. Его ответ на эту внезапную атаку понравился её матери.
— Уверяю вас, я полностью готов сдержать своё обещание; и когда ваша сестра поправится, вы сможете, если пожелаете, назвать точную дату бала. Но вы ведь не захотите танцевать, пока она болеет?
Лидия заявила, что довольна. — О, да — гораздо лучше подождать, пока Джейн поправится; к тому времени, скорее всего, капитан Картер снова будет в Меритоне. А когда вы устроите свой бал, — добавила она, — я настою на том, чтобы они тоже устроили бал. Я скажу полковнику Форстеру, что будет большой позор, если он этого не сделает.

Миссис Беннет и её дочери ушли, а Элизабет тут же вернулась к Джейн, оставив поведение себя и своих родственников на суд двух леди и мистера Дарси; однако последнего не удалось уговорить присоединиться к их осуждению её, несмотря на все шутки мисс Бингли о красивых глазах.

ГЛАВА X.
День прошел примерно так же, как и предыдущий. Миссис Херст и мисс Бингли провели несколько часов у больного, который, хотя и медленно, продолжал выздоравливать; а вечером Элизабет присоединилась к ним в гостиной. Однако письменный стол там не было. Мистер Дарси писал письмо, а мисс Бингли, сидевшая рядом с ним, следила за ходом его работы, время от времени отвлекая его сообщениями для его сестры. Мистер Херст и мистер Бингли играли в пикет, а миссис Херст наблюдала за их игрой. Элизабет занялась шитьем и находила достаточно удовольствия в том, чтобы наблюдать за тем, что происходит между Дарси и его спутницей. Постоянные похвалы со стороны дамы — будь то его почерк, ровность строк или длина письма — и совершенное равнодушие к этим похвалам с его стороны создавали странный диалог, полностью соответствовавший её мнению об обоих.
«Как же обрадуется мисс Дарси, получив такое письмо!»
Он не ответил.
«Вы пишете необычайно быстро».
«Вы ошибаетесь. Я пишу довольно медленно».
«Сколько же писем вам приходится писать в течение года! И ещё деловые письма! Как же они мне кажутся отвратительными!»
«Тогда к счастью, это выпадает на мою долю, а не на вашу».

«Пожалуйста, скажите вашей сестре, что я с нетерпением жду встречи с ней».
«Я уже говорил ей об этом однажды, по вашей просьбе».
«Боюсь, вам не нравится ваша ручка. Позвольте мне её починить. Я отлично умею чинить ручки».
«Спасибо, но я всегда сама чиню свои ручки».
«Как вам удаётся писать таким аккуратным почерком?»
Он молчал.
«Скажите вашей сестре, что я очень рада слышать о её прогрессе в игре на арфе. Пожалуйста, передайте ей, что я в восторге от её прекрасного дизайна столика — он, по моему мнению, гораздо лучше дизайна мисс Грантли».
«Разрешите мне отложить свои восторги до следующего письма? Сейчас у меня нет времени должным образом их выразить».
«О, это не имеет значения. Я увижу её в январе. Но вы всегда пишете ей такие очаровательные длинные письма, мистер Дарси?»
«Обычно они бывают длинными; но будут ли они всегда очаровательными — это уже не мне решать».
«У меня есть правило: человек, который может легко писать длинные письма, не может писать плохо».
«Это плохой комплимент для Дарси, Кэролайн, — воскликнул её брат, — ведь он пишет не легко. Он слишком много времени тратит на поиски слов из четырёх слогов. Разве не так, Дарси?»
«Мой стиль письма совершенно отличается от вашего».
«О, — воскликнула мисс Бингли, — Чарльз пишет самым небрежным образом, какой только можно себе представить. Он опускает половину слов, а остальные испорчивает».
«Мои мысли возникают так быстро, что у меня нет времени их выразить; поэтому иногда мои письма совсем не передают никаких мыслей получателям».
«Ваша скромность, мистер Бингли, — сказала Элизабет, — должна разрушить любые упрёки».
«Нет ничего более обманчивого, — сказал Дарси, — чем видимость скромности. Часто это просто небрежное отношение к мыслям, а иногда — косвенная хвала».
«А что из этих двух вы называете моим недавним проявлением скромности?»
«Косвенной хвалой; ведь вы на самом деле гордитесь своими недостатками в письме, потому что считаете их следствием быстроты мышления и небрежности в исполнении. Хотя это и не заслуживает похвалы, вы считаете это по крайней мере очень интересным. Способность делать что-либо быстро всегда высоко ценится тем, кто ею обладает, причём часто без внимания к недостаткам выполнения. Когда вы сегодня утром сказали миссис Беннет, что если бы вы решили покинуть Незерфилд, то ушли бы за пять минут, вы имели в виду это как своего рода похвалу себе; но что же там такого достойного похвалы в спешке, которая оставляет незавершёнными очень важные дела и не приносит никакой реальной пользы ни вам, ни кому-либо ещё?»

— Нет, — воскликнул Бингли, — это слишком: помнить ночью все глупости, сказанные утром. И всё же, клянусь, я считал правдой то, что говорил о себе, и считаю так до сих пор. По крайней мере, я не притворялся необдуманно поспешным лишь для того, чтобы показаться лучше перед дамами.

— Думаю, вы в это верили; но я совсем не убеждена, что вы ушли бы так быстро. Ваше поведение зависело бы от случая так же, как и у любого другого человека, которого я знаю; и если бы, когда вы садились на лошадь, друг сказал: «Бингли, вам лучше остаться до следующей недели», вы, вероятно, так и сделали бы — вы, вероятно, не ушли бы — а при других словах могли бы остаться на месяц.

— Вы только этим доказали, — воскликнула Элизабет, — что мистер Бингли не оценил по достоинству свой собственный характер. Вы теперь выставили его в гораздо лучшем свете, чем он сам себя представлял.

— Я чрезвычайно рад, — сказал Бингли, — что вы превратили слова моего друга в комплимент моему доброму нраву. Но боюсь, вы придаёте им смысл, который тот господин совсем не имел в виду; ведь он, конечно, сочёл бы меня лучше, если бы в такой ситуации я категорически отказался и ускакал бы как можно быстрее.

— Значит, мистер Дарси считает, что безрассудство вашего первоначального намерения искупается вашей упрямостью в его исполнении?

— Клянусь, я не могу точно объяснить это — Дарси должен говорить за себя.

— Вы ожидаете, что я объясню мнения, которые вы называете моими, но которых я никогда не признавала. Однако, если предположить, что всё произошло так, как вы описываете, вы должны помнить, мисс Беннет, что друг, который, как предполагается, желает его возвращения домой и отсрочки его планов, лишь попросил об этом, не приведя ни одного аргумента в пользу целесообразности.

— Легко поддаваться уговорам друга — это по-вашему не заслуга.

— Поддаваться без убеждения — это не комплимент ни интеллекту одной из сторон.

— Мне кажется, мистер Дарси, что вы совсем не учитываете влияние дружбы и привязанности. Учёт чувств того, кто просит, часто заставляет человека легко согласиться на просьбу, не дожидаясь аргументов. Я не имею в виду именно тот случай, который вы представили с мистером Бингли. Возможно, стоит подождать, пока такая ситуация возникнет, прежде чем обсуждать разумность его поведения в ней. Но в общих и обычных случаях, между друзьями, когда один из них просит другого изменить решение не особо важного значения, разве вы будете плохо относиться к тому, кто соглашается на просьбу, не дожидаясь убеждений?

— Разве не будет разумно, прежде чем продолжать этот разговор, более точно определить степень важности этой просьбы, а также степень близости между сторонами?

— Конечно, — воскликнул Бингли, — давайте услышим все детали, не забывая и о их росте и размерах, ведь это окажет больший вес в дискуссии, мисс Беннет, чем вы можете себе представить. Уверяю вас, если бы Дарси не был таким высоким...

Дорогой мой, по сравнению со мной я не должна проявлять к нему даже половины того уважения. Заявляю, что не знаю более ужасного человека, чем Дарси в определённые моменты и в определённых местах; особенно в его собственном доме и в воскресный вечер, когда у него нет никаких дел.
Мистер Дарси улыбнулся, но Элизабет показалось, что он слегка обиделся, поэтому она сдержала смех. Мисс Бингли горячо возмутилась тем унижением, которое он испытал из-за спора с её братом из-за его бессмысленных слов.
— Я вижу вашу цель, Бингли, — сказал его друг. — Вы не любите споров и хотите прекратить его.
— Возможно, так и есть. Споры слишком похожи на ссоры. Если вы и мисс Беннет отложите свой спор до тех пор, пока я не уйду из комнаты, я буду очень благодарен; тогда вы можете говорить обо мне всё, что захотите.
— То, о чём вы просите, — сказала Элизабет, — не представляет для меня никакой жертвы; а мистеру Дарси было бы гораздо лучше закончить своё письмо.
Мистер Дарси последовал её совету и действительно закончил письмо.
Когда это дело было закончено, он попросил у мисс Бингли и Элизабет разрешения послушать музыку. Мисс Бингли поспешила к фортепиано, вежливо попросив Элизабет указать ей дорогу, но та так же вежливо, но более решительно отказала, после чего мисс Бингли села за инструмент.
Миссис Хёрст пела вместе со своей сестрой; пока они занимались этим, Элизабет, перелистывая нотные книги, лежавшие на инструменте, не могла не заметить, как часто взгляд мистера Дарси был устремлён на неё. Она едва могла поверить, что может быть объектом восхищения такого великого человека, а то, что он смотрит на неё из-за неприязни, казалось ещё более странным. Однако она предположила, что привлекает его внимание потому, что в ней есть что-то более недостойное и достойное осуждения с точки зрения его представлений о правильном, чем у кого-либо другого из присутствующих. Это предположение не причинило ей боли. Она слишком мало его ценила, чтобы заботиться о его одобрении.
После того как мисс Бингли сыграла несколько итальянских песен, она сменила их на живую шотландскую мелодию; вскоре мистер Дарси подошёл к Элизабет и сказал ей:
— Разве у вас нет сильного желания воспользоваться такой возможностью и потанцевать риел?
Она улыбнулась, но не ответила. Он повторил вопрос, удивлённый её молчанием.
— О, — сказала она, — я слышала вас раньше, но не сразу могла решить, что ответить. Вы хотите, чтобы я сказала „да“, чтобы иметь удовольствие презирать мой вкус; но я всегда рада разрушать подобные планы и лишать кого-то их заранее приготовленного презрения. Поэтому я решила сказать вам, что совсем не хочу танцевать риел; теперь презирайте меня, если осмелитесь.
— Конечно, я не осмелюсь.
Элизабет, ожидавшая скорее оскорбления, была удивлена его вежливостью; но в её манерах была смесь нежности и кокетства, что затрудняло…

Она могла оскорбить кого угодно, и Дарси никогда раньше не был так очарован женщиной, как ею. Он действительно считал, что, если бы не низкий социальный статус её родственников, он мог бы оказаться в опасности.
Мисс Бингли видела или подозревала достаточно, чтобы ревновать; её сильная тревога за выздоровление её дорогой подруги Джейн усиливалась желанием избавиться от Элизабет.
Она часто пыталась спровоцировать Дарси на неприязнь к его гостье, говоря о предполагаемом браке между ними и рисуя картину его счастья в таком союзе.
«Надеюсь, — сказала она на следующий день, когда они гуляли среди кустарников, — вы дадите своей теще некоторые указания, когда наступит этот желанный момент, относительно необходимости соблюдать молчание; а если сможете, то поможете младшим девушкам перестать преследовать офицеров. И, если можно упомянуть столь деликатную тему, постарайтесь сдержать то немногое, что в вашей жене есть, — это что-то вроде высокомерия и наглости».

«Нет, нет; оставайтесь на месте».
[Авторское право 1894, Джордж Аллен.]

«У вас есть ещё какие-нибудь предложения для счастья моей семьи?»

— О, да. Пусть портреты вашего дяди и тети Филлипсов будут размещены в галерее в Пемберли. Поставьте их рядом с вашим прадядей-судьей. Они занимаются одной профессией, знаете, только в разных областях. Что касается портрета вашей Элизабет, то не стоит пытаться его нарисовать — ведь какой художник сможет передать красоту её прекрасных глаз?
— Действительно, будет нелегко передать выражение её глаз; но цвет и форму глаз, а также ресницы, такие изящные, можно будет скопировать.
В этот момент их встретили с другой стороны тропинки миссис Херст и сама Элизабет.
— Я не знала, что вы собираетесь прогуляться, — с некоторым смущением сказала мисс Бингли, боясь, что их могли услышать.
— Вы поступили с нами ужасно, — ответила миссис Херст, — ушли, не сказав нам, что собираетесь выйти.
Затем она взяла свободную руку мистера Дарси и оставила Элизабет идти одну. Тропинка вмещала всего троих. Мистер Дарси почувствовал их грубость и сразу же сказал:
— Эта тропинка слишком узкая для нашей компании. Лучше пойдём по аллее.
Но Элизабет, которая совсем не хотела оставаться с ними, весело ответила:
— Нет, нет; оставайтесь там, где вы есть. Вы выглядите очаровательно вместе, и это создаёт особенно прекрасный вид. Если добавить четвертого, красота этой картины будет испорчена. До свидания!
Затем она весело убежала, радуясь при мысли о том, что через день-два снова окажется дома. Джейн уже достаточно поправилась, чтобы решиться покинуть свою комнату на пару часов в тот вечер.

Разжигание огня.

ГЛАВА XI.
Как только дамы ушли после ужина, Элизабет подбежала к своей сестре и, убедившись, что та хорошо защищена от холода, проводила её в гостиную, где её встретили две подруги с множеством выражений радости; Элизабет никогда не видела их такими приятными, как в тот час, пройдший до появления джентльменов. У них был значительный талант к беседе: они умели точно описать какое-либо мероприятие, рассказать анекдот с юмором и весело смеяться над своими знакомыми. Но когда вошли джентльмены, Джейн больше не была главной целью внимания; взгляд мисс Бингли сразу же обратился к Дарси, и у неё было что сказать ему, прежде чем он…

он сделал много шагов вперед. Он обратился непосредственно к мисс Беннет с вежливыми поздравлениями; мистер Херст также слегка поклонился ей и сказал, что он «очень рад»; однако искренность и теплота проявились лишь в приветствии Бингли. Он был полон радости и внимания. Первые полчаса были посвящены разжиганию огня, чтобы ей не было тяжело от смены помещения; по его просьбе она перешла на другую сторону камина, чтобы быть подальше от двери. Затем он сел рядом с ней и почти не разговаривал ни с кем другим. Элизабет, работавшая в противоположном углу, с большим удовольствием наблюдала за всем этим. Когда чай закончился, мистер Херст напомнил своей шурине о картной игре — но тщетно. Она получила секретную информацию о том, что мистер Дарси не желает играть в карты, и вскоре мистер Херст обнаружил, что даже его прямая просьба была отклонена. Она заверила его, что никто не собирается играть, и молчание всей компании по этому поводу, казалось, подтверждало её слова. Поэтому у мистера Херста не оставалось ничего другого, как разлечься на одном из диванов и заснуть. Дарси взял книгу. Мисс Бингли сделала то же самое; а миссис Херст, занятая в основном игрой со своими браслетами и кольцами, время от времени присоединялась к разговору своего брата с мисс Беннет. Внимание мисс Бингли было полностью поглощено наблюдением за тем, как мистер Дарси читает свою книгу, так же как и самой чтением; она постоянно либо задавала вопросы, либо смотрела на его страницу. Однако она не могла заставить его вступить в разговор; он лишь отвечал на её вопросы и продолжал читать. Наконец, совершенно устав от попыток развлечься своей книгой, которую она выбрала лишь потому, что это был второй том его книги, она громко зевнула и сказала: «Как приятно проводить вечер вот так! Признаюсь, нет ничего лучше чтения! От всего другого устаешь гораздо быстрее, чем от книги! Когда у меня будет собственный дом, я буду несчастна, если у меня не будет прекрасной библиотеки». Никто не ответил. Затем она снова зевнула, бросила книгу и оглядела комнату в поисках чего-нибудь для развлечения; услышав, как её брат упоминает бал перед мисс Беннет, она резко повернулась к нему и сказала: — Кстати, Чарльз, вы действительно серьезно думаете о балу в Нетерфилде? Я бы посоветовала вам, прежде чем принять решение, узнать мнение присутствующих; я очень ошибусь, если среди нас не найдется тех, кому бал покажется скорее наказанием, чем удовольствием. — Если вы имеете в виду Дарси, — воскликнул её брат, — он может лечь спать, если захочет, до начала; но что касается бала, то это уже решенное дело, и как только Николс приготовит достаточно белого супа, я разошлю свои приглашения. — Я бы предпочла балы во много раз больше, — ответила она, — если бы они проходили иначе; но в обычном порядке таких мероприятий есть что-то невыносимо скучное. Было бы гораздо разумнее, если бы вместо танцев был разговор. — Гораздо разумнее, дорогая Кэролайн, я полагаю; но это уже не будет похоже на бал. Мисс Бингли не ответила и вскоре встала и начала ходить по комнате. У неё была изящная фигура, и она хорошо ходила; но Дарси, на кого все это было направлено…

Она по-прежнему была неуклонно усердной в учёбе. В отчаянии своих чувств она решила попытаться ещё раз; обратившись к Элизабет, она сказала:
— Мисс Элиза Беннет, позвольте уговорить вас последовать моему примеру и прогуляться по комнате. Уверяю вас, это очень освежает после долгого сидения в одной позе.
Элизабет была удивлена, но сразу согласилась. Мисс Бингли также добилась своей цели: мистер Дарси поднял голову. Он так же, как и сама Элизабет, заметил эту необычную внимательность к себе и бессознательно закрыл книгу. Его сразу пригласили присоединиться к ним, но он отказался, заметив, что может предположить лишь две причины, по которым они решили ходить вместе по комнате, и при любой из этих причин его присутствие будет мешать им. Что он имел в виду? Она очень хотела знать, что это значит, и спросила Элизабет, может ли та вообще понять его.
«Совсем нет», — ответила та; «но, поверьте, он собирается быть строгим к нам, а лучший способ его разочаровать — это не спрашивать ничего об этом».
Однако мисс Бингли не могла разочаровать мистера Дарси ни в чём, поэтому продолжала настаивать на объяснении его двух причин.
«У меня нет никаких возражений против того, чтобы объяснить их», — сказал он, как только она позволила ему говорить. «Вы выбираете этот способ провести вечер либо потому, что доверяете друг другу и имеете секретные дела, о которых нужно поговорить, либо потому, что знаете, что ваша фигура выглядит лучше всего, когда вы ходите; если первое, я полностью буду мешать вам; а если второе, я смогу лучше любоваться вами, сидя у камина».
«О, ужасно!» — воскликнула мисс Бингли. «Я никогда не слышала ничего более отвратительного. Как нам наказать его за такие слова?»
«Это совсем просто, если у вас есть желание», — сказала Элизабет. «Мы можем все вместе дразнить и наказывать друг друга. Дразните его, смейтесь над ним. Раз вы так близки, вы должны знать, как это сделать».
«Но, клянусь, я не знаю. Уверяю вас, моя близость с ними ещё не научила меня этому. Дразнить спокойствие и хладнокровие! Нет, нет; я чувствую, что он может нас там проигнорировать. А что касается смеха, мы не станем выставлять себя на посмешище, пытаясь смеяться без причины. Пусть мистер Дарси обнимает себя сам».
«Мистера Дарси не следует смеяться!» — воскликнула Элизабет. «Это редкое преимущество, и я надеюсь, что оно останется таким, ведь для меня была бы большой потерей иметь много таких знакомых. Я очень люблю смех».
«Мисс Бингли, — сказал он, — приписывает мне больше, чем я заслуживаю. Самые мудрые и лучшие люди — да, даже их самые мудрые и лучшие поступки — могут показаться смешными в глазах человека, чья главная цель в жизни — шутка».
«Конечно, — ответила Элизабет, — есть такие люди, но я надеюсь, что не являюсь одной из них. Надеюсь, я никогда не буду насмехаться над тем, что мудро или хорошо. Глупости и бессмыслица, капризы и противоречия, признаюсь, меня развлекают, и я смеюсь над ними, когда могу. Но, полагаю, именно этого у вас нет».

— Возможно, это невозможно ни для кого. Но всю свою жизнь я посвятила тому, чтобы избегать тех слабостей, которые часто приводят к насмешкам над глубоким пониманием вещей.
— Таких, как тщеславие и гордыня.
— Да, тщеславие действительно является слабостью. Но гордыня — там, где есть истинное превосходство ума, — всегда будет находиться под контролем.
Элизабет отвернулась, чтобы скрыть улыбку.
— Полагаю, ваш анализ мистера Дарси завершён, — сказала мисс Бингли. — И каков же результат?
— Я полностью убеждена, что у мистера Дарси нет никаких недостатков. Он сам признаёт их без всяких уклонений.
— Нет, — сказал Дарси, — я не делал таких заявлений. У меня достаточно недостатков, но, надеюсь, они не касаются ума. Что касается моего характера, я не могу за него ручаться. Думаю, он слишком упрям; определённо слишком для удобства окружающих. Я не могу так быстро забывать глупости и пороки других, равно как и их обиды на меня. Мои чувства не раздуваются при каждой попытке повлиять на них. Мой характер, возможно, можно назвать злобным. Как только я теряю хорошее мнение о ком-то, оно теряется навсегда.
— Это действительно недостаток! — воскликнула Элизабет. — Непримиримая злоба — это тень в характере. Но вы хорошо выбрали свой недостаток. Я действительно не могу над этим смеяться. Вы в безопасности от меня.
— Думаю, в каждом характере есть склонность к какому-то конкретному злу, естественный недостаток, который даже лучшее воспитание не может преодолеть.
— А ваш недостаток — склонность ненавидеть всех.
— А ваш, — ответил он с улыбкой, — — умышленное непонимание других.
— Давайте послушаем немного музыки, — воскликнула мисс Бингли, уставшая от разговора, в котором она не участвовала. — Луиза, вы не возражаете, если я разбужу мистера Херста?
Её сестра не возразила ни словом, и фортепиано было открыто. Через несколько мгновений Дарси понял, что это было правильное решение. Он начал осознавать опасность слишком большого внимания к Элизабет.

ГЛАВА XII.
В результате договоренности между сестрами Элизабет на следующее утро написала своей матери, прося прислать за ними карету в течение дня. Но миссис Беннет, которая рассчитывала, что дочери останутся в Незерфилде до следующего вторника — когда истекнет неделя Джейн, — не могла с радостью принять их раньше времени. Поэтому её ответ был неблагоприятным, по крайней мере, для желаний Элизабет, которая с нетерпением ждала возвращения домой. Миссис Беннет сообщила им, что карету им никак невозможно будет доставить до вторника; в послесловии она добавила, что если мистер Бингли и его сестра будут настаивать, чтобы они остались подольше, она вполне может это позволить. Однако Элизабет была твёрдо решена не оставаться дольше — она и не очень ожидала, что об этом попросят; более того, опасаясь, что их сочтут назойливыми, она побудила Джейн немедленно одолжить карету у мистера Бингли. В конце концов было решено упомянуть о первоначальном плане покинуть Незерфилд в тот же день и сделать соответствующую просьбу.
Это сообщение вызвало много выражений беспокойства; многие говорили о желании, чтобы они остались хотя бы до следующего дня, чтобы помочь Джейн; таким образом их отъезд был отложен до утра. Мисс Бингли пожалела, что предложила отложить отъезд, ведь её ревность и неприязнь к одной из сестёр значительно превосходили её привязанность к другой. Хозяин дома с искренним сожалением узнал, что они собираются уехать так скоро, и неоднократно пытался убедить мисс Беннет, что это будет небезопасно для неё — что она ещё не полностью поправилась; но Джейн оставалась непреклонной, зная, что права.

Для мистера Дарси это была приятная новость: Элизабет уже довольно долго находилась в Незерфилде. Она привлекала его больше, чем ему хотелось бы; а мисс Бингли вела с ней грубо и дразнила его чаще, чем обычно. Он мудро решил быть особенно осторожным, чтобы никаких проявлений восхищения не выдать — ничего такого, что могло бы вселить в неё надежду повлиять на его счастье. Он понимал, что если бы у неё возникла такая мысль, то его поведение за прошедший день могло бы либо подтвердить её, либо разрушить. Стойко следуя своему решению, он почти не произнес десяти слов с ней в течение всей субботы; и хотя им иногда удавалось остаться наедине на полчаса, он очень старательно читал книгу и даже не смотрел на неё.

В воскресенье, после утренней службы, состоялось расставание, которое понравилось почти всем. Вежливость мисс Бингли по отношению к Элизабет со временем резко возросла, как и её привязанность к Джейн; и когда они прощались, заверив последнюю, что ей всегда будет приятно видеть её в Лонгборне или Незерфилде, и крепко обняв её, она даже пожала руку первой. Элизабет попрощалась со всеми в весьма веселом настроении.

Их возвращение домой не было встречено матерью особенно тепло. Миссис Беннет удивилась их приезду, считая, что они поступили очень неправильно, создав столько проблем, и была уверена, что Джейн снова простудится. Но их отец, хотя и выражал свою радость кратко, на самом деле был рад их видеть; он ценил их роль в семейном кругу. Вечерняя беседа, когда все собрались вместе, потеряла много своей живости и почти весь смысл из-за отсутствия Джейн и Элизабет.

Они застали Мэри, как обычно, погруженной в изучение глубоких философских вопросов и человеческой природы; у неё были новые отрывки для восхищения и новые замечания о поверхностной морали для прослушивания. У Кэтрин и Лидии были для них сведения другого рода. С прошлой среды в полку многое изменилось и многое было сказано: несколько офицеров недавно ужинали у их дяди; одного рядового наказали плетью; и даже появились слухи, что полковник Форстер собирается жениться.

ГЛАВА XIII

— Надеюсь, дорогая, — сказал мистер Беннет жене во время завтрака на следующее утро, — что вы заказали хороший ужин на сегодня, ведь у меня есть основания ожидать пополнения в нашей семье.

— Кого вы имеете в виду, дорогой? Я не знаю никого, кто мог бы прийти, уверена. Разве только Шарлотта Лукас может заехать в гости; надеюсь, мой ужин будет достаточно хорош для неё. Не думаю, что дома у неё часто бывают такие ужины.

— Человек, о котором я говорю, — это джентльмен и незнакомец.

Глаза миссис Беннет заблестели. — Джентльмен и незнакомец! Это, конечно, мистер Бингли. Ну и ну, Джейн — ты ничего об этом не сказала! Ты хитрая! Ну, я, конечно, буду очень рада видеть мистера Бингли. Но… боже мой! Какое несчастье! Сегодня совсем нет рыбы. Лидия, дорогая, позвони в колокольчик. Мне нужно немедленно поговорить с Хиллом.

— Это не мистер Бингли, — сказал её муж. — Это человек, которого я никогда в жизни не видел.

Это вызвало всеобщее изумление; он получил удовольствие от того, что его сразу же начали с жадностью расспрашивать жена и пять дочерей.

Посмеявшись немного над их любопытством, он объяснил: — Примерно месяц назад я получил это письмо, а примерно две недели назад ответил на него, потому что считал, что дело довольноdelikатное и требует немедленного внимания. Оно от моего двоюродного брата, мистера Коллинза, который, когда я умру, сможет выгнать вас всех из этого дома, когда захочет.

— О, дорогой, — воскликнула его жена, — я не могу выносить мысли об этом. Пожалуйста, не говорите об этом отвратительном человеке. Я действительно считаю, что самое ужасное на свете — когда имущество уходит от собственных детей. И я уверена, что если бы я была на вашем месте, я бы уже давно попыталась что-то с этим сделать.

Джейн и Элизабет пытались объяснить ей суть наследственных прав. Они уже неоднократно пробовали это сделать, но миссис Беннет была совершенно неприступна к разуму; она продолжала горько ругаться из-за жестокости того, что имущество передавалось не семье из пяти дочерей, а мужчине, которого никто не ценил.
«Это действительно крайне несправедливо», — сказал мистер Беннет. — «И ничто не может освободить мистера Коллинза от вины за наследование Лонгборна. Но если вы послушаете его письмо, возможно, ваше отношение к нему немного смягчится».
«Нет, я точно этого не сделаю. Я считаю, что с его стороны было крайне невежливо писать вам вообще, да ещё и лицемерно. Я ненавижу таких ложных друзей. Почему он не мог продолжать ссориться с вами, как это делал его отец до него?»
«Похоже, у него действительно были сомнения по этому поводу, как вы скоро узнаете».

Хансфорд, недалеко от Уэстерхэма, Кент, 15 октября.
Уважаемый сэр!
Разногласия между вами и моим покойным отцом всегда вызывали у меня большое беспокойство; и с тех пор, как мне пришлось потерять его, я часто хотел примирить нас. Однако некоторое время меня сдерживали собственные сомнения — я боялся, что дружба с кем-либо, с кем моему отцу всегда не нравилось иметь дело, покажется неуважением к его памяти. Но теперь я принял решение: после рукоположения на Пасху мне посчастливилось заслужить покровительство достопочтенной леди Кэтрин де Бург, вдовы сэра Льюиса де Бурга. Благодаря её щедрости и доброте мне была предоставлена должность священника в этой парафии. Я буду стараться проявлять к ней глубокое уважение и всегда быть готовым совершать все обряды, предусмотренные Англиканской церковью. Кроме того, как священник, я считаю своим долгом способствовать установлению мира во всех семьях, находящихся в пределах моего влияния. Поэтому я уверен, что мои нынешние попытки наладить добрые отношения заслуживают одобрения, и что факт того, что я являюсь следующим наследником имущества Лонгборна, будет снисходительно принят вами, и вы не откажетесь от моей просьбы о примирении. Меня очень беспокоит мысль о том, что я могу навредить вашим дорогим дочерям; прошу простить меня и заверяю вас, что готов сделать всё возможное, чтобы загладить свою вину. Но об этом позже. Если у вас нет возражений против того, чтобы я пришёл к вам в дом, я хотел бы навестить вас и вашу семью в понедельник, 18 ноября, к четырем часам. Вероятно, я останусь у вас до субботы следующей недели — леди Кэтрин совсем не против того, чтобы я иногда отсутствовал в воскресенье, если кто-то другой священник возьмёт на себя обязанности в тот день. Остаюсь с уважительными пожеланиями вашей жене и дочерям, ваш друг и поклонник,
Уильям Коллинз.

— Следовательно, в четыре часа мы можем ожидать этого джентльмена-миротворца, — сказал мистер Беннет, складывая письмо. — По-моему, он очень добросовестный и вежливый молодой человек; не сомневаюсь, что он окажется ценным знакомым, особенно если леди Кэтрин будет настолько великодушна, что позволит ему прийти к нам снова.

— В том, что он говорит о девушках, есть доля разума; и если он намерен как-то загладить свою вину перед ними, я не стану его отговаривать.

— Хотя трудно представить, каким образом он собирается возместить ущерб, который, по его мнению, мы заслуживаем, — сказала Джейн, — но желание у него, безусловно, достойное похвалы.

Элизабет больше всего поразила его чрезмерная учтивость по отношению к леди Кэтрин и его добрая готовность крестить, женить и хоронить своих прихожан, когда это потребуется.

— Думаю, он должен быть странным человеком, — сказала она. — Я не могу его понять. В его манерах есть что-то очень высокомерное. И что он имеет в виду, извиняясь за то, что находится на следующем месте в порядке наследования? Нельзя предполагать, что он поможет этому, если сможет. Может ли он быть разумным человеком, сэр?

— Нет, дорогая; я так не думаю. У меня большие надежды, что он совсем наоборот. В его письме есть смешение раболепства и самомнения, что обещает многое. Я с нетерпением жду встречи с ним.

— Что касается стиля написания, — сказала Мэри, — его письмо, по-моему, не имеет недостатков. Идея оливковой ветви, возможно, не совсем нова, но она хорошо выражена.

Кэтрин и Лидии ни письмо, ни его автор никак не интересовали. Было почти невозможно представить, что их двоюродник может прийти в красном пальто, да и прошло уже несколько недель с тех пор, как им было приятно общаться с мужчиной в другом цвете. Что касается их матери, письмо мистера Коллинза значительно уменьшило её неприязнь, и она готовилась встретиться с ним с таким спокойствием, что это удивило её мужа и дочерей.

Мистер Коллинз пришёл в назначенное время и был принят всей семьёй с большой вежливостью. Мистер Беннет действительно мало говорил, но дамы были готовы беседовать, а мистер Коллинз, казалось, ни в чём не нуждался в поддержке и сам не стремился молчать.

Это был высокий, крепко сложенный молодой человек двадцати пяти лет. Его манеры были серьёзными и величественными, а поведение — очень формальным. Он не успел долго сидеть, как уже похвалил миссис Беннет за то, что у неё такие прекрасные дочери, сказал, что много слышал о их красоте, но что в данном случае слава не соответствовала действительности, и добавил, что не сомневается, что она в своё время увидит, как все они выйдут замуж.

Такие комплименты не очень понравились некоторым из его слушателей, но миссис Беннет, которая не спорила по поводу комплиментов, ответила очень охотно:

— Вы очень добры, сэр, я уверена; и я от всего сердца желаю, чтобы это оказалось правдой; иначе им придётся очень тяжело. Всё устроено так странно.

— Вы, вероятно, имеете в виду наследственные права на эту собственность.

— Ах, сэр, да, именно это. Это ужасная ситуация для моих бедных дочерей, вы должны признать. Не то чтобы я хотела вас упрекать, ведь я знаю, что в этом мире всё зависит от случая. Невозможно знать, что будет с собственностью, когда она становится наследственной.

— Я прекрасно понимаю, мадам, трудности, с которыми сталкиваются мои прелестные кузины, и мог бы многое сказать на эту тему, но я стараюсь не выглядеть навязчивым и поспешным. Однако могу заверить девушек, что пришёл, готовый восхищаться ими. Пока больше ничего не скажу, но, возможно, когда мы лучше узнаем друг друга… — Его прервали, позвав к ужину; девушки улыбнулись друг другу. Они были не единственными объектами восхищения мистера Коллинза. Зал, столовая и все вещи в них были тщательно рассмотрены и оценены; его похвалы всему этому могли бы тронуть сердце миссис Беннет, если бы не унизительная мысль о том, что он считает всё это своей будущей собственностью. Ужин также был высоко оценён; он спросил, кому из его прелестных кузин обязана своим совершенством кухня. На это миссис Беннет ответила ему с некоторой резкостью, что они вполне способны содержать хорошего повара, и что её дочери не имеют никакого отношения к кухне. Он попросил прощения за то, что её расстроил. Она более мягким тоном заявила, что совсем не обиделась, но он продолжал извиняться около четверти часа.

ГЛАВА XIV
За ужином мистер Беннет почти не разговаривал; но когда слуги ушли, он решил, что пришло время побеседовать с гостем, и начал тему, в которой, как он надеялся, тот проявит себя лучшим образом, заметив, что тот, по-видимому, очень повезло с своей покровительницей. Внимание леди Кэтрин де Бург к его желаниям и забота о его комфорте казались чрезвычайно примечательными. Мистер Беннет не мог бы выбрать лучшую тему. Мистер Коллинз красноречиво восхвалял её. Эта тема придавала ему более обычной серьезности в поведении; с очень важным видом он заявил, что никогда в жизни не видел такого отношения у человека высокого положения — столь доброжелательности и снисходительности, какие он сам испытал от леди Кэтрин. Она любезно одобрила оба проповеди, которые ему уже доводилось читать перед ней. Она также дважды приглашала его на ужин в Розингс и вызвала его всего за неделю до этого, чтобы вечером составить с ним пары для квадриля. Он знал, что многие считают леди Кэтрин гордой женщиной, но сам видел в ней только доброжелательность. Она всегда разговаривала с ним так же, как и с любым другим джентльменом; она не возражала ни малейшим образом против того, чтобы он общался с соседями, или против того, чтобы время от времени уезжать из своей приходской церкви на неделю-две, чтобы навестить родственников. Она даже соизволила посоветовать ему жениться как можно скорее, при условии, что он будет выбирать разумно; однажды она даже приехала в его скромный приходский дом, где полностью одобрила все изменения, которые он внес, и даже предложила свои собственные идеи — поставить несколько полок в шкафах наверху.
«Всё это очень прилично и вежливо, я уверена, — сказала миссис Беннет, — и думаю, она очень приятная женщина. Жаль, что великие дамы в целом не похожи на неё. Она живёт рядом с вами, сэр?»

«Сад, в котором находится мое скромное жилище, отделен лишь узкой дорожкой от Розингс-Парка — резиденции её светлости».
«Я кажется слышала, что она вдова, сэр? У неё есть семья?»
«У неё есть только одна дочь — наследница Розингса и обширных владений».
«Ах», — воскликнула миссис Беннет, покачав головой, — «тогда у неё лучшее положение, чем у многих девушек. А какая она молодая леди? Красива ли?»
«Это поистине очаровательная молодая леди. Сама леди Кэтрин говорит, что с точки зрения истинной красоты мисс де Бург намного превосходит самых красивых представительниц своего пола; в её чертах есть то, что свидетельствует о происхождении высокого ранга. К сожалению, у неё слабое здоровье, что помешало ей достичь высокого уровня во многих искусствах, в которых она, без сомнения, бы преуспела, как сообщает мне женщина, которая присматривала за её образованием и до сих пор живёт с ними. Но она чрезвычайно приятна в общении и часто любезно проезжает мимо моего скромного дома на своей маленькой каретке с пони».
«Её уже представили при дворе? Я не помню её имени среди дам при дворе».
«К сожалению, её плохое здоровье не позволяет ей находиться в городе; и по этой причине, как я однажды сказал самой леди Кэтрин, британский двор лишился своей самой яркой украшения. Её светлость, казалось, была довольна этой мыслью; и можно себе представить, что я всегда рад возможности сделать те нежные комплименты, которые всегда приятны дамам. Я не раз говорил леди Кэтрин, что её очаровательная дочь, кажется, рождена быть герцогиней; и что самый высокий ранг не только не умаляет её значимости, но и будет украшен ею. Это те мелочи, которые нравятся её светлости, и это та забота, которую я считаю своим особым долгом проявлять».
«Вы судите весьма правильно, — сказал мистер Беннет, — и вам повезло, что у вас есть способность льстить изящно. Могу ли я спросить, проистекают ли эти приятные комплименты из моментального порыва или являются результатом заранее продуманных усилий?»
«Они в основном возникают из того, что происходит в данный момент; и хотя иногда я развлекаюсь тем, что придумываю и составляю такие изящные комплименты, подходящие для обычных случаев, я всегда стараюсь, чтобы они казались максимально непринуждёнными».
Ожидания мистера Беннета полностью оправдались. Его двоюродник оказался таким же абсурдным, как он и надеялся; он слушал его с огромным удовольствием, сохраняя при этом крайне спокойное выражение лица и, за исключением случайных взглядов на Элизабет, не нуждаясь ни в ком-либо в качестве спутника своего удовольствия.
Однако к времени чая этого уже было достаточно, и мистер Беннет с радостью снова пригласил своего гостя в гостиную, а когда чай закончился, — с радостью пригласил его снова.

«Он возразил, что никогда не читает романов», — Х.Т., февраль 1894 г.

Чтобы прочитать что-нибудь вслух дамам. Мистер Коллинз с радостью согласился, и была достала книга; но увидев её (ведь по всему было видно, что она взята из общественной библиотеки), он отступил назад и, попросив прощения, заявил, что никогда не читает романов. Китти уставилась на него, а Лидия воскликнула. Были принесены другие книги, и после некоторого раздумья он выбрал «Проповеди Фордайса». Лидия с изумлением смотрела, как он открывает книгу; и прежде чем он успел с очень монотонной торжественностью прочитать три страницы, она прервала его, сказав:
— Знаете ли вы, мама, что мой дядя Филипс говорит о том, чтобы отказаться от Ричарда? А если он это сделает, полковник Форстер наймёт его. Сама моя тётя сказала мне об этом в субботу. Завтра я пойду пешком в Меритон, чтобы узнать больше об этом и спросить, когда мистер Денни вернётся из города.
Две старшие сестры попросили Лидию замолчать; но мистер Коллинз, сильно обидевшись, отложил свою книгу и сказал:
— Я часто замечал, насколько мало интересуют молодых леди серьёзные книги, хотя они написаны исключительно для их пользы. Признаюсь, это меня удивляет; ведь, конечно, нет ничего более полезного для них, чем образование. Но я больше не буду настаивать на своей молодой кузине.
Затем, обратившись к мистеру Беннету, он предложил сыграть с ним в бакгамон. Мистер Беннет принял вызов, заметив, что мистер Коллинз поступил очень мудро, оставив девушек их пустым развлечениям. Миссис Беннет и её дочери очень вежливо извинились за вмешательство Лидии и пообещали, что это больше не повторится, если мистер Коллинз продолжит читать свою книгу; но мистер Коллинз, заверив их, что не испытывает злобы к своей молодой кузине и никогда не будет воспринимать её поведение как оскорбление, сел за другой стол с мистером Беннетом и приготовился к игре в бакгамон.

ГЛАВА XV.
Р. Коллинз не был разумным человеком; недостатки его природы едва ли уменьшились под влиянием образования или общества. Большую часть своей жизни он провёл под руководством неграмотного и скупого отца. Хотя он и учился в одном из университетов, он лишь соблюдал необходимые требования, не заводя там никаких полезных знакомств. Условия, в которых его воспитывал отец, изначально придали ему крайнюю скромность, но теперь это качество в значительной степени противоречило самомнению слабого ума, живущего в уединении, а также чувствам раннего и неожиданного процветания. Счастливый случай познакомил его с леди Кэтрин де Бург, когда освободилась должность в Хансфорде. Уважение к её высокому положению и почитание её как покровительницы, смешанные с очень высоким мнением о себе, о своей власти как священника и о своих правах как настоятеля, сделали его сочетанием гордости и лести, самоуверенности и скромности.

Теперь, имея хороший дом и достаточный доход, он решил жениться. В стремлении помириться с семьёй Лонгборн он имел в виду найти жену — он собирался выбрать одну из дочерей, если они окажутся такими же красивыми и милыми, какими их описывали. Это был его план искупления за то, что он унаследовал имущество их отца; он считал его превосходным, полным целесообразности и подходящим, а также чрезмерно щедрым и бескорыстным с его стороны.

Его план не изменился после знакомства с ними. Прекрасное лицо мисс Беннет подтвердило его мнения и укрепило все его строгие представления о том, что пристойно по отношению к старшим. Уже в первый вечер она стала его избранницей. Однако следующее утро привело к изменениям: в течение четверти часа в уединении с миссис Беннет перед завтраком, в разговоре, начавшемся с рассказа о его священническом доме и перейдшем к выражению его надежд на то, что в Лонгборне можно будет найти жену для этого дома, она, среди любезных улыбок и общего поощрения, высказала предостережение против самой Джейн.

«Что касается её младших дочерей, она не могла с уверенностью сказать — она не могла дать определенный ответ, — но она не знала ничего о каких-либо предпочтениях; а о старшей дочери она просто должна была упомянуть — она считала своим долгом намекнуть, что та, вероятно, в скором времени выйдет замуж». Мистеру Коллинзу оставалось лишь заменить имя Джейн на Элизабет — и это было сделано вскоре, пока миссис Беннет раздувала огонь. Элизабет, такая же старшая по рождению и красоте, как Джейн, конечно же, заняла её место.

Миссис Беннет хранила этот намек в памяти и надеялась, что скоро обе её дочери выйдут замуж; а тот человек, о котором она ещё накануне не могла даже говорить, теперь пользовался её большой прихильностью.

Намерение Лидии отправиться пешком в Меритон не было забыто: все сестры, кроме Мэри, согласились пойти с ней; а мистер Коллинз должен был сопровождать их по просьбе мистера Беннета, который очень хотел избавиться от него и иметь библиотеку для себя одного; ведь после завтрака мистер Коллинз следовал за ним туда и продолжал там, формально занятый одним из самых больших фолиантов коллекции, но на самом деле постоянно беседуя с мистером Беннетом о его доме и саду в Хансфорде. Такое поведение крайне раздражало мистера Беннета. В своей библиотеке он всегда был уверен в свободном времени и спокойствии; и хотя, как он говорил Элизабет, он был готов столкнуться с глупостью и высокомерием в любой другой комнате дома, он привык там избегать их: поэтому он очень любезно пригласил мистера Коллинза присоединиться к его дочерям в их прогулке; а мистер Коллинз, на самом деле гораздо более подходящий для прогулок, чем для чтения, был крайне рад закрыть свою большую книгу и пойти.

С его стороны — пустые разговоры, а с стороны его двоюродных сестер — вежливые согласия, и так они провели время до тех пор, пока не вошли в Меритон. Теперь внимание младших уже нельзя было привлечь им. Их взгляды сразу же устремились вдоль улицы в поисках офицеров, и только очень красивая шляпка или действительно новая муслиновая ткань в витрине магазина могли привлечь их внимание обратно.

Но внимание всех дам вскоре привлек молодой человек, которого они никогда раньше не видели, обладавший крайне джентльменским внешним видом; он шел вместе с офицером по другую сторону улицы. Этим офицером был именно мистер Денни, о возвращении которого из Лондона пришла спрашивать Лидия, и он поклонился им, когда они проходили мимо. Всех поразил внешний вид этого незнакомца, все задавались вопросом, кто он может быть; и Китти с Лидией, решив, если возможно, выяснить это, перешли улицу под предлогом того, что им нужно что-то в магазине по другую сторону, и, к счастью, как раз успели выйти на тротуар, когда оба офицера, повернувшись, достигли того же места. Мистер Денни обратился к ним напрямую и попросил разрешения представить своего друга, мистера Уикхэма, который вернулся с ним накануне из города и, как он с радостью сообщил, принял комиссию в их полку. Это было именно так, как и следовало; ведь этому молодому человеку не хватало только военной формы, чтобы стать совершенно очаровательным. Его внешность сильно ему помогала: у него были все лучшие черты красоты — красивое лицо, хорошая фигура и очень приятная манера речи. После знакомства он с радостью начал беседу — при этом его манера была совершенно корректной и непритязательной; и вся компания все ещё стояла и приятно беседовала, когда звук лошадей привлек их внимание...

Было заметно, что Дарси и Бингли едут по улице. Увидев дам из группы, оба джентльмена направились прямо к ним и начали обычные любезности. Бингли был главным собеседником, а мисс Беннет — главной целью его внимания. Он сказал, что направляется в Лонгборн специально, чтобы узнать о ней новости. Мистер Дарси подтвердил это поклоном и уже собирался не смотреть на Элизабет, когда их внимание внезапно привлекла странная пара; Элизабет, увидев выражения лиц обоих, когда они смотрели друг на друга, была поражена произошедшей встречей. Оба побледнели: один стал белым, другой — красным. Через несколько мгновений мистер Уикхэм коснулся своей шляпы в знак приветствия, на что мистер Дарси лишь из вежливости ответил тем же. Каково могло быть значение этого жеста? Это было невозможно представить; невозможно было не стремиться узнать. Через минуту мистер Бингли, казалось, не заметив произошедшего, попрощался и поехал дальше со своим другом. Мистер Денни и мистер Уикхэм проводили молодых дам до двери дома мистера Филлипса, затем поклонились, несмотря на настойчивые просьбы мисс Лидии прийти внутрь, а также несмотря на то, что миссис Филлипс открыла окно в гостиной и громко поддержала их приглашение. Миссис Филлипс всегда радовалась виду своих племянниц; двух старших, из-за их недавнего отсутствия, приветствовали особенно тепло; она с восторгом выражала удивление по поводу их внезапного возвращения домой, о чем она бы вообще не узнала, если бы не увидела на улице мальчика из магазина мистера Джонса, который сказал ей, что больше не нужно отправлять подарки в Нетерфилд, потому что мисс Беннет уехали. Затем её внимание привлек мистер Коллинз, которого представила ей Джейн; она приняла его с большой вежливостью, а он ответил ей тем же, извинившись за свое вторжение, так как раньше они не знали друг друга, хотя и надеялся, что его связь с молодыми дамами, которые его представили, может служить оправданием. Миссис Филлипс была поражена такой изысканностью манер; но её размышления о одном незнакомце вскоре прервались из-за вопросов о другом, о котором она могла сказать племянницам лишь то, что они уже знали: мистер Денни привез его из Лондона, и ему предстоит получить звание лейтенанта в ——шире. Последний час она наблюдала за ним, пока он ходил туда-сюда по улице; если бы появился мистер Уикхэм, Китти и Лидия, конечно, продолжили бы наблюдать, но, к сожалению, мимо окон сейчас проходили только несколько офицеров, которые, по сравнению с незнакомцем, казались «глупыми и неприятными типами». Некоторые из них должны были пообедать у Филлипсов на следующий день, и тетя пообещала попросить мужа навестить мистера Уикхэма и также пригласить его, если семья из Лонгборна придет вечером. Это было согласовано; миссис Филлипс заверила, что у них будет веселая и приятная игра в лотерею, а после — небольшой горячий ужин. Перспектива таких удовольствий была очень обнадеживающей, и они расстались в дружеской атмосфере. Мистер Коллинз снова извинился, уходя из комнаты, и ему с неустанным вниманием заверили, что его извинения совершенно не нужны.

По пути домой Элизабет рассказала Джейн о том, что видела между двумя джентльменами; но хотя Джейн была готова заступиться за кого-либо из них или за обоих, если бы они показались виноватыми, она так же, как и её сестра, не могла объяснить такое поведение. Мистер Коллинз по возвращении очень порадовал миссис Беннет, восхитившись манерами и вежливостью миссис Филлипс. Он утверждал, что, кроме леди Кэтрин и её дочери, он никогда не видел более изящной женщины; ведь она не только приняла его с величайшей вежливостью, но даже специально включила его в приглашение на следующий вечер, хотя до этого совершенно не знала его. По его мнению, это могло быть связано с его отношениями с ними, но всё же за всю свою жизнь он никогда не встречал столько внимания.

ГЛАВА XVI.
Никто не возражал против помолвки молодых людей с их тетей, а все сомнения мистера Коллинза относительно того, чтобы оставить мистера и миссис Беннет на один вечер во время своего визита, были решительно отвергнуты. Карета доставила его и его пятерых двоюродных братьев и сестер в подходящее место.

Через час они должны были прибыть в Меритон; и девушки с радостью узнали, когда вошли в гостиную, что мистер Уикхэм принял приглашение их дяди и уже находится в доме. Как только им сообщили об этом, и все заняли свои места, мистер Коллинз смог осмотреться вокруг и полюбоваться окружающим. Его так поразили размеры комнаты и мебель, что он заявил, будто едва не принял её за небольшую летнюю столовую в Розингсе; это сравнение сначала не принесло ему особого удовольствия; но когда миссис Филлипс поняла, что такое Розингс и кто его владелец, послушав описание лишь одной из гостиных леди Кэтрин и узнав, что один только камин стоил восемьсот фунтов, она по-настоящему оценила этот комплимент и едва ли бы возражала против сравнения с комнатой экономки. Описывая всю великолепие леди Кэтрин и её особняка, время от времени вставляя похвалы в адрес своего скромного дома и тех улучшений, которые в нём происходили, он провёл время в приятном занятии, пока к ним не присоединились джентльмены. У него была очень внимательная слушательница — миссис Филлипс, чьё мнение о его значимости росло по мере того, как она слушала его рассказы, и которая решила как можно скорее рассказать обо всём своим соседям. Для девушек же, которые не могли слушать своего двоюродного брата и которым оставалось лишь желать иметь музыкальный инструмент и рассматривать свои посредственные поделки из фарфора на каминной полке, время ожидания казалось очень долгим. Но наконец оно закончилось. Джентльмены действительно пришли; и когда мистер Уикхэм вошёл в комнату, Элизабет почувствовала, что ни раньше не видела его, ни с тех пор не думала о нём с хотя бы малейшим чувством необоснованного восхищения. Офицеры из ——шира в целом были очень достойными, джентльменскими людьми, и лучшие из них были в этой группе; но мистер Уикхэм превосходил их всех как во внешности, так и в манерах, а они, в свою очередь, были лучше широколицего, угрюмого дяди Филлипса, который пил портвейн и последовал за ними в комнату.

«Чиновники ——шира»
[Авторское право 1894, Джордж Аллен.]

Мистер Уикхэм был тем счастливцем, к которому обращали взгляды почти все дамы, а Элизабет — той счастливицей, рядом с которой он в конце концов оказался. Его приятная манера вести беседу, хотя она касалась лишь дождливой погоды и вероятности наступления сезона дождей, заставила Элизабет понять, что даже самая обыденная, скучная тема может стать интересной благодаря умению говорящего.

При наличии таких соперников за внимание красавиц, как мистер Уикхэм и офицеры, мистер Коллинз казался совершенно незначительным. Для молодых дам он, конечно, ничего не значил; однако у него всё же иногда находилась добрая слушательница — миссис Филлипс, которая заботливо обеспечивала его кофе и маффинами.

Когда были расставлены столы для игры в карты, у него появилась возможность отплатить ей тем же, сев играть в уист. «Я пока мало разбираюсь в этой игре, — сказал он, — но с радостью буду учиться; ведь в моём положении…» Миссис Филлипс была очень благодарна за его согласие, но не могла дождаться объяснений.

Мистер Уикхэм не играл в уист, и его с радостью приняли за другим столом, между Элизабет и Лидией. Сначала казалось, что Лидия полностью поглощёт его внимание, ведь она была очень болтливой; но поскольку она также очень любила лотерейные билеты, вскоре она слишком увлеклась игрой, слишком стала стремиться делать ставки и восклицать при выигрыше, чтобы уделять внимание кому-либо ещё. Учитывая обычные требования игры, у мистера Уикхэма появилось свободное время для разговора с Элизабет, которая с большим удовольствием его слушала, хотя того, что она больше всего хотела узнать — историю его знакомства с мистером Дарси, — он ей рассказать не мог. Она даже не осмеливалась упоминать этого джентльмена. Однако её любопытство неожиданно было удовлетворено: мистер Уикхэм сам завёл эту тему. Он спросил, насколько далеко Нетерфилд от Меритона; получив ответ, он с некоторой неуверенностью спросил, как долго мистер Дарси там пробыл. «Примерно месяц, — ответила Элизабет; затем, не желая оставлять тему, добавила: — Насколько я знаю, у него там огромное имущество в Дербишире». «Да, — ответил Уикхэм, — его поместье там весьма значительное. Чистый доход десять тысяч в год. Вы не найдёте человека, который мог бы лучше меня дать вам информацию по этому вопросу — ведь я с детства имел особые связи с его семьёй». Элизабет не могла не удивиться. «Вы вправе удивляться, мисс Беннет, после такого утверждения, учитывая, вероятно, очень холодный тон нашей встречи вчера. Вы хорошо знаете мистера Дарси?» «Насколько только можно желать, — тепло ответила Элизабет. — Я провела четыре дня в одном доме с ним и считаю его очень неприятным человеком».

— У меня нет права высказывать свое мнение, — сказал Уикхэм, — о том, приятен он или нет. Я не имею права это делать. Я знаю его слишком давно и слишком хорошо, чтобы быть беспристрастным судьей. Для меня невозможно быть объективным. Но я думаю, что ваше мнение о нем в целом удивит всех — и, возможно, вы бы не выразили его так решительно нигде ещё. Здесь вы среди своей семьи.

— Клянусь, я говорю здесь не больше, чем мог бы сказать в любом доме в округе, кроме Нетерфилда. Его совсем не любят в Гертфордшире. Все возмущены его высокомерием. Вы не найдёте никого, кто бы говорил о нём лучше.

— Я не могу притворяться, что сожалею, — сказал Уикхэм после короткой паузы, — что его или кого-либо другого не ценят по заслугам; но, думаю, с ним это редко случается. Мир ослеплён его богатством и положением или пугается его величественных манер и видит его только таким, каким он хочет казаться.

— Даже при моём незначительном знакомстве с ним я считаю его человеком плохого характера.

Уикхэм лишь покачал головой.

— Интересно, — сказал он при первой же возможности заговорить, — пробудет ли он ещё долго в этой стране.

— Я совершенно не знаю; но когда я была в Нетерфилде, я ничего не слышала о его отъезде. Надеюсь, ваши планы насчёт этого графства не пострадают из-за его присутствия поблизости.

— О, нет — не я должен уходить из-за мистера Дарси. Если он хочет избегать меня, пусть уходит. Мы не находимся в дружеских отношениях, и мне всегда больно встречаться с ним, но у меня нет причин избегать его, кроме того, что я могла бы объявить всему миру: чувство огромного унижения и глубокое сожаление по поводу того, кем он является. Его отец, мисс Беннет, покойный мистер Дарси — один из лучших людей, когда-либо существовавших, и самый верный друг, которого у меня когда-либо был; и я никогда не могу находиться рядом с этим мистером Дарси, не ощущая глубокой печали от тысяч нежных воспоминаний. Его поведение по отношению ко мне было скандальным; но я искренне верю, что могла бы простить ему всё, кроме того, чтобы он разочаровал надежды и опозорил память своего отца.

Элизабет почувствовала, что интерес к этой теме растёт, и слушала внимательно; но дело было слишком деликатным, чтобы продолжать расспросы.

Мистер Уикхэм начал говорить о более общих темах: о Меритоне, окрестностях, обществе, выражая большое удовлетворение всем, что видел до сих пор, и особенно о последнем — с нежной, но весьма понятной лести.

— Именно перспектива постоянного общения, причём хорошего общества, — добавил он, — была главной причиной моего приезда в этот графство. Я знаю, что это очень достойное и приятное общество; а мой друг Денни ещё больше соблазнил меня, рассказав о их нынешнем месте пребывания и о том, какое внимание и прекрасные знакомства им обеспечил Меритон. Признаюсь, общество мне необходимо. Я был человеком, чьи надежды были разбиты, и мой дух не выдерживает одиночества. Мне нужна работа и общество. Военная карьера не была моей целью, но обстоятельства теперь сделали её возможной. Церковь должна была стать моей профессией — меня воспитывали для церкви; и сейчас я бы уже...

У меня была самая ценная собственность, если бы только господин, о котором мы только что говорили, того пожелал.
— Действительно!
— Да — покойный мистер Дарси завещал мне следующую партию лучших скакунов из своего наследства. Он был моим крестным отцом и очень привязан ко мне. Я не в силах описать всю его доброту. Он хотел обеспечить меня в достатке и считал, что уже это сделал; но когда эта собственность освободилась, её передали кому-то другому.
— Боже мой! — воскликнула Элизабет. — Но как это могло случиться? Как его воля могла быть проигнорирована? Почему вы не обратились за юридической помощью?
— В условиях завещания была такая неопределённость, что у меня не было никаких шансов через суд. Человек чести не мог сомневаться в его намерениях, но мистер Дарси решил сомневаться в них — или считать это лишь условной рекомендацией, утверждая, что я потерял все права на эту собственность из-за расточительности, неосторожности, одним словом, по любой причине. Одно можно сказать точно: эта собственность освободилась два года назад, как раз когда я достиг возраста, чтобы ею владеть, и её передали другому человеку; также точно известно, что я не могу обвинять себя в том, что сделал что-то, заслуживающее потери её. У меня вспыльчивый характер, и, возможно, иногда я слишком свободно высказывала своё мнение о нём. Но факт в том, что мы совершенно разные люди, и он ненавидит меня.
— Это просто шокирующе! Он заслуживает публичного позора.
— Рано или поздно это произойдёт — но не со стороны меня. Пока я не смогу забыть его отца, я никогда не смогу бросить ему вызов или разоблачить его.
Элизабет почтила его за такие чувства и сочла его ещё красивее, чем раньше, когда он их выразил.
— Но что же, — сказала она после паузы, — могло стать его мотивом? Что заставило его вести себя так жестоко?
— Глубокая, решительная неприязнь ко мне — неприязнь, которую я не могу не приписать отчасти ревности. Если бы покойный мистер Дарси меньше меня любил, его сын, возможно, лучше бы со мной справлялся; но, как я полагаю, необычайная привязанность его отца ко мне раздражала его с самого раннего возраста. У него не было характера, способного выдержать такую конкуренцию, в которой мы находились — то есть ту предпочтительность, которая часто оказывалась мне.
— Я не думала, что мистер Дарси настолько плох — хотя я никогда его не любила, но не считала его таким уж плохим человеком. Я думала, что он просто презирает всех людей в целом, но не подозревала, что он способен на такую злобную месть, такую несправедливость, такую безжалостность!
Однако, поразмыслив несколько минут, она продолжила:
— Я действительно помню, как однажды в Незерфилде он хвастался своей непримиримостью, своим непрощающим характером. Его натура, должно быть, ужасна.
— Я не буду полагаться на себя в этом вопросе, — ответил Уикхэм. — Я вряд ли смогу быть к нему справедливым.

Элизабет снова погрузилась в размышления, и через некоторое время воскликнула: «Так обращаться с пасынком, другом, любимцем своего отца!» Она могла бы добавить: «К тому же молодым человеком, подобным вам, чьё лицо само свидетельствует о вашей доброжелательности». Но ограничилась словами: «И ещё кем-то, кто, вероятно, был его товарищем с детства, связанным с ним, как вы, кажется, говорили, самыми тесными узами».
«Мы родились в одном приходе, в одном парке; большую часть юности провели вместе: жили в одном доме, имели одинаковые занятия, нас одинаково заботились родители. Мой отец начинал свою карьеру в той профессии, которую, по-видимому, так высоко ценит ваш дядя, мистер Филлипс; но он отказался от всего, чтобы быть полезным покойному мистеру Дарси, и посвятил все своё время управлению имением Пемберли. Мистер Дарси очень высоко ценил его, считал его ближайшим и доверенным другом. Мистер Дарси часто говорил, что очень обязан активному руководству моего отца; и когда непосредственно перед смертью моего отца мистер Дарси дал ему обещание обеспечить меня, я уверена, что он считал это не только проявлением привязанности ко мне, но и долгом благодарности моему отцу».
«Как странно! — воскликнула Элизабет. — Как отвратительно! Удивляюсь, что гордость этого мистера Дарси не заставила его быть справедливым по отношению к вам. Если даже не из лучших побуждений, то хотя бы чтобы не быть слишком гордым до степени нечестности — ведь это же нечестность».
«Это удивительно, — ответил Уикхэм, — ведь почти все его поступки можно объяснить гордостью; а гордость часто была его лучшим другом. Она связывала его с добродетелью теснее, чем любое другое чувство. Но никто из нас не последователен; в его отношении ко мне были ещё более сильные побуждения, чем гордость».
«Может ли такая отвратительная гордость, как у него, принести ему пользу?»
«Да; она часто заставляла его быть щедрым и великодушным: без колебаний тратить деньги, проявлять гостеприимство, помогать своим арендаторам и помогать бедным. Семейная гордость и гордость сына, ведь он очень горд тем, кем был его отец, способствовали этому. Не хотеть опозорить свою семью, не утрачивать её престиж или влияние дома Пемберли — это мощный мотив. У него также есть братская гордость, которая, в сочетании с некоторой братской привязанностью, делает его очень добрым и заботливым защитником своей сестры; и вы часто услышите, как его называют самым внимательным и лучшим из братьев».
«Какая девушка мисс Дарси?»
Он покачал головой. «Хотел бы я назвать её доброжелательной. Мне больно говорить плохо о Дарси; но она слишком похожа на своего брата — очень, очень горда. В детстве она была ласковой и приятной, очень любила меня; я посвящал ей часы и часы. Но теперь она для меня ничто. Это красивая девушка, лет пятнадцати-шестнадцати, и, как я слышал, очень образованная. После смерти отца она живёт в Лондоне, где с ней живёт леди, которая присматривает за её образованием».
После многих пауз и попыток перейти к другим темам Элизабет не смогла удержаться и снова вернулась к первой, сказав:
«Я поражена его близостью с мистером Бингли. Как может мистер Бингли, который кажется самой добродушностью и, как я искренне верю, действительно доброжелателен, дружить с таким человеком…»

Мужчина? Как они могут подходить друг другу? Вы знаете мистера Бингли?
— Совсем нет.
— Он добродушный, приятный и очаровательный человек. Он не может знать, кто такой мистер Дарси.
— Вероятно, нет; но мистер Дарси может понравиться тому, кому захочет. Ему не нужны способности. Он может быть приятным собеседником, если сочтёт это нужным. Среди тех, кто хоть в какой-то степени равен ему по положению, он совершенно другой, чем по отношению к менее состоятельным. Его гордость никогда его не покидает; но с богатыми он щедр, справедлив, искренен, рационален, честен и, возможно, приятен — учитывая их богатство и внешность.

Вскоре игра в уист прекратилась, и игроки собрались за другим столом, а мистер Коллинз занял место между своей двоюродной сестрой Элизабет и миссис Филлипс. Миссис Филлипс задала ему обычные вопросы о его успехах. Успехи оказались не очень большими: он проиграл все очки. Но когда миссис Филлипс выразила свою обеспокоенность, он с большой серьёзностью заверил её, что это совершенно неважно; что он считает деньги сущей ерундой и просил её не беспокоиться.

— Я прекрасно знаю, мадам, — сказал он, — что когда люди садятся за картный стол, им приходится рисковать в таких вещах; к счастью, я не настолько беден, чтобы пять шиллингов имели для меня какое-то значение. Без сомнения, есть многие, кто не мог бы сказать то же самое; но благодаря леди Кэтрин де Бург я настолько обеспечен, что не обязан обращать внимание на мелочи.

Внимание мистера Уикхэма привлекло происходящее; после того как он некоторое время наблюдал за мистером Коллинзом, он тихо спросил Элизабет, хорошо ли её родственники знают семью де Бург.

— Леди Кэтрин де Бург, — ответила она, — недавно предоставила ему содержание. Я почти не знаю, как мистер Коллинз впервые попал в её поле зрения, но он определённо не знает её давно.

— Вы, конечно, знаете, что леди Кэтрин де Бург и леди Анна Дарси были сёстрами; следовательно, она — тётя нынешнего мистера Дарси.

— Нет, я действительно не знала. Я совсем ничего не знала о связях леди Кэтрин. Я впервые услышала о её существовании позавчера.

— Её дочь, мисс де Бург, будет обладать огромным состоянием, и считается, что она и её двоюродный брат объединят два поместья.

Эта информация заставила Элизабет улыбнуться, когда она подумала о бедной мисс Бингли. Ведь все её внимания были напрасны, бесполезны её чувства к его сестре и её похвалы ему, если он уже предназначен кому-то другому.

— Мистер Коллинз, — сказала она, — высоко отзывается как о леди Кэтрин, так и о её дочери; но, судя по некоторым деталям, которые он рассказал о леди, я подозреваю, что его благодарность вводит его в заблуждение; и что, несмотря на то, что она его покровительница, она — высокомерная и самодовольная женщина.

— Я считаю, что она именно такова, — ответил Уикхэм; — я не видел её много лет; но хорошо помню, что никогда её не любил, и что её манеры были…

Диктаторская и высокомерная. У неё есть репутация чрезвычайно разумной и умной женщины; но я скорее считаю, что часть её способностей происходит от её положения и богатства, часть — от её авторитетного тона, а остальное — от гордости её племянника, который хочет, чтобы все, кто с ним связан, обладали первоклассными манерами. Элизабет согласилась, что он дал весьма разумное объяснение, и они продолжали разговаривать друг с другом в взаимном удовлетворении, пока ужин не положил конец игре в карты и не отвлек внимание остальных дам на мистера Уикхэма. В шуме ужина у миссис Филлипс не было возможности для разговоров, но его манеры понравились всем. Что бы он ни говорил, он говорил хорошо; а что бы он ни делал, делал изящно. Элизабет ушла, полная мыслей о нём. По дороге домой она могла думать только о мистере Уикхэме и о том, что он ей рассказал; но у неё даже не было времени упомянуть его имя, так как ни Лидия, ни мистер Коллинз ни на минуту не замолкали. Лидия беспрестанно говорила о лотерейных билетах, о рыбе, которую она проиграла, и о рыбе, которую выиграла; а мистер Коллинз, описывая вежливость мистера и миссис Филлипс, утверждая, что совсем не обращает внимания на свои проигрыши в вист, перечисляя все блюда ужина и постоянно беспокоясь о том, что мешает своим двоюродным сёстрам, говорил так много, что едва успел закончить до того, как карета остановилась у дома в Лонгборне.

Она была рада снова увидеть своего дорогого друга.

ГЛАВА XVII.
На следующий день Лизабет рассказала Джейн о том, что произошло между мистером Уикхэмом и ею. Джейн слушала с удивлением и беспокойством: она не могла поверить, что мистер Дарси может быть настолько недостоин внимания мистера Бингли; однако в её природе не было склонности сомневаться в правдивости молодого человека столь приятной наружности, как Уикхэм. Мысль о том, что он действительно мог вынести такое жестокое обращение, уже сама по себе вызывала у неё сочувствие.

чувства; и поэтому не оставалось ничего другого, как думать хорошо обоих, защищать поведение каждого и объяснять случайностью или ошибкой всё то, что нельзя было иначе объяснить.
— Оба они, — сказала она, — наверное, были обмануты каким-то образом, о котором мы даже не можем догадаться. Заинтересованные люди, возможно, исказили один о другом правду. Короче говоря, мы не в состоянии предположить причины или обстоятельства, которые могли их разлучить, если только с обеих сторон нет реальной вины.
— Действительно, это так; а теперь, моя дорогая Джейн, что вы скажете в защиту тех заинтересованных людей, которые, вероятно, были причастны к этому делу? Оправдайте и их тоже, иначе нам придётся плохо думать о ком-то.
— Смейтесь сколько угодно, но вы не заставите меня отказаться от своего мнения. Моя дорогая Лиззи, подумайте только, в каком позорном свете это ставит мистера Дарси — так обращаться с любимицей своего отца, с той, кого отец обещал обеспечить. Это невозможно. Ни один человек с обычной человечностью, ни один человек, ценящий свой характер, не мог бы этого сделать. Разве его ближайшие друзья могли так сильно заблуждаться на его счёт? О, нет.
— Я гораздо легче поверю, что мистера Бингли обманули, чем что мистер Уикхэм выдумал такую историю о себе, какую рассказал мне прошлой ночью; имена, факты, всё было упомянуто без всяких церемоний. Если это не так, пусть мистер Дарси опровергнёт это. К тому же в его взгляде была правда.
— Это действительно трудно — это тревожно. Не знаешь, что и думать.
— Простите, но мы точно знаем, что и думать.
Но Джейн могла с уверенностью думать лишь об одном: если мистера Бингли обманули, ему предстоит много страданий, когда дело станет известно. Обе молодые дамы были вызваны из кустарника, где происходил этот разговор, появлением тех самых людей, о которых они говорили; мистер Бингли и его сёстры пришли лично пригласить их на давно ожидаемый бал в Незерфилде, который был назначен на следующую вторник. Дамы были очень рады снова увидеть своего дорогого друга, сказали, что прошла целая вечность с их последней встречи, и неоднократно спрашивали, чем она занималась с момента их расставания. Остальной части семьи они почти не обращали внимания; старались избегать миссис Беннет, почти не разговаривали с Элизабет и совсем ничего не говорили остальным. Вскоре они снова ушли, встав со своих мест с такой поспешностью, что это удивило их брата, и ушли, словно стремясь спастись от любезностей миссис Беннет.
Перспектива бала в Незерфилде казалась чрезвычайно приятной каждой женщине в семье. Миссис Беннет решила считать это комплиментом в адрес своей старшей дочери и была особенно польщена тем, что приглашение прислал сам мистер Бингли, а не какая-то формальная открытка. Джейн представляла себе счастливый вечер в обществе двух своих подруг и внимание их брата; а Элизабет с радостью думала о том, чтобы много танцевать с мистером Уикхэмом и увидеть подтверждение всему во взгляде и поведении мистера Дарси. Счастье, которого ожидали Кэтрин и Лидия, зависело меньше от какого-либо конкретного события или человека; ведь хотя каждая из них, как

Элизабет должна была танцевать половину вечера с мистером Уикхэмом, но он отнюдь не был единственным партнером, который мог бы её устроить; к тому же бал — это всё-таки бал. Даже Мэри могла заверить свою семью, что у неё нет никакого нежелания там присутствовать.
«У меня ведь есть утро, которое я могу провести в одиночестве, — сказала она. — Этого достаточно. Я считаю, что время от времени принимать участие в вечерних мероприятиях — это не жертва. Общество имеет права на всех нас; я отношусь к числу тех, кто считает периоды отдыха и развлечений желательными для всех».
Настроение Элизабет в этот день было очень высоким; хотя она редко беспокойно обращалась к мистеру Коллинзу, она не смогла удержаться от вопроса: намерен ли он принять приглашение мистера Бингли, и если да, сочтёт ли он подобающим принять участие в вечерних развлечениях. Она была довольно удивлена, обнаружив, что у него совсем нет сомнений по этому поводу и что он совсем не боится осуждения со стороны архиепископа или леди Кэтрин де Бург за то, что решит танцевать.
«Уверяю вас, — сказал он, — я совсем не считаю, что бал такого рода, устроенный порядочным молодым человеком для приличных людей, может иметь какие-либо плохие последствия. Я даже не против танцевать сам; надеюсь, что в течение вечера смогу получить честь танцевать со всеми моими красивыми кузинами. Я хотел бы попросить вашей руки, мисс Элизабет, особенно для двух первых танцев; надеюсь, моя кузина Джейн расценит это как проявление уважения, а не как неуважение к ней».
Элизабет почувствовала себя совершенно сбитой с толку. Она уже полностью планировала танцевать с Уикхэмом именно в эти танцы; а теперь вместо него — мистер Коллинз! Её веселье пришлось отложить. Ничего не поделаешь: счастье мистера Уикхэма и её собственное были вынуждены подождать ещё немного, а предложение мистера Коллинза она приняла с той же вежливостью, с какой только могла. Его любезности не сделали её более счастливой, потому что они намекали на что-то большее. Теперь она впервые поняла, что была выбрана из числа своих сестёр как достойная быть хозяйкой дома священника в Хансфорде и помогать устраивать танцы в Роузингсе в отсутствие более подходящих гостей. Эта мысль вскоре превратилась в убеждение, когда она заметила его всё возрастающую вежливость по отношению к ней и слышала его частые попытки похвалить её ум и живость. Хотя она была скорее удивлена, чем довольна этим проявлением его интереса к ней, вскоре её мать дала ей понять, что вероятность их брака ей крайне приятна. Однако Элизабет решила не обращать внимания на это намёк, хорошо понимая, что любой ответ приведёт к серьёзному спору. Возможно, мистер Коллинз так и не сделает предложения, и пока этого не произойдёт, бесполезно ссориться из-за него.
Если бы не было бала в Нетерфилде, о котором нужно было думать и подготавливаться к нему, младшие сёстры Беннет в этот момент находились бы в ужасном положении: с дня приглашения до самого бала шёл непрерывный дождь, из-за чего они не могли ни разу сходить в Мерритон. Не было возможности ни навестить тётю, ни связаться с офицерами, ни получить какие-либо новости; даже розы для Нетерфилда пришлось заказывать через посредников. Даже Элизабет могла бы испытать трудности из-за такой погоды, которая полностью мешала укреплению её знакомства с мистером Уикхэмом. Только танец во вторник мог сделать такие пятницу, субботу, воскресенье и понедельник выносимыми для Китти и Лидии.

ГЛАВА XVIII.
Элизабет вошла в гостиную в Незерфилде и тщетно искала мистера Уикхэма среди собравшихся там людей в красных мантиях; мысль о том, что его может не быть здесь, даже не приходила ей в голову. Уверенность в том, что она встретит его, не была подорвана никакими воспоминаниями, которые могли бы безосновательно её настроить против него. Она оделась с большей тщательностью, чем обычно, и с полным энтузиазмом готовилась завоевать всё то, что ещё оставалось непокорным в его сердце, веря, что это можно сделать за вечер. Но вдруг у неё возникла ужасная подозрение, что его намеренно не включили в список приглашённых Бингли, ради удовольствия мистера Дарси; хотя это и не совсем соответствовало действительности, сам факт его отсутствия подтвердил его друг мистер Денни, к которому с нетерпением обратилась Лидия, и который сказал им, что Уикхэм…

Ей пришлось поехать в город по делам накануне и она ещё не вернулась; добавив с значительной улыбкой:
— Не думаю, что его дела заставили бы его уйти прямо сейчас, если бы он не хотел избежать встречи с одним местным джентльменом.
Эту часть его слов Лидия не услышала, но Элизабет её заметила; и поскольку это подтверждало, что Дарси несёт такую же ответственность за отсутствие Уикхэма, как и в том случае, если бы её первое предположение оказалось верным, все её недовольство по отношению к нему усилилось от немедленного разочарования настолько, что она едва могла вежливо ответить на вопросы, которые он сразу после этого задал.
Внимание, терпение и спокойствие по отношению к Дарси означали ущерб для Уикхэма. Она решила воздерживаться от любых разговоров с ним и ушла в состоянии раздражения, которое она не могла полностью преодолеть даже при общении с мистером Бингли, чья слепая предвзятость раздражала её.
Но Элизабет не была склонна к раздражению; и хотя все её планы на вечер были разрушены, это долго не могло повлиять на её настроение; рассказав все свои печали Шарлотте Лукас, которую она не видела уже неделю, она вскоре смогла переключиться на странности своего двоюродного брата и обратить на него особое внимание. Однако первые два танца снова принесли ей страдания: это были танцы унижения. Мистер Коллинз, неуклюжий и серьёзный, извинялся вместо того, чтобы танцевать, и часто делал ошибки, даже не осознавая этого, причиняя ей всё то унижение и страдания, которые может принести неприятный партнёр во время нескольких танцев. Момент, когда она освободилась от него, был для неё райским.
Затем она танцевала с офицером и с удовольствием говорила о Уикхэме, узнав, что он пользуется всеобщей симпатией. Когда эти танцы закончились, она вернулась к Шарлотте Лукас и беседовала с ней, когда вдруг обнаружила, что к ней обращается мистер Дарси. Его предложение руки и сердца так удивило её, что, не понимая, что делает, она согласилась. Он сразу же ушёл, и ей осталось только сокрушаться из-за собственной нерешительности: Шарлотта пыталась утешить её.
— Думаю, вы найдёте его очень приятным.
— Боже упаси! Это было бы самое большое несчастье! Найти мужчину, который кажется приятным, но которого ты решила ненавидеть! Не желайте мне такого зла.
Когда танцы возобновились, и Дарси снова подошёл, чтобы попросить её руки, Шарлотта не смогла удержаться от того, чтобы шёпотом не предостеречь её от глупости и не позволить своей страсти к Уикхэму сделать её неприятной в глазах мужчины, который во много раз более уравновешен, чем она. Элизабет не ответила и заняла своё место в паре, поражённая тем величием, которое означало для неё право стоять напротив мистера Дарси, и видя в взглядах своих соседей такое же удивление. Они стояли некоторое время, не произнося ни слова; она начала думать, что их молчание будет продолжаться весь вечер, и сначала решила его не нарушать; но вдруг подумала, что ещё большим наказанием для её партнёра будет заставить его говорить, и...

Она сделала несколько незначительных замечаний о танце. Он ответил, а затем снова замолчал. После нескольких минут молчания она обратилась к нему во второй раз:
— Теперь ваша очередь что-нибудь сказать, мистер Дарси. Я говорила о танце, а вы должны были бы сказать что-нибудь о размерах зала или о количестве пар.
Он улыбнулся и заверил её, что скажет всё, что она пожелает.
— Что ж, этого ответа пока достаточно. Возможно, позже я скажу, что частные балы гораздо приятнее публичных; но сейчас мы можем молчать.
— Значит, вы разговариваете по правилу во время танца?
— Иногда. Нужно же немного говорить, знаете. Было бы странно молчать целую половину часа подряд; однако ради комфорта некоторых людей разговор следует так организовать, чтобы им приходилось говорить как можно меньше.
— Вы руководствуетесь в данном случае своими чувствами или думаете, что угождаете моим?
— И то, и другое, — ответила Элизабет с иронией; — ведь я всегда видела большое сходство в характере наших умов. Мы оба нелюбопытны и молчаливы, не желаем говорить, если только не ожидаем сказать что-то, что поразит всю компанию и будет передано потомкам со всем блеском пословицы.
— Уверен, это не очень заметное сходство с вашим характером, — сказал он.
— Насколько оно близко к моему, я не могу сказать. Без сомнения, вы считаете это точным портретом.
— Я не должен судить о собственных действиях.
Он не ответил, и они снова замолчали, пока не закончили танец. Тогда он спросил её, не ходят ли она и её сестры часто в Мерритон. Она кивнула в знак согласия и, не в силах противостоять искушению, добавила:
— Когда вы встретили нас там на днях, мы только что познакомились.
Это произвело немедленный эффект. Его черты лица стали ещё более высокомерными, но он не сказал ни слова; а Элизабет, хотя и винила себя за слабость, не могла продолжать. Наконец Дарси заговорил, сдержанным тоном сказав:
— У мистера Уикхэма такие прекрасные манеры, что это гарантирует ему друзей; однако не так ясно, способен ли он сохранить их.
— Ему не повезло потерять вашу дружбу, — ответила Элизабет с нажимом, — и таким образом, что он, вероятно, будет страдать от этого всю жизнь.
Дарси не ответил и, казалось, хотел сменить тему. В этот момент рядом с ними появился сэр Уильям Лукас, собираясь пройти через толпу на другую сторону зала; но, увидев мистера Дарси, он остановился, сделав изящный поклон в знак уважения, чтобы похвалить его за танец и его партнёршу.
— Я был по-настоящему в восторге, дорогой сэр; такого превосходного танца редко увидишь. Очевидно, вы принадлежите к высшему обществу. Позвольте мне сказать, однако, что ваша прекрасная партнёрша не умаляет вашего величия; и я надеюсь, что смогу часто наслаждаться этим, особенно когда произойдёт определённое желаемое событие, дорогая мисс Элиза (взглянув на её сестру и Бингли). Какие же поздравления тогда прозвучат! Я призываю…

господину Дарси; — но позвольте мне не прерывать вас, сэр. Вы ведь не будете благодарны мне за то, что я отвлекаю вас от очаровательной беседы той молодой леди, чьи яркие глаза также упрекают меня.

«Такого великолепного танца редко удается увидеть».
[Авторское право 1894, Джордж Аллен.]

Последнюю часть этой речи Дарси едва расслышал; однако намек сэра Уильяма на его друга, казалось, сильно повлиял на него. С очень серьезным выражением лица он посмотрел на Бингли и Джейн, которые танцевали вместе. Однако вскоре он пришел в себя, обратился к своей партнерше и сказал:
— Вмешательство сэра Уильяма заставило меня забыть, о чем мы говорили.
— Мне кажется, мы вообще не разговаривали. Сэр Уильям вряд ли мог прервать двух человек в комнате, у которых было бы еще меньше оснований для разговора. Мы уже попробовали два-три темы без успеха, и я не могу представить, о чем нам говорить дальше.
— Что вы думаете о книгах? — спросил он с улыбкой.
— Книги… о, нет! Я уверена, что мы никогда не читаем одни и те же книги или не читаем их с одинаковыми чувствами.
— Мне жаль, что вы так думаете; но если это так, то, по крайней мере, у нас не будет недостатка в темах для разговора. Мы можем сравнить наши разные мнения.
— Нет — я не могу говорить о книгах в бальном зале; у меня всегда в голове что-то другое.
— В таких ситуациях вас всегда занимает настоящее, не так ли? — спросил он с сомнением в голосе.
— Да, всегда, — ответила она, сама не понимая, что говорит; ведь ее мысли уже ушли далеко от темы, как это вскоре стало ясно по ее внезапному восклицанию: — Я помню, что слышала от вас однажды, мистер Дарси, что вы почти никогда не прощаете; что ваша злоба, как только возникает, становится неустранимой. Полагаю, вы очень осторожны, чтобы она не возникла?
— Да, — ответил он твердым голосом.
— И никогда не позволяете предубеждениям заслонить вам видимость?
— Надеюсь, что нет.
— Особенно те, кто никогда не меняет своего мнения, должны быть уверены в правильности своего суждения с самого начала.
— Могу ли я спросить, к чему направлены эти вопросы?
— Просто для того, чтобы лучше понять ваш характер, — сказала она, пытаясь избавиться от серьезности. — Я пытаюсь его разгадать.
— И каков ваш результат?
Она покачала головой. — У меня совсем не получается. Я слышу о вас такие разные рассказы, что это крайне сбивает меня с толку.
— Я могу легко поверить, — серьезно ответил он, — что отзывы обо мне могут сильно различаться; и я бы хотел, мисс Беннет, чтобы вы не пытались нарисовать портрет моего характера сейчас, ведь есть основания опасаться, что такой портрет не принесет чести ни вам, ни мне.
— Но если я не запишу ваш образ сейчас, у меня может больше не быть такой возможности.

— Я ни в коем случае не собираюсь лишать вас никаких удовольствий, — холодно ответил он. Она больше ничего не сказала, и они ушли на другой танец, расставшись в молчании; оба были недовольны, хотя и в разной степени; ибо в сердце Дарси существовали довольно сильные чувства к ней, что вскоре привело к прощению её, а всю его злость направило на другого.

Они ещё не успели полностью разойтись, как к ней подошла мисс Бингли и с выражением цивилизованного презрения обратилась к ней так:

— Ну что ж, мисс Элиза, я слышала, что вы в восторге от Джорджа Уикхэма? Ваша сестра рассказывала мне о нём и задавала мне тысячу вопросов; оказывается, этот юноша забыл среди прочих своих сообщений сказать вам, что он сын старого Уикхэма, бывшего управляющего мистера Дарси. Однако позвольте мне по-дружески посоветовать вам не безоговорочно верить всем его утверждениям; ведь то, что мистер Дарси плохо с ним обращался, совершенная ложь: напротив, он всегда был к нему чрезвычайно добр, хотя Джордж Уикхэм относился к мистеру Дарси самым подлым образом. Я не знаю подробностей, но прекрасно знаю, что мистер Дарси совершенно не виноват; он не может выносить даже упоминания о Джордже Уикхэме; и хотя мой брат считал, что ему трудно не включить его в приглашение офицерам, он был крайне рад, что тот сам отстранился. Его приезд сюда — это поистине наглость, и я не понимаю, как он посмел это сделать. Мне жаль вас, мисс Элиза, из-за этого открытия вины вашего любимца; но, честно говоря, учитывая его происхождение, и не стоило ожидать чего-то лучшего.

— По вашим словам, его вина и происхождение кажутся одним и тем же, — сердито сказала Элизабет. — Я слышала, что вы обвиняете его лишь в том, что он сын управляющего мистера Дарси, а об этом, уверяю вас, он сам мне сказал.

— Простите, — ответила мисс Бингли, отвернувшись с насмешкой. — Простите моё вмешательство; я имела добрые намерения.

— Наглая девчонка! — сказала про себя Элизабет. — Вы сильно ошибаетесь, если думаете повлиять на меня такой незначительной атакой. Я вижу в этом лишь ваше собственное умышленное невежество и злобу мистера Дарси. Затем она пошла искать свою старшую сестру, которая занималась расспросами о Бингли. Джейн встретила её с такой сладкой самодовольной улыбкой и таким счастливым выражением лица, что это ясно показывало, насколько она довольна событиями вечера. Элизабет сразу поняла её чувства; и в тот момент забота о Уикхэме, обида на его врагов и всё остальное уступили место надежде на то, что Джейн находится на пути к счастью.

— Я хочу знать, — сказала она с не менее улыбчивым лицом, чем у сестры, — что вы узнали о мистере Уикхэме. Но, возможно, вы были слишком заняты приятными делами, чтобы думать о ком-то ещё, в таком случае можете быть уверены в моём прощении.

— Нет, — ответила Джейн, — я не забыла его; но у меня нет ничего утешительного, что я могла бы вам сказать. Мистер Бингли не знает всей его истории и совершенно не осведомлён о обстоятельствах, которые особенно разозлили мистера Дарси; но он поручится за добродетельное поведение, честность и достоинство своего друга и абсолютно уверен, что мистер...

Уикхэм заслуживает гораздо меньшего внимания со стороны мистера Дарси, чем получает на самом деле; и мне приходится с сожалением сказать, что, по его словам, как и по словам его сестры, мистер Уикхэм ни в коей мере не является порядочным молодым человеком. Боюсь, он был крайне неосмотрителен и заслужил потерять уважение мистера Дарси.

— Мистер Бингли сам не знает мистера Уикхэма.
— Нет; он никогда не видел его до прошлого утра в Мерритоне.
— Значит, это то, что он услышал от мистера Дарси. Я полностью убеждена. Но что он говорит о тех, кто ещё жив?
— Он не совсем помнит обстоятельства, хотя и слышал их от мистера Дарси более одного раза, но считает, что ему рассказали об этом лишь условно.
— Я не сомневаюсь в искренности мистера Бингли, — тепло сказала Элизабет, — но простите меня, если меня не убедят одни лишь заверения. Защита мистера Бингли своего друга, я думаю, была весьма убедительной; но поскольку он не знает некоторых частей истории и узнал остальное от самого этого друга, я всё равно буду считать обоих джентльменов такими же, какими считала раньше.

Затем она сменила тему на более приятную для обеих, по которой не могло быть разногласий. Элизабет с радостью слушала скромные, но радостные надежды Джейн на внимание Бингли и делала всё возможное, чтобы укрепить её уверенность в этом. Когда к ним присоединился сам мистер Бингли, Элизабет отошла к мисс Лукас; та спросила её о приятном общении с предыдущим собеседником, но Элизабет едва успела ответить, как к ним подошёл мистер Коллинз и с большим восторгом сообщил ей, что ему только что посчастливилось сделать чрезвычайно важное открытие.

— Я узнал, — сказал он, — по странному совпадению, что в комнате сейчас находится близкий родственник моей покровительницы. Мне случайно удалось подслушать, как сам этот джентльмен назвал молодой леди, принимающей гостей, имена своей кузины, мисс де Бург, и её матери, леди Кэтрин. Как удивительно бывают такие вещи! Кто бы мог подумать, что я встречу здесь, возможно, племянника леди Кэтрин де Бург! Я очень благодарен, что это открытие произошло вовремя, чтобы я мог выразить ему своё уважение, что я и собираюсь сделать сейчас, и надеюсь, он простит меня за то, что не сделал этого раньше. Моё полное незнание этой связи должно послужить оправданием.

— Вы не собираетесь представиться мистеру Дарси?
— Конечно, собираюсь. Я попрошу у него прощения за то, что не сделал этого раньше. Я считаю, что он — племянник леди Кэтрин. Я смогу заверить его, что её светлость вчера вечером была совершенно здорова.

Элизабет старалась отговорить его от этого замысла, уверяя, что мистер Дарси сочтёт его обращение без представления проявлением невежливой дерзости, а не комплиментом его тёте; что совершенно не нужно никакого предупреждения с обеих сторон, и если оно и будет, то инициативу должен взять мистер Дарси, будучи старшим по положению. Мистер Коллинз слушал её с решительным видом человека, намеренного следовать собственному желанию, и когда она замолчала, ответил так:

— Дорогая мисс Элизабет, я имею самое высокое мнение о вашем превосходном суждении во всех вопросах, входящих в рамки вашего понимания, но позвольте мне сказать, что…

Наверняка существует большая разница между установленными формами церемоний среди мирян и теми, которые регулируют действия священнослужителей; позвольте мне заметить, что я считаю священнический сан равным по достоинству самому высокому положению в королевстве — при условии, что одновременно сохраняется должная скромность в поведении. Поэтому позвольте мне следовать наставлениям своей совести в этом вопросе, которые подталкивают меня к выполнению того, что я считаю своим долгом. Простите меня за то, что я не воспользовался вашим советом, который во всех остальных вопросах будет моим постоянным руководством, хотя в данном случае я считаю себя более подходящим для принятия решения о том, что правильно, благодаря образованию и постоянным занятиям, чем молодая леди вроде вас». С низким поклоном он покинул её, чтобы обратиться к мистеру Дарси, чьё отношение к его предложениям она с нетерпением наблюдала, а его удивление от такого обращения было весьма очевидным. Её двоюродный брат начал свою речь с торжественного поклона, и хотя она не могла расслышать ни слова, ей казалось, будто она всё слышит, и в движениях его губ она видела слова «извинения», «Хансфорд» и «леди Кэтрин де Бург». Её раздражало то, что он подвергает себя такому человеку. Мистер Дарси смотрел на него с неприкрытым удивлением; и когда наконец мистер Коллинз дал ему возможность говорить, тот ответил с видом отстранённой вежливости. Однако мистер Коллинз не унывал и продолжал говорить, а презрение мистера Дарси, казалось, только усиливалось по мере продолжения его второй речи; в конце он лишь слегка поклонился ему и ушёл. Тогда мистер Коллинз снова обратился к Элизабет.

«Уверяю вас, у меня нет причин быть недовольным своим приёмом, — сказал он. — Мистер Дарси, казалось, был очень доволен вниманием. Он ответил мне с величайшей вежливостью и даже сделал мне комплимент, сказав, что он настолько убеждён в проницательности леди Кэтрин, что уверен: она никогда не окажет благосклонность недостойному человеку. Это была действительно очень приятная мысль. В целом, я очень доволен им».

Поскольку у Элизабет больше не было собственных интересов, она почти полностью сосредоточила своё внимание на сестре и мистере Бингли; поток приятных мыслей, возникших в результате её наблюдений, сделал её, возможно, почти такой же счастливой, как Джейн. Она представляла себе, как та поселяется в том самом доме, во всём счастье, которое может принести брак из искренних чувств; и в таких обстоятельствах она чувствовала, что способна даже попытаться полюбить двух сестёр Бингли. Она ясно видела, что мысли её матери направлены в том же направлении, и решила не подходить к ней близко, чтобы не услышать слишком много. Поэтому, когда они сели ужинать, она сочла это крайне невезучим стечением обстоятельств, что их посадили рядом друг с другом; и её глубоко раздражало то, что её мать свободно и открыто разговаривала с одной из них (леди Лукас) только о том, что ожидает скорой свадьбы Джейн с мистером Бингли. Это была вдохновляющая тема, и миссис Беннет, казалось, не могла устать, перечисляя преимущества этого брака. То, что он был таким очаровательным молодым человеком, таким богатым и жил всего в трёх милях от них, было первым пунктом для самодовольства; затем было утешительно думать о том, как сильно обе сестры любят Джейн, и быть уверенной, что они, как и она сама, очень хотят этого брака. Кроме того, это было очень обнадёживающе для её младших дочерей: если Джейн выйдет замуж, это значительно увеличит шансы для них на брак с другими богатыми мужчинами; и, наконец, в её возрасте было так приятно иметь возможность оставить своих незамужних дочерей на попечение сестры, чтобы та не была вынуждена искать себе спутника жизни.

Это было больше, чем ей нравилось. Необходимо было превратить эту ситуацию в источник удовольствия — ведь в таких случаях это требует этикета; но никто не мог бы лучше миссис Беннет находить утешение в пребывании дома в любой период своей жизни. Она закончила свою речь множеством добрых пожеланий тому, чтобы леди Лукас скоро обрела такую же удачу, хотя явно и торжественно верила, что в этом нет никакой возможности.

Безуспешно Элизабет пыталась сдержать быстроту речи своей матери или убедить её говорить тише; к её неописуемому раздражению она заметила, что главную часть её слов слышал мистер Дарси, сидевший напротив них. Мать лишь отругала её за бессмыслицу.

— Кто такой для меня мистер Дарси, чтобы я его боялась? Я уверена, мы не обязаны проявлять к нему особую вежливость до такой степени, чтобы молчать о том, что он может не захотеть услышать.

— Ради всего святого, мадам, говорите потише. Какая польза от того, чтобы оскорбить мистера Дарси? Так вы никогда не сможете завоевать его расположение.

Однако ничто из сказанного ею не имело никакого эффекта. Её мать продолжала говорить таким же громким тоном. Элизабет краснела от стыда и раздражения. Она не могла удержаться от того, чтобы время от времени бросать взгляды на мистера Дарси; каждый взгляд подтверждал то, чего она боялась: хотя он и не всегда смотрел на её мать, она была уверена, что его внимание постоянно приковано к ней. Выражение его лица постепенно менялось от возмущённого презрения к спокойной и серьёзной минации.

Наконец у миссис Беннет больше не было что сказать; а леди Лукас, которая уже давно зевала от повторения тех радостей, в которых, по её мнению, не было никакой возможности принять участие, осталась наедине с холодной ветчиной и курицей. Элизабет начала приходить в себя. Но покой длился недолго: когда ужин закончился, заговорили о пении, и ей пришлось страдать, видя, как Мэри, после недолгих уговоров, собирается порадовать компанию. С помощью множества значительных взглядов и молчаливых просьб она пыталась предотвратить такое проявление угодничества — но тщетно; Мэри не хотела её понимать; такая возможность показаться была для неё приятной, и она начала петь. Глаза Элизабет были устремлены на неё с острой болью; она с нетерпением наблюдала, как Мэри исполняет одну за другой строфы, но в конце её ожидания не были вознаграждены: Мэри, получив в знак благодарности намёк на то, что её могут попросить спеть снова, через полминуты начала петь снова. У Мэри совсем не было способностей к такому выступлению: её голос был слабым, а манера — притворной. Элизабет страдала от боли. Она посмотрела на Джейн, чтобы узнать, как та справляется с ситуацией; но Джейн спокойно разговаривала с Бингли. Она посмотрела на двух сестёр Бингли и увидела, что они делают друг другу насмешливые знаки, а также на Дарси, который, однако, оставался непроницаемо серьёзным. Она посмотрела на своего отца, чтобы попросить его вмешаться, чтобы Мэри не пела всю ночь. Он понял намёк, и когда Мэри закончила свою вторую песню, он громко сказал:

— Этого достаточно, дитя. Ты уже достаточно нас порадовала. Пусть другие девушки тоже получат возможность показаться.

Мэри, хотя и притворялась, что не слышит, была немного смущена; а Элизабет, сочувствуя ей и словам своего отца, боялась, что её старания были напрасны.

Теперь обратились к остальным гостям.
«Если бы я, — сказал мистер Коллинз, — был настолько счастлив, что умел петь, я бы, без сомнения, с большим удовольствием порадовал присутствующих какой-нибудь песней; ведь я считаю музыку весьма безобидным развлечением, совершенно совместимым с профессией священника. Однако я не хочу утверждать, что мы имеем право посвящать слишком много времени музыке, ведь есть ещё много других дел. У настоятеля прихода много обязанностей. Во-первых, он должен заключить такие договоры о десятине, которые были бы выгодны для него самого и не оскорбляли бы его покровителя. Он должен сам писать проповеди; а оставшееся время вполне хватит на выполнение его приходских обязанностей, а также на уход за своим жилищем, которое он обязан сделать как можно более удобным. И я считаю весьма важным, чтобы он вел себя внимательно и дружелюбно по отношению ко всем, особенно к тем, кому он обязан своим положением. Я не могу освободить его от этой обязанности; да и я бы плохо отнесся к человеку, который упускает возможность выразить уважение к кому-либо из членов семьи». С поклоном мистеру Дарси он завершил свою речь, произнесенную так громко, что её слышала половина присутствующих. Многие смотрели с удивлением, многие улыбались; но никто не казался таким довольным, как сам мистер Беннет, в то время как его жена серьезно похвалила мистера Коллинза за его разумные слова и прошептала леди Лукас, что он очень умный и добрый молодой человек.
Элизабет показалось, что если бы её семья решила проявляться как можно больше в тот вечер, им было бы невозможно сыграть свои роли более умело и успешно; и она была рада за Бингли и свою сестру, что он не заметил некоторых проявлений их поведения, и что его чувства не были бы сильно задеты глупостями, которые ему, должно быть, пришлось видеть. Однако то, что его две сестры и мистер Дарси имели возможность насмехаться над её родственниками, было уже достаточно плохо; она не могла решить, что более невыносимо: молчаливое презрение джентльмена или наглые улыбки дам.
Остаток вечера не принес ей никакого удовольствия. Её дразнил мистер Коллинз, который упорно оставался рядом с ней; и хотя он не смог уговорить её снова потанцевать с ним, он не позволял ей танцевать с другими. Тщетно она просила его подойти к кому-нибудь ещё и предлагала познакомить его с любой девушкой в комнате. Он заверил её, что что касается танцев, то он совершенно равнодушен к ним; его главная цель — проявить к ней заботу и таким образом завоевать её расположение; поэтому он намерен оставаться рядом с ней всё вечеро. Переговоры по этому поводу были бесполезны. Большое облегчение ей принесла её подруга мисс Лукас, которая часто присоединялась к ним и дружелюбно отвлекала внимание мистера Коллинза на себя.
По крайней мере, ей не приходилось терпеть дальнейшее внимание со стороны мистера Дарси: хотя он часто стоял совсем близко к ней, совершенно равнодушный, он никогда не подходил достаточно близко, чтобы заговорить. Она считала это вероятным следствием своих намеков на мистера Уикхэма и радовалась этому.
Семья из Лонгборна ушла последней из всех гостей; и благодаря хитрости миссис Беннет им пришлось ждать их карету четверть часа после всех остальных.

Они ушли, что дало им возможность увидеть, с каким энтузиазмом их провожали некоторые члены семьи. Миссис Херст и её сестра почти не открывали рта, кроме как чтобы пожаловаться на усталость, и явно торопились остаться в доме наедине. Они отвергали любые попытки миссис Беннет начать разговор, и тем самым создавали атмосферу уныния среди всех присутствующих; эту атмосферу едва ли можно было облегчить долгими речами мистера Коллинза, который восхвалял мистера Бингли и его сестёр за изысканность устроенного ими приёма, а также за гостеприимство и вежливость в общении с гостями. Дарси совсем ничего не говорил. Мистер Беннет тоже молчал, наслаждаясь происходящим. Мистер Бингли и Джейн стояли вместе, немного в стороне от остальных, и разговаривали только друг с другом. Элизабет сохраняла такое же молчание, как и миссис Херст или мисс Бингли; даже Лидия была слишком уставшей, чтобы произнести что-то большее, чем время от времени восклицание: «Боже, как же я устала!», сопровождаемое сильным зевком. Когда наконец все встали, чтобы попрощаться, миссис Беннет очень настойчиво и вежливо выразила надежду скоро увидеть всю семью в Лонгборне; она обратилась особенно к мистеру Бингли, заверяя его, как счастливыми они будут, если он когда-нибудь пообедает с ними вместе без формального приглашения. Бингли был крайне благодарен и с радостью пообещал воспользоваться первой же возможностью, чтобы навестить её после возвращения из Лондона, куда ему предстояло отправиться на короткое время на следующий день. Миссис Беннет была полностью довольна; она покинула дом с уверенностью, что, учитывая необходимость подготовки к свадьбе, покупки новых карет и свадебных нарядов, она, несомненно, увидит свою дочь женатой в Незерфилде через три-четыре месяца. Она с такой же уверенностью думала о том, что ещё одна её дочь выйдет замуж за мистера Коллинза, и это вызывало у неё значительную, хотя и не столь сильную, радость. Среди всех своих детей Элизабет была для неё самой менее любимой; и хотя этот человек и брак были вполне подходящими для неё, ценность каждого из них терялась на фоне мистера Бингли и Незерфилда.

«уверить вас самыми энергичными словами».

На следующий день в Лонгборне развернулась новая сцена. Мистер Коллинз официально сделал свое предложение. Решив действовать без промедления, поскольку его отпуск заканчивался только в следующую субботу, и не испытывая никаких сомнений, которые могли бы сделать ситуацию для него тяжелой, он приступил к делу очень методично, соблюдая все формальности, которые, по его мнению, были неотъемлемой частью такого рода дел. Вскоре после завтрака, обнаружив вместе миссис Беннет, Элизабет и одну из младших девушек, он обратился к матери со следующими словами:

— Могу ли я надеяться, мадам, на вашу поддержку в вопросе о браке с вашей прекрасной дочерью Элизабет, когда прошу удостоить меня частной аудиенции с ней сегодня утром?

Прежде чем Элизабет успела что-либо сказать, кроме как покраснеть от удивления, миссис Беннет тут же ответила:

— О, конечно! Да, безусловно. Я уверена, что Лиззи будет очень счастлива — я уверена, у нее не будет никаких возражений. Пойдем, Китти, мне нужно, чтобы ты поднялась наверх. — Собрав свою работу, она поспешила уйти, но Элизабет крикнула ей:

— Дорогая мадам, не уходите. Умоляю вас, не уходите. Мистер Коллинз должен простить меня. Ему нечего сказать мне такого, чего бы не слышали другие. Я сама собираюсь уйти.

— Нет, нет, чепуха, Лиззи. Я хочу, чтобы ты осталась на месте. — Увидев, что Элизабет действительно собирается уйти с раздраженным и смущенным видом, она добавила: — Лиззи, я настаиваю, чтобы ты осталась и выслушала мистера Коллинза.

Элизабет не стала противостоять такому требованию; после недолгих размышлений она также поняла, что разумнее будет закончить всё как можно скорее и тихо, поэтому снова села и попыталась скрыть свои чувства, которые колебались между расстройством и радостью, постоянной работой. Миссис Беннет и Китти ушли, и как только они исчезли, мистер Коллинз начал:

— Поверьте мне, дорогая мисс Элизабет, что ваша скромность, вместо того чтобы навредить вам, лишь добавляет к вашим другим достоинствам. Вы показались бы мне менее приятной, если бы не было этой небольшой неохоты; но позвольте мне заверить вас, что у меня есть разрешение вашей уважаемой матери на это обращение. Вы вряд ли сможете сомневаться в сути моих слов, как бы ваша природная деликатность ни заставляла вас притворяться; мои проявления внимания были слишком очевидны, чтобы их можно было спутать. Почти сразу, как я вошел в дом, я выбрал вас в качестве спутницы своей будущей жизни. Но прежде чем меня унесут мои чувства по этому поводу, возможно, будет разумно объяснить причины моего желания жениться — а также то, почему я приехал в Гертфордшир с намерением найти жену, как это действительно и было.

Мысль о том, что мистер Коллинз, несмотря на всю свою серьезность, может быть унесен своими чувствами, заставила Элизабет чуть не рассмеяться; она не смогла воспользоваться короткой паузой, которую он сделал, чтобы остановить ее, и он продолжил:

— Мои причины жениться заключаются, во-первых, в том, что я считаю правильным, чтобы каждый священник, находящийся в благоприятных условиях (как я), подавал пример брака в своей парафии; во-вторых, я убежден, что это значительно повысит мое счастье; и, в-третьих, что, возможно, мне следовало упомянуть раньше, это особая рекомендация…

Эта весьма благородная леди, которую я имею честь называть покровительницей. Дважды она снизошла до того, чтобы высказать мне свое мнение по этому вопросу (и это было даже без просьбы!). Именно в субботу вечером, перед тем как я уехал из Хансфорда, — между танцами кадриль, пока миссис Дженкинсон расставляла подножку для мисс де Бург, — она сказала: «Мистер Коллинз, вы должны жениться. Священник вроде вас обязан жениться. Выберите тщательно, выберите даму ради меня и ради себя самого; пусть это будет активная, полезная женщина, не из высшего общества, но способная хорошо управлять небольшим доходом. Это мой совет. Найдите такую женщину как можно скорее, привезите ее в Хансфорд, и я навещу ее». Позвольте мне, кстати, заметить, моя прекрасная кузина, что я считаю внимание и доброту леди Кэтрин де Бург одним из самых значительных преимуществ, которые я могу предложить. Вы увидите, что ее манеры превосходят все описания; а ваш ум и живость, я думаю, понравятся ей, особенно если они сочетаются с тишиной и уважением, которые неизбежно вызывает ее статус. Таковы мои общие намерения относительно брака; остается объяснить, почему мои мысли были направлены на Лонгборн, а не на мои собственные окрестности, где, уверяю вас, есть много приятных молодых женщин. Но дело в том, что, поскольку после смерти вашего уважаемого отца (хотя он, возможно, проживет еще много лет) я должен унаследовать это поместье, я не мог успокоиться, не решив выбрать жену среди его дочерей, чтобы ущерб для них был как можно меньше, когда наступит этот печальный момент — хотя, как я уже говорил, это может произойти только через несколько лет. Вот моя причина, моя прекрасная кузина, и я надеюсь, что это не снизит моего авторитета в ваших глазах. А теперь мне остается лишь с самым страстным энтузиазмом заверить вас в силе моих чувств. К богатству я совершенно равнодушен и не буду делать никаких требований на этот счет к вашему отцу, поскольку прекрасно понимаю, что они не могут быть выполнены; и что тысяча фунтов по 4 процента, которые не станут вашими до смерти вашей матери, — это все, на что вы когда-либо имеете право. Поэтому по этому вопросу я буду молчать; и можете быть уверены, что никаких неблагородных упреков не сорвется с моих уст, когда мы поженимся». Было совершенно необходимо прервать его сейчас. «Вы слишком спешите, сэр», — воскликнула она. «Вы забываете, что я еще не ответила. Позвольте мне сделать это без дальнейшей потери времени. Примите мою благодарность за комплимент, который вы мне делаете. Я прекрасно осознаю честь ваших предложений, но я не могу поступить иначе, как отклонить их». «Я не собираюсь сейчас узнавать, — ответил мистер Коллинз, формально махнув рукой, — что у молодых леди принято отвергать предложения мужчины, которого они тайно собираются принять, когда он впервые обращается за их рукой; и что иногда отказ повторяется во второй или даже в третий раз. Поэтому я совсем не унываю из-за того, что вы только что сказали, и надеюсь скоро привести вас к алтарю». «Клянусь, сэр, — воскликнула Элизабет, — ваша надежда довольно необычна после моего заявления. Уверяю вас, я не из тех молодых леди (если таковые вообще существуют), которые настолько смелы, чтобы рисковать своим счастьем в надежде на второе предложение. Я совершенно серьезна в своем отказе. Вы не сможете сделать меня счастливой, и я убеждена, что я последняя женщина на свете, которая смогла бы сделать счастливым вас. Нет, даже если бы...»

«Если бы ваша подруга, леди Кэтрин, узнала обо мне, я уверена, что сочла бы меня во всех отношениях недостойной этой роли».
«Если бы можно было быть уверенным, что леди Кэтрин действительно так считает, — очень серьезно сказал мистер Коллинз, — но я не могу представить, чтобы она когда-либо осудила вас. Можете быть уверены: когда у меня будет честь снова увидеть её, я буду говорить о вашей скромности, экономии и прочих достоинствах в самых высоких тонах».
«Право, мистер Коллинз, всякая похвала в мой адрес будет излишна. Вы должны позволить мне судить самой и проявить уважение, поверив тому, что я говорю. Я желаю вам большого счастья и богатства, и, отказывая вам, я делаю всё возможное, чтобы этого не произошло. Предложив мне руку, вы, наверное, уже удовлетворили чувствительность своих чувств по отношению к моей семье, и можете владеть поместьем Лонгборн, когда оно освободится, без всяких угрызений совести. Следовательно, этот вопрос можно считать окончательно решенным».
Сказав это, она встала и собиралась покинуть комнату, но мистер Коллинз обратился к ней:
«Когда у меня снова будет честь поговорить с вами на эту тему, я надеюсь получить более благоприятный ответ, чем тот, который вы мне сейчас дали; хотя я пока далек от обвинений вас в жестокости, потому что знаю, что это обычай вашего пола — отвергать мужчину при первом же предложении, и, возможно, вы сейчас сказали это, чтобы поощрить мои ухаживания, насколько это соответствует истинной чувствительности женского характера».
«Право, мистер Коллинз, — с некоторым раздражением воскликнула Элизабет, — вы меня крайне сбиваете с толку. Если то, что я до сих пор сказала, может показаться вам поощрением, я не знаю, как выразить свой отказ так, чтобы убедить вас в его истинном характере».
«Вы должны позволить мне лелеять надежду, дорогая кузина, что ваш отказ от моих предложений — лишь слова формальности. Мои причины для такого мнения следующие: мне не кажется, что моя рука недостойна вашего принятия, или что условия, которые я могу предложить, не будут весьма желанными. Мое положение в обществе, мои связи с семьей де Бург и мои отношения с вашей семьей — все это факторы, работающие в мою пользу; к тому же следует учитывать, что, несмотря на все ваши достоинства, совсем не факт, что вам когда-нибудь снова будет сделано предложение руки и сердца. Ваша доля, к сожалению, настолько мала, что, скорее всего, перечеркнет все ваши прелести и достоинства. Поскольку я должен заключить, что вы не серьезны в своем отказе, я предпочту объяснить это вашим желанием усилить мою любовь через ожидание, как это обычно делают изящные женщины».
«Уверяю вас, сэр, у меня нет никаких притязаний на такую „изящность“, которая заключается в мучениях достойного человека. Я бы предпочла, чтобы мне проявили уважение, поверив в мою искренность. Я еще раз благодарю вас за оказанную мне честь предложением руки и сердца, но принять его абсолютно невозможно. Мои чувства во всех отношениях этому противят. Могу ли я говорить более прямо? Не считайте меня сейчас изящной женщиной, желающей мучить вас, а просто разумным человеком, говорящим правду от всего сердца».

— Вы просто очаровательны! — воскликнул он с неловкой джентльменской настойчивостью. — И я убежден, что при поддержке ваших замечательных родителей мои предложения неизбежно будут приняты.
На такую настойчивость в самообмане Элизабет не стала отвечать и тут же молча ушла; она была решительна: если он будет продолжать воспринимать её повторные отказы как лестные проявления интереса, она обратится к её отцу. Его отрицательный ответ будет высказан таким образом, что окажется решающим, а его поведение, по крайней мере, нельзя будет спутать с притворством и флиртом изящной женщины.

ГЛАВА XX.
Р. Коллинзу не пришлось долго наслаждаться тихими размышлениями о своей удачной любви: миссис Беннет, проводив время в передней, ожидая окончания беседы, как только увидела, что Элизабет открывает дверь и быстрыми шагами направляется к лестнице, тут же вошла в столовую и искренне поздравила его и себя с возможностью более тесных отношений между ними. Мистер Коллинз с радостью принял эти поздравления и в ответ рассказал подробности их встречи, уверенный, что имеет все основания для удовлетворения — ведь отказ, который его двоюродная сестра ему категорически выразила, неизбежно был следствием её застенчивости и искренней скромности характера.
Однако эта новость шокировала миссис Беннет: она была бы рада также быть уверенной, что её дочь хотела поощрить его, возражая против его предложений, но не осмеливалась в это верить и не могла сдержаться, чтобы об этом не сказать.
«Но будьте уверены, мистер Коллинз, — добавила она, — Лиззи будет приведена к разуму. Я сама поговорю с ней об этом. Она очень упрямая и глупая девушка, не понимающая собственных интересов; но я заставлю её это понять».

— Простите, что прерываю вас, мадам, — воскликнул мистер Коллинз, — но если она действительно упряма и глупа, я не знаю, будет ли она подходящей женой для человека в моем положении, который естественно ищет счастья в браке. Если же она продолжает отвергать мое предложение, возможно, лучше не заставлять ее соглашаться на меня, потому что, имея такие недостатки характера, она вряд ли сможет принести мне счастье.

— Сэр, вы совершенно меня неправильно понимаете, — встревоженно сказала миссис Беннет. — Лиззи упряма только в таких вещах. Во всем остальном она самая добродушная девушка из всех, кого я знаю. Я сейчас же пойду к мистеру Беннету, и мы очень скоро разберемся с ней, я уверена.

Она не дала ему времени ответить, а тут же поспешила к своему мужу и, войдя в библиотеку, воскликнула:

— О, мистер Беннет, вас срочно требуют; у нас все в смятении. Вы должны заставить Лиззи выйти замуж за мистера Коллинза, ведь она клянется, что не хочет его; а если вы не поторопитесь, он передумает и не женится на ней.

Когда она вошла, мистер Беннет поднял глаза от книги и спокойно, без малейшего волнения посмотрел на нее, и его выражение лица совсем не изменилось от ее слов.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — сказал он, когда она закончила свою речь. — О чем это вы?

— О мистере Коллинзе и Лиззи. Лиззи заявляет, что не хочет мистера Коллинза, а мистер Коллинз начинает говорить, что не хочет Лиззи.

— И что же мне делать в этой ситуации? Похоже, это безнадежное дело.

— Поговорите об этом сами с Лиззи. Скажите ей, что настаиваете на ее браке с ним.

— Позовите ее сюда. Она услышит мое мнение.

Миссис Беннет позвонила в колокольчик, и мисс Элизабет была вызвана в библиотеку.

— Иди сюда, дитя, — воскликнул ее отец, когда она появилась. — Я позвал тебя по важному делу. Я слышал, что мистер Коллинз сделал тебе предложение руки и сердца. Это правда?

Элизабет ответила, что да.

— Очень хорошо… И ты отклонила это предложение?

— Да, сэр.

— Чрезвычайно хорошо. Теперь перейдем к сути. Твоя мать настаивает на том, чтобы ты согласилась. Разве не так, миссис Беннет?

— Да, иначе я больше никогда ее не увижу.

— Перед тобой стоит неприятный выбор, Элизабет. С сегодняшнего дня ты должна стать чужой одному из своих родителей. Твоя мать больше никогда тебя не увидит, если ты не выйдешь замуж за мистера Коллинза, а я — если выйдешь.

Элизабет не могла не улыбнуться такому исходу такого начала; но миссис Беннет, убедившая себя, что ее муж относится к делу так, как она хочет, была крайне разочарована.

— Что вы имеете в виду, мистер Беннет, говоря так? Вы обещали мне настоять на том, чтобы она вышла за него замуж.
— Дорогая, — ответил её муж, — у меня есть две небольшие просьбы. Во-первых, позвольте мне использовать свой разум в этой ситуации по своему усмотрению; а во-вторых, позвольте мне пользоваться своей комнатой. Я буду рад иметь библиотеку только для себя как можно скорее.
Однако, несмотря на разочарование в муже, миссис Беннет не сдавалась. Она снова и снова разговаривала с Элизабет, то уговаривала её, то угрожала. Она пыталась заставить Джейн поддержать её интересы, но Джейн, с полной мягкостью, отказалась вмешиваться; а Элизабет, иногда с искренней серьёзностью, а иногда с игривой веселостью, отвечала на её нападки. Хотя её манера поведения менялась, её решимость оставалась неизменной.
Тем временем мистер Коллинз в одиночестве размышлял о произошедшем. Он слишком высоко ценил себя, чтобы понять, по какой причине его кузина может отказать ему; и хотя его гордость была задета, больше он ничего не чувствовал. Его чувства к ней были совершенно вымышленными; а мысль о том, что она может заслужить упрёки своей матери, не вызывала у него никакого сожаления.
Пока семья находилась в таком замешательстве, Шарлотта Лукас пришла провести с ними день. Её встретила в передней Лидия, которая подбежала к ней и прошептала:
— Я рада, что вы пришли, здесь так весело! Знаете, что произошло сегодня утром? Мистер Коллинз сделал предложение Элизабет, но она отказала ему.

«Они вошли в столовую». У Шарлотты едва хватило времени ответить, как к ним присоединилась Китти, которая пришла сообщить ту же новость; и едва они вошли в столовую, где миссис…

Беннет была одна, и тогда она тоже начала говорить на эту тему, обращаясь к мисс Лукас с просьбой о сострадании и умоляя её убедить свою подругу Лиззи подчиниться желаниям семьи. «Пожалуйста, дорогая мисс Лукас, — добавила она меланхоличным тоном, — ведь никто не на моей стороне, никто не сочувствует мне; со мной обращаются жестоко, никто не сочувствует моим бедным нервам».

Ответ Шарлотты не был услышан из-за появления Джейн и Элизабет.

«А, вот и она, — продолжила миссис Беннет, — выглядит такой равнодушной, как только можно, и заботится о нас не больше, чем будто бы мы находимся в Йорке, лишь бы сама добиться своего. Но скажу вам, мисс Лиззи, если вы будете продолжать отвергать все предложения руки и сердца в таком ключе, вы так и не найдёте мужа — и я уверена, что не знаю, кто будет содержать вас, когда ваш отец умрёт. Я не смогу вас содержать — поэтому предупреждаю вас. С сегодняшнего дня я с вами покончила. Я говорила в библиотеке, помните, что больше никогда не буду с вами разговаривать, и вы увидите, что я держу слово. Мне не приятно разговаривать с непослушными детьми. Хотя, честно говоря, мне и вообще не очень приятно разговаривать с кем-либо. Люди, страдающие от нервных расстройств, как я, не могут испытывать особого желания разговаривать. Никто не может понять, как я страдаю! Но всегда так: тех, кто не жалуется, никогда не жалеют».

Её дочери молча слушали этот поток слов, понимая, что любая попытка убедить её или успокоить её лишь усилит её раздражение. Поэтому она продолжала говорить без перерыва, пока к ним не присоединился мистер Коллинз, вошедший с более величественным видом, чем обычно. Увидев его, она сказала девушкам:
«Ну, я настаиваю на том, чтобы вы все замолчали и позволили мне и мистеру Коллинзу немного поговорить».

Элизабет тихо вышла из комнаты, за ней последовали Джейн и Китти, но Лидия осталась на месте, решив выслушать всё, что возможно; а Шарлотта, сначала задержанная вежливостью мистера Коллинза, чьи вопросы о ней и всей её семье были очень подробными, а затем любопытством, ограничилась тем, что подошла к окну и сделала вид, что не слышит.

Миссис Беннет мрачным голосом начала предполагаемый разговор:
«О, мистер Коллинз!»
«Дорогая мадам, — ответил он, — давайте навсегда замолчим на эту тему. Далеко мне до того, — продолжил он вскоре голосом, выражавшим его недовольство, — чтобы обижаться на поведение вашей дочери. Покорность неизбежным бедам — это долг всех нас; особенный долг молодого человека, которому, как мне, посчастливилось получить высокое положение в юном возрасте; и, я надеюсь, я смирился. Возможно, тем более, что у меня были сомнения относительно своего истинного счастья, если бы моя прекрасная кузина оказала мне честь, приняв моё предложение; ведь я часто замечал, что покорность никогда не бывает такой совершенной, как тогда, когда отвергнутое благословение начинает терять свою ценность в наших глазах. Надеюсь, вы не сочтёте, что я проявляю неуважение к вашей семье, дорогая мадам, отказываясь от своих притязаний на руку вашей дочери, не сделав вам и мистеру Беннету чести, попросив вас вмешаться в мою пользу. Боюсь, моё поведение может показаться неприемлемым, поскольку я принял отказ от вашей дочери напрямую от неё, а не от вас лично; но все мы подвержены ошибкам. Я определённо имел хорошие намерения во всём этом деле».

Моя цель состояла в том, чтобы найти себе доброжелательного спутника, уделяя при этом должное внимание благу всей вашей семьи; и если мое поведение было чем-либо предосудительным, прошу простить меня.

ГЛАВА XXI.
Обсуждение предложения мистера Коллинза подходило к концу, и Элизабет оставалось лишь терпеть неприятные чувства, которые с этим неизбежно связаны, а также время от времени слышать раздраженные замечания со стороны её матери. Что касается самого джентльмена, то его чувства проявлялись не через смущение или уныние, не через попытки избегать её, а через натянутость в поведении и молчание, полное обиды. Он почти не разговаривал с ней; а та пристальная забота, которую он раньше проявлял по отношению к ней, в тот день была направлена на мисс Лукас.

Его вежливость при прослушивании его слов стала для всех них истинным облегчением, особенно для её подруги. На следующий день настроение миссис Беннет и её самочувствие не улучшились. Мистер Коллинз также оставался в состоянии гневного высокомерия. Элизабет надеялась, что его раздражение сократит продолжительность его визита, но это совсем не повлияло на его планы. Он всё равно собирался уехать в субботу, и именно в субботу он и собирался остаться. После завтрака девушки пошли в Мерритон, чтобы узнать, вернулся ли мистер Уикхэм, и оплакать его отсутствие на балу в Незерфилде. Он присоединился к ним, когда они входили в город, и сопроводил их к тёте, где они подробно обсудили его сожаления, раздражение и беспокойство всех присутствующих. Однако Элизабет он добровольно признал, что необходимость его отсутствия была им самим вызвана. «Я понял, — сказал он, — что по мере приближения срока лучше мне не встречаться с мистером Дарси; находиться в одной комнате, быть в одной компании с ним столько часов подряд может оказаться слишком тяжело для меня, и могут возникнуть ситуации, неприятные не только для меня». Она высоко оценила его сдержанность; у них было время для подробного обсуждения этого вопроса, а также для всех тех комплиментов, которые они вежливо обменивали друг с другом, пока Уикхэм и ещё один офицер сопровождали их обратно в Лонгборн. Во время прогулки он особенно внимательно относился к ней. Его сопровождение имело двойную пользу: она ощущала всю значимость этого жеста в её адрес, а также это служило отличной возможностью представить его её отцу и матери.

«Пошла обратно вместе с ними»
[Авторское право 1894, Джордж Аллен.]

Вскоре после их возвращения мисс Беннет получила письмо; оно было из Нетерфилда и было сразу же открыто. В конверте находился листик из изысканной, тонкой бумаги, покрытый аккуратным почерком дамы; Элизабет заметила, как изменилось выражение лица её сестры при чтении письма, и увидела, что та внимательно рассматривает определённые фрагменты текста. Джейн вскоре пришла в себя; убрав письмо, она попыталась с обычной весёлостью присоединиться к общему разговору, но Элизабет была так обеспокоена этой темой, что её внимание отвлекалось даже от Уикхэма; едва он и его спутник ушли, как взгляд Джейн побудил её последовать за ней наверх. Когда они оказались в своей комнате, Джейн достала письмо и сказала: «Это от Кэролайн Бингли; содержание письма меня очень удивило. Все уже покинули Нетерфилд и направляются в город, не собираясь возвращаться. Вы услышите, что она пишет». Затем она прочитала вслух первое предложение, в котором говорилось, что они только что решили отправиться в город вслед за своим братом и что собираются пообедать в тот день на Гросвенор-стрит, где жил мистер Хёрст. Следующее предложение гласило следующее:

— «Я не притворяюсь, что сожалею о чём-либо из того, что оставляю в Хартфордшире, кроме вашего общества, моя дорогая подруга; но мы надеемся, что в будущем сможем снова наслаждаться той приятной беседой, которую у нас была, а пока можем уменьшить боль разлуки очень частой и безоговорочной перепиской. Я рассчитываю на вас в этом». К этим возвышенным словам Элизабет прислушивалась с полным равнодушием и недоверием; и хотя внезапный отъезд их удивил её, она не видела в этом ничего по-настоящему печального: нельзя было предположить, что их отсутствие в Нетерфилде помешает мистеру Бингли там находиться; а что касается потери их общества, она была уверена, что Джейн скоро перестанет считать его частью наслаждения общением с ним.

— «Как неудобно, — сказала она после короткой паузы, — что вы не можете увидеть своих друзей перед тем, как они покинут страну. Но разве мы не можем надеяться, что время будущего счастья, к которому стремится мисс Бингли, наступит раньше, чем она сама осознает это, и что приятное общение, которое у вас было как у друзей, возобновится с ещё большим удовольствием как у сестёр? Мистер Бингли не будет задерживаться в Лондоне из-за них».

— «Кэролайн категорически говорит, что никто из компании не вернётся в Хартфордшир этой зимой. Я прочитаю вам это.

— „Когда вчера мой брат ушёл от нас, он думал, что дела, за которыми он ехал в Лондон, можно будет закончить за три-четыре дня; но поскольку мы уверены, что этого не произойдёт, и в то же время убеждены, что когда Чарльз приедет в город, он не будет спешить уезжать оттуда снова, мы решили последовать за ним, чтобы он не был вынужден проводить своё свободное время в неудобном отеле. Многие из моих знакомых уже там на зиму: я хотела бы услышать, что у вас, моя дорогая подруга, есть намерение присоединиться к ним, но в этом я теряю надежду. Я искренне надеюсь, что ваш Рождество в Хартфордшире будет полно тех радостей, которые обычно приносит эта пора, и что у вас будет столько поклонников, что вы не почувствуете потери троих из тех, кого мы лишим вас“.

— «Из этого ясно, — добавила Джейн, — что он больше не вернётся этой зимой».

— «Ясно только то, что мисс Бингли не хочет, чтобы он возвращался».

— «Почему вы так думаете? Это должно быть его собственным решением; он сам себе хозяин. Но вы не знаете всего. Я прочитаю вам отрывок, который особенно меня ранит. Я не буду скрывать от вас ничего. „Мистер Дарси не может дождаться встречи со своей сестрой; и, честно говоря, мы тоже с нетерпением ждём встречи с ней снова. Я действительно считаю, что у Джорджианы Дарси нет равных по красоте, изяществу и образованности; а привязанность, которую она вызывает у Луизы и у меня, становится ещё сильнее благодаря надежде, что в будущем она станет нашей сестрой. Я не знаю, упоминала ли я раньше о своих чувствах по этому поводу, но я не уеду из страны, не поделившись ими, и надеюсь, вы не сочтёте их неразумными. Мой брат уже очень восхищается ею; теперь у него будет много возможностей видеть её в самых близких отношениях; все её родственники так же, как и он сам, желают этого союза; и, думаю, предубеждение сестры не вводит меня в заблуждение, когда я говорю, что Чарльз наиболее способен завоевать сердце любой женщины. С учётом всех этих обстоятельств, способствующих сближению, и ничего, что могло бы ему помешать, не ошибаюсь ли я, моя дорогая Джейн, питая надежду на событие, которое обеспечит…“»

— Счастье стольких людей? Что ты думаешь об этом предложении, моя дорогая Лиззи? — спросила Джейн, закончив говорить. — Разве оно не достаточно ясно? Разве в нем не сказано прямо, что Кэролайн ни не ожидает, ни не желает, чтобы я стала её сестрой; что она полностью уверена в равнодушии своего брата; и что, если она подозревает характер моих чувств к нему, то делает это (очень любезно!) чтобы предостеречь меня. Может ли быть какое-либо другое мнение по этому поводу?

— Да, может; ведь моё мнение совершенно иное. Хочешь его услышать?

— Очень хочу.

— Я скажу всё в нескольких словах. Мисс Бингли видит, что её брат влюблён в тебя, и хочет, чтобы он женился на мисс Дарси. Она следует за ним в город в надежде удержать его там и пытается убедить тебя, что он не интересуется тобой.

Джейн покачала головой.

— Ну же, Джейн, ты должна мне верить. Никто, кто когда-либо видел вас вместе, не может сомневаться в его чувствах; мисс Бингли, я уверена, тоже не может: она не такая простушка. Если бы она увидела хотя бы половину той любви, которую мистер Дарси испытывает к ней, она бы уже заказала свадебные платья. Но дело в том, что мы недостаточно богаты и знатны для них; и она тем более стремится выдать своего брата за мисс Дарси, полагая, что после одного брака ей будет легче добиться второго; в этом действительно есть некоторая изобретательность, и я думаю, что это сработает, если мисс де Бург исчезнет с дороги. Но, моя дорогая Джейн, ты не можешь всерьёз думать, что только потому, что мисс Бингли говорит тебе, что её брат очень восхищается мисс Дарси, он хоть в малейшей степени менее ценит твои достоинства, чем во вторник, когда прощался с тобой; или что она сможет убедить его, что вместо того, чтобы быть влюблённым в тебя, он очень влюблён в её подругу.

— Если бы мы обе относились к мисс Бингли одинаково, — ответила Джейн, — твоё объяснение могло бы меня успокоить. Но я знаю, что основания для этого нет. Кэролайн неспособна умышленно обманывать кого-либо; и всё, на что я могу надеяться в этом случае, — это что сама она обманута.

— Верно. Ты не могла бы придумать более счастливую идею, ведь ты не хочешь верить моему объяснению: считай, что она обманута, конечно. Ты уже выполнила свой долг перед ней и больше не должна беспокоиться.

— Но, моя дорогая сестра, как я могу быть счастлива, даже в лучшем случае, принимая мужчину, чьи сёстры и подруги все хотят, чтобы он женился где-то ещё?

— Ты должна решить сама, — сказала Элизабет. — И если после тщательных размышлений ты придёшь к выводу, что страдания от неповиновения его двум сёстрам превышают счастье от того, чтобы стать его женой, я настоятельно советую тебе отказать ему.

— Как ты можешь так говорить? — сказала Джейн, слегка улыбнувшись. — Ты должна знать, что, хотя я была бы крайне опечалена их неодобрением, я бы не колебалась.

— Я и не думала, что ты колеблешься; и поскольку так, я не могу слишком сочувствовать твоему положению.

— Но если он больше не вернётся этой зимой, мне вообще не придётся делать выбор. За шесть месяцев может произойти тысяча вещей.

Идея о том, что он больше не вернется, была воспринята Элизабет с крайним презрением. Ей казалось, что это всего лишь проявление заинтересованных желаний Кэролайн; она и представить себе не могла, что эти желания, как бы открыто или искусно они ни высказывались, могут повлиять на такого независимого от всех молодого человека. Она как можно убедительнее изложила сестре свое мнение по этому поводу, и вскоре ей пришлось радоваться положительному результату. Настроение Джейн не было унылым; постепенно у нее появилась надежда, хотя недоверие к его чувствам иногда преодолевало эту надежду — что Бингли вернется в Нетерфилд и исполнит все желания ее сердца. Они договорились, что миссис Беннет должна узнать лишь о отъезде семьи, не волнуясь из-за поведения мужчины; однако даже эта частичная информация вызвала у нее большую тревогу. Она считала крайне неудачным то, что дамы уезжают именно тогда, когда они уже стали так близки друг к другу. После долгих сокрушений ее утешало мысль о том, что мистер Бингли скоро снова приедет и пообедает в Лонгборне. В заключение она с уверенностью заявила, что, хотя его пригласили только на семейный ужин, она позаботится о том, чтобы подать два полных блюда.

ГЛАВА XXII.
Семья Беннеттов была приглашена на ужин к семье Лукасов; и снова, в течение дня, мисс Лукас оказала любезность, выслушав мистера Коллинза. Элизабет воспользовалась случаем, чтобы поблагодарить её. «Это поддерживает его в хорошем настроении», — сказала она, — «и я обязана вам больше, чем могу выразить словами». Шарлотта заверила свою подругу, что рада быть полезной, и что это в полной мере компенсирует ей небольшую жертву времени. Это было очень мило; но доброта Шарлотты простиралась дальше, чем могла себе представить Элизабет: её целью было не что иное, как защитить её от дальнейших ухаживаний мистера Коллинза, привлекая его внимание к себе. Таков был план мисс Лукас; и все складывалось так благоприятно, что, когда они расставались вечером, она почти была уверена в успехе, если бы он не собирался так скоро покинуть Хартфордшир. Но здесь она несправедливо оценила стойкость и независимость его характера; ведь это побудило его на следующее утро с поразительной хитростью сбежать из дома в Лонгборне и поспешить в дом Лукасов, чтобы броситься к её ногам. Он стремился избежать внимания своих двоюродных братьев и сестер, полагая, что, если они увидят, как он уходит, они непременно догадаются о его намерениях, и он не хотел, чтобы об этих планах стало известно до тех пор, пока не станет ясен их исход; ведь, хотя он и чувствовал себя почти уверенным, и справедливо, ведь Шарлотта вела себя довольно ободряюще, он всё же был довольно нерешителен после происшествия в среду. Однако его прием был крайне лестным. Мисс Лукас увидела его из верхнего окна, когда он…

Она пошла к дому и сразу же решила случайно встретиться с ним на аллее. Но она едва осмеливалась надеяться, что там её ждёт столько любви и красноречия. За то короткое время, которое позволяли длинные речи мистера Коллинза, всё было улажено между ними к удовлетворению обоих; и когда они вошли в дом, он искренне попросил её назвать дату, которая сделает его самым счастливым человеком; и хотя от такой просьбы пришлось пока отказаться, леди не чувствовала желания шутить с его счастьем. Глупость, которой он обладал по воле природы, должна была защитить его ухаживания от любого очарования, способного заставить женщину желать их продолжения; а мисс Лукас, принимавшая его лишь из чистого и бескорыстного желания обеспечить себе положение в обществе, не заботилась о том, наскоро это можно будет сделать. Сэра Уильяма и леди Лукас тут же попросили дать согласие; оно было дано с большой радостью. Текущее положение мистера Коллинза делало его идеальным женихом для их дочери, которой они могли предложить небольшое приданое; к тому же его перспективы на будущее были весьма обнадёживающими. Леди Лукас сразу же начала подсчитывать, с большим интересом, чем когда-либо раньше.

«Столько любви и красноречия»
[Авторское право, 1894, Джордж Аллен.]

Раньше все были взволнованы вопросом о том, сколько ещё лет проживёт мистер Беннет; сэр Уильям был уверен, что как только мистер Коллинз станет владельцем поместья Лонгборн, будет крайне разумно, если он и его жена появятся в Сент-Джеймсе. В общем, вся семья была безмерно счастлива по этому поводу. Младшие девушки надеялись выйти замуж на год-два раньше, чем это было бы возможно в противном случае; а мальчики избавились от опасений, что Шарлотта умрёт старой девой. Сама Шарлотта была довольно спокойна. Она добилась своего и имела время всё обдумать. Её размышления в целом были удовлетворительными. Мистер Коллинз, конечно, не был ни разумным, ни приятным человеком: его общество было надоедливым, а его привязанность к ней, вероятно, была вымышленной. Но всё равно он станет её мужем. Не испытывая особого уважения ни к мужчинам, ни к браку, брак всегда был её целью: это была единственная достойная перспектива для хорошо образованных молодых женщин с небольшим состоянием, и, хотя он не гарантировал счастья, он был самым приятным способом защиты от нужды. Эту защиту она теперь получила; и в возрасте двадцати семи лет, никогда не будучи красивой, она ощущала всю прелесть этого. Самым неприятным аспектом всей ситуации было то, что это вызовет удивление у Элизабет Беннет, чью дружбу она ценила больше, чем дружбу любого другого человека. Элизабет будет удивлена и, вероятно, будет винить её; и хотя её решимость не должна была поколебаться, её чувства неизбежно пострадают от такого неодобрения. Она решила сама сообщить ей новости; поэтому попросила мистера Коллинза, когда он вернётся в Лонгборн на ужин, ни в коем случае не упоминать о произошедшем перед кем-либо из семьи. Обещание сохранить секрет, конечно, было дано очень добросовестно, но его было трудно сдержать; ведь любопытство, вызванное его долгим отсутствием, проявилось в форме прямых вопросов по его возвращении, которые требовали изобретательности, чтобы их избежать, и в то же время он проявлял большое самоограничение, ведь он жаждал объявить о своей счастливой любви. Поскольку на следующий день он должен был отправиться в путь слишком рано, чтобы увидеть кого-либо из семьи, церемония прощания состоялась, когда дамы собирались на ночлег; миссис Беннет с большой вежливостью и теплотой сказала, как они будут рады снова увидеть его в Лонгборне, когда его другие обязанности позволят ему навестить их. «Милая госпожа, — ответил он, — это приглашение особенно приятно, потому что именно его я и надеялся получить; можете быть абсолютно уверены, что я воспользуюсь им как можно скорее». Все были поражены; а мистер Беннет, который ни в коем случае не хотел, чтобы он возвращался так скоро, тут же сказал: «Но разве здесь нет опасности неодобрения со стороны леди Кэтрин, дорогой сэр? Лучше забыть о своих родственниках, чем рисковать разозлить свою покровительницу».

— Дорогой сэр, — ответил мистер Коллинз, — я особенно благодарен вам за это дружеское предупреждение, и можете быть уверены, что я не предприму столь важный шаг без согласия её светлости.
— Нельзя быть слишком осторожным. Лучше рискнуть чем-либо, чем вызвать её недовольство; а если вы сочтёте, что ваше повторное приход к нам может его вызвать, что, по моему мнению, весьма вероятно, оставайтесь спокойно дома и будьте уверены, что мы не обидимся.
— Поверьте мне, дорогой сэр, моя благодарность глубоко тронута таким заботливым вниманием; и можете быть уверены, что вы скоро получите от меня письмо с благодарностью за это, как и за все другие проявления вашей заботы во время моего пребывания в Хартфордшире. Что касается моих прекрасных кузин, хотя моего отсутствия может оказаться недостаточно долгим, чтобы это стало необходимым, я теперь позволю себе пожелать им здоровья и счастья, не исключая мою кузину Элизабет.

Попрощавшись с должными любезностями, дамы ушли; все они были одинаково удивлены, узнав, что он намерен скоро вернуться. Миссис Беннет решила, что он собирается сделать предложение одной из её младших дочерей, и Мэри, возможно, согласилась бы принять его. Она ценила его способности гораздо выше, чем у кого-либо другого: в его размышлениях была определённая серьёзность, которая часто впечатляла её; и хотя он был далеко не так умён, как она сама, она считала, что при поддержке и примере вроде её собственного он мог бы стать очень приятным спутником. Но на следующее утро все такие надежды исчезли. Мисс Лукас пришла вскоре после завтрака и в частной беседе с Элизабет рассказала о произошедшем накануне.

В течение последних дня или двух у Элизабет тоже возникала мысль о том, что мистер Коллинз может влюбиться в её подругу; но то, что Шарлотта могла бы его поощрять, казалось ей почти таким же маловероятным, как и то, что сама она могла бы это сделать; поэтому её удивление было настолько велико, что сначала она потеряла самообладание и не смогла сдержаться, воскликнув:
— Замужем за мистером Коллинзом! Дорогая Шарлотта, это невозможно!

Спокойное выражение лица, которое мисс Лукас сохраняла, рассказывая свою историю, сменилось мимолётным смущением при столь прямом упрёке; однако, поскольку это было именно тем, чего она ожидала, она быстро взяла себя в руки и спокойно ответила:
— Почему вы удивляетесь, дорогая Элиза? Вы считаете невероятным, что мистер Коллинз может завоевать расположение какой-либо женщины только потому, что ему не повезло с вами?

Но Элизабет уже взяла себя в руки; приложив значительные усилия, она смогла с достаточной уверенностью заверить её, что перспектива их отношений кажется ей весьма приятной и что она желает ей всего возможного счастья.
— Я понимаю ваши чувства, — ответила Шарлотта, — вы, должно быть, удивлены, очень удивлены, ведь совсем недавно мистер Коллинз хотел жениться на вас. Но когда у вас будет...

Пора всё хорошенько обдумать. Надеюсь, вы будете довольны тем, что я сделала. Я не романтична, знаете… Никогда ими и не была. Я прошу лишь уютный дом; а учитывая характер мистера Коллинза, его связи и жизненные обстоятельства, я уверена, что у меня есть такие же шансы на счастье с ним, как и у большинства людей, вступающих в брак.
Элизабет тихо ответила: «Без сомнения». После неловкой паузы они вернулись к остальной части семьи. Шарлотта не задержалась надолго; Элизабет осталась наедине со своими мыслями. Прошло довольно много времени, прежде чем она смогла смириться с мыслью о таком неподходящем браке. Странность того, что мистер Коллинз сделал два предложения руки и сердца в течение трех дней, казалась ничтожной по сравнению с тем, что его предложение теперь принято. Она всегда считала, что мнение Шарлотты о браке сильно отличается от её собственного; но она и представить себе не могла, что, оказавшись перед выбором, та пожертвует всеми лучшими чувствами ради мирских выгод.
Шарлотта, жена мистера Коллинза, представляла собой поистине унизительную картину! К боли от мысли о том, что подруга опозорила себя и потеряла уважение окружающих, добавлялось ещё и мучительное осознание того, что этой подруге невозможно быть даже относительно счастливой в выбранной ею судьбе.

Она возразила, что он, должно быть, совершенно ошибается.

ГЛАВА XXIII.

Лизабет сидела вместе со своей матерью и сестрами, размышляя о том, что она слышала, и сомневаясь, имеет ли она право об этом говорить. В этот момент появился сам сэр Уильям Лукас — его дочь послала его, чтобы сообщить семье о её помолвке. Он выразил им множество комплиментов и был очень доволен перспективой связи между их семьями. Однако слушатели были не только удивлены, но и не верили его словам; ведь миссис Беннет, проявив больше настойчивости, чем вежливости, возразила, что…

Он, должно быть, совершенно ошибается; а Лидия, всегда беспечная и часто невежливая, воскликнула громко:
— Боже мой! Сэр Уильям, как вы можете рассказывать такую историю? Разве вы не знаете, что мистер Коллинз хочет жениться на Лиззи?
Только крайняя покорность придворного могла бы выдержать без гнева такое обращение; но добрые манеры сэра Уильяма помогли ему перенести всё это; и хотя он просил разрешения убедить их в правдивости своих слов, он с самой терпеливой вежливостью выслушал все их непристойные замечания.
Элизабет, считая своим долгом избавить его от такой неприятной ситуации, взяла на себя роль той, кто подтверждает его слова, упомянув о том, что уже знала об этом от самой Шарлотты; она также попыталась прекратить восклицания своей матери и сестер, искренне поздравив сэра Уильяма; к ней скоро присоединилась Джейн, и они начали делать различные замечания о счастье, которое можно было ожидать от этого брака, о прекрасном характере мистера Коллинза и о подходящем расстоянии между Хансфордом и Лондоном.
Миссис Беннет на самом деле была слишком потрясена, чтобы много говорить, пока сэр Уильям находился у них; но как только он ушел, её чувства нашли быстрый выход. Во-первых, она продолжала не верить всему происходящему; во-вторых, она была уверена, что мистера Коллинза обманули; в-третьих, она считала, что они никогда не будут счастливы вместе; и, в-четвертых, что этот брак может быть расторгнут. Однако из всего этого можно было сделать два вывода: первый — что Элизабет является причиной всего бедствия; второй — что она сама была жестоко обманута всеми ими; и именно на этих двух моментах она сосредоточилась в течение оставшегося дня.
Ничто не могло утешить её и успокоить её. Тот день так и не избавил её от ненависти. Прошла неделя, прежде чем она смогла посмотреть на Элизабет, не ругая её; прошел месяц, прежде чем она смогла говорить с сэром Уильямом или леди Лукас без грубости; и прошло много месяцев, прежде чем она смогла простить их дочь.
Чувства мистера Беннета в этот момент были гораздо спокойнее, и те эмоции, которые он испытывал, он считал крайне приятными; ведь, как он говорил, его радовало то, что Шарлотта Лукас, которую он считал довольно разумной, оказалась такой же глупой, как его жена, и даже глупее его дочери!
Джейн призналась, что немного удивлена этим браком; но она говорила меньше о своем удивлении, чем о своем искреннем желании счастья для них; Элизабет также не смогла убедить её считать это маловероятным. Китти и Лидия совсем не завидовали мисс Лукас, ведь мистер Коллинз был всего лишь священником; это не повлияло на них никак, кроме как как новость, которую можно было рассказать в Меритоне.
Леди Лукас не могла не чувствовать торжества, имея возможность ответить миссис Беннет на её утешение о том, что у неё есть хорошо выданная замуж дочь; она часто навещала Лонгборн, чтобы сказать, насколько она счастлива, хотя кислый вид и грубые слова миссис Беннет могли бы отпугнуть любое счастье.

Между Элизабет и Шарлоттой существовало сдерживающее воздействие, которое заставляло их молчать по этому поводу; Элизабет была убеждена, что между ними больше никогда не сможет возникнуть истинное доверие. Разочарование в Шарлотте заставило её с ещё большей привязанностью относиться к своей сестре, чья порядочность и деликатность, как она была уверена, никогда не подвергнутся сомнению, и ради чьего счастья она становилась всё более обеспокоенной, поскольку Бингли уже прошла неделя с тех пор, как он ушёл, и не было никаких известий о его возвращении. Джейн отправила Кэролайн ответ на её письмо сразу же и считала дни, когда сможет снова получить от неё вести. Обещанное письмо с благодарностями от мистера Коллинза пришло во вторник, адресованное их отцу, и написанное с полной серьёзностью благодарности, которую могло вызвать двенадцатимесячное пребывание в их семье. После того как он успокоил свою совесть по этому вопросу, он начал с большим восторгом рассказывать им о своём счастье от того, что завоевал расположение их милой соседки, мисс Лукас, а затем объяснил, что именно желание наслаждаться её обществом побудило его так стремительно закончить письмо добрым пожеланием увидеть его снова в Лонгборне, куда он надеялся вернуться через две недели; ведь леди Кэтрин, добавил он, так искренне одобряла его брак, что хотела, чтобы он состоялся как можно скорее, и он был уверен, что это будет неопровержимым аргументом для его милой Шарлотты назначить раннюю дату, чтобы сделать его самым счастливым человеком. Возвращение мистера Коллинза в Гертфордшир больше не приносило радости миссис Беннет. Напротив, она была так же склонна жаловаться на это, как и её муж. Было очень странным, что он приехал в Лонгборн, а не в Лукас-Лодж; это также было очень неудобно и крайне хлопотно. Она ненавидела, когда в доме бывали гости, когда её здоровье было настолько плохим, а влюблённые — из всех людей — самые неприятные. Таковы были тихие жалобы миссис Беннет, и они уступали лишь ещё большему беспокойству из-за продолжающегося отсутствия мистера Бингли. Ни Джейн, ни Элизабет не чувствовали себя комфортно по этому поводу. День за днём проходил без каких-либо других новостей о нём, кроме слуха, который вскоре распространился в Меритоне о том, что он больше не вернётся в Незерфилд на всю зиму; этот слух сильно разозлил миссис Беннет, и она всегда опровергала его как крайне скандальную ложь. Даже Элизабет начала бояться — не то чтобы Бингли был равнодушен, — а то, что его сёстры смогут удержать его подальше. Хотя она и не хотела признавать мысль, такую разрушительную для счастья Джейн и такую унизительную для стабильности её возлюбленного, она не могла помешать ей часто возникать. Объединённые усилия его двух бездушных сестёр и его влиятельного друга, помимо притяжения мисс Дарси и развлечений Лондона, могли оказаться слишком сильными для сил его привязанности, боялась она. Что касается Джейн, то её тревога в условиях такого ожидания, конечно, была более болезненной, чем у Элизабет; но что бы она ни чувствовала, она стремилась это скрыть; поэтому между ней и Элизабет этот вопрос никогда не поднимался. Но поскольку никакая тактичность не сдерживала её матери, редко проходило часа, чтобы та не говорила о Бингли.

Выражать свое нетерпение из-за его прибытия или даже требовать от Джейн, чтобы та призналась, что если он не вернется, она считает себя крайне обиженной. Чтобы спокойно выдерживать все эти нападки, Джейн требовалась вся её уравновешенность и мягкость.
Мистер Коллинз вернулся в понедельник, как и было обещано, но его встреча в Лонгборне не была такой гостеприимной, как при его первом появлении. Однако он был слишком счастлив, чтобы нуждаться в особом внимании; к тому же, к счастью для остальных, занятия любовью освобождали их от большей части его компании. Большую часть дня он проводил в Лукас-Лодж, а возвращался в Лонгборн лишь вовремя, чтобы извиниться за свое отсутствие перед тем, как семья ложилась спать.
«Каждый раз, когда она говорила тихим голосом…»

Миссис Беннет находилась в поистине жалком состоянии. Одна лишь мысль о браке вызывала у неё страшную досаду, и куда бы она ни пошла, она была уверена, что там говорят об этом. Вид мисс Лукас казался ей отвратительным; как будущая хозяйка дома, она смотрела на неё с ревнивой ненавистью. Каждый раз, когда Шарлотта приходила к ним в гости, миссис Беннет считала, что та ждёт лишь момента, чтобы занять её место; а когда Шарлотта шепталась с мистером Коллинзом, она была уверена, что они говорят о поместье Лонгборн, и решала выгнать себя и своих дочерей из дома сразу после смерти мистера Беннета. Она горько жаловалась на всё это своему мужу.

— Право, мистер Беннет, — сказала она, — очень тяжело думать о том, что Шарлотта Лукас когда-нибудь станет хозяйкой этого дома, что мне придётся уступить ей место и жить, видя, как она занимает моё место!

— Дорогая, не поддавайтесь таким мрачным мыслям. Давайте надеяться на лучшее. Давайте полагать, что выживу я.

Это не очень утешало миссис Беннет; поэтому, вместо ответа, она продолжила в том же духе:

— Я не могу выносить мысль о том, что они получат всё это поместье. Если бы не наследственные правила, меня бы это не волновало.

— Что бы вас не волновало?

— Ничего бы меня не волновало.

— Давайте будем благодарны за то, что вас спасает от такого безразличия.

— Я никогда не смогу быть благодарной, мистер Беннет, за что-либо, связанное с этим наследством. Не могу понять, как у кого-то может быть совесть отнять поместье у собственных дочерей, да ещё ради мистера Коллинза! Почему он должен иметь его больше, чем кто-либо другой?

— Это уже ваше дело решать, — сказал мистер Беннет.

ГЛАВА XXIV.
Пришло письмо мисс Бингли, положившее конец сомнениям. Уже первое предложение подтверждало, что все они остаются в Лондоне на зиму, а в конце письма брат выражал сожаление по поводу того, что у него не было времени попрощаться со своими друзьями в Хартфордшире перед отъездом из страны.
Надежда исчезла полностью; когда Джейн прочитала остальную часть письма, она обнаружила там лишь проявления привязанности автора, которые не могли принести ей утешения. Большую часть письма занимали похвалы в адрес мисс Дарси; снова говорилось о её многочисленных достоинствах; Кэролайн с радостью рассказывала о возрастающей близости между ними и даже предсказывала исполнение желаний, изложенных в её предыдущем письме. Она также с большим удовольствием писала о том, что её брат живёт в доме мистера Дарси, и с восторгом упоминала некоторые планы последнего относительно новой мебели.
Элизабет, которой Джейн вскоре рассказала обо всём этом, слушала в молчаливом гневе. Её сердце было разделено между заботой о сестре и ненавистью ко всем остальным. Она не верила утверждениям Кэролайн о том, что её брат предпочитает мисс Дарси; она так же, как и раньше, не сомневалась в том, что он действительно любит Джейн. И хотя она всегда склонна была его любить, она не могла не сердиться, почти не презирать его за такую легкомысленность, за отсутствие решимости, которые теперь делали его рабом его коварных друзей и заставляли его жертвовать собственным счастьем ради их капризов. Если бы он…

Если бы единственной жертвой было его собственное счастье, возможно, ему позволили бы наслаждаться им как угодно; но в дело было вовлечено счастье её сестры, ведь она считала, что он сам должен быть разумным. Короче говоря, это была тема, над которой можно было бы долго размышлять, но это не принесло бы никакой пользы. Она не могла думать ни о чём другом; и всё же, будь то потому, что интерес Бингли действительно угас, или же он был подавлен вмешательством его друзей, будь то потому, что он знал о чувствах Джейн, или же это ускользнуло от его внимания — в любом случае, хотя её мнение о нём неизбежно изменилось бы из-за этого, положение её сестры оставалось прежним, а её спокойствие также было нарушено.

Прошло день или два, прежде чем у Джейн хватило смелости рассказать Элизабет о своих чувствах; но наконец, когда миссис Беннет оставила их наедине после более длительного раздражения, чем обычно, из-за Незерфилда и его хозяина, она не смогла сдержаться и сказала:

— О, если бы у моей дорогой матери была большая самоконтроль! Она даже не представляет, какую боль причиняет мне своими постоянными размышлениями о нём. Но я не буду жаловаться. Это не может продолжаться вечно. Он будет забыт, и мы все снова станем такими, как раньше.

Элизабет посмотрела на сестру с недоверчивой заботой, но ничего не сказала.

— Вы сомневаетесь во мне, — воскликнула Джейн, слегка покраснев; — действительно, у вас нет причин. Он может оставаться в моей памяти как самый приятный человек среди всех, кого я знаю, но это всё. У меня нет ни надежд, ни страхов, и я не имею претензий к нему. Слава Богу, у меня нет такой боли. Только немного времени — я обязательно постараюсь овладеть собой…

Сильнее голосом она добавила:

— У меня есть одно утешение: это была лишь ошибка моего воображения, и она никому не причинила вреда, кроме меня самой.

— Моя дорогая Джейн, — воскликнула Элизабет, — вы слишком добры. Ваша мягкость и бескорыстие поистине ангельские; я не знаю, что вам сказать. Мне кажется, что я никогда не оценила вас по достоинству или не любила вас так, как вы этого заслуживаете.

Мисс Беннет решительно отрицала любые особые заслуги и переложила похвалы на тёплую привязанность своей сестры.

— Нет, — сказала Элизабет, — это нечестно. Вы хотите считать всех достойными уважения и обижаетесь, когда я говорю плохо о ком-либо. Я просто хочу считать вас идеальной, а вы противостоите этому. Не бойтесь, что я зашлюсь в крайностях или нарушу ваше право на всеобщую доброжелательность. Вам не нужно этого бояться. Есть немногие люди, которых я действительно люблю, и ещё меньше тех, кого я высоко ценю. Чем больше я вижу мир, тем больше я разочаровываюсь в нём; каждый день укрепляет мою уверенность в противоречивости всех человеческих характеров и в том, что нельзя полагаться на внешние проявления доблести или разума. Недавно у меня было два примера: один я не буду упоминать, а другой — брак Шарлотты. Это непонятно! С любой точки зрения это непонятно!

— Моя дорогая Лиззи, не поддавайтесь таким чувствам. Они разрушат ваше счастье. Вы недостаточно учитываете различия в положении и характере. Подумайте о достоинствах мистера Коллинза и о разумном, стойком характере Шарлотты. Помните, что она из большой семьи; что касается состояния, то она очень подходящая…

„Согласитесь; и ради всех будьте готовы поверить, что она может испытывать к нашему двоюродному брату что-то вроде уважения и почтения.“
„Чтобы угодить вам, я бы попыталась поверить во что угодно, но никто другой не сможет извлечь пользу из такой веры; ведь если бы я убедилась, что Шарлотта испытывает к нему какое-то уважение, я бы только хуже относилась к её разуму, чем сейчас к её сердцу. Милая Джейн, мистер Коллинз — самонадеянный, пышный, узколобый и глупый человек: вы знаете это так же хорошо, как и я; и вы, как и я, должны понимать, что женщина, которая выходит за него замуж, не может иметь здравого мышления. Вы не будете защищать её, даже если это Шарлотта Лукас. Вы не будете ради одного человека менять значение принципов и честности, а также не будете пытаться убедить себя или меня в том, что эгоизм — это осмотрительность, а безразличие к опасности — гарантия счастья.“
„Я считаю, что ваши слова слишком резкие по отношению к обоим“, — ответила Джейн. „И я надеюсь, что вы убедитесь в этом, увидев их счастливыми вместе. Но хватит об этом. Вы упомянули ещё кое-что. Вы заговорили о двух примерах. Я не могу вас неправильно понять, но прошу вас, дорогая Лиззи, не причиняйте мне боли, считая ту женщину виноватой и говоря, что ваше мнение о нём изменилось. Мы не должны так легко предполагать, что нас намеренно обидели. Мы не должны ожидать, что живой молодой человек всегда будет таким осторожным и разумным. Часто нас обманывает лишь наша собственная тщеславность. Женщины думают, что восхищение значит больше, чем на самом деле.“
„А мужчины стараются, чтобы так и было.“
„Если это делается умышленно, они не могут оправдаться; но я не думаю, что в мире столько умысла, сколько представляют себе некоторые люди.“
„Я далека от того, чтобы приписывать какую-либо часть поведения мистера Бингли умыслу“, — сказала Элизабет. „Но даже без намерения сделать что-то плохое или сделать других несчастными, могут возникнуть ошибки и страдания. Неразумие, отсутствие внимания к чувствам других людей и недостаток решимости приводят к этому.“
„И вы приписываете это кому-то из них?“
„Да, последнему. Но если я продолжу, я расстрою вас, сказав то, что я думаю о людях, которых вы цените. Остановите меня, пока ещё можно.“
„Значит, вы по-прежнему считаете, что его сестры влияют на него?“
„Да, вместе с его другом.“
„Я не могу в это поверить. Зачем им пытаться влиять на него? Они могут только желать ему счастья; а если он привязан ко мне, никакая другая женщина не сможет обеспечить ему счастье.“
„Ваше первое утверждение неверно. Они могут желать многого, кроме его счастья: они могут желать, чтобы он стал богаче и более влиятельным; они могут желать, чтобы он женился на девушке, у которой есть большие деньги, влиятельные связи и гордость.“
„Без сомнения, они действительно хотят, чтобы он выбрал мисс Дарси“, — ответила Джейн. „Но это может быть вызвано более благими побуждениями, чем вы думаете. Они знают её гораздо дольше, чем меня; неудивительно, если они любят её больше. Но, какими бы ни были их собственные желания, вряд ли они пошли бы против желаний своего брата. Что…“

Сестра сочла бы, что имеет полное право это сделать, если только не было бы чего-то крайне неприемлемого. Если бы они поверили, что он привязан ко мне, они бы не пытались нас разлучить; если бы это было так, им бы не удалось этого сделать. Предполагая наличие таких чувств, вы заставляете всех вести себя ненатурально и неправильно, а меня — крайне несчастной. Не мучайте меня этой мыслью. Я не стыжусь того, что ошиблась — или, по крайней мере, это незначительно, это ничто по сравнению с тем, что я почувствовала бы, если бы думала плохо о нём или его сёстрах. Давайте рассматривать всё в самом лучшем свете, в том свете, в котором это можно понять.

Элизабет не могла противостоять такому желанию; и с тех пор имя мистера Бингли почти больше не упоминалось между ними.

Миссис Беннет продолжала удивляться и огорчаться из-за того, что он больше не возвращается; и хотя почти не проходило дня, чтобы Элизабет не дала разумного объяснения этому, казалось маловероятным, что она когда-либо сможет взглянуть на это без замешательства. Её дочь пыталась убедить её в том, во что сама не верила, а именно: что его внимание к Джейн было лишь следствием обычной, временной симпатии, которая исчезла, когда он перестал видеть её; но хотя в то время вероятность такого объяснения и признавалась, ей приходилось повторять одно и то же каждый день. Самое большое утешение для миссис Беннет заключалось в том, что мистер Бингли, должно быть, снова будет здесь летом.

Мистер Беннет относился к делу иначе. «Ну что, Лиззи, — сказал он однажды, — похоже, твоя сестра влюблена. Поздравляю её. Помимо замужества, девушке иногда нравится быть влюблённой. Это повод для размышлений и придаёт ей особую значимость среди подруг. Когда придёт твоя очередь? Ты вряд ли сможешь долго терпеть, что Джейн опередила тебя. Теперь твой черёд. В Мерритоне достаточно кавалеров, чтобы разочаровать всех молодых дам в округе. Пусть Уикхэм будет твоим женихом. Он приятный парень и бросит тебя достойно».

«Спасибо, сэр, но мне подойдёт и менее приятный человек. Не все же мы можем рассчитывать на такую удачу, как у Джейн».

«Верно, — сказал мистер Беннет, — но утешает мысль о том, что, что бы с тобой ни случилось, у тебя есть любящая мать, которая всегда сделает всё возможное, чтобы помочь тебе».

Общество мистера Уикхэма сыграло важную роль в развеивании мрачности, которую недавние неприятные события вызвали у многих членов семьи Лонгборн. Они часто виделись с ним, и к его прочим достоинствам теперь добавилась ещё и открытость. Всё, что Элизабет уже слышала, его претензии к мистеру Дарси и всё, что он перенёс от него, теперь открыто признавалось и обсуждалось; и все радовались тому, что раньше они так не любили мистера Дарси, пока ничего не знали об этом деле.

Мисс Беннет была единственной, кто мог предположить, что в этом деле могут быть какие-то смягчающие обстоятельства, неизвестные обществу Гертфордшира: её мягкая и решительная честность всегда требовала снисхождения и указывала на возможность ошибок; но все остальные считали мистера Дарси худшим из людей.

ГЛАВА XXV.
Проведя неделю в проявлениях любви и обсуждении планов счастья, мистера Коллинза отвлекла от его милой Шарлотты наступившая суббота. Однако боль разлуки можно было уменьшить за счет подготовок к встрече невесты; у него были основания надеяться, что вскоре после его следующего возвращения в Хартфордшир будет определен день, который сделает его самым счастливым человеком на свете. Он попрощался со своими родственниками в Лонгборне с той же торжественностью, как и раньше; пожелал своим прекрасным двоюродным сестрам здоровья и счастья и пообещал их отцу ещё одно письмо с благодарностями.
В следующий понедельник миссис Беннет имела удовольствие принять своего брата и его жену, которые, как обычно, приехали провести Рождество в Лонгборне. Мистер Гардинер был разумным, джентльменским человеком, значительно превосходившим свою сестру как по природе, так и по образованию. Дамам из Незерфилда было трудно поверить, что человек, занимающийся торговлей и живущий рядом со своими складами, может быть настолько вежливым и приятным в общении. Миссис Гардинер, которая была на несколько лет моложе миссис Беннет и миссис Филлипс, была доброй, умной, элегантной женщиной и очень популярна среди своих племянниц из Лонгборна. Особенно тесные отношения сложились у неё с двумя старшими племянницами; они часто останавливались у неё в городе. Первым делом после прибытия миссис Гардинер было раздать подарки и рассказать о последних модах. После этого ей оставалось лишь слушать. У миссис Беннет было много жалоб и претензий; все они сильно пострадали с тех пор, как она в последний раз видела свою сестру.

У двух её дочерей были помолвки, но в итоге из этого ничего не вышло.
«Я не виню Джейн, — продолжила она, — ведь она бы получила мистера Бингли, если бы смогла. Но, Лиззи! О, сестра! Трудно даже представить, что к этому времени она могла бы стать женой мистера Коллинза, если бы не её собственная капризность. Он сделал ей предложение прямо в этой комнате, а она отказала ему. В результате леди Лукас будет иметь замужнюю дочь раньше меня, а поместье Лонгборн по-прежнему останется в наследстве у одной семьи. Лукасы — действительно хитрые люди, сестра. Они всегда стремятся получить то, что могут. Мне жаль говорить об этом о них, но такова правда. Это очень беспокоит меня и делает меня больной: такое неудачное развитие событий в собственной семье, да ещё и соседи, которые думают только о себе. Однако твой приезд как раз в это время — это огромное утешение, и я очень рада слышать то, что ты рассказываешь нам о длинных рукавах».
Миссис Гардинер, которой уже сообщили основную часть новостей в ходе переписки Джейн и Элизабет с ней, коротко ответила сестре и, сочувствуя племянницам, сменила тему разговора.
Позже, оставшись наедине с Элизабет, она заговорила об этом подробнее. «Похоже, это могла быть подходящая пара для Джейн, — сказала она. — Мне жаль, что всё так закончилось. Но такое бывает очень часто! Молодой человек, вроде мистера Бингли, так легко влюбляется в красивую девушку на несколько недель, а когда случай разлучает их, он так же легко забывает её. Поэтому подобные изменчивости очень распространены».

«Оскорбил двух-трех молодых дам»,
[Авторские права 1894, Джордж Аллен.]

«Это отличное утешение в своем роде, — сказала Элизабет, — но оно нам не подойдет. Мы страдаем не случайно. Редко бывает так, что вмешательство друзей поможет».

Убедить молодого человека с собственным состоянием больше не думать о девушке, в которую он был страстно влюблен всего несколько дней назад.
„Но выражение „страстно влюблен“ настолько банально, сомнительно и неопределенно, что оно почти ничего не говорит. Его часто применяют к чувствам, возникающим лишь после получасового знакомства, так же как и к настоящей, сильной привязанности. Скажите, насколько же страстной была любовь мистера Бингли?“
„Я никогда не видела более обнадеживающих признаков; он становился все менее внимательным к другим людям и полностью поглощался ею. Каждая их встреча становилась все более явной и значимой. На своем балу он оскорбил двух-трех молодых леди, не пригласив их на танец; я сама дважды обращалась к нему, но так и не получила ответа. Разве могут быть лучшие признаки? Разве общая невежливость — это не суть самой любви?“
„О, да! Такой любви, какую, по-моему, он испытывал. Бедная Джейн! Мне ее жаль, потому что, учитывая ее характер, она вряд ли сможет быстро оправиться от этого. Лучше бы это случилось с вами, Лиззи; вы бы скорее смогли с этим справиться с помощью смеха. Но думаете ли вы, что ее можно будет уговорить вернуться с нами? Изменение обстановки может помочь — а возможно, небольшое отдаление от дома окажется таким же полезным, как и что-либо еще.“
Элизабет была крайне довольна этим предложением и была уверена в готовности ее сестры согласиться.
„Надеюсь,“ добавила миссис Гардинер, „что никакие соображения, связанные с этим молодым человеком, не повлияют на нее. Мы живем в совершенно разных частях города, у нас совершенно разные знакомые, и, как вы прекрасно знаете, мы редко куда выходим, поэтому вряд ли они смогут встретиться, если только он сам не придет к ней.“
„А это совершенно невозможно; ведь сейчас он находится у своего друга, а мистер Дарси никогда не позволит ему навещать Джейн в такой части Лондона! Дорогая тетушка, как вы могли об этом подумать? Возможно, мистер Дарси слышал о таком месте, как Грейсчерч-стрит, но вряд ли считает, что месяц пребывания там достаточен, чтобы очистить его от всех нечистот, если он туда вообще войдет; и можешь быть уверена, мистер Бингли никогда не делает ничего без него.“
„Тем лучше. Надеюсь, они вообще не встретятся. Но разве Джейн не переписывается с его сестрой? Она не сможет удержаться от того, чтобы не писать ему.“
„Она полностью прекратит общение с ним.“
Но, несмотря на уверенность, с которой Элизабет высказывала свое мнение по этому вопросу, а также по вопросу о том, что Бингли не может видеться с Джейн, она все равно беспокоилась по этому поводу, и при более тщательном рассмотрении поняла, что не считает ситуацию совершенно безнадежной. Возможно, и иногда казалось ей даже вероятным, что его чувства могут возродиться, а влияние его друзей можно будет успешно преодолеть с помощью более естественного влияния очарования Джейн.
Мисс Беннет с радостью приняла приглашение своей тети; в то же время она думала о Бингли лишь в том смысле, в котором надеялась, учитывая, что Кэролайн не живет…

В том же доме, что и её брат, она могла время от времени проводить утро с ним, не рискуя встретиться с ним. Гардинеры пробыли в Лонгборне неделю; к тому же были Филлипсы, Лукасы и офицеры, так что не проходило и дня без каких-нибудь мероприятий. Миссис Беннет так тщательно позаботилась о развлечениях своего брата и сестры, что они ни разу не сидели за семейным ужином. Когда мероприятия проходили дома, в них всегда принимали участие некоторые офицеры, и среди них обязательно был мистер Уикхэм; в такие моменты миссис Гардинер, насторожившаяся из-за восторженных отзывов Элизабет о нём, внимательно наблюдала за ними обоими. Хотя, судя по всему, они не были серьёзно влюблены друг в друга, их взаимная симпатия была настолько очевидна, что это вызывало у неё некоторое беспокойство; она решила поговорить об этом с Элизабет перед отъездом из Хартфордшира и объяснить ей, насколько неразумно поощрять подобные чувства. Для миссис Гардинер Уикхэм имел один способ доставить ей удовольствие, не связанный с его общими способностями. Примерно десять–двенадцать лет назад, до её замужества, она провела значительное время в той самой части Дербишира, к которой принадлежал он. Поэтому у них было много общих знакомых; и хотя Уикхэм редко бывал там с момента смерти отца Дарси пять лет назад, он всё же мог предоставить ей более свежую информацию о её прежних друзьях, чем она могла бы получить сама. Миссис Гардинер видела Пемберли и прекрасно знала характер покойного мистера Дарси. Таким образом, у них была бесконечная тема для разговоров. Сравнивая свои воспоминания о Пемберли с подробным описанием, которое мог дать Уикхэм, и выражая своё восхищение характером его покойного владельца, она радовала как его, так и себя. Узнав о том, как с ним обращается нынешний мистер Дарси, она пыталась вспомнить что-нибудь о его известном характере в юности, что могло бы с этим согласовываться; в конце концов она была уверена, что помнит, как раньше говорили о мистере Фицуильяме Дарси как о очень гордом и злобном мальчике.

«Придёшь ли ты навестить меня?»

ГЛАВА XXVI.

Совет мисс Гардинер Элизабет был дан вовремя и доброжелательно при первой же возможности поговорить с ней наедине: честно рассказав ей о своих мыслях, она продолжила так: —
«Ты слишком разумная девушка, Лиззи, чтобы влюбиться только потому, что тебя предупреждают об этом; поэтому я не боюсь говорить открыто».

Честно говоря, я хочу, чтобы вы были осторожны. Не вовлекайтесь сами и не пытайтесь вовлечь его в отношения, которые из-за отсутствия богатства стали бы крайне неразумными. У меня нет ничего против него: он очень интересный молодой человек; и если бы у него было то богатство, которое ему положено, я думаю, что лучше и не найти. Но так как всё не так — вы не должны позволять своим фантазиям взять верх. У вас есть разум, и мы все ожидаем, что вы им воспользуетесь. Я уверена, ваш отец рассчитывает на вашу решимость и правильное поведение. Вы не должны разочаровать его.

— Милая тетушка, вы действительно серьезны.

— Да, и я надеюсь, что вы тоже будете серьезны.

— Что ж, тогда вам не стоит беспокоиться. Я позабочусь о себе и о мистере Уикхэме тоже. Он не влюбится в меня, если я смогу этого избежать.

— Элизабет, вы сейчас не серьезны.

— Простите. Я попробую еще раз. Сейчас я не влюблена в мистера Уикхэма; нет, конечно же, нет. Но он, без всякого сравнения, самый приятный человек, которого я когда-либо видела — и если он действительно привяжется ко мне, я думаю, будет лучше, если этого не произойдет. Я вижу в этом неразумность. О, этот ужасный мистер Дарси! Мнение моего отца обо мне — для меня огромная честь; я была бы несчастна, если бы потеряла его. Однако мой отец предпочитает мистера Уикхэма. Короче говоря, милая тетушка, мне было бы очень жаль стать причиной несчастья кого-либо из вас; но поскольку мы каждый день видим, что там, где есть чувства, молодые люди редко останавливаются из-за непосредственного отсутствия богатства от того, чтобы вступить в отношения друг с другом, как я могу обещать быть мудрее многих своих современников, если меня искушат, или как я вообще могу знать, что будет мудрее сопротивляться? Всё, что я могу вам пообещать, так это не спешить. Я не буду спешить считать себя его первой возлюбленной. Когда я буду с ним, я не буду желать этого. Короче говоря, я сделаю всё возможное.

— Возможно, будет лучше, если вы не будете поощрять его так часто приходить сюда. По крайней мере, вам не следует напоминать матери приглашать его.

— Как я делала недавно, — с улыбкой сказала Элизабет, — верно, будет мудро воздержаться от этого. Но не думайте, что он всегда бывает здесь так часто. Именно из-за вас его так часто приглашали на этой неделе. Вы знаете, какие у моей матери представления о необходимости постоянного общения с друзьями. Но правда, клянусь, я постараюсь поступить так, как считаю мудрым; и теперь я надеюсь, что вы довольны.

Ее тетушка заверила ее, что довольна; Элизабет поблагодарила ее за добрые советы, и они расстались — прекрасный пример того, как можно давать советы по такому вопросу без раздражения.

Мистер Коллинз вернулся в Хартфордшир вскоре после того, как Гардинеры и Джейн уехали; но поскольку он поселился у Лукасов, его приезд не создал особых неудобств для миссис Беннет. Его свадьба приближалась, и она уже настолько смирилась с этим, что считала ее неизбежной, даже неоднократно говорила в раздраженном тоне, что «желает им счастья». Четверг должен был стать...

День свадьбы наступил, и в среду мисс Лукас пришла попрощаться; когда она встала, чтобы уйти, Элизабет, стыдясь невежливых и неохотных пожеланий своей матери, а также глубоко тронутая, проводила её из комнаты. Когда они вместе спускались по лестнице, Шарлотта сказала:
— Я надеюсь часто получать от тебя вести, Элиза.
— Конечно, будешь.
— У меня есть ещё одна просьба. Не придёшь ли ты ко мне?
— Надеюсь, мы будем часто встречаться в Гертфордшире.
— Я в ближайшее время не собираюсь покидать Кент. Поэтому пообещай мне приехать в Хансфорд.
Элизабет не могла отказать, хотя и предвидела, что визит принесёт мало радости.
— Мой отец и Мария приедут ко мне в марте, — добавила Шарлотта, — и я надеюсь, ты согласишься присоединиться к ним. Правда, Элиза, ты будешь для меня так же желанной гостью, как и они оба.
Свадьба состоялась: новобрачные вышли из церкви и отправились в Кент, и все, как обычно, имели много что сказать и услышать по этому поводу. Элизабет вскоре получила письмо от подруги, и их переписка стала такой же регулярной и частой, как и прежде; полностью беззаботной она уже не могла быть. Элизабет никогда не могла обращаться к ней, не чувствуя, что вся близость прошла; и, хотя она была решительна продолжать переписку, это было ради прошлого, а не настоящего. Первые письма Шарлотты были приняты с большим нетерпением: было естественно любопытствовать, как она будет описывать свой новый дом, как ей понравится леди Кэтрин и насколько счастливой она считает себя; однако, прочитав письма, Элизабет поняла, что Шарлотта выражала свои мысли точно так, как она и предполагала. Она писала весело, казалась окружённой удобствами и не упоминала ничего, что не могла бы похвалить. Дом, мебель, окрестности и дороги — всё было по её вкусу, а поведение леди Кэтрин было крайне дружелюбным и внимательным. Описание Хансфорда и Розингса, данное мистером Коллинзом, значительно смягчилось; Элизабет поняла, что ей придётся дождаться собственного визита туда, чтобы узнать остальное.
Джейн уже написала несколько строк сестре, сообщив о их благополучном прибытии в Лондон; когда она написала снова, Элизабет надеялась, что та сможет рассказать что-нибудь о Бингли.
Её нетерпение по поводу этого второго письма было вознаграждено, как это обычно и бывает. Джейн провела неделю в городе, так и не увидев и не получив вестей от Кэролайн. Однако она объяснила это тем, что её последнее письмо подруге из Лонгборна по какой-то случай потерялось.
— Моя тётя, — продолжала она, — завтра отправляется в ту часть города, и я воспользуюсь возможностью зайти на Гросвенор-стрит.

Она снова написала, когда приехала в гости и встретилась с мисс Бингли. «Я не думала, что Кэролайн в хорошем настроении, — писала она, — но она была очень рада меня видеть и упрекнула меня за то, что я не сообщила ей о своем приезде в Лондон. Значит, я была права: мое последнее письмо так и не дошло до нее. Я, конечно, спросила о их брате. С ним все было в порядке, но он был настолько занят мистером Дарси, что они почти не видели его. Я узнала, что мисс Дарси ждут к ужину; хотела бы я ее увидеть. Мой визит был недолгим, потому что Кэролайн и миссис Херст собирались куда-то выходить. Думаю, скоро я снова увижу их здесь».
Элизабет покачала головой, прочитав это письмо. Оно убедило ее в том, что только случайность могла сообщить мистеру Бингли о том, что его сестра находится в городе.

Прошло четыре недели, и Джейн так и не увидела его. Она старалась убедить себя, что не сожалеет об этом; но она больше не могла игнорировать безразличие мисс Бингли. После двух недель ожидания дома каждое утро и изобретения каждый вечер новых оправданий для нее, гостья наконец появилась; но краткость ее визита и, что еще хуже, изменение в ее поведении не позволяли Джейн больше обманывать себя. Письмо, которое она написала в этот раз своей сестре, докажет, что она чувствовала:

«Моя дорогая Лиззи, я уверена, не сможет одержать победу над своим здравым смыслом за счет меня, когда я признаюсь, что полностью ошиблась насчет отношения мисс Бингли ко мне. Но, дорогая сестра, хотя события доказали твою правоту, не считай меня упрямой, если я все же утверждаю, что, учитывая ее поведение, мое доверие было таким же естественным, как и твои подозрения. Я совершенно не понимаю причин ее стремления к близости со мной; но если бы ситуация повторилась, я уверена, что снова попала бы в заблуждение. Кэролайн ответила на мой визит только вчера; за это время я не получила ни записки, ни строчки. Когда она пришла, было совершенно ясно, что ей это не доставило удовольствия; она коротко и формально извинилась за то, что не пришла раньше, не сказала ни слова о желании увидеть меня снова, и во всех отношениях стала совершенно другим человеком, так что, когда она ушла, я окончательно решила больше не поддерживать с ней отношения. Мне жаль ее, хотя я и не могу не винить ее. Она сильно ошиблась, выбрав именно меня; могу с уверенностью сказать, что все попытки сближения начинались с ее стороны. Но мне жаль ее, потому что она, должно быть, чувствует, что поступила неправильно, и потому что я абсолютно уверена, что причиной этого является беспокойство за ее брата. Мне не нужно больше ничего объяснять; и хотя мы знаем, что это беспокойство совершенно излишне, если она его испытывает, это легко объясняет ее поведение по отношению ко мне; и как бы он ни был дорог своей сестре, любое беспокойство за него кажется естественным и милым. Однако я не могу не удивляться тому, что у нее сейчас есть такие опасения, потому что если бы он действительно заботился обо мне, мы бы уже давно встретились. Я уверена, что он знает о моем пребывании в городе из того, что сама она сказала; однако по ее словам кажется, будто она хочет убедить себя в том, что он действительно предпочитает мисс Дарси. Я этого не понимаю. Если бы я не боялась судить слишком строго, я бы почти сказала, что во всем этом есть явные признаки двуличия».

Я постараюсь избавиться от всех болезненных мыслей и думать только о том, что может сделать меня счастливой — о вашей привязанности и о неизменной доброте моего дорогого дяди и тети. Пожалуйста, напишите мне как можно скорее. Мисс Бингли говорила что-то о том, что он больше никогда не вернется в Нетерфилд, о том, что он откажется от дома, но это не было подтверждено точно. Нам лучше не упоминать об этом. Я очень рада, что у вас есть такие приятные новости от наших друзей в Хансфорде. Пожалуйста, сходите к ним вместе с сэром Уильямом и Марией. Я уверена, что вам там будет очень комфортно.

«Ваша и т. д.»

Это письмо причинило Элизабет некоторую боль; но её настроение улучшилось, когда она поняла, что Джейн больше не будет обманута, по крайней мере, её сестрой. Всякая надежда на брата теперь полностью исчезла. Она даже не желала возобновления его внимания к ней. С каждым разом его характер казался ей все хуже; и в качестве наказания для него, а также возможной выгоды для Джейн, она искренне надеялась, что он вскоре женится на сестре мистера Дарси, ведь, по словам Уикхэма, она заставит его горько пожалеть о том, что он потерял.

Примерно в это время миссис Гардинер напомнила Элизабет о её обещании относительно того джентльмена и попросила информацию; Элизабет смогла предоставить такую информацию, которая, скорее, удовлетворит её тетю, чем саму её. Его явная предпочтительность исчезла, его внимание прекратилось, он стал ухаживать за другой девушкой. Элизабет была достаточно внимательна, чтобы все это заметить, но она могла видеть это и писать об этом без серьезной боли. Её сердце было лишь слегка задето, а её тщеславие было удовлетворено мыслью о том, что она могла бы стать его единственным выбором, если бы судьба это позволила. Внезапное получение десяти тысяч фунтов стерлингов было самым значительным преимуществом той молодой леди, которой он теперь угождал; но Элизабет, возможно, была менее проницательна в этом случае, чем в случае с Шарлоттой, и не спорила с ним из-за его желания к независимости. Напротив, это казалось совершенно естественным; и, хотя она могла предположить, что ему потребовались усилия, чтобы отказаться от неё, она была готова считать это мудрым и желательным решением для обоих, и могла искренне пожелать ему счастья.

Все это было рассказано миссис Гардинер; после того как она изложила обстоятельства, она продолжила: «Теперь я убеждена, дорогая тетя, что никогда по-настоящему не влюблялась; ведь если бы я действительно испытала ту чистую и возвышенную страсть, я бы сейчас ненавидела само его имя и желала ему всего злого. Но мои чувства к нему не только дружеские, они даже беспристрастны к мисс Кинг. Я не чувствую к ней ненависти и совсем не неохотно считаю её очень хорошей девушкой. Во всем этом не может быть любви. Мое внимание было эффективным; и хотя я, конечно, была бы более интересной для всех моих знакомых, если бы была увлечена им, я не могу сказать, что сожалею о своей относительной незначительности. Важность иногда можно купить слишком дорого. Китти и Лидия переживают из-за его отказа гораздо сильнее, чем я. Они молоды в понимании мирских дел и ещё не способны осознать унизительную истину о том, что красивым молодым людям тоже нужно иметь средства к существованию, как и простым людям».

«На лестнице».

ГЛАВА XXVII.

Январь и февраль прошли без каких-либо значимых событий в семье Лонгборнов; единственным разнообразием были прогулки в Меритон — иногда грязные, иногда холодные. В марте Элизабет должна была поехать в Хансфорд. Сначала она не очень серьезно относилась к этой поездке; но вскоре она поняла, что Шарлотта рассчитывает на нее, и постепенно сама стала смотреть на эту поездку с большим удовольствием и уверенностью. Разлука только усилила ее желание снова увидеть Шарлотту и ослабила ее отвращение к мистеру Коллинзу. В этом плане было что-то новое; а поскольку дома, с такой матерью и такими неприятными сестрами, не мог быть идеальным, небольшая смена обстановки была не лишена преимуществ. К тому же поездка позволила бы ей увидеть Джейн; короче говоря, по мере приближения срока она бы очень расстроилась из-за любых задержек.

Однако все прошло гладко, и в конце концов все было устроено согласно первоначальному плану Шарлотты. Она должна была сопровождать сэра Уильяма и его вторую дочь. Позже была добавлена идея провести ночь в Лондоне, и план стал настолько совершенным, насколько это возможно.

Единственной проблемой было расставание с отцом, который, конечно, будет скучать по ней; к тому же, когда наступил момент отправления, он совсем не хотел, чтобы она уезжала, и даже попросил ее писать ему, почти пообещав ответить на ее письма.

Прощание с мистером Уикхэмом было совершенно дружеским; с его стороны — даже более того. Его нынешние ухаживания не могли заставить его забыть, что именно Элизабет первой привлекла его внимание и заслужила его интерес, первой вызвала у него сочувствие и восхищение. В его словах прощания, в желаниях всего наилучшего, в напоминаниях о том, чего ей следует ожидать от леди Кэтрин де Бург, и в уверениях в том, что их мнение о ней — как и о всех остальных — всегда будет совпадать, чувствовалась забота и интерес, которые, по ее мнению, всегда будут связывать ее с ним через искреннее уважение. Она рассталась с ним, убежденная, что, будь он женат или свободен, он всегда будет для нее образцом доброжелательности и приятности.

Ее спутники в пути на следующий день тоже не заставляли ее считать его менее приятным человеком. Сэр Уильям Лукас и его дочь Мария — веселая девушка, но такая же пустоголовая, как и он сам, — не имели ничего интересного сказать, и их слушали с таким же удовольствием, как и шум кареты. Элизабет любила абсурд, но она слишком давно знала сэра Уильяма. Он не мог рассказать ей ничего нового о чудесах своего посвящения в рыцари; его любезности были уже избиты, как и его информация.

Это была поездка всего в двадцать четыре мили, и они выехали так рано, что к полудню уже были на Грейсчерч-стрит. Когда они подъехали к двери мистера Гардинера, Джейн стояла у окна в гостиной и наблюдала за их прибытием. Когда они вошли в переднюю, она вышла, чтобы поприветствовать их, и Элизабет, внимательно глядя ей в лицо, была рада…

Всё казалось таким же здоровым и прекрасным, как и прежде. На лестнице собралась толпа мальчиков и девочек; их нетерпение из-за предстоящей встречи с кузиной не позволяло им ждать в гостиной, а стеснительность, возникшая после двенадцати месяцев разлуки, мешала им спуститься вниз. Всюду царила радость и доброта. День прошёл очень приятно: утро было заполнено суетой и покупками, а вечер — посещением театра.

Элизабет сумела сесть рядом со своей тётей. Первой темой разговора стала её сестра; она была скорее опечалена, чем удивлена, узнав в ответ на свои вопросы, что, хотя Джейн всегда старалась сохранять бодрость духа, у неё всё же бывали периоды уныния. Однако можно было надеяться, что они не будут длиться долго. Миссис Гардинер также рассказала ей подробности визита мисс Бингли на Грейсчерч-стрит и повторила разговоры, которые происходили между Джейн и ею в разное время; из этих разговоров следовало, что Джейн искренне отказалась от дальнейших отношений с ней.

Затем миссис Гардинер утешала свою племянницу из-за покинувшего её Уикхэма и похвалила её за то, что она так хорошо с этим справляется.

— Но, дорогая Элизабет, — добавила она, — какая же девушка мисс Кинг? Мне было бы жаль думать, что наша подруга — корыстная.

— Пожалуйста, дорогая тётя, в чём разница в брачных делах между корыстной и разумной мотивацией? Где заканчивается осмотрительность и начинается жадность? В прошлое Рождество вы боялись, что он женится на мне, потому что это было бы неразумно; а теперь, когда он пытается завоевать девушку, у которой всего десять тысяч фунтов, вы хотите убедиться, что он корыстен.

— Если бы вы только сказали мне, какая девушка мисс Кинг, я бы знала, что и думать.

— Я думаю, она очень хорошая девушка. Я не знаю о ней ничего плохого.

— Но он совсем не обращал на неё внимания, пока смерть её деда не сделала её владелицей этого состояния?

— Нет — зачем ему это было нужно? Если ему было нельзя завоевать мою любовь из-за отсутствия у меня денег, то какая причина была у него флиртовать с девушкой, которая ему не интересна и которая также бедна?

— Но кажется невежливым, что он обратил на неё внимание так скоро после этого события.

— У человека в трудном положении нет времени на все эти изысканные правила этикета, которых могут придерживаться другие люди. Если она не против, почему мы должны против?

— То, что она не против, не оправдывает его. Это лишь показывает, что у неё самой чего-то не хватает — разума или чувств.

— Ну что ж, — воскликнула Элизабет, — делайте, как хотите. Пусть он будет корыстным, а она — глупой.

— Нет, Лиззи, это я не хочу. Знаете, мне было бы жаль плохо думать о молодом человеке, который так долго жил в Дербишире.

— О, если это всё, то у меня очень плохое мнение о молодых людях, живущих в Дербишире; а их близкие друзья, живущие в Хартфордшире, тоже не лучше. Мне надоели все они. Слава богу! Завтра я отправляюсь туда, где найду человека, у которого нет ни одной приятной черты — у которого нет ни манер, ни разума, чтобы его рекомендовать. В конце концов, единственные люди, достойные знакомства, — это глупцы.

— Будь осторожна, Лиззи; в твоих словах явно слышится разочарование.

Прежде чем их разлучил конец пьесы, ей выпала неожиданная радость: она получила приглашение сопровождать дядю и тетю в путешествие, которое они планировали совершить летом.

— Мы ещё не до конца решили, как далеко мы поедем, — сказала миссис Гардинер, — но, возможно, до озёр.

Никакой другой план не мог бы так порадовать Элизабет, и она с большой радостью и благодарностью приняла приглашение. «Моя дорогая, дорогая тетя! — воскликнула она с восторгом. — Какая радость! Какое счастье! Вы возвращаете мне жизненную силу и энергию. Прощайте, разочарования и уныние! Что мужчины по сравнению с скалами и горами? О, какие прекрасные часы мы проведём! И когда вернёмся, это будет не так, как у обычных путешественников, которые не могут дать точного описания ничего из того, что видели. Мы будем знать, куда ходили, будем помнить, что видели. Озёра, горы и реки не смешаются в нашем воображении; и когда мы будем пытаться описать какую-либо конкретную картину, у нас не будет споров относительно её расположения. Пусть наши первые восторги будут менее невыносимыми, чем у большинства путешественников».

“У двери”.

Все, что видела Элизабет во время путешествия на следующий день, было для неё новым и интересным; она была в прекрасном настроении, ведь увидела, что её сестра выглядит настолько хорошо, что все опасения за её здоровье исчезли, а перспектива поездки на север постоянно приносила ей радость. Когда они свернули с главной дороги на тропинку, ведущую в Хансфорд, все смотрели в поисках пасторского дома, ожидая увидеть его при каждом повороте. С одной стороны их границей был парк Розингс. Элизабет улыбнулась, вспомнив всё, что слышала о его обитателях. Наконец пасторский дом стал виден: сад, спускающийся к дороге, дом, стоящий в нём, зелёные газоны и лавровые живые изгороди — всё это свидетельствовало о том, что они прибыли. Мистер Коллинз и Шарлотта появились у двери, и карета остановилась у маленькой калитки, ведущей короткой гравийной дорожкой к дому, среди кивков и улыбок всех присутствующих. Через мгновение все вышли из кареты, радуясь встрече друг с другом. Миссис Коллинз приветствовала свою подругу с большой радостью, а Элизабет становилась всё более довольной своим приездом, увидев, как тепло её приняли. Она сразу заметила, что манеры её двоюродного брата не изменились после женитьбы: его формальная вежливость осталась прежней; он задержал её у калитки на несколько минут, чтобы расспросить о всей её семье. Затем, без лишних задержек, кроме как указания на аккуратность входа, их провели в дом; и как только они оказались в гостиной, он вторично приветствовал их с показной формальностью в своё скромное жилище и точно повторил все предложения своей жены о напитках. Элизабет была готова увидеть его во всём великолепии; она не могла не думать, что, показывая прекрасную композицию комнаты, её внешний вид и мебель, он обращается особенно к ней, словно желая заставить её почувствовать, что она потеряла, отказавшись от него. Но хотя всё казалось аккуратным и уютным, она не смогла удовлетворить его ни одним вздохом раскаяния; скорее, с удивлением смотрела на свою подругу, что та может сохранять такое весёлое настроение в обществе такого спутника. Когда мистер Коллинз говорил что-то, из-за чего его жена могла бы стыдиться, что, конечно, бывало довольно часто, она невольно оборачивалась к Шарлотте. Один-два раза она замечала лёгкий румянец на лице Шарлотты, но в целом та мудро делала вид, что не слышит. После того как они достаточно долго любовались каждым предметом мебели в комнате, от буфета до подставок, рассказали о своём путешествии и о всём, что произошло в Лондоне, мистер Коллинз пригласил их прогуляться по саду, который был большим и хорошо ухоженным, и за которым сам следил. Работать в своём саду было одним из его самых приятных занятий; Элизабет восхищалась спокойствием, с которым Шарлотта говорила о пользе этой занятия, и признавала, что та поощряет её в меру своих возможностей. Здесь, ведя их по всем дорожкам и переходам, едва давая им возможность высказать похвалы, которых он просил, он указывал на каждый вид с такой тщательностью, что красота оставалась далеко позади. Он мог перечислить поля во всех направлениях и сказать, сколько деревьев растёт в самом дальнем кустарнике. Но среди всех видов, которые открывались из его сада, или из окрестностей, или из всего королевства…

Можно было бы похвастаться, но ничто не могло сравниться с видом из Розингса — видом, открывавшимся сквозь просвет в деревьях, росших у парка, прямо напротив фасада его дома. Это было красивое современное здание, расположенное на возвышенности. Из своего сада мистер Коллинз хотел бы провести их по двум своим лугам; но дамы, у которых не было обуви, подходящей для ходьбы по остаткам инея, вернулись назад; а пока сэр Уильям сопровождал его, Шарлотта повела свою сестру и подругу вокруг дома, очень довольная, вероятно, тем, что имеет возможность показать его без помощи своего мужа. Дом был довольно маленьким, но хорошо построенным и удобным; всё было устроено и организовано с аккуратностью и порядком, за что Элизабет полностью приписывала заслуги Шарлотте. Когда удавалось забыть о мистере Коллинзе, в доме действительно царила атмосфера комфорта, и, судя по явному удовольствию Шарлотты от этого, Элизабет предположила, что его часто забывают. Она уже узнала, что леди Кэтрин всё ещё находится в деревне. Об этом снова говорили во время ужина, когда к разговору присоединился мистер Коллинз и сказал: «Да, мисс Элизабет, в следующее воскресенье вы сможете увидеть леди Кэтрин де Бург в церкви, и мне не нужно говорить, что она вас порадует. Она полна доброжелательности и снисходительности, и я не сомневаюсь, что после службы она уделит вам некоторое внимание. Я почти не сомневаюсь, что она включит вас и мою сестру Марию в каждое приглашение, которым она будет нас удостаивать во время вашего пребывания здесь. Её отношение к моей дорогой Шарлотте просто очаровательно. Мы ужинаем в Розингсе два раза в неделю, и нам никогда не разрешают идти домой пешком. Для нас регулярно заказывается карета её светлости. Скорее, одна из карет её светлости, ведь у неё их несколько». «Леди Кэтрин — действительно очень достойная, разумная женщина», — добавила Шарлотта, — «и прекрасная соседка». «Верно, дорогая, именно это я и имею в виду. Она из тех женщин, к которым нельзя относиться без должного уважения». Вечер прошёл в основном в обсуждении новостей из Хартфордшира и повторении того, что уже было написано; а когда он закончился, Элизабет, в одиночестве в своей комнате, должна была размышлять о степени удовлетворённости Шарлотты, понять, как она умеет направлять своего мужа и сохранять спокойствие в общении с ним, и признать, что всё делается очень хорошо. Ей также нужно было представить, как пройдёт её визит, какой будет тихая обстановка в их обычных занятиях, какие будут раздражающие перебивания со стороны мистера Коллинза и какой будет весёлая атмосфера в их общении с жителями Розингса. Живое воображение быстро всё это представило. Примерно в середине следующего дня, когда она была в своей комнате и готовилась к прогулке, внизу раздался внезапный шум, который, казалось, вызвал беспорядок во всём доме; после недолгого прислушивания она услышала, как кто-то бежит наверх в большой спешке и громко зовёт её. Она открыла дверь и увидела Марию на лестничной площадке, которая, запыхавшись от волнения, воскликнула:

«Беседа с дамами»
[Авторское право 1894, Джордж Аллен.]

«О, моя дорогая Элиза! Пожалуйста, поторопись и приходи в столовую — там такое зрелище! Я не буду говорить тебе, что это за зрелище. Поторопись, спускайся немедленно».
Элизабет напрасно задавала вопросы; Мария больше ничего ей не сказала. Они побежали в столовую, выходившую на аллею, чтобы увидеть это чудо. Там стояли две дамы в низком фейтоне у ворот сада.
«И это всё?» — воскликнула Элизабет. «Я ожидала, что хотя бы свиней привезли в сад, а здесь — только леди Кэтрин и её дочь!»

— Ла! дорогая, — сказала Мария, крайне удивленная этой ошибкой, — это не леди Кэтрин. Эта пожилая женщина — миссис Дженкинсон, которая живет у них. А другая — мисс де Бург. Только посмотрите на неё: она совсем маленькая. Кто бы мог подумать, что она может быть такой худой и маленькой!
— Она ужасно груба, раз оставляет Шарлотту на улице в таком ветре. Почему она не заходит внутрь?
— О, Шарлотта говорит, что она почти никогда не заходит. Это уже большая милость с её стороны, когда мисс де Бург заходит внутрь.
— Мне нравится её внешность, — сказала Элизабет, занятая другими мыслями. — Она выглядит болезненной и раздражительной. Да, она будет отличной женой для него. Она сделает его очень порядочным мужем.
Мистер Коллинз и Шарлотта стояли у ворот, беседуя с дамами; а сэр Уильям, к большому веселью Элизабет, стоял у дверного проема, с восхищением разглядывая ту, кто перед ним, и постоянно кланялся каждый раз, когда мисс де Бург смотрела в его сторону.
Наконец, больше не о чем было говорить; дамы уехали, а остальные вернулись в дом. Едва мистер Коллинз увидел двух девушек, как начал поздравлять их с их удачей. Шарлотта объяснила это тем, что всю компанию пригласили на ужин в Розингс на следующий день.

— Леди Кэтрин, — сказала она, — вы подарили мне сокровище.

ГЛАВА XXIX.
Триумф Р. Коллинса в результате этого приглашения был полным.
Возможность показать своим поражённым гостям великолепие своей покровительницы и продемонстрировать им её вежливость по отношению к нему и его жене была именно тем, чего он хотел; и вот представилась такая возможность.

То, что приглашение было отправлено так скоро, было ярким примером высокомерия леди Кэтрин, и он не знал, как достаточно выразить свое восхищение.
«Признаюсь, — сказал он, — я совсем не удивился бы, если бы леди попросила нас в воскресенье выпить чай и провести вечер в Розингсе. Учитывая её доброжелательность, я даже ожидал этого. Но кто мог предвидеть столь щедрую заботу? Кто мог подумать, что мы получим приглашение пообедать там (приглашение, к тому же, на всю компанию) сразу после вашего прибытия?»
«Я ещё меньше удивлена произошедшим, — ответила сэр Уильям, — благодаря знанию того, каковы на самом деле манеры высшего общества, которые моя жизненная ситуация позволила мне приобрести. В дворцовой среде подобные проявления изысканности не редкость».
Весь день и следующее утро почти не говорили ни о чем другом, кроме как о их визите в Розингс. Мистер Коллинз тщательно объяснял им, чего ожидать, чтобы вид таких комнат, столько слуг и столь великолепный ужин не слишком их ошеломили.
Когда дамы ушли переодеваться, он сказал Элизабет:
«Не беспокойтесь из-за своего наряда, дорогая кузина. Леди Кэтрин совсем не требует от нас той изысканности одежды, которая подходит ей и её дочери. Я бы посоветовал вам надеть только то из одежды, что лучше остального — больше ничего не нужно. Леди Кэтрин не будет плохо относиться к вам за простую одежду. Она любит, чтобы различие в статусе сохранялось».
Пока они переодевались, он два-три раза заходил к их дверям, напоминая им спешить, так как леди Кэтрин очень не любила ждать за ужином. Такие устрашающие рассказы о леди и её образе жизни сильно напугали Марию Лукас, которая редко бывала в обществе; она с нетерпением ожидала своего представления в Розингсе с таким же беспокойством, с каким её отец ожидал своего представления в Сент-Джеймсе.
Поскольку погода была хорошей, они совершили приятную прогулку примерно полмили по парку. У каждого парка есть своя красота и свои виды; Элизабет увидела много прекрасного, хотя и не была в таком восторге, как ожидал мистер Коллинз, а его описание окон перед домом и рассказ о том, сколько в прошлом стоило всё стекло для дома сэра Льюиса де Бурга, её почти не впечатлили.
Когда они поднялись по ступеням в холл, тревога Марии росла с каждой минутой, и даже сэр Уильям не выглядел совсем спокойным. Однако смелость не покинула Элизабет. Она ничего не слышала о леди Кэтрин, что говорило бы о каких-то необычных талантах или чудесных добродетелях, и она считала, что может смотреть на великолепие богатства и статуса без страха.
Из входного холла, пропорции и украшения которого мистер Коллинз с восторгом описывал, они последовали за слугами через…

Предбанник комнаты, где сидели леди Кэтрин, её дочь и миссис Дженкинсон. Леди Кэтрин с большим высокомерием встала, чтобы принять их; поскольку миссис Коллинз договорилась с мужем, что именно она будет выполнять роль посредника, все произошло должным образом, без всяких извинений и благодарностей, которые он считал необходимыми.

Несмотря на то, что сэр Уильям уже бывал в Сент-Джеймсе, он был настолько поражен великолепием окружающего его пространства, что у него хватило смелости лишь слегка поклониться и сесть, не произнеся ни слова; его дочь же, напуганная до полусмерти, сидела на краю стула, не зная, куда смотреть. Элизабет же сумела спокойно воспринять всю эту сцену и внимательно рассмотреть трех леди перед собой. Леди Кэтрин была высокой, крупной женщиной с ярко выраженными чертами лица, которые когда-то могли считаться красивыми. Её поведение не было дружелюбным, и способ, которым она принимала гостей, не заставлял их забыть о своем низком положении. Молчание не делало её страшнее; все, что она говорила, произносилось с такой властностью, что подчеркивало её самоуверенность, и это сразу же напомнило Элизабет о мистере Уикхэме. Исходя из всего увиденного в тот день, она считала, что леди Кэтрин — именно такая, какой её описывал мистер Уикхэм.

После того как она рассмотрела матерью, в чьих чертах и манерах поведения она вскоре увидела некоторое сходство с мистером Дарси, она перевела взгляд на дочь. Она почти разделила удивление Марии по поводу того, насколько та была худой и маленькой. Между леди не было никакого сходства ни во внешности, ни в чертах лица. Мисс де Бург была бледной и слабой; её черты, хотя и не были уродливыми, были незаметными; она почти не говорила, лишь тихо разговаривала с миссис Дженкинсон. Внешность миссис Дженкинсон не имела ничего примечательного; она полностью сосредоточилась на том, чтобы слушать мисс де Бург и прикрывать глаза вуалью в нужном направлении.

После того как они посидели несколько минут, их всех отправили к одному из окон, чтобы они могли полюбоваться видом. Мистер Коллинс сопровождал их, указывая на красоты пейзажа, а леди Кэтрин любезно сообщила им, что летом этот вид выглядит ещё прекраснее.

Ужин был чрезвычайно великолепным: были все слуги и все приборы, которые обещал мистер Коллинс. Как он и предсказывал, по желанию леди Кэтрин он сел в конце стола; казалось, он считал, что в жизни не может быть ничего лучше. Он с аппетитом ел и хвалил блюда; каждое блюдо сначала хвалил он, а затем сэр Уильям, который теперь достаточно оправился, чтобы повторять все, что говорил его зять. Элизабет удивлялась, как леди Кэтрин может это терпеть. Но леди Кэтрин, казалось, была довольна их чрезмерным восхищением и дарила им очень любезные улыбки, особенно когда какое-либо блюдо оказывалось для них новинкой. Гости почти не разговаривали. Элизабет была готова заговорить при любой возможности, но она сидела между Шарлоттой и мисс де Бург: первая сосредоточилась на слушании леди Кэтрин, а вторая не произнесла ни слова за весь ужин. Миссис Дженкинсон в основном следила за тем, чтобы мисс де Бург ела как можно больше, побуждая её попробовать другие блюда и боясь, что у неё плохое самочувствие.

Мария считала, что говорить бесполезно, а джентльмены лишь ели и восхищались. Когда дамы вернулись в гостиную, оставалось только слушать леди Кэтрин, которая говорила без перерыва до тех пор, пока не принесли кофе, высказывая свое мнение по каждому вопросу настолько решительно, что становилось ясно: она не привыкла, чтобы ее суждения оспаривали. Она любопытственно и подробно расспрашивала о домашних делах Шарлотты и давала ей множество советов относительно управления всем этим; объясняла, как следует устроить все в такой небольшой семье, как у нее, и давала указания по уходу за коровами и домашней птицей. Элизабет поняла, что нет ничего, что могло бы ускользнуть от внимания этой великой леди и не стать поводом для того, чтобы она диктовала другим. В промежутках между разговорами с миссис Коллинз она задавала различные вопросы Марии и Элизабет, но особенно последней, о чьих родственниках она знала меньше всего, и, как она сказала миссис Коллинз, та была очень изящной и милой девушкой. Она спрашивала ее то, сколько у нее сестер, старше они или младше, выйдет ли кто-нибудь из них замуж, красивы ли они, где они получали образование, какой экипаж имеет ее отец и какой фамилия была у матери при замужестве. Элизабет чувствовала всю нелепость этих вопросов, но отвечала на них очень спокойно. Тогда леди Кэтрин сказала:
— По-моему, имущество вашего отца переходит к мистеру Коллинзу? Ради вас, — обратившись к Шарлотте, — я рада этому; но в остальном не вижу причин передавать имущество по женской линии. В семье сэра Льюиса де Бурга это не считалось необходимым. Вы играете на инструментах и поете, мисс Беннет?
— Немного.
— О, тогда — когда-нибудь мы будем рады вас услышать. У нас отличный инструмент, вероятно, лучший, чем у вас; вы сможете его попробовать однажды. Ваши сестры играют и поют?
— Одна из них.
— Почему вы все не научились? Вы все должны были научиться. Все девушки из семьи Уэббов играют на инструментах, а у их отца доход не такой большой, как у вас. Вы рисуете?
— Нет, совсем нет.
— Что, никто из вас?
— Ни одна.
— Это очень странно. Но, полагаю, у вас не было возможности. Ваша мать должна была водить вас в город каждую весну к учителям.
— Моя мать бы не возражала, но мой отец ненавидит Лондон.
— Ваша гувернантка ушла?
— У нас никогда не было гувернантки.
— Ни одной гувернантки! Как это возможно? Пять дочерей, воспитанных дома без гувернантки! Я никогда о таком не слышала. Ваша мать, должно быть, была совершенно...

«Рабыня своего образования».
Элизабет едва сдержала улыбку, заверив её, что это не так.
«Тогда кто вас учил? Кто за вами присматривал? Без гувернантки вас, должно быть, пренебрегали».
«По сравнению с некоторыми семьями, да; но те из нас, кто хотел учиться, никогда не испытывали недостатка в средствах. Нас всегда поощряли читать, и у нас были все необходимые учителя. Те же, кто предпочитал бездельничать, конечно, могли этого делать».
«Ах, бесспорно; но именно этого и предотвратит гувернантка. Если бы я знала вашу мать, я бы настоятельно посоветовала ей нанять одну. Я всегда говорю, что в образовании без постоянного и систематического обучения ничего не добьёшься, и только гувернантка может его обеспечить. Удивительно, сколько семей я смогла таким образом помочь. Я всегда рада, когда молодая девушка находит хорошее место. Четыре племянницы миссис Дженкинсон благодаря мне оказались в прекрасных условиях; а всего на днях я порекомендовала ещё одну девушку, о которой мне просто случайно рассказали, и семья ею очень довольна. Миссис Коллинз, я рассказывала вам вчера, как леди Меткалф приходила поблагодарить меня? Она считает мисс Поуп сокровищем. „Леди Кэтрин“, — сказала она, — „вы подарили мне сокровище“. Ваши младшие сёстры сегодня где-то?»
«Да, мадам, все».
«Все! Что, все пять сразу? Очень странно! А вы — только вторая. Младшие уходят прежде, чем старшие выходят замуж! Ваши сёстры, должно быть, очень молоды?»
«Да, моя младшая ещё не достигла шестнадцати. Возможно, она слишком молода, чтобы часто бывать в обществе. Но, честно говоря, мадам, я думаю, было бы очень несправедливо лишать младших сестёр возможности наслаждаться обществом и развлечениями только потому, что у старших нет средств или желания выходить замуж рано. Последняя родившаяся имеет такое же право на радости юности, как и первая. И ограничивать её по такой причине! Я думаю, это вряд ли способствовало бы братской привязанности или нежности».
«Клянусь, — сказала леди, — вы очень решительно высказываетесь для своего юного возраста. Скажите, сколько вам лет?»
«У меня трое младших сестёр, уже выросших, — ответила Элизабет с улыбкой, — так что вы, мадам, вряд ли ожидаете, что я скажу».
Леди Кэтрин была явно удивлена отсутствием прямого ответа; Элизабет подумала, что она, вероятно, первый человек, который посмел проявить такую дерзкую непочтительность.
«Вы не можете быть старше двадцати, я уверена, — следовательно, вам не нужно скрывать свой возраст».
«Мне не двадцать один».
Когда джентльмены присоединились к ним, и чай закончился, были расставлены карты. Леди Кэтрин, сэр Уильям, а также мистер и миссис Коллинз сели играть в квадриль; а поскольку мисс де Бург предпочла поиграть в казино, двум девушкам выпала честь…

Они помогали миссис Дженкинсон собрать свою компанию. Их столик был просто ужасен. Почти не произносилось ни слова, которое бы не касалось игры; лишь иногда миссис Дженкинсон выражала свои опасения по поводу того, что в комнате будет слишком жарко или слишком холодно, или что света будет слишком много или слишком мало. За другим столиком происходило гораздо больше событий: леди Кэтрин обычно указывала на ошибки троих остальных или рассказывала какую-нибудь историю о себе. Мистер Коллинз занимался тем, что соглашался со всем, что говорила её светлость, благодарил её за каждую выигранную им рыбу и извинялся, если, по его мнению, он выигрывал слишком много. Сэр Уильям почти ничего не говорил; он запоминал различные истории и имена знатных людей. Когда леди Кэтрин и её дочь поиграли столько, сколько захотели, столики были расставлены по-новому, миссис Коллинс предложили карету, которую она с благодарностью приняла, и сразу же приказала отправляться в путь. Затем все собрались у камина, чтобы услышать, как леди Кэтрин определит погоду на следующий день. По её указаниям их позвали обратно — прибыла карета; после множества слов благодарности со стороны мистера Коллинза и стольких же поклонов со стороны сэра Уильяма они уехали. Как только они уехали, Элизабет попросили высказать свое мнение о всем, что она видела в Розингсе; ради Шарлотты она описала все более положительно, чем это было на самом деле. Но её похвалы, хотя и потребовали от неё некоторых усилий, никак не смогли удовлетворить мистера Коллинза, и ему пришлось взять на себя задачу передать похвалы её светлости.

ГЛАВА XXX.
Сэр Уильям оставался в Хансфорде всего неделю; но его визит был достаточно долгим, чтобы убедить его в том, что его дочь живет в весьма комфортных условиях и имеет такого мужа и таких соседей, какие встречаются нечасто. Пока сэр Уильям был у них, мистер Коллинз по утрам отвозил его на своей карете и показывал ему окрестности; но когда он уехал, вся семья вернулась к своим обычным занятиям, и Элизабет была рада, что больше не видит своего двоюродного брата; ведь большую часть времени между завтраком и ужином он проводил либо за работой в саду, либо за чтением и письмом, либо смотрел в окно из своей книжной комнаты, выходившей на дорогу. Комната, в которой сидели дамы, находилась сзади. Сначала Элизабет удивилась, почему Шарлотта предпочитает столовую для совместного использования; это была более просторная комната с более приятным внешним видом; но вскоре она поняла, что у её подруги есть веская причина для такого выбора.

Мистер Коллинз, несомненно, проводил бы в своей квартире гораздо меньше времени, если бы они сидели в такой же оживленной обстановке; она признавала заслуги Шарлотты в этом устройстве. Из гостиной они ничего не могли разглядеть на улице, и им приходилось полагаться на мистера Коллинза, чтобы узнать, какие кареты проезжают мимо и как часто мисс де Бург проезжает на своем фаэтоне; он всегда сообщал им об этом, хотя это происходило почти каждый день. Она нередко останавливалась в доме священника и беседовала несколько минут с Шарлоттой, но её редко удавалось уговорить выйти наружу. Проходило совсем немного дней, когда мистер Коллинз не ходил в Розингс, и не так уж много дней, когда его жена не считала нужным пойти туда тоже; пока Элизабет не вспомнила, что могут быть ещё другие семейные дела, которые нужно решить, она не могла понять, зачем приходится жертвовать столькими часами. Время от времени их посещала леди, и ничто из того, что происходило в комнате во время этих визитов, не ускользало от её внимания. Она проверяла их работу, рассматривала их труды и советовала им делать всё иначе; находила недостатки в расположении мебели или обнаруживала небрежность служанок; а если принимала какие-либо угощения, то, казалось, делала это лишь для того, чтобы выяснить, что куски мяса для миссис Коллинз слишком большие для её семьи. Элизабет вскоре поняла, что, хотя эта важная дама и не являлась судьей в округе, она была очень активным правителем в своем приходе — мистер Коллинз докладывал ей о самых мелких проблемах; и когда кто-либо из жителей деревни склонен был к ссорам, недовольству или бедности, она отправлялась в деревню, чтобы урегулировать их споры, утихомирить их жалобы и заставить их жить в гармонии и достатке.

«Он никогда не забывал их уведомлять».

Ужины в Роузингсе проходили примерно два раза в неделю; и, учитывая отсутствие сэра Уильяма и наличие лишь одного картного стола вечером, каждый такой ужин был похож на предыдущий. Их других развлечений было мало, поскольку образ жизни местных жителей был слишком дорог для семьи Коллинзов. Однако это не мешало Элизабет — в целом она проводила время довольно приятно: у неё было полчаса приятной беседы с Шарлоттой, а погода в то время года была настолько хорошей, что ей часто доставляло большое удовольствие находиться на открытом воздухе. Её любимой прогулкой, куда она часто ходила, пока остальные навещали леди Кэтрин, была прогулка вдоль открытого лесочка, расположенного на той стороне парка, где была приятная, защищённая от ветра тропинка, по которой никто…

Казалось, она ценила только себя и чувствовала, что находится вне досягаемости любопытства леди Кэтрин. Таким спокойным образом были пролетели первые две недели её визита. Приближалась Пасха, а неделя перед ней должна была принести пополнение в семью в Розингсе, что в столь узком кругу людей, несомненно, имело большое значение. Вскоре после своего прибытия Элизабет узнала, что мистер Дарси ожидается там через несколько недель; и хотя среди её знакомых было немало людей, которых она предпочитала, его приезд принесёт что-то совершенно новое для их собраний в Розингсе. Ей, возможно, будет интересно увидеть, насколько безнадёжны планы мисс Бингли насчёт него, судя по его поведению по отношению к своей кузине — той, для кого, очевидно, он был предназначен леди Кэтрин, которая с огромным удовлетворением говорила о его приезде, выражала к нему высочайшее восхищение и казалась почти раздражённой тем, что его уже неоднократно видели мисс Лукас и она сама. О его приезде вскоре узнали и в пасторском доме; ведь мистер Коллинз всё утро ходил неподалёку от домиков, выходящих на Хансфорд-Лейн, чтобы иметь возможность…

«Джентльмены сопровождали его».
[Авторское право 1894, Джордж Аллен.]

Это была первая подтверждающая информация; и, поклонившись, когда карета въехала в парк, он поспешил домой с важной новостью. На следующее утро он поспешил в Розингс, чтобы выразить свое уважение. У леди Кэтрин было два племянника, которых нужно было навестить.

С ними был полковник Фицуильям, младший сын её дяди, лорда ——; и к большому удивлению всех присутствующих, когда вернулся мистер Коллинз, господа пошли вместе с ним. Шарлотта увидела их из комнаты своего мужа, когда они переходили дорогу, тут же побежала в другую комнату и рассказала девушкам, какую честь им предстоит получить, добавив:
— Могу поблагодарить вас, Элиза, за эту вежливость. Мистер Дарси никогда бы не пришёл ко мне так скоро.
У Элизабет едва хватило времени отказаться от любых заслуг в связи с этим комплиментом, как их прибытие объявил звонок в дверь, и вскоре трое господ вошли в комнату. Полковник Фицуильям, шедший впереди, был лет тридцати, не красавец, но по своему внешнему виду и манерам был настоящим джентльменом. Мистер Дарси выглядел точно так же, как обычно, в Хартфордшире; он с обычной сдержанностью поздоровался с миссис Коллинз и, какими бы ни были его чувства к её подруге, встретил её с полным спокойствием. Элизабет лишь вежливо поклонилась ему, не произнеся ни слова.
Полковник Фицуильям сразу же начал беседу с лёгкостью и непринуждённостью хорошо воспитанного человека и говорил очень приятно; однако его двоюродный брат, после того как сделал небольшое замечание о доме и саду в адрес миссис Коллинз, некоторое время сидел, не разговаривая ни с кем. Наконец его вежливость пробудилась настолько, что он спросил Элизабет о здоровье её семьи. Она ответила ему обычным образом; после короткой паузы добавила:
— Моя старшая сестра была в городе эти три месяца. Разве вы никогда не встречали её там?
Она прекрасно понимала, что он никогда её не встречал, но хотела узнать, проявит ли он какое-либо осознание того, что произошло между Бингли и Джейн; ей показалось, что он выглядел немного смущённым, когда ответил, что ему не довелось встретить мисс Беннет. Больше на эту тему не возвращались, и вскоре господа ушли.

ГЛАВА XXXI.
Манеры олонеля Фицуильяма были высоко оценены в доме священника, и все дамы считали, что он значительно повысит удовольствие от их пребывания в Розингсе. Однако прошло несколько дней, прежде чем они получили приглашение туда, ведь пока в доме были гости, они не были нужны; и только в Пасхальный день, почти через неделю после прибытия джентльменов, им выпала честь получить такое приглашение.

Им просто попросили прийти туда вечером после ухода из церкви. В течение последней недели они почти не видели ни леди Кэтрин, ни её дочери. Полковник Фицуильям бывал в доме священника несколько раз за это время, но мистера Дарси они видели только в церкви. Приглашение, конечно же, было принято, и в установленное время они присоединились к компании в гостиной леди Кэтрин. Её светлость приняла их вежливо, но было ясно, что их компания совсем не так приятна ей, как когда у неё нет других гостей; на самом деле она почти полностью сосредоточилась на своих племянниках, обращаясь к ним, особенно к Дарси, гораздо больше, чем к кому-либо другому в комнате. Полковник Фицуильям, казалось, был очень рад их видеть: любое общество было для него радостным облегчением в Розингсе; к тому же красивая подруга миссис Коллинз ему очень понравилась. Он сел рядом с ней и так приятно беседовал о Кенте и Гертфордшире, о путешествиях и пребывании дома, о новых книгах и музыке, что Элизабет никогда раньше не чувствовала себя в этой комнате так хорошо; они беседовали с таким энтузиазмом и свободой, что привлекли внимание самой леди Кэтрин, а также мистера Дарси. Его взгляды неоднократно обращались к ним с выражением любопытства; и то, что спустя некоторое время её светлость разделила это чувство, стало очевидно, когда она без колебаний воскликнула: — Что вы там говорите, Фицуильям? О чём вы говорите? Что вы рассказываете мисс Беннет? Позвольте мне услышать. — Мы говорили о музыке, мадам, — ответил он, когда уже не мог избежать ответа. — О музыке! Тогда, пожалуйста, говорите громче. Это одна из тех тем, которые мне больше всего нравятся. Я должна участвовать в разговоре, если вы говорите о музыке. Думаю, в Англии мало кто обладает таким истинным вкусом к музыке, как у меня, или лучшим природным талантом. Если бы я когда-нибудь научилась, я бы стала великолепной музыкантшей. И Анна тоже, если бы её здоровье позволяло ей заниматься. Я уверена, что она бы играла прекрасно. Как там Джорджиана, Дарси? — Мистер Дарси с нежной похвалой говорил о мастерстве своей сестры. — Я очень рада слышать о ней такие хорошие отзывы, — сказала леди Кэтрин. — Пожалуйста, передайте ей от меня, что она не сможет добиться совершенства, если не будет много практиковаться. — Уверяю вас, мадам, — ответил он, — ей не нужны такие советы. Она очень регулярно практикуется. — Тем лучше. Нельзя заниматься слишком мало; когда я напишу ей в следующий раз, я попрошу её ни в коем случае не пренебрегать этим. Я часто говорю молодым дамам, что совершенства в музыке нельзя достичь без постоянных упражнений. Я несколько раз говорила мисс Беннет, что она никогда не сможет играть хорошо, если не будет практиковаться больше; и хотя у миссис Коллинз нет инструмента, она очень желанна у нас, как я ей часто говорила, — пусть приходит в Розингс каждый день и играет на фортепиано в комнате миссис Дженкинсон. Она никому не будет мешать, знаете, в той части дома. — Мистер Дарси казался немного смущённым невоспитанностью своей тёти и не ответил.

Когда кофе закончился, полковник Фицуильям напомнил Элизабет о данном ею обещании сыграть для него; она тут же села за инструмент. Он пододвинул стул рядом с ней. Леди Кэтрин выслушала половину песни, а затем, как и прежде, заговорила со своим другим племянником; пока тот не отошёл от неё и, с обычной медлительностью направившись к фортепиано, не встал так, чтобы иметь полный обзор лица прекрасной исполнительницы. Элизабет увидела, что он делает, и при первой подходящей паузе обратилась к нему с лукавой улыбкой и сказала:
— Вы хотите напугать меня, мистер Дарси, приходя сюда в таком виде, чтобы послушать меня. Но я не буду пугаться, хотя ваша сестра и играет очень хорошо. Во мне есть упрямство, которое никогда не позволяет мне бояться по воле других. Моя храбрость только растёт при каждой попытке запугать меня.
— Я не скажу, что вы ошибаетесь, — ответил он, — потому что вы вряд ли могли поверить, что у меня есть какие-то намерения напугать вас; к тому же я достаточно давно знаю вас, чтобы понимать, что вам нравится время от времени высказывать мнения, которые на самом деле не являются вашими собственными.
Элизабет громко рассмеялась, услышав это описание себя, и сказала полковнику Фицуильяму:
— Ваш двоюродный брат создаст у вас очень неверное представление обо мне и научит вас не верить ни слову из того, что я говорю. Мне особенно не везёт встречать человека, способного так хорошо раскрыть мой истинный характер, в месте, где я надеялась произвести впечатление с определённым успехом. Действительно, мистер Дарси, с вашей стороны очень негостеприимно упоминать всё то, что вы знали против меня в Гертфордшире, — и, позвольте сказать, это также очень невежливо, — ведь это провоцирует меня на ответные действия, и могут выйти наружу вещи, которые шокируют ваших родственников.
— Я вас не боюсь, — с улыбкой сказал он.
— Пожалуйста, позвольте мне услышать, в чём вы его обвиняете, — воскликнул полковник Фицуильям. — Я бы хотел знать, как он ведёт себя среди незнакомцев.
— Тогда вы услышите, но будьте готовы к чему-то очень ужасному. Первый раз, когда я увидела его в Гертфордшире, должен знать, было это на балу — и что, по-вашему, он там сделал? Он танцевал всего четыре танца! Мне жаль причинять вам боль, но так и было. Он танцевал всего четыре танца, хотя джентльменов было мало; и, насколько я знаю, не одна молодая леди сидела без партнёра. Мистер Дарси, вы не можете отрицать этот факт.
— В то время у меня не было чести знать ни одну леди среди присутствующих, кроме тех, кто был из моей компании.
— Верно; и никого нельзя представить в бальном зале. Ну что ж, полковник Фицуильям, что я буду играть дальше? Мои пальцы ждут ваших указаний.
— Возможно, — сказал Дарси, — я бы судил лучше, если бы попытался познакомиться, но я не имею права представлять себя незнакомцам.
— Спросим ли мы у вашего двоюродного брата причину этого? — сказала Элизабет, продолжая обращаться к полковнику Фицуильяму. — Спросим ли мы у него, почему человек, обладающий разумом и образованием и проживший в свете, не имеет права представлять себя незнакомцам?

— Я могу ответить на ваш вопрос, — сказал Фицуильям, — не обращаясь к нему. Это потому, что он не захочет брать на себя труд.
— У меня определённо нет того таланта, который есть у некоторых людей, — сказал Дарси, — легко беседовать с теми, кого я никогда раньше не видел. Я не могу понять тон их разговора или делать вид, что интересуюсь их проблемами, как это часто делают другие.
— Мои пальцы, — сказала Элизабет, — не двигаются по этому инструменту так искусно, как это делают многие женщины. У них нет такой силы и быстроты, и они не создают такого звучания. Но я всегда считала, что это моя собственная вина — потому что я не хотела тратить время на практику. Дело не в том, что я не верю, будто мои пальцы способны на столь же высокое мастерство, как у любой другой женщины.
Дарси улыбнулся и сказал:
— Вы совершенно правы. Вы гораздо лучше использовали своё время. Никто, имеющий честь слушать вас, не может подумать ничего плохого. Мы оба не выступаем перед незнакомцами.
Их прервала леди Кэтрин, которая спросила, о чём они говорят. Элизабет сразу же снова начала играть. Леди Кэтрин подошла, послушала несколько минут и сказала Дарси:
— Мисс Беннет играет совсем неплохо, если бы больше практиковалась и имела возможность учиться у лондонского мастера. У неё очень хорошее понимание техники игры, хотя её вкус не сравнится с вкусом Энн. Энн стала бы превосходной исполнительницей, если бы её здоровье позволило ей учиться.
Элизабет посмотрела на Дарси, чтобы увидеть, насколько искренне он соглашается с похвалой своей кузины; но ни в тот момент, ни позже она не смогла заметить никаких признаков любви. Исходя из всего его поведения по отношению к мисс де Бург, она пришла к выводу, что Дарси мог бы так же легко жениться на мисс Бингли, если бы та была его родственницей.
Леди Кэтрин продолжила свои замечания о игре Элизабет, смешивая их с множеством указаний относительно техники и вкуса. Элизабет встретила их с полной вежливостью и по просьбе джентльменов осталась у инструмента, пока карета леди не будет готова, чтобы отвезти их всех домой.

ГЛАВА XXXII.
На следующее утро Лизабет сидела одна и писала письмо Джейн; миссис Коллинз и Мария ушли по делам в деревню. Вдруг её насторожил стук в дверь — это был явный знак о прибытии гостя. Поскольку она не слышала никаких колес кареты, она подумала, что это может быть леди Кэтрин. Из-за этой опасения она спешила убрать написанное полуфинальное письмо, чтобы избежать лишних вопросов.

Дверь открылась, и к её великому удивлению в комнату вошёл мистер Дарси — и только он один. Он тоже, казалось, был удивлён, обнаружив её в одиночестве, и извинился за своё вторжение, сказав, что думал, что все дамы находятся внутри. Затем они сели, и когда она спросила о Розингсе, в комнате воцарилась грозящая стать полной тишиной пауза. Поэтому стало абсолютно необходимо придумать что-то; и в этот критический момент, вспомнив, когда в последний раз видела его в Хартфордшире, и заинтересовавшись тем, что он скажет о их поспешном отъезде, она сказала:
— Как внезапно вы все покинули Незерфилд в прошлый ноябрь, мистер Дарси! Для мистера Бингли, должно быть, это было очень приятным сюрпризом — увидеть вас всех так скоро после него; ведь, если я правильно помню, он уехал всего за день до этого. Надеюсь, он и его сёстры были здоровы, когда вы покидали Лондон?
— Совершенно здоровы, благодарю вас.
Она поняла, что больше ответа не получит; и после короткой паузы добавила:
— Мне кажется, я поняла, что мистер Бингли не собирается больше возвращаться в Незерфилд?
— Я никогда не слышал, чтобы он так говорил; но вполне возможно, что в будущем он будет там проводить очень мало времени. У него много друзей, и сейчас в его жизни друзья и обязанности постоянно увеличиваются.
— Если он собирается редко бывать в Незерфилде, для окрестностей было бы лучше, если бы он полностью отказался от этого дома, ведь тогда, возможно, там поселилась бы стабильная семья. Но, возможно, мистер Бингли взял дом не столько ради удобства окрестностей, сколько ради собственного удобства, и мы должны ожидать, что он останется там или уйдёт по той же причине.
— Я бы не удивился, — сказал Дарси, — если бы он отказался от дома, как только появится подходящий покупатель.
Элизабет не ответила. Она боялась продолжать говорить о его друге; и, не имея больше чем сказать, решила оставить поиск темы ему.
Он понял намёк и вскоре начал:
— Похоже, это очень уютный дом. Думаю, леди Кэтрин много сделала для него, когда мистер Коллинз впервые приехал в Хансфорд.
— Думаю, да — и я уверена, что она не могла бы проявить свою доброту к более достойному объекту.
— Мистер Коллинз, по-видимому, очень повезло с выбором жены.
— Да, действительно; его друзья могут радоваться тому, что он нашёл одну из немногих разумных женщин, которые бы приняли его или сделали бы его счастливым, если бы смогли. У моего друга превосходное понимание — хотя я не уверена, что считаю…

Она считает замужество за мистера Коллинза самым разумным поступком в своей жизни. Однако она кажется совершенно счастливой; и с точки зрения разумности это действительно очень хорошая партия для неё.
Должно быть, ей приятно жить так близко к своей семье и друзьям.
Вы называете это небольшим расстоянием? Это почти пятьдесят миль.
А что значат пятьдесят миль по хорошей дороге? Это чуть больше полудня пути. Да, я считаю это действительно небольшим расстоянием.
Я бы никогда не сочла расстояние одним из преимуществ этого брака, — воскликнула Элизабет. — Я бы никогда не сказала, что миссис Коллинз живёт рядом со своей семьёй.
Это доказательство вашей привязанности к Хартфордширу. Всё, что находится за пределами окрестностей Лонгборна, наверное, кажется очень далёким.
Пока он говорил, на его лице появилась улыбка; Элизабет показалось, что она понимает её смысл: он, должно быть, думает, что она думает о Джейн и Незерфилде. Она покраснела и ответила:
Я не имею в виду, что женщина не может жить слишком близко к своей семье. Близкое и далёкое — это относительно, и это зависит от множества различных обстоятельств. Если есть достаточно средств, чтобы путешествия не становились проблемой, то расстояние уже не является недостатком. Но здесь всё не так. У мистера и миссис Коллинз есть приличный доход, но он не позволяет им часто путешествовать — и я уверена, что моя подруга не считала бы себя рядом со своей семьёй, если бы расстояние было меньше половины нынешнего.
Мистер Дарси придвинул свой стул поближе к ней и сказал: «У вас не может быть такой сильной привязанности к месту жительства. Вы ведь не всегда жили в Лонгборне».
Элизабет выглядела удивлённой. У джентльмена произошло изменение настроения; он отодвинул свой стул, взял газету со стола, бросил на неё взгляд и холодным тоном спросил:
Вы довольны Кентом?
Затем последовал короткий диалог на эту тему; оба говорили спокойно и кратко. Разговор был прерван приходом Шарлотты и её сестры, только что вернувшихся с прогулки. Их удивил этот интимный разговор. Мистер Дарси объяснил ошибку, из-за которой он вторгся в разговор с мисс Беннет, а после того, как просидел ещё несколько минут, не сказав никому ничего, ушёл.

«В сопровождении тёти»
[Авторское право 1894, Джордж Аллен.]

— Каково может быть значение всего этого? — сказала Шарлотта, как только он ушел. — Милая Элиза, он, должно быть, влюблен в тебя, иначе бы никогда не приходил к нам так фамильярно.
Но когда Элизабет рассказала о его молчании, даже с учетом желаний Шарлотты казалось маловероятным, что это так; и после различных догадок они в конце концов смогли лишь предположить, что его визиты были вызваны необходимостью найти чем заняться, что было еще более вероятно с учетом времени года. Все летние развлечения уже закончились. Дома были леди Кэтрин, книги и бильярдный стол, но джентльмены не могут постоянно находиться дома; а из-за близости пасторского дома, приятности прогулок туда или людей, которые там жили, две кузины находили соблазн ходить туда почти каждый день. Они заходили в разное время утра — иногда по отдельности, иногда вместе, а иногда в сопровождении своей тети. Для всех было ясно, что полковник Фицуильям приходит потому, что ему приятно общаться с ними, и это убеждение, конечно, делало его еще более привлекательным; а Элизабет, вспоминая собственное удовольствие от общения с ним, а также его очевидное восхищение, вспоминала своего бывшего возлюбленного Джорджа Уикхэма; и хотя, сравнивая их, она видела, что в манерах полковника Фицуильяма было меньше очаровательной мягкости, она считала, что у него может быть более проницательный ум.
Но почему мистер Дарси так часто приходил в пасторский дом, было труднее понять. Это не могло быть ради общения, ведь он часто сидел там десять минут подряд, не произнося ни слова; а когда он говорил, это казалось скорее следствием необходимости, чем желания — жертвой приличий, а не удовольствием для него самого. Он редко казался по-настоящему живым. Миссис Коллинз не знала, что и думать о нем. То, что полковник Фицуильям иногда смеялся над его глупостью, доказывало, что в целом он был другим, чего она сама не могла бы заметить; и поскольку ей хотелось верить, что эти изменения были следствием любви, а объектом этой любви была ее подруга Элиза, она серьезно занялась поиском ответа: она наблюдала за ним каждый раз, когда они были в Розингсе, и каждый раз, когда он приходил в Хансфорд; но без особого успеха.
Он, конечно, часто смотрел на ее подругу, но выражение его взгляда было спорным. Это был искренний, устойчивый взгляд, но она часто сомневалась, есть ли в нем много восхищения, а иногда казалось, что это просто отсутствие внимания.
Она однажды или дважды намекнула Элизабет на возможность того, что он может испытывать к ней симпатию, но Элизабет всегда смеялась над этой идеей; а миссис Коллинз считала неправильным настаивать на этой теме из-за опасности создания ожиданий, которые могли бы закончиться разочарованием; ведь, по ее мнению, не было сомнений в том, что вся неприязнь ее подруги исчезнет, если та сможет поверить, что он находится в ее власти.
В своих добрых планах для Элизабет она иногда представляла, как та выходит замуж за полковника Фицуильяма. Он был, без сравнения, самым приятным человеком: он, конечно, восхищался ею, и его социальное положение было весьма привлекательным; но, чтобы противовесить этим преимуществам…

У мистера Дарси было значительное влияние в церкви, а у его двоюродного брата его совсем не было.

«Поднимая взгляд».

ГЛАВА XXXIII.

Более одного раза Элизабет во время прогулок по парку неожиданно встречала мистера Дарси. Она осознавала всю странность этой случайности, которая приводила его туда, где его совсем не должно было быть.

Привели кого-то ещё; и чтобы этого больше не произошло, она сначала постаралась сообщить ему, что это было её любимое место для прогулок. Поэтому было очень странно, как это могло случиться во второй раз! Но так и произошло, да и в третий раз тоже. Казалось, это было проявлением умышленной злобы или добровольного наказания; ведь в такие моменты он не просто задавал несколько формальных вопросов, делал неловкую паузу и уходил, а действительно считал необходимым вернуться и пойти с ней. Он почти не говорил, а она тоже не трудилась разговаривать или внимательно слушать; но во время их третьей встречи она заметила, что он задаёт какие-то странные, не связанные между собой вопросы — о том, как ей нравится находиться в Хансфорде, о её любви к одиноким прогулкам и о её мнении относительно счастья мистера и миссис Коллинз; а когда речь зашла о Розингсе и о том, что она не совсем хорошо знает этот дом, казалось, он ожидал, что каждый раз, когда она приедет в Кент, она будет жить там тоже. Его слова, казалось, подразумевали именно это. Может быть, у него на уме был полковник Фицуильям? Она предположила, что если у него и были какие-то намерения, то это, должно быть, намек на возможные события в том районе. Это её немного беспокоило, и она была очень рада, когда оказалась у ворот в противоположном конце парка, напротив пасторского дома.

Однажды, гуляя, она снова читала последнее письмо Джейн, внимательно изучая те места, которые свидетельствовали о том, что Джейн писала не в хорошем настроении. Вместо того чтобы снова удивиться появлению мистера Дарси, она, подняв голову, увидела, что ей навстречу идёт полковник Фицуильям. Она тут же убрала письмо и заставила себя улыбнуться, сказав:

— Я раньше не знала, что вы тоже гуляете по этой дороге.

— Я обходил парк, как это делаю каждый год, и собирался закончить прогулку визитом в пасторский дом. Вы собираетесь идти дальше?

— Нет, я собиралась скоро повернуть.

И она действительно повернула, и они вместе пошли к пасторскому дому.

— Вы действительно уезжаете из Кента в субботу? — спросила она.

— Да, если только Дарси снова не отложит это. Но я полностью зависим от него. Он решает всё по своему усмотрению.

— А если ему не удаётся всё устроить по-своему, у него по крайней мере есть большая радость от возможности выбора. Я не знаю никого, кто бы так же любил иметь возможность делать то, что хочет, как мистер Дарси.

— Ему действительно нравится иметь свою волю, — ответил полковник Фицуильям. — Но мы все такие. Только у него есть лучшие средства для этого, потому что он богат, а многие другие бедны. Я говорю искренне. Младший сын, знаете, должен привыкать к самоотречению и зависимости.

— По моему мнению, младший сын графа может знать очень мало обо всём этом. А серьёзно, что вы вообще знаете о самоотречении и зависимости? Когда вам когда-нибудь мешали деньги пойти туда, куда вы хотели, или купить то, что вам было нужно?

«Это вопросы, касающиеся семьи, — и, пожалуй, я не могу сказать, что сталкивалась с множеством трудностей такого рода. Но в более важных делах у меня могут возникнуть проблемы из-за нехватки денег. Младшие сыновья не могут жениться там, где им хочется».
«Если только им не нравятся богатые женщины, что, как я думаю, бывает довольно часто».
«Наш образ жизни делает нас слишком зависимыми от денег, и среди людей моего положения немногие могут позволить себе жениться, не обращая внимания на финансы».
«Неужели это адресовано мне?» — подумала Элизабет; она покраснела от этой мысли, но, взяв себя в руки, веселым тоном сказала: «А сколько обычно стоит младший сын графа? Если старший брат слишком болен, я полагаю, вы не будете просить больше пятидесяти тысяч фунтов».
Он ответил ей в том же тоне, и тема была заброшена. Чтобы прервать молчание, которое могло бы заставить его подумать, что она расстроена произошедшим, она вскоре сказала:
«Я думаю, ваш двоюродный брат привез вас с собой в основном для того, чтобы иметь кого-то под рукой. Интересно, почему он сам не женится, чтобы обеспечить себе постоянную помощь. Но, возможно, пока его сестра справляется с этой ролью; а поскольку она находится полностью под его опекой, он может делать с ней все, что захочет».
«Нет, — сказал полковник Фицуильям, — это преимущество, которым он должен делиться со мной. Мы вместе являемся опекунами мисс Дарси».
«Правда? И каким же вы являетесь опекуном? Происходят ли у вас много проблем из-за нее? Молодые девушки ее возраста иногда бывают довольно сложными в обращении; а если у нее есть настоящий дарсийский характер, она может хотеть поступать по-своему».
Говоря это, она заметила, что он внимательно смотрит на нее; а то, как он сразу же спросил ее, почему она считает, что мисс Дарси может доставить им хлопоты, убедило ее в том, что она каким-то образом приблизилась к истине. Она сразу же ответила:
«Вам не стоит бояться. Я никогда не слышала ничего плохого о ней; думаю, она одна из самых послушных девушек в мире. Она очень популярна среди некоторых моих знакомых — миссис Херст и мисс Бингли. Кажется, я слышала, что вы их знаете».
«Я немного их знаю. Их брат — приятный, джентльменски настроенный человек; он близкий друг Дарси».
«О да, — сухо сказала Элизабет, — мистер Дарси чрезвычайно добр к мистеру Бингли и очень заботится о нем».
«Заботится о нем! Да, я действительно верю, что Дарси заботится о нем в тех аспектах, где ему больше всего нужна забота. Исходя из того, что он рассказал мне во время пути сюда, у меня есть основания полагать, что Бингли ему очень обязан. Но я должна попросить у него прощения, ведь у меня нет права предполагать, что речь шла именно о Бингли. Это были всего лишь догадки».
«Что вы имеете в виду?»

«Это такая обстоятельство, которое Дарси, конечно, не мог пожелать, чтобы оно стало известно всем, потому что если бы новость дошла до семьи девушки, это было бы неприятно».
«Можете быть уверены, что я об этом не упомяну».
«И помните, у меня нет особых причин полагать, что речь идет о Бингли. Всё, что он мне сказал, — это то, что он рад тому, что недавно спас друга от неудобств крайне неразумного брака, но без упоминания имён или каких-либо других подробностей; я заподозрила, что речь идет о Бингли, потому что считала его человеком, способным попасть в подобную ситуацию, а также зная, что они провели вместе всё прошлое лето».
«Дал ли вам мистер Дарси причины своего вмешательства?»
«Я поняла, что существуют весьма серьезные возражения против этой девушки».
«А какие средства он использовал, чтобы их разлучить?»
«Он не рассказывал мне о своих методах», — с улыбкой сказал Фицуильям. «Он лишь повторил то, что я сейчас рассказала вам».
Элизабет не ответила и пошла дальше, её сердце наполнялось гневом.
Посмотрев на неё немного, Фицуильям спросил, почему она так задумчива.
«Я думаю о том, что вы мне рассказали», — сказала она. «Поведение вашего двоюродного брата не соответствует моим чувствам. Почему именно он должен был быть судьей?»
«Вы считаете его вмешательство навязчивым?»
«Я не вижу, какое право имел мистер Дарси решать, подходит ли чувство его друга, или почему он один должен определять и указывать, каким образом этот друг должен быть счастлив. Но, — продолжила она, взяв себя в руки, — поскольку мы не знаем никаких подробностей, несправедливо осуждать его. Нельзя предполагать, что в их отношениях были какие-то искренние чувства».
«Это не совсем нелогичное предположение», — сказал Фицуильям, — «но оно очень умаляет достоинство победы моего двоюродного брата».
Это было сказано в шутку, но ей показалось, что это слишком точный портрет мистера Дарси, поэтому она не решилась отвечать; и, поэтому, резко сменив тему, они продолжили разговор о безразличных вещах, пока не добрались до дома священника. Там, оставшись в своей комнате, как только их гость ушел, она могла без помех размышлять обо всём, что слышала. Нельзя было предположить, что речь идет о кого-то другом, кроме тех, с кем она была связана. В мире не могло существовать двух мужчин, над которыми мистер Дарси мог бы иметь столь огромное влияние. Она никогда не сомневалась, что он причастен к действиям, направленным на разлуку мистера Бингли и Джейн, но всегда считала, что основной инициатором и организатором всего этого была мисс Бингли. Однако, если его собственная тщеславность не вводила его в заблуждение, то именно он был причиной — его гордость и капризы были причиной всех страданий Джейн, которые продолжались и до сих пор. Он на время разрушил все надежды на счастье самого нежного и щедрого сердца в мире; и никто не мог сказать, насколько долговременным может быть вред, который он причинил.

«Против этой дамы были весьма серьезные возражения», — сказал полковник Фицуильям; и, вероятно, эти серьезные возражения сводились к тому, что у нее был дядя, являвшийся судьей, и другой дядя, занимавшийся бизнесом в Лондоне. «Что касается самой Джейн, — воскликнула она, — то против нее не могло быть никаких возражений: она такая красивая и добрая! У нее отличный ум, развитый ум, а манеры очаровательны. Против моего отца тоже ничего не можно было возразить: хотя у него и есть некоторые особенности, у него есть способности, которые даже мистер Дарси не станет презирать, а также достоинство, которого он, вероятно, никогда не достигнет». Когда же она думала о своей матери, ее уверенность немного падала; но она не хотела признавать, что какие-либо возражения могут иметь значение в глазах мистера Дарси. Она была уверена, что его гордость пострадает больше из-за незначительности связей его друга, чем из-за отсутствия у них разума. В конце концов она решила, что он руководствовался отчасти этим самым худшим видом гордости, а отчасти желанием сохранить мистера Бингли для своей сестры. Волнение и слезы, вызванные этой темой, привели к головной боли; к вечеру она стала еще сильнее, и это, вместе с ее нежеланием видеть мистера Дарси, заставило ее отказаться от посещения своих двоюродных братьев и сестер в Розингсе, где они собирались пить чай. Миссис Коллинз, видя, что она действительно нездорова, не настаивала на том, чтобы она поехала, и по возможности мешала своему мужу делать это; но мистер Коллинз не мог скрыть своего беспокойства по поводу того, что леди Кэтрин может быть недовольна тем, что она остается дома.

ГЛАВА XXXIV.
Как только они ушли, Элизабет, желая как можно сильнее разозлиться на мистера Дарси, решила заняться просмотром всех писем, которые Джейн писала ей с тех пор, как она находилась в Кенте. В этих письмах не было никаких жалоб, не упоминалось ничего из прошлого, а также не сообщалось ничего о текущих страданиях. Но во всех письмах, и почти в каждой строке, отсутствовала та радость, которая обычно характеризовала её стиль; эта радость проистекала из спокойствия духа.

Он был спокоен и доброжелателен ко всем, и его настроение почти никогда не менялось. Элизабет с особой внимательностью отмечала каждое предложение, выражавшее беспокойство, — такого внимания при первом прочтении оно едва ли получило. Позорные хвастовства мистера Дарси о тех страданиях, которые он смог причинить, заставили её ещё глубже осознать муки своей сестры. Некоторое утешение приносила мысль о том, что его визит в Розингс закончится на следующий день, а ещё большее — о том, что менее чем через две недели она снова будет рядом с Джейн и сможет помочь ей восстановить душевное равновесие всеми средствами, на которые способна любовь.

Когда она думала о том, что Дарси покидает Кент, она не могла не вспомнить, что его двоюродный брат поедет вместе с ним; но полковник Фицуильям ясно дал понять, что у него совсем нет таких намерений, и, хотя он был приятным человеком, она не хотела расстраиваться из-за него.

Пока она размышляла об этом, её внимание внезапно привлек звонок в дверь; её настроение немного испортилась от мысли, что это может быть сам полковник Фицуильям, который уже однажды звонил поздно вечером и, возможно, пришёл узнать о ней. Но эта мысль вскоре исчезла, и её настроение снова изменилось, когда, к её полному удивлению, она увидела, как в комнату входит мистер Дарси. Он тут же начал с вопросов о её здоровье, объясняя свой визит желанием узнать, что с ней всё лучше. Она ответила ему холодной вежливостью. Он сел на несколько минут, затем встал и начал ходить по комнате. Элизабет была удивлена, но промолчала. После нескольких минут молчания он с волнением подошёл к ней и начал:

— Впустую я боролся. Это бесполезно. Мои чувства нельзя подавить. Вы должны позволить мне сказать вам, как сильно я вас восхищаюсь и люблю.

Удивление Элизабет было неописуемым. Она смотрела на него, краснела, сомневалась и молчала. Он сочёл это достаточным поощрением, и вскоре последовало признание всех своих чувств, которые он давно испытывал к ней. Он говорил хорошо; но были ещё и другие чувства, которые нужно было описать, и в вопросах нежности он не был более красноречив, чем в вопросах гордости. Он подробно говорил о её неполноценности, о том, что это унижение, о семейных препятствиях, против которых всегда выступал разум, противостоя своим желаниям; он делал это с такой страстью, которая, казалось, была вызвана серьёзностью последствий его слов, но вряд ли могла повлиять положительно на её решение.

Несмотря на глубоко укоренившееся отвращение, она не могла остаться равнодушной к комплименту в виде чувств такого человека, и хотя её намерения ни на мгновение не изменились, сначала она сожалела о боли, которую он должен был испытать; но затем, разозлившись из-за его последующих слов, она потеряла всякое сострадание. Тем не менее она попыталась взять себя в руки, чтобы ответить ему терпеливо, когда он уже должен был это сделать. В заключение он описал силу той привязанности, которую, несмотря на все его усилия, он не смог победить; и выразил надежду, что теперь она будет вознаграждена её согласием стать его женой. Говоря это, она легко поняла, что он не сомневается в положительном ответе. Он говорил о тревоге и беспокойстве, но его…

Её лицо выражало истинную уверенность. Такая ситуация могла только ещё больше разозлить его; и когда он замолчал, щеки её покраснели, и она сказала:
— В подобных случаях, я полагаю, принято выражать чувство благодарности за проявленные чувства, какими бы неравнозначными они ни были в ответ. Естественно чувствовать обязанность, и если бы я могла испытывать благодарность, я бы сейчас поблагодарила вас. Но я не могу — я никогда не желала вашего одобрения, а вы, безусловно, дали его крайне неохотно. Мне жаль, что я причинила кому-то боль. Однако это произошло совершенно непреднамеренно, и я надеюсь, что это продлится недолго. Чувства, о которых вы мне рассказали и которые долгое время мешали мне признать ваши симпатии, вряд ли будут препятствием после этого объяснения.

Мистер Дарси, который стоял, опираясь на каминную полку, и смотрел ей в лицо, казалось, воспринял её слова с не меньшим раздражением, чем удивлением. Его лицо побледнело от гнева, а волнение было заметно по каждой черте его лица. Он старался сохранять спокойствие и не хотел открывать рта, пока не будет уверен, что ему это удалось. Эта пауза была ужасна для Элизабет. Наконец, с принужденным спокойствием в голосе он сказал:
— И это всё, что я имею честь услышать в ответ! Возможно, я хотел бы знать, почему, при таком незначительном стремлении к вежливости, меня так отвергают. Но это не так уж важно.

— Я могла бы также спросить, — ответила она, — почему, имея столь очевидное желание оскорбить и унизить меня, вы решили сказать мне, что нравлюсь вам против своей воли, против своего разума и даже против своего характера? Разве это не было оправданием для невежливости, если бы я вела себя невежливо? Но у меня есть и другие причины для возмущения. Вы знаете их. Если бы мои собственные чувства не были против вас, если бы они были равнодушны или даже благосклонны, думаете ли вы, что какие-либо соображения заставили бы меня принять человека, который, возможно, навсегда разрушил счастье моей самой любимой сестры?

Пока она произносила эти слова, мистер Дарси изменил цвет лица; но это чувство было кратковременным, и он слушал, не пытаясь её перебить, пока она продолжала:
— У меня есть все основания плохо относиться к вам. Никакая причина не может оправдать ваше несправедливое и неблагородное поведение. Вы не осмелитесь, вы не сможете отрицать, что вы были главной, если не единственной причиной того, что их разлучили, что одну из них подвергли осуждению общества за капризность и неустойчивость, другую — насмешкам за разочарованные надежды, и ввергли обеих в самое страшное горе.

Она замолчала и с немалым возмущением увидела, что он слушает её с видом, свидетельствовавшим о том, что он совершенно не чувствует раскаяния. Он даже посмотрел на неё с улыбкой притворного недоверия.

— Можете ли вы отрицать, что это сделали вы? — повторила она.

С притворным спокойствием он ответил:
— Я не собираюсь отрицать, что сделал всё возможное, чтобы разлучить моего друга с вашей сестрой, или что радуюсь этому...

Успех… К нему я была добрее, чем к самой себе.
Элизабет притворилась, что не замечает этих слов, но их смысл ей не ускользнул, и они вряд ли могли её успокоить.
«Но дело не только в этом», — продолжила она, — «на этом основано моё неприязненное отношение к вам. Задолго до того, как всё это произошло, моё мнение о вас уже было сформировано. Ваш характер стал известен мне много месяцев назад благодаря рассказу мистера Уикхэма. Что вы можете сказать по этому поводу? Какими вымышленными проявлениями дружбы вы можете здесь защитить себя? Или под какими ложными представлениями вы можете обмануть других?»
«Вы проявляете чрезмерный интерес к делам того господина», — сказал Дарси более раздражённым тоном, покраснев.
«Кто же, зная о его несчастьях, не будет сочувствовать ему?»
«Его несчастья!» — презрительно повторил Дарси. — «Да, его несчастья действительно велики».
«А ваша вина!» — воскликнула Элизабет с энергией. — «Вы привели его к нынешнему состоянию бедности — относительной бедности. Вы лишили его тех преимуществ, которые, как вы должны знать, предназначались для него. Вы лишили его лучших лет жизни той независимости, которая была ему не менее причитаема, чем любое другое право. Вы сделали всё это! И всё же вы можете относиться с презрением к упоминанию его несчастий».
«И это, — воскликнул Дарси, быстро пересекая комнату, — ваше мнение обо мне! Так вы меня цените! Спасибо, что так подробно объяснили. По вашим расчётам, мои ошибки действительно серьёзны! Но, возможно, — добавил он, остановившись и повернувшись к ней, — эти проступки можно было бы простить, если бы ваша гордость не была задета моим честным признанием тех колебаний, которые долго мешали мне принять какое-либо решение. Эти жестокие обвинения можно было бы сдержать, если бы я, проявив больше такта, скрыл свои внутренние борьбы и заставил вас поверить, что я действую под влиянием искренних, чистых чувств; под влиянием разума, размышлений, всего. Но любое притворство вызывает у меня отвращение. Я также не стыжусь своих чувств. Они были естественными и справедливыми. Разве вы ожидаете, что я буду радоваться низкому положению ваших родственников? Что буду радоваться возможности связи с людьми, чьё положение в жизни значительно ниже моего собственного?»
Элизабет чувствовала, что её гнев растёт с каждой минутой; однако она старалась говорить спокойно, сказав:
«Вы ошибаетесь, мистер Дарси, если думаете, что способ вашего признания повлиял на меня как-то иначе, кроме как тем, что избавил меня от беспокойства, которое я могла бы испытать, отказав вам, если бы вы вели себя более достойно».
Она увидела, что он вздрогнул от этих слов, но он ничего не сказал, и она продолжила:
«Вы не могли бы сделать мне предложение таким образом, чтобы это побудило меня его принять».

Его удивление снова было очевидным; он смотрел на неё с выражением смеси недоверия и стыда. Она продолжила:
— С самого начала, с первого же момента нашего знакомства ваше поведение произвело на меня впечатление человека крайне высокомерного, самодовольного и безразличного к чувствам других. Именно это и легло в основу моего неприязненного отношения к вам; последующие события лишь укрепили это отношение. Ещё до того, как я познакомилась с вами более чем на месяц, я уже поняла, что вы — последний человек на свете, за которого я могла бы согласиться выйти замуж.
— Вы сказали достаточно, мадам. Я полностью понимаю ваши чувства и теперь могу лишь стыдиться собственных поступков. Простите меня за то, что занял столько вашего времени, и примите мои наилучшие пожелания касательно вашего здоровья и счастья.
С этими словами он поспешно покинул комнату. В следующий момент Элизабет услышала, как он открыл входную дверь и ушёл из дома. В её душе царил ужасный хаос. Она не знала, как себя собрать, и из-за физической слабости села и плакала полчаса. Её удивление только усиливалось при каждом воспоминании о произошедшем. Что она получила предложение руки и сердца от мистера Дарси! Что он любил её столько месяцев! Любил настолько, что хотел жениться на ней, несмотря на все препятствия, которые помешали его другу жениться на её сестре; эти препятствия, безусловно, имели такую же силу и в его собственном случае. Это казалось почти невероятным! Было приятно осознавать, что она непреднамеренно вызвала у него столь сильные чувства. Но его гордость, его отвратительная гордость, его бесстыдное признание в том, что он сделал с Джейн, его непростительная уверенность, хотя он и не мог этого оправдать, а также его бездушное отношение к мистеру Уикхэму, чью жестокость он даже не пытался отрицать, вскоре перевесили сострадание, которое на мгновение возникло у неё при мысли о его чувствах.
Она продолжала в пугающих размышлениях, пока звук кареты леди Кэтрин не заставил её понять, насколько она не готова к встрече с Шарлоттой, и она поспешила вернуться в свою комнату.

«Она услышала, как её зовут».

ГЛАВА XXXV.
На следующее утро Лизабет проснулась с теми же мыслями и размышлениями, которые в конце концов заставили её закрыть глаза. Она ещё не могла оправиться от шока от произошедшего: было невозможно думать ни о чём другом; к тому же, полностью не имея настроения заниматься чем-либо, она решила вскоре после завтрака пойти подышать свежим воздухом и немного походить. Она собиралась отправиться прямо на свою любимую прогулку, но вспомнила, что мистер Дарси иногда приходит туда, и вместо того, чтобы войти в парк, свернула на тропинку, ведущую дальше от главной дороги. С одной стороны всё ещё виднелась граница парка, и вскоре она прошла через одни из ворот и оказалась внутри. Пройдя два-три раза по этой части тропинки, она, поддавшись прелестью утра, решила остановиться у ворот и заглянуть в парк. Пять

Недели, которые она провела теперь в Кенте, принесли значительные изменения в этой местности; с каждым днем деревья становились все зеленее. Она собиралась продолжить свою прогулку, когда увидела в роще, окружавшей парк, какого-то джентльмена: он шел в ее направлении. Боясь, что это мистер Дарси, она сразу же повернулась, чтобы уйти. Но человек, приближавшийся, уже был достаточно близко, чтобы увидеть ее; он с энтузиазмом шагнул вперед и произнес ее имя. Она отвернулась, но, услышав, что ее зовут — хотя голос явно принадлежал мистеру Дарси, — снова направилась к воротам. К тому времени он тоже добрался до них; протянув письмо, которое она инстинктивно взяла, он с выражением гордого спокойствия сказал: «Я уже некоторое время гуляю в этой роще в надежде встретить вас. Окажете ли вы мне честь прочитать это письмо?» Затем, слегка поклонившись, он снова направился вглубь рощи и вскоре исчез из виду.

Не ожидая ничего приятного, но испытывая сильное любопытство, Элизабет открыла письмо и, к своему все возрастающему удивлению, обнаружила конверт, содержавший два листа бумаги, полностью заполненные очень аккуратным почерком. Сам конверт тоже был полон. Продолжая идти по аллее, она начала читать письмо. Оно было датировано Розингсом, восьмым часом утра, и гласило следующее:

«Не пугайтесь, мадам, получив это письмо, от мысли, что в нем могут повторяться те же чувства или предложения, которые вчера вечером так вас оскорбили. Я пишу без намерения причинить вам боль или унизить себя, вновь вспоминая о желаниях, которые ради счастья нас обоих следует забыть как можно скорее; усилия, необходимые для написания и прочтения этого письма, можно было бы избежать, если бы мой характер не требовал его написания и прочтения. Поэтому прошу простить мне настойчивость, с которой я требую вашего внимания; я знаю, что вы окажете его неохотно, но прошу вас сделать это из справедливости.

Вчера вечером вы возложили на меня два обвинения совершенно разного характера и совершенно не одинаковой степени серьезности. Первое заключалось в том, что, не учитывая чувства ни одной из сторон, я отвлек мистера Бингли от вашей сестры; второе — в том, что, пренебрегая всеми правилами, честью и гуманностью, я разрушил непосредственное благополучие и испортил будущее мистера Уикхэма. Умышленно и бездумно отвергнуть спутника своей молодости, признанного фаворита моего отца, молодого человека, который почти не имел других источников поддержки, кроме нашей помощи, и который был воспитан с ожиданием ее, — это было бы злодеянием, с которым нельзя сравнивать разлуку двух молодых людей, чьи чувства сформировались всего за несколько недель. Но, учитывая строгость обвинений, высказанных вчера вечером по каждому пункту, я надеюсь, что в будущем смогу оправдаться, когда будет прочитано следующее описание моих действий и их мотивов. Если при объяснении своих поступков мне придется говорить о чувствах, которые могут вас оскорбить, я могу только сказать, что мне жаль. Необходимо подчиниться этой необходимости, и дальнейшие извинения были бы абсурдны. Я пробыл в Гертфордшире недолго, когда, как и все остальные, заметил, что Бингли предпочитает вашу старшую сестру».

Она не уступала ни одной другой молодой женщине в стране. Но только вечером на балу в Нетерфилде у меня появились опасения, что он может испытывать к ней серьезные чувства. Я уже не раз видела, как он влюблялся. На том балу, пока у меня была честь танцевать с вами, мне впервые стало известно от сэра Уильяма Лукаса, что внимание Бингли к вашей сестре вызвало общее ожидание их брака. Он говорил об этом как о нечем само собой разумеющемся, время лишь могло быть неопределенным. С того момента я внимательно наблюдала за поведением своего друга; тогда я и поняла, что его пристрастие к мисс Беннет превосходило все, что я когда-либо видела у него ранее. Я также наблюдала за вашей сестрой. Ее взгляд и манеры были такими же открытыми, веселыми и привлекательными, как всегда, но без каких-либо признаков особого внимания к нему; и после внимательного наблюдения в тот вечер я осталась убеждена, что, хотя она с радостью принимала его внимание, она не поощряла его никакими чувствами. Если вы здесь не ошибаетесь, то, должно быть, ошибалась я. Ваше лучшее знакомство с сестрой делает это более вероятным. Если это так, если я из-за такой ошибки причинила ей боль, то ваше негодование было вполне оправданным. Но я без колебаний утверждаю, что спокойствие выражения лица и манер вашей сестры могло убедить даже самого проницательного наблюдателя в том, что, каким бы приятным ни был ее характер, ее сердце вряд ли можно будет легко тронуть. То, что я хотела верить в ее равнодушие, — это факт; но я осмелюсь сказать, что мои выводы обычно не зависят от моих надежд или страхов. Я не считала ее равнодушной потому, что этого хотела; я считала это на основе беспристрастных убеждений, так же искренне, как и хотела этого разумно. Мои возражения против брака были не только теми, которые я вчера вечером признала, что для отказа от них в моем случае потребовалась бы крайняя степень страсти; отсутствие связей не могло быть таким большим злом для моего друга, как для меня. Но были и другие причины отвращения; причины, которые, хотя и существовали, и существовали в равной степени в обоих случаях, я сама старалась забыть, потому что они не были сразу передо мной. Эти причины следует упомянуть, хотя и кратко. Положение семьи вашей матери, хотя и вызывало возражения, ничто по сравнению с полным отсутствием приличий, которое так часто, почти всегда проявлялось самой ею, вашими тремя младшими сестрами и иногда даже вашим отцом: — простите меня, — мне больно вас обидеть. Но среди вашей заботы о недостатках ваших ближайших родственников и вашего недовольства этим описанием ими, пусть вас утешит мысль о том, что то, что вы вели себя так, чтобы избежать подобной критики, является похвалой, равно распространенной среди всех, и достойно ума и характера вас обеих. Я лишь скажу дальше, что после того, что произошло в тот вечер, мое мнение обо всех участниках только укрепилось, и усилились все аргументы, которые ранее могли бы побудить меня защитить моего друга от того, что я считала крайне несчастливым союзом. На следующий день он уехал из Нетерфилда в Лондон, как, я уверена, вы помните, с намерением скоро вернуться. Теперь следует объяснить мою роль. Беспокойство его сестер было таким же, как и мое собственное; наше совпадение чувств быстро стало очевидным; и, понимая, что нельзя терять времени, чтобы отвратить их брата, мы вскоре решили…

Я отправился туда прямо к нему в Лондон. Мы поехали, и там я сразу же взялся за то, чтобы указать своему другу на определённые недостатки такого выбора. Я подробно описал их и искренне предостерёг его от них. Но как бы эти увещевания ни замедлили или не сбили его решимость, я не думаю, что они в конечном итоге смогли бы помешать браку, если бы не были подкреплены заверением, которое я без колебаний дал, о равнодушии вашей сестры. Ранее он считал, что она отвечает ему искренними чувствами, пусть и не в такой же степени. Но у Бингли большая природная скромность, и он больше полагается на моё мнение, чем на собственное. Поэтому убедить его в том, что он обманывал себя, было не так уж сложно. Убедить его не возвращаться в Хартфордшир, когда это убеждение уже было сформировано, было делом секунды. Я не могу винить себя за то, что сделал столько. Есть лишь один аспект моего поведения во всём этом деле, который меня не устраивает: я пошёл на хитрость, скрыв от него, что ваша сестра находится в городе. Я сам это знал, как и мисс Бингли; но её брат до сих пор об этом не знает. Возможно, они могли бы встретиться без последствий, но, по-моему, его чувства ещё не настолько угасли, чтобы он мог видеть её без опасности. Возможно, это сокрытие, это обман были ниже моего достоинства. Однако это уже сделано, и сделано это ради блага. По этому вопросу у меня больше нет ничего сказать, никаких извинений предложить. Если я задел чувства вашей сестры, это произошло непреднамеренно; и хотя мотивы, которыми я руководствовался, вам могут показаться недостаточными, я ещё не научился осуждать их. Что касается другого, более серьёзного обвинения — в том, что я причинил вред мистеру Уикхэму, — я могу опровергнуть его, только представив вам всю картину его связей с моей семьёй. Чего именно он меня обвиняет, я не знаю; но в правдивости того, что я расскажу, могут подтвердить несколько свидетелей безупречной честности. Мистер Уикхэм — сын очень уважаемого человека, который много лет управлял всеми имениями Пемберли, и чья добросовестность в выполнении своих обязанностей естественным образом побудила моего отца оказать ему помощь; к Джорджу Уикхэму, который был его пасынком, он проявлял особую щедрость. Мой отец содержал его в школе, а затем в Кембридже; это была огромная помощь, ведь его собственный отец, всегда бедный из-за расточительства жены, не смог бы обеспечить ему образование дворянина. Мой отец не только любил общество этого молодого человека, чьи манеры всегда были приятными, но и высоко ценил его, надеясь, что церковь станет его профессией, и собирался обеспечить ему поддержку в этом деле. Что касается меня, то прошло уже много-много лет с тех пор, как я впервые начал смотреть на него совершенно иначе. Злые склонности, отсутствие принципов, которые он старался скрыть от своего лучшего друга, не могли остаться незамеченными молодым человеком примерно того же возраста, у которого была возможность видеть его в моменты, когда он не остерегался, — чего не мог сделать мистер Дарси. И здесь снова я причиню вам боль — насколько сильную, вы сможете судить сами. Но какими бы ни были чувства, которые создал мистер Уикхэм, подозрения относительно их природы не помешают мне раскрыть его истинный характер. Это даже добавляет ещё один мотив. Мой замечательный отец умер примерно пять лет назад;

Его привязанность к мистеру Уикхэму была настолько крепкой, что в своем завещании он особо просил меня способствовать его продвижению по службе таким образом, как это только возможно в его профессии; если же он решит стать священником, то хотел, чтобы как только появится вакансия, ему была предоставлена достойная семейная должность. Также была оставлена сумма в тысячу фунтов. Его собственный отец умер вскоре после моего отца; и через полгода после этих событий мистер Уикхэм написал мне, что, окончательно решив не становиться священником, он надеется, что я не сочту неразумным его желание получить какую-то немедленную денежную помощь взамен на ту должность, которой он не мог воспользоваться. Он добавил, что намерен изучать право, и что тысяча фунтов в качестве дохода будут слишком малы для этого. Я скорее хотел верить, чем думать, что он искренен; но в любом случае был полностью готов согласиться на его предложение. Я знал, что мистер Уикхэм не должен быть священником. Поэтому дело быстро было улажено: он отказался от любой помощи со стороны церкви, если только у него когда-либо появится возможность её получить, и взамен принял три тысячи фунтов. Все связи между нами, казалось, прекратились. Я слишком плохо о нем думал, чтобы пригласить его в Пемберли или допускать его общество в городе. Думаю, он в основном жил в городе, но его изучение права было лишь притворством; теперь, освободившись от всех ограничений, он вел жизнь безделья и расточительства. Примерно три года я почти ничего о нем не слышал; но после смерти священника, должность которого предназначалась ему, он снова обратился ко мне письмом с просьбой о назначении на эту должность. Он утверждал, что его положение крайне плохое — и мне не составило труда в это поверить. Он пришел к выводу, что изучение права — совершенно бесполезное занятие, и теперь окончательно решил стать священником, если я помогу ему получить указанную должность; он был уверен, что в этом нет никаких сомнений, поскольку я не имел других людей, о которых нужно было бы заботиться, и не мог забыть намерения моего уважаемого отца. Вы вряд ли будете винить меня за отказ выполнить эту просьбу или за сопротивление любым последующим просьбам. Его раздражение было пропорционально тяжести его положения; и, без сомнения, он так же жестоко оскорблял меня перед другими, как и упрекал меня самого. После этого все проявления знакомства прекратились. Как он жил, я не знаю. Но прошлым летом он снова болезненно вторгся в мою жизнь. Теперь я должен упомянуть обстоятельство, которое сам хотел бы забыть, и которое никакая обязанность, кроме нынешней, не заставила бы меня рассказать кому-либо. Сказав столько, я не сомневаюсь в вашем секрете. Моя сестра, которая младше меня на более чем десять лет, находилась под опекой племянника моей матери, полковника Фицуильяма, и меня. Примерно год назад её забрали из школы, и для неё был создан учебный заведение в Лондоне; прошлым летом она поехала туда вместе с женщиной, которая им руководила, в Рэмсгейт; туда же, несомненно намеренно, поехал и мистер Уикхэм; оказалось, что у него уже было знакомство с миссис Янг, чьей личностью мы были крайне несчастно обмануты; с её согласия и помощью он смог произвести хорошее впечатление на Джорджиану, чье сердце, полное нежности, сохраняло сильное впечатление от его доброты к ней в детстве, так что она поверила, что влюблена, и согласилась на бегство. Ей тогда было всего пятнадцать лет.

Это, должно быть, её оправдание; и после того как я указал на её неосторожность, с радостью добавлю, что об этом узнал благодаря ей самой. Я прибыл к ним неожиданно за день-два до запланированного побега; тогда Джорджиана, не в силах вынести мысли о горе и оскорблении брата, которого она почти считала отцом, рассказала мне всё. Можете себе представить, что я чувствовал и как поступил. Уважение к репутации и чувствам сестры помешало мне разоблачать всё публично; но я написал мистеру Уикхэму, который немедленно покинул это место, а миссис Юнг, конечно же, была отстранена от своих обязанностей. Главной целью мистера Уикхэма, без сомнения, было состояние моей сестры — тридцать тысяч фунтов; но я не могу не предполагать, что желание отомстить мне также было сильным стимулом для него. Его месть действительно была бы полной. Госпожа, это верный рассказ обо всех событиях, в которых мы были вместе замешаны; и если вы не откажетесь от него как от лжи, я надеюсь, что с этого момента сможете считать меня свободным от жестокости по отношению к мистеру Уикхэму. Я не знаю, каким образом и под какой ложью он ввёл вас в заблуждение; но его успех, возможно, неудивителен, учитывая ваше прежнее неведение обо всём, что касалось нас обоих. Вы не могли раскрыть правду, а подозревать его вам, конечно, и в голову не приходило. Возможно, вы удивляетесь, почему всё это не было рассказано вам прошлой ночью. Но тогда я ещё не мог контролировать себя достаточно хорошо, чтобы понять, что можно и следует раскрыть. В подтверждение правдивости всего сказанного я могу обратиться к свидетельству полковника Фицуильяма, который, благодаря нашим близким отношениям и постоянной близости, а также как один из исполнителей завещания моего отца, неизбежно был осведомлён обо всех деталях этих событий. Если ваша ненависть ко мне сделает мои утверждения бесполезными, та же причина не помешает вам довериться моему двоюродному брату; и чтобы была возможность проконсультироваться с ним, я постараюсь найти случай передать вам это письмо сегодня утром. Хочу лишь добавить: да благословит вас Бог.
«Фицуильям Дарси»

ГЛАВА XXXVI.

Элизабет, когда мистер Дарси передал ей письмо, не ожидала, что в нем будет повторение его предложения руки и сердца; она совсем не имела никаких ожиданий относительно его содержания. Но какими бы они ни были, легко представить, с каким нетерпением она прочитала его и какие противоречивые чувства он у неё вызвал. Её чувства во время чтения было трудно определить. С удивлением она сначала поняла, что он считает, будто в его силах принести какие-либо извинения; и она твёрдо была уверена, что у него не может быть такого объяснения, которое справедливое чувство стыда не скрыло бы. Из-за сильного предубеждения против всего, что он мог сказать, она начала читать его рассказ о том, что произошло в Незерфилде. Она читала с таким нетерпением, что едва могла осмысливать прочитанное; от нетерпения узнать, что принесёт следующее предложение, она не могла сосредоточиться на смысле предыдущего. Её мнение о безразличии её сестры она сразу же сочла ложным; а его описание настоящих, самых серьёзных препятствий для брака разозлило её настолько, что она уже не хотела проявлять к нему справедливость. То, что он не выразил сожаления за свои поступки, её удовлетворило; его тон не был раскаянным, а гордым. Всё это было гордостью и высокомерием. Но когда после этой темы последовал его рассказ о мистере Уикхэме — когда она с некоторой большей внимательностью прочитала описание событий, которые, если они были правдой, должны были разрушить все её представления о его достоинствах, и которые так странно совпадали с его собственным рассказом о себе — её чувства стали ещё более болезненными и трудными для определения. Удивление, тревога и даже ужас охватили её. Она хотела полностью опровергнуть это, снова и снова восклицая: «Это должно быть ложью! Этого не может быть! Это самая грубая ложь!» — и, прочитав всё письмо, хотя почти ничего не поняла из последних двух страниц, она поспешно убрала его, заявив, что больше не будет на него смотреть, что никогда больше не будет в него заглядывать. В таком взволнованном состоянии, с мыслями, не способными устоять на чём-либо, она продолжала идти; но это не помогало: через полминуты письмо снова было развернуто; и, собравшись с духом, она снова начала мучительное чтение всего, что касалось Уикхэма, и заставила себя внимательно изучить смысл каждого предложения. Рассказ о его связях с семьёй Пемберли полностью совпадал с тем, что он сам рассказывал; а доброта покойного мистера Дарси, хотя она раньше и не знала о её масштабах, также полностью соответствовала его словам. До этого момента каждый рассказ подтверждал другой; но когда дело дошло до завещания, разница стала значительной. То, что Уикхэм говорил о живых, было ещё свежо в её памяти; и, вспоминая его собственные слова, было невозможно не почувствовать, что с одной или другой стороны проявляется крайняя двуличность, и на несколько мгновений она обманывала себя, думая, что её предположения верны. Но когда она читала и перечитывала с максимальной внимательностью следующие подробности о том, как Уикхэм отказался от всех претензий на наследство живых и взамен получил такую значительную сумму, как три тысячи фунтов, она снова была вынуждена колебаться. Она положила письмо, взвесила каждую деталь, используя то, что считала…

Беспристрастие — рассматривались вероятности каждого утверждения, но без особого успеха. С обеих сторон были лишь утверждения. Она продолжила читать. Но каждая строчка все яснее показывала, что дело, которое она считала невозможным в такой форме представить, чтобы поведение мистера Дарси в нем не казалось преступным, могло принять такой оборот, который сделает его совершенно невиновным во всем. Расточительство и общая неразборчивость, которые он без колебаний приписывал мистеру Уикхэму, крайне шокировали её; тем более что она не могла привести доказательств их несправедливости. Она никогда не слышала о нем до того, как он поступил в ополчение графства, куда он попал по настоянию того молодого человека, который случайно встретил его в городе и возобновил с ним слабое знакомство. О его прошлом образе жизни в Хартфордшире было известно лишь то, что он сам рассказывал.

«Случайная встреча в городе»
[Авторское право 1894, Джордж Аллен.]

Что касается его истинного характера, если бы у неё была информация, она бы никогда не захотела её выяснять. Его внешность, голос и манеры сразу же создали у неё впечатление о том, что он обладает всеми добродетелями. Она пыталась вспомнить какой-нибудь пример доброты, какую-нибудь выдающуюся черту честности или доброжелательности, которая могла бы спасти его от нападок мистера Дарси; или, по крайней мере, благодаря превосходству добродетелей, искупить те случайные ошибки, которые, по мнению мистера Дарси, были следствием многолетнего ленивого и порочного образа жизни. Но таких воспоминаний у неё не было. Она могла представить его перед собой во всей красоте его манер и поведения, но не могла вспомнить ничего более значимого, кроме общего одобрения окружающих и уважения, которое он завоевал своими социальными способностями в обществе. Подумав некоторое время над этим, она снова продолжила чтение. Но, увы! Рассказ о его намерениях по отношению к мисс Дарси находил подтверждение в том, что произошло между полковником Фицуильямом и ею самой всего лишь утром ранее; и в конце концов она была вынуждена…

Истина о каждой детали была известна самому полковнику Фицуильяму — от него она ранее и узнала о его близком интересе ко всем делам своего двоюродного брата, и у неё не было причин сомневаться в его характере. Однажды она почти решилась обратиться к нему, но эта мысль была отвергнута из-за неловкости такой просьбы, а в конце концов полностью исчезла под влиянием убеждения, что мистер Дарси никогда бы не рискнул сделать такое предложение, если бы не был абсолютно уверен в поддержке своего двоюродного брата. Она прекрасно помнила всё, что произошло в разговоре между Уикхэмом и ею в их первый вечер у мистера Филлипса. Многие его выражения до сих пор были свежи в её памяти. Теперь она осознала неприличие таких бесед с незнакомцем и удивлялась, как раньше это могло ускользнуть от неё. Она поняла невежливость того, что он поступил таким образом, и противоречие между его словами и поведением. Она помнила, что он хвастался тем, что не боится встречи с мистером Дарси — что мистер Дарси может уехать из страны, но он останется на своём месте; однако уже на следующей неделе он избегал бала в Нетерфилде. Она также помнила, что до уезда семьи из Нетерфилда он рассказывал свою историю только ей; но после их ухода о ней говорили повсюду; тогда у него не было никаких скреплений, никаких сомнений при том, чтобы очернить характер мистера Дарси, хотя он уверял её, что уважение к отцу всегда будет мешать ему разоблачать сына. Как же иначе теперь выглядело всё, что касалось его! Его внимание к мисс Кинг теперь было следствием исключительно корыстных целей; а скромность её состояния уже не свидетельствовала о умеренности его желаний, а указывала на его стремление схватиться за что угодно. Его поведение по отношению к ней теперь не могло иметь никакой оправданной причины: либо он был обманут относительно её состояния, либо удовлетворял свою тщеславность, поощряя ту симпатию, которую, как она считала, проявила слишком неосторожно. Все последние сомнения в его пользу становились всё слабее и слабее; и для дальнейшего оправдания мистера Дарси она не могла не признать, что мистер Бингли, когда его спрашивала Джейн, давно уже заявлял о его невиновности в этом деле; что, какими бы гордыми и отталкивающими ни были его манеры, она никогда за всё время их знакомства — знакомства, которое позже привело их к частым встречам и дало ей возможность лучше понять его характер — не видела ничего, что выдавало бы его как беспринципного или несправедливого; ничего, что указывало бы на его безбожные или аморальные привычки; что среди его собственных знакомых он пользовался уважением и ценился; что даже Уикхэм признавал его достоинства как брата, и она часто слышала, как он с такой нежностью говорил о своей сестре, что это свидетельствовало о его способности к добрым чувствам; что если бы его поступки были такими, какими их описывал Уикхэм, то столь грубое нарушение всех принципов правды вряд ли могло бы остаться скрытым от всего мира; и что дружба между человеком, способным на такое, и таким приятным человеком, как мистер Бингли, была бы непонятна. Она почувствовала крайнее стыдно за себя. Не могла она думать ни о Дарси, ни о Уикхэме, не чувствуя, что была слепа, предвзята, полна предубеждений и абсурдна. «Как презренно я поступила!» — воскликнула она. «Я, которая гордилась своим проницательным умом! Я, которая ценила себя за свои способности! Я, которая часто презирала щедрую откровенность своей сестры и удовлетворяла свою тщеславность бесполезным или безупречным недоверием. Как унизительно это открытие! И всё же как справедливо это унижение! Если бы я была влюблена…»

Я не могла быть более ужасно слепой. Но моей глупостью была тщеславие, а не любовь. Уже в самом начале нашего знакомства я радовалась предпочтению одного и обижалась из-за пренебрежения другого; я стремилась к предвзятости и неведению, отгоняя разум, когда речь шла о них. До этого момента я совсем не знала себя. От себя к Джейн, от Джейн к Бингли — её мысли следовали одной линии, что вскоре заставило её вспомнить, что объяснение мистера Дарси показалось ей крайне недостаточным; она прочитала его снова. Второе чтение произвело совершенно иной эффект. Как она могла отрицать достоверность его утверждений в одном случае, если в другом ей приходилось им верить? Он заявил, что совершенно не подозревал в чувствах её сестры; она не могла не вспомнить, каково всегда было мнение Шарлотты. Она также не могла отрицать справедливость его описания Джейн. Ей казалось, что чувства Джейн, хотя и страстные, почти не проявлялись, а в её манерах и поведении всегда присутствовала самодовольность, редко сочетавшаяся с искренней чувствительностью. Когда она дошла до той части письма, где упоминалась её семья, с такими унизительными, но заслуженными упреками, её чувство стыда стало невыносимым. Обоснованность этих обвинений поразила её настолько сильно, что она не могла их отрицать; обстоятельства, на которые он особо указывал — происшествия на балу в Нетерфилде, подтверждающие все его первоначальные сомнения — произвели на него не меньшее впечатление, чем на неё. Похвалы в адрес неё самой и её сестры не остались без воздействия; они успокоили её, но не смогли утешить из-за презрения, которое она сама привлекла к своей семье; и, когда она подумала, что разочарование Джейн было на самом деле следствием действий её ближайших родственников, и осознала, насколько серьёзно это может повредить репутации обеих, она почувствовала себя ещё более подавленной, чем когда-либо прежде. Прогуливаясь по аллее два часа, поддаваясь всевозможным мыслям, переосмысливая события, оценивая вероятности и стараясь как можно лучше смириться с такими внезапными и значимыми изменениями, усталость и воспоминание о долгом отсутствии заставили её наконец вернуться домой; она вошла в дом, желая выглядеть весёлой, как обычно, и решив подавить те мысли, которые делали бы её непригодной для разговора. Ей сразу сообщили, что оба джентльмена из Роузингса заходили во время её отсутствия: мистер Дарси — всего на несколько минут, чтобы попрощаться, а полковник Фицуильям пробыл с ними не менее часа, надеясь на её возвращение и почти решив последовать за ней, пока она не будет найдена. Элизабет с трудом смогла притвориться огорчённой из-за его отсутствия; на самом деле она радовалась этому. Полковник Фицуильям больше не был объектом её интереса. Она могла думать только о своём письме.

«Его прощальный поклон».

ГЛАВА XXXVII.
На следующее утро оба джентльмена покинули Розингс. Мистер Коллинз, оставаясь неподалеку, чтобы попрощаться с ними, смог сообщить приятную новость: они были в прекрасном здоровье и настроении, что было вполне ожидаемо после той печальной сцены, которая недавно произошла в Розингсе. Затем он поспешил обратно в Розингс, чтобы утешить леди Кэтрин и её дочь; вернувшись, он с большим удовлетворением принес сообщение от леди Кэтрин, согласно которому она чувствовала себя настолько подавленной, что очень хотела пригласить их всех к себе на ужин. Элизабет не могла видеть леди Кэтрин, не вспоминая о том, что, если бы она захотела, её уже можно было бы представить леди Кэтрин в качестве своей будущей племянницы; она также не могла не улыбнуться, вспоминая, каким было бы гнев леди Кэтрин. «Что бы она…»

«Что бы она сказала? Как бы она поступила?» — такими вопросами она развлекала себя.
Первой темой их беседы стало уменьшение числа гостей на вечеринке в Розингсе. «Уверяю вас, я чувствую это крайне сильно, — сказала леди Кэтрин. — Думаю, никто не чувствует потери друзей так сильно, как я. Но я особенно привязана к этим молодым людям; я знаю, что они тоже очень привязаны ко мне! Им было очень жаль уезжать… Но они всегда такие. Дорогой полковник пытался подбодрить их, но в конце концов… А Дарси, кажется, чувствовал это ещё сильнее — думаю, даже сильнее, чем в прошлом году. Его привязанность к Розингсу, безусловно, растёт».
Мистер Коллинз нашёл, что сказать в виде комплимента и намёка; мать и дочь доброжелательно улыбнулись в ответ.
После ужина леди Кэтрин заметила, что мисс Беннет кажется удручённой; сразу же объяснив это тем, что ей, видимо, не хочется так скоро возвращаться домой, она добавила:
«Но если это так, вы должны написать своей матери и попросить разрешения остаться ещё немного. Я уверена, миссис Коллинз будет очень рада вашему обществу».
«Я очень благодарна вашей светлости за любезное приглашение, — ответила Элизабет, — но я не могу его принять. В следующую субботу я должна быть в городе».
«Но тогда вы пробудете здесь всего шесть недель. Я ожидала, что вы останетесь два месяца. Я уже говорила об этом миссис Коллинз до вашего приезда. Нет никаких причин уезжать так скоро. Миссис Беннет, конечно, может позволить себе отпустить вас ещё на две недели».
«Но мой отец не может. На прошлой неделе он писал, чтобы я поскорее вернулась».

«Доусон»
[Авторское право 1894, Джордж Аллен.]

— О, ваш отец, конечно, может вас пощадить, если сможет и ваша мать. Дочери никогда не имеют такого большого значения для отца. И если вы останетесь ещё целый месяц, я смогу взять одну из вас с собой до Лондона, ведь я собираюсь туда в начале июня на неделю; а поскольку Доусон не против багажного отделения, там будет достаточно места для одной из вас — и, более того, если погода окажется прохладной, я не буду против взять вас обеих, ведь вы обе не очень крупные.

— Вы так добры, мадам, но, думаю, мы должны придерживаться первоначального плана.

Леди Кэтрин, казалось, смирилась. — Миссис Коллинз, вы должны отправить с ними слугу. Вы знаете, я всегда говорю то, что думаю, и не могу смириться с мыслью о том, чтобы две молодые женщины путешествовали в одиночку. Это крайне неприлично. Вы должны как-нибудь послать кого-нибудь. Я ненавижу подобные вещи больше всего на свете. Молодых женщин всегда следует должным образом охранять и сопровождать в зависимости от их положения в жизни. Когда прошлым летом моя племянница Джорджиана ездила в Рэмсгейт, я настояла на том, чтобы с ней поехали двое мужских слуг. Мисс Дарси, дочь мистера Дарси из Пемберли, и леди Анна не могли бы появиться там должным образом иначе. Я чрезвычайно внимательна ко всем этим вещам. Вы должны отправить Джона с молодыми леди, миссис Коллинз. Я рада, что вспомнила об этом; ведь было бы действительно позорно для вас отпустить их одних.

— Мой дядя пошлёт за нами слугу.

— О! Ваш дядя! У него есть мужской слуга, да? Я очень рада, что у вас есть кто-то, кто думает об этих вещах. Где вы смените лошадей? О, конечно, в Бромли. Если вы упомянете моё имя в «Белле», вам помогут.

У леди Кэтрин было ещё много вопросов относительно их путешествия; и поскольку она сама не могла на них все ответить, требовалась помощь — что Элизабет считала для себя удачей; иначе, с такими мыслями, она могла бы забыть, где находится.

Размышления следовало оставлять на одинокие часы: когда она оставалась одна, она предавалась им как величайшему утешению; и не проходило дня без одинокой прогулки, во время которой она могла наслаждаться всеми радостями неприятных воспоминаний.

Письмо мистера Дарси она уже почти выучила наизусть. Она внимательно изучала каждое предложение; её чувства к его автору время от времени сильно менялись. Когда она вспоминала стиль его обращения, она всё ещё была полна гнева; но когда она задумывалась о том, как несправедливо она осудила и упрекнула его, её гнев обращался против самой себя; а его разочарованные чувства становились предметом сочувствия. Его привязанность вызывала благодарность, его общий характер — уважение; но она не могла одобрить его; она также не могла ни на мгновение пожалеть о своём отказе или почувствовать хоть малейшее желание увидеть его снова. В её собственном прошлом поведении был постоянный источник раздражения и сожалений; а в несчастных недостатках её семьи — причина ещё большего огорчения. Их было нельзя исправить. Её отец, довольствуясь насмешками над ними, никогда не старался сдержать безрассудную беспечность своих младших дочерей; а её мать, собственные манеры которой были крайне неподобающими, совершенно не осознавала зла. Элизабет...

Они часто объединяли усилия с Джейн, пытаясь сдержать необдуманные поступки Кэтрин и Лидии; но пока они находились под защитой родительской снисходительности, какие могли быть шансы на улучшение ситуации? Кэтрин, слабовольная, раздражительная и полностью находившаяся под влиянием Лидии, всегда пренебрегала их советами; а Лидия, упрямая и небрежная, едва ли прислушивалась к ним. Они были невежественны, ленивы и тщеславны. Пока в Мерритоне находился какой-либо офицер, они флиртовали с ним; а пока Мерритон был недалеко от Лонгборна, они постоянно туда ходили. Ещё одной серьёзной причиной для беспокойства была Джейн; объяснения мистера Дарси, восстановившие в ней прежнее хорошее мнение о Бингли, только усилили осознание того, что она потеряла. Было доказано, что его чувства к ней были искренними, а его поведение не имело никаких изъянов, разве что можно было упрекнуть его в чрезмерной доверчивости к своему другу. Как же тяжело было думать о том, что Джейн была лишена такого желаемого во всех отношениях положения, такого полного преимуществ и такого обещающего счастье будущего из-за глупости и неприличий собственной семьи! Когда к этим воспоминаниям добавлялось ещё и раскрытие характера Уикхэма, легко понять, почему её обычно весёлое настроение теперь настолько ухудшилось, что стало почти невозможным казаться весёлой. Их встречи в Розингсе в последнюю неделю её пребывания были такими же частыми, как и в начале. Последний вечер они тоже провели там; леди Кэтрин снова подробно расспросила их о деталях путешествия, дала указания относительно наилучшего способа упаковки вещей и настаивала на необходимости правильного размещения платьев, так что Мария по возвращении почувствовала себя обязанной переупаковать все вещи заново. При прощании леди Кэтрин с большой снисходительностью пожелала им счастливого пути и пригласила их приехать в Хансфорд в следующем году; а мисс де Бург проявила вежливость и протянула руку им обоим.

«Вознесение его чувств».

ГЛАВА XXXVIII.

В субботу утром Элизабет и мистер Коллинз встретились за завтраком за несколько минут до прихода остальных; он воспользовался этой возможностью, чтобы выразить прощальные любезности, которые считал крайне необходимыми.

— Не знаю, мисс Элизабет, — сказал он, — выразила ли уже миссис Коллинз свою благодарность за ваше желание навестить нас; но я абсолютно уверен, что вы не уйдете из дома, не получив от неё благодарности за это. Уверяю вас, ваше общество было для нас огромной радостью. Мы знаем, как мало здесь есть того, что могло бы привлечь кого-либо в наш скромный дом. Наш простой образ жизни, маленькие комнаты, немного слуг и ограниченный кругозор делают Хансфорд чрезвычайно скучным местом для такой молодой леди, как вы; но я надеюсь, что вы поверите в нашу благодарность за вашу любезность и что мы сделали всё возможное, чтобы вы не провели здесь неприятное время.»

Элизабет искренне благодарила его и заверяла в своем счастье. Она провела шесть недель в полном восторге; радость от общения с Шарлоттой и добрая забота, которую она получала, заставляли её чувствовать себя обязанной. Мистер Коллинз был доволен и с более улыбчивой серьезностью ответил:
— Мне очень приятно слышать, что вы провели время не так уж плохо. Мы, конечно, сделали всё возможное; и к счастью, имея возможность познакомить вас с высшим обществом, а также благодаря нашим связям в Роузингсе, имея постоянные возможности разнообразить простую домашнюю жизнь, я думаю, мы можем считать, что ваше пребывание в Хансфорде не могло быть совсем уж неприятным. Наше положение по отношению к семье леди Кэтрин — это действительно такое исключительное преимущество и благословение, о котором могут мечтать лишь немногие. Вы видите, в каких условиях мы живем. Вы видите, как часто мы бываем там. Честно говоря, должен признаться, что, несмотря на все недостатки этого скромного священнического дома, я не думаю, что кто-либо, живущий здесь, может вызывать сочувствие, если он является участником нашей близости в Роузингсе.
Слов было недостаточно, чтобы выразить всю силу его чувств; ему пришлось ходить по комнате, в то время как Элизабет пыталась сочетать вежливость и правду в нескольких коротких фразах.
— Вы действительно можете отнести о нас очень положительный отзыв в Гертфордшир, моя дорогая кузина. По крайней мере, я надеюсь, что вы сможете это сделать. Вы ежедневно были свидетелями большой заботы леди Кэтрин о миссис Коллинз; и, думаю, ваша подруга не попала в невыгодное положение… Но лучше в этом вопросе промолчать. Только позвольте мне заверить вас, дорогая мисс Элизабет, что я искренне желаю вам такого же счастья в браке. У меня и моей дорогой Шарлотты одни мысли и один образ мышления. Между нами есть поразительное сходство в характере и взглядах. Кажется, мы созданы друг для друга.
Элизабет могла с уверенностью сказать, что это великое счастье, когда такое происходит, и с такой же искренностью добавила, что твердо верит в его семейное счастье и радуется ему. Однако она не сожалела, что рассказ прервался появлением самой хозяйки дома. Бедная Шарлотта! Было грустно оставлять её в таком обществе! Но она сама выбрала это место; и, хотя явно сожалела о том, что её гости уходят, она не казалась нуждающейся в сочувствии. Её дом, домашние дела, приход и птицы, а также все связанные с этим вещи ещё не потеряли своего очарования.
Наконец прибыла карета, чемоданы были закреплены, пакеты положены внутрь, и было объявлено, что всё готово. После трогательного прощания друзей мистер Коллинз сопроводил Элизабет к карете; идя по саду, он просил передать всем членам её семьи свои наилучшие пожелания, не забыв поблагодарить за доброту, проявленную к нему зимой в Лонгборне, а также выразить свое восхищение мистеру и миссис Гардинерам, хотя они ему и были неизвестны. Затем он помог ей сесть в карету, Мария последовала за ней, и дверь уже собирались закрыть, когда он вдруг, с некоторым беспокойством, напомнил им, что они до сих пор забыли оставить сообщение для леди из Роузингса.

«Они забыли оставить какое-либо сообщение».
«Но, — добавил он, — вы, конечно, захотите передать им свое искреннее уважение и выразить благодарность за их доброту по отношению к вам во время вашего пребывания здесь».

Элизабет не возразила: дверь была закрыта, и карета уехала.
— Боже мой! — воскликнула Мария после нескольких минут молчания. — Кажется, прошел всего лишь день или два с тех пор, как мы сюда приехали! А сколько же всего произошло!
— Действительно, очень много, — с вздохом сказала её спутница.
— Мы девять раз обедали в Розингсе, плюс дважды пили там чай! Сколько же мне придётся рассказать!
Элизабет про себя добавила: «И сколько же мне придётся скрыть!»
Поездка прошла без особых разговоров и беспокойств; через четыре часа после отъезда из Хансфорда они прибыли в дом мистера Гардинера, где должны были остаться на несколько дней.
Джейн выглядела здоровой, и у Элизабет почти не было возможности наблюдать за её настроением из-за различных занятий, которые доброта её тёти им устроила. Но Джейн должна была вернуться домой вместе с ней, и в Лонгборне будет достаточно времени для наблюдений.
Тем не менее ей потребовалось немало усилий, чтобы дождаться Лонгборна, прежде чем рассказать сестре о предложении мистера Дарси. Знание того, что у неё есть возможность раскрыть то, что так сильно удивит Джейн, а в то же время столь приятно удовлетворит её собственную тщеславность, которую она до сих пор не смогла преодолеть, представляло собой такое искушение к откровенности, которое ничто не могло преодолеть. Однако она оставалась в состоянии нерешительности относительно того, что именно следует рассказать, а также боялась, что, начав этот разговор, будет вынуждена повторить что-то о Бингли, что может только ещё больше огорчить сестру.

«Как уютно мы здесь сидим».
ГЛАВА XXXIX.
Была вторая неделя мая, когда три молодые дамы вместе отправились с улицы Грейчерч-стрит в городок —— в Хартфордшире. Когда они приблизились к назначенной гостинице, где должна была их встретить карета мистера Беннета, они сразу же заметили, что Китти и Лидия выглядывают из столовой наверху — это свидетельствовало о пунктуальности кучера. Эти две девушки уже более часа находились там: они посещали местную парикмахершу, наблюдали за стражником и готовили салат с огурцами.

Приветствовав своих сестер, они торжественно показали накрытый стол, на котором были такие холодные закуски, какие обычно бывают в таверне, и воскликнули: «Разве это не прекрасно? Разве это не приятный сюрприз?»
«Мы хотим угостить вас всех», — добавила Лидия, — «но вы должны одолжить нам деньги, ведь мы только что потратили все свои деньги в магазине». Затем, показав свои покупки, она сказала: «Смотрите, я купила эту шляпку. Думаю, она не очень красивая, но решила купить её, чем не купить вовсе. Как только вернусь домой, я разорву её на куски и постараюсь сделать её получше».
Когда сестры назвали её уродливой, она совершенно спокойно ответила: «О, но в магазине было две-три шляпки ещё более уродливые; а когда я куплю красивее цветной атлас, чтобы украсить её им, думаю, она будет совсем неплохой. К тому же, что значит одежда летом, после того как герцоги покинут Мерритон — они уезжают через две недели».
«Правда ли это?» — с большим удовлетворением воскликнула Элизабет.
«Они собираются разбить лагерь недалеко от Брайтона; я так хочу, чтобы папа взял нас всех туда на лето! Это была бы замечательная идея, и, думаю, она вообще ничего не будет стоить. Мама тоже, конечно, захочет поехать! Только подумайте, каким ужасным будет лето без этого!»
«Да, — подумала Элизабет, — это действительно была бы прекрасная идея, которая сразу решила бы все наши проблемы. Боже мой! Брайтон и целый лагерь солдат — для нас, кто уже страдает от одного бедного полка милиции и ежемесячных балов в Мерритоне!»
«У меня есть новости для вас, — сказала Лидия, когда они сели за стол. — Как вы думаете? Это отличные новости, просто замечательные новости, и о человеке, которого мы все любим».
Джейн и Элизабет переглянулись, и официанту сказали, что ему не нужно оставаться.
Лидия засмеялась и сказала:
«Ах, вот это похоже на вашу формальность и скромность. Вы подумали, что официант не должен слышать, будто ему есть до этого дело! Думаю, он часто слышит и худшее, чем то, что я собираюсь сказать. Но он уродливый парень! Я рада, что он ушёл. Я никогда в жизни не видела такого длинного подбородка. Ну а теперь о моих новостях: речь идёт о дорогом Уикхэме; слишком хорошо для официанта, не так ли? Нет никакой опасности, что Уикхэм женится на Мэри Кинг — вот вам! Она уехала к своему дяде в Ливерпуль, чтобы там остаться. Уикхэм в безопасности».
«И Мэри Кинг тоже в безопасности! — добавила Элизабет. — В безопасности от брака, опасного с точки зрения финансов».
«Она большая дурочка, если уехала, раз она его любила».
«Но я надеюсь, что с обеих сторон нет сильных чувств», — сказала Джейн.
«Я уверена, что с его стороны их нет. Я могу поручиться за это: он никогда не интересовался ею ни на йоту. Кто может интересоваться такой уродливой девчонкой с веснушками?»
Элизабет была шокирована при мысли о том, что, хотя она сама не способна к подобным грубым высказываниям, эти грубые мысли были не чем иным, как отражением тех же чувств, которые когда-то хранились в её собственном сердце.

Как только все поели, и старшие заплатили, была вызвана карета; и после некоторых усилий вся компания — со всеми своими чемоданами, сумками с инструментами и пакетами, а также с нежелательными покупками Китти и Лидии — села в неё.
— Как же мы тесно зажаты! — воскликнула Лидия. — Я рада, что взяла с собой шляпку, хотя бы ради удовольствия иметь ещё один музыкальный ящичек! Ну что ж, давайте будем поудобнее устроиться и весь путь до дома болтать и смеяться. И прежде всего, расскажите, что с вами все это время произошло. Вы встречали каких-нибудь приятных мужчин? Были ли у вас флирты? Я очень надеялась, что кто-нибудь из вас найдёт мужа до возвращения. Джейн скоро останется старой девой, правда? Ей уже почти двадцать три! Боже! Как мне будет стыдно, если я не выйду замуж до двадцати трёх! Моя тётя Филлипс так хочет, чтобы вы вышли замуж, что это просто невозможно представить. Она говорит, что Лиззи следовало бы выйти за мистера Коллинза; но я не думаю, что в этом было бы что-то весёлое. Боже! Как бы я хотела выйти замуж раньше всех вас! Тогда я бы сопровождала вас на все балы. Боже мой! Недавно у полковника Форстера у нас было такое замечательное развлечение! Китти и я должны были провести там день, а миссис Форстер пообещала устроить небольшой танец вечером; (кстати, мы с миссис Форстер очень хорошие подруги!) Поэтому она позвала двух Харрингтонов; но Харриет была больна, поэтому Пен пришлось прийти одной; и знаете, что мы сделали? Мы одели Чемберлена в женскую одежду, чтобы он выглядел как леди — только представьте, как это было весело! Никто об этом не знал, кроме полковника и миссис Форстер, Китти и меня, да ещё моей тёти, потому что нам пришлось одолжить одно из её платьев; и вы не можете себе представить, как хорошо он выглядел! Когда вошли Денни, Уикхэм, Пратт и ещё два-три мужчины, они совсем его не узнали. Боже! Как я смеялась! И миссис Форстер тоже. Я думала, что умру от смеха. Это заставило мужчин что-то заподозрить, и вскоре они выяснили, в чём дело.
Такими историями о своих встречах и забавными анекдотами Лидия, с помощью подсказок и добавлений Китти, пыталась развлекать своих спутников весь путь до Лонгборна. Элизабет слушала как можно меньше, но не удавалось избежать частых упоминаний имени Уикхэма.
Их встреча дома была очень теплой. Миссис Беннет была рада видеть Джейн в полной красоте; и не раз во время ужина мистер Беннет добровольно говорил Элизабет:
— Я рад, что вы вернулись, Лиззи.
В столовой собралось много людей, потому что почти все Лукасы пришли поздороваться с Марией и услышать новости; речь шла о самых разных вещах: леди Лукас спрашивала у Марии за столом о здоровье и птицах у её старшей дочери; миссис Беннет была занята двумя делами: с одной стороны, она слушала рассказы Джейн о текущих модах, сидевшей ниже её, а с другой — передавала всё это младшим мисс Лукас; а Лидия, говоря громче всех остальных, перечисляла все удовольствия утра всем, кто хотел её слушать.
— О, Мэри, — сказала она, — я хотела бы, чтобы ты поехала с нами, ведь у нас было такое веселье! По дороге Китти и я опустили все жалюзи и притворились, что в карете никого нет; я бы поехала так всё время, если бы Китти не заболела; а когда мы добрались до…

— Джордж, я действительно считаю, что мы вели себя прекрасно: мы угостили тех троих самым вкусным холодным обедом на свете, и если бы ты тоже пошёл с нами, мы бы угостили и тебя. А потом, когда мы уходили, это было так весело! Мне казалось, что мы вообще не должны были садиться в карету — я чуть не умерла от смеха. И весь путь домой мы были такими весёлыми! Мы так громко разговаривали и смеялись, что нас могли услышать за десять миль!

На это Мэри очень серьёзно ответила:

— Дорогая сестра, даже не думай о том, чтобы умалять ценность подобных удовольствий. Без сомнения, они понравятся большинству женщин. Но признаюсь, для меня в них нет никакого очарования. Я бы предпочла книгу.

Но Лидия не расслышала ни слова из этого ответа. Она редко слушала кого-либо дольше полуминуты и совсем не обращала внимания на Мэри.

Днём Лидия настойчиво уговаривала остальных девушек отправиться в Меритон, чтобы узнать, как у всех дела; но Элизабет решительно возражала против этого плана. Нельзя сказать, что сёстры Беннет не могли провести полдня дома, прежде чем отправиться в погоню за офицерами. У Элизабет была ещё одна причина для возражений: она боялась снова увидеть Уикхэма и была решительно настроена избегать его как можно дольше. Для неё было огромным утешением то, что полк скоро уедет; она надеялась, что после его ухода больше не будет никаких проблем из-за него.

Прошло совсем немного времени с тех пор, как она вернулась домой, как она обнаружила, что план поездки в Брайтон, о котором Лидия упомянула ими в гостинице, часто обсуждался её родителями. Элизабет сразу поняла, что у её отца нет ни малейшего намерения уступить; однако его ответы были настолько неопределёнными и двусмысленными, что её мать, хотя и часто теряла надежду, всё ещё не сдавалась в стремлении добиться успеха.

ГЛАВА XL.
Нетерпение Элизабет рассказать Джейн о произошедшем стало совершенно неудержимым; в конце концов она решила умолчать обо всех деталях, касающихся её сестры, и приготовить её к сюрпризу. На следующее утро она рассказала ей основное из того, что произошло между мистером Дарси и ею.
Удивление мисс Беннет вскоре уменьшилось благодаря сильной сестринской привязанности, которая делала любое восхищение Элизабет совершенно естественным; вскоре вся радость исчезла под влиянием других чувств. Ей было жаль, что мистер Дарси выразил свои чувства таким способом, который совсем не способствовал их продвижению; но ещё больше её огорчало несчастье, которое, несомненно, причинила его сестре её отказ.
„То, что он был так уверен в успехе, — это неправильно, — сказала она. — Он определённо не должен был появляться здесь; но подумайте, как это, должно быть, усилило его разочарование“.
„Действительно, — ответила Элизабет, — мне очень жаль его; но у него есть другие чувства, которые, вероятно, скоро заставят его забыть обо мне. Но вы ведь не вините меня за отказ?“
„Винить вас? О, нет“.

— Но вы вините меня за то, что я так тепло говорила о Уикхэме?
— Нет, я не думаю, что вы ошиблись, сказав то, что сказали.
— Но вы поймёте это, когда я расскажу вам, что произошло на следующий же день.
Затем она рассказала о письме, пересказав всё его содержание в той части, которая касалась Джорджа Уикхэма. Какой удар для бедной Джейн! Она бы с радостью прожила всю жизнь, не веря, что во всем человечестве существует столько злобы, сколько сосредоточилось в одном человеке! И оправдания Дарси, хоть и тронувшие её чувства, не могли утешить её после такого открытия. Она очень старалась доказать возможность ошибки и попыталась оправдать одного, не вовлекая другого.
— Это не сработает, — сказала Элизабет. — Вы никогда не сможете оправдать обоих. Выберите кого-то одного, но должны быть довольны только им. Между ними так мало достоинств — ровно столько, чтобы сделать одного хорошим человеком; да и это достоинство постоянно меняется. Что касается меня, я склонна верить, что всё это дело рук мистера Дарси, но делайте, как считаете нужным.
Однако прошло некоторое время, прежде чем у Джейн появилась улыбка.
— Не знаю, когда я была в таком шоке, — сказала она. — Уикхэм настолько плох! Это почти невероятно. А бедный мистер Дарси! Дорогая Лиззи, только подумайте, что ему пришлось перенести. Такое разочарование! И ещё из-за вашего плохого мнения о нём! И ему приходится рассказывать о своей сестре! Это действительно слишком мучительно, я уверена, вы тоже так чувствуете.
— О, нет, моё сожаление и сочувствие исчезают, когда вижу, что вы так полны этих чувств. Я знаю, что вы окажете ему должное справедливость, и поэтому я становлюсь всё более спокойной и равнодушной. Ваше изобилие чувств делает меня скупой на них; если вы будете продолжать оплакивать его, моё сердце станет легким, как перо.
— Бедный Уикхэм! В его лице такое выражение доброты! В его манерах такая открытость и нежность.
— Безусловно, в воспитании этих двух юнош была большая ошибка. У одного есть вся доброта, а у другого — только её видимость.
— Я никогда не думала, что мистер Дарси настолько лишён этой видимости доброты, как вы раньше считали.
— И всё же я стремилась проявить необычайную сообразительность, испытывая к нему такую решительную неприязнь без всякой причины. Это так стимулирует талант, так открывает возможности для остроумия — иметь подобную неприязнь. Можно постоянно оскорблять, не говоря ничего справедливого; но нельзя постоянно смеяться над человеком, не наткнувшись время от времени на что-то остроумное.
— Лиззи, когда вы впервые прочитали это письмо, я уверена, вы не смогли бы отнестись к делу так, как сейчас.
— Действительно, не смогла бы. Я чувствовала себя очень неуютно, даже несчастна. И не было никого, с кем можно было бы поговорить о своих чувствах, никакой Джейн, чтобы утешить меня и сказать, что я не была такой слабой, тщеславной и глупой, как я сама знала! О, как я вас нуждалась!

«Как жаль, что вы использовали столь резкие выражения, говоря о Уикхэме с мистером Дарси — ведь теперь они кажутся совершенно неоправданными».
«Конечно. Но несчастье заключается в том, что говорить с горечью — это самое естественное следствие предубеждений, которые я сама поощряла. Есть один вопрос, по поводу которого я хочу получить ваш совет. Я хочу знать, следует ли мне или нет дать всем знакомым представление о характере Уикхэма».
Мисс Беннет на мгновение замолчала, а затем ответила: «Конечно, нет никакой нужды так ужасно его разоблачать. Каково ваше мнение?»
«Я считаю, что этого делать не следует. Мистер Дарси не разрешал мне делать его сообщения общедоступными. Напротив, все, что касается его сестры, должно было оставаться в тайне от всех; а если я попытаюсь разубедить людей относительно его других поступков, кто же мне поверит? Общее предубеждение против мистера Дарси настолько сильно, что попытка представить его в более благоприятном свете приведёт к тому, что половина порядочных людей в Мерритоне потеряют доверие к нему. Я не справлюсь с этим. Уикхэм скоро уедет, и поэтому для всех здесь не будет значения в том, кто он на самом деле. Через некоторое время всё станет ясно, и тогда мы сможем посмеяться над их глупостью за то, что они раньше этого не поняли. А пока я ничего не скажу».
«Вы совершенно правы. Если его ошибки станут известны всем, это может разрушить его навсегда. Возможно, сейчас он сожалеет о содеянном и стремится восстановить свой имидж. Мы не должны доводить его до отчаяния».
Буря чувств Элизабет утихла после этого разговора. Она избавилась от двух секретов, которые мучили её уже две недели, и была уверена, что у неё есть готовый слушатель — Джейн, с которой она может снова поговорить об этом, когда захочет. Но всё ещё оставалось что-то, что осторожность запрещала раскрывать. Она не осмеливалась рассказать о второй части письма мистера Дарси и объяснить сестре, насколько искренне её ценил его друг. Это было знание, в котором никто не мог разделить её; и она понимала, что только полное взаимопонимание между сторонами может оправдать её решение избавиться от этого последнего бремени тайны. «И тогда, — сказала она, — если когда-нибудь произойдёт это крайне маловероятное событие, я смогу лишь повторить то, что сам Бингли сможет рассказать гораздо более приятным образом. Право говорить об этом будет у меня только тогда, когда это потеряет всякую ценность!»
Теперь, оставшись дома, она могла спокойно наблюдать за настроением сестры. Джейн не была счастлива. Она по-прежнему испытывала очень нежные чувства к Бингли. Никогда раньше не влюбляясь, она любила его с всей страстью первой привязанности, а благодаря своему возрасту и характеру — с большей стабильностью, чем обычно бывает у первых чувств. Она так сильно ценила воспоминания о нём и предпочитала его всем остальным мужчинам, что ей требовалась вся её здравость рассудка и внимание к чувствам друзей, чтобы сдерживать эти сожаления, которые могли бы навредить как её собственному здоровью, так и спокойствию окружающих.
«Ну что, Лиззи, — сказала однажды миссис Беннет, — каково теперь твоё мнение по поводу этой печальной истории с Джейн? Что касается меня, я решила больше никогда ни с кем об этом не говорить. Я уже сказала об этом своей сестре Филиппс. Но я не могу понять, видела ли Джейн его в Лондоне. Ну, он ведь совершенно недостойный молодой человек… И я не думаю, что…»

У неё сейчас самые маленькие шансы когда-либо его получить. Не говорят о том, что он снова приедет в Незерфилд летом; я также спрашивала всех, кто мог бы что-то знать.

— Я решила больше никогда об этом не говорить.
— Я не думаю, что он ещё когда-либо будет жить в Незерфилде.
— О, ну что ж! Это как он захочет. Никто не хочет, чтобы он приезжал; хотя я всегда буду говорить, что он сильно повредил моей дочери; и если бы я была на её месте, я бы этого не потерпела. Ну, меня утешает то, что я уверена: Джейн умрёт от разбитого сердца, и тогда он пожалеет о содеянном.
Но поскольку Элизабет не могла найти утешения в подобных ожиданиях, она не ответила.
— Ну, Лиззи, — продолжила вскоре её мать, — так у Коллинзов всё очень комфортно, не так ли? Надеюсь, что это так и останется. А какой у них стол? Думаю, Шарлотта — отличная хозяйка. Если она хотя бы наполовину такая же проницательная, как её мать, она сможет достаточно сэкономить. В их домашнем управлении, думаю, нет ничего роскошного.
— Нет, совсем ничего.
— Это результат хорошего управления, можешь быть уверена. Да, они постараются не тратить больше, чем зарабатывают. У них никогда не будет финансовых трудностей. Ну, пусть им это пригодится! И, полагаю, они часто говорят о том, чтобы получить Лонгборн после смерти твоего отца. Думаю, когда это произойдёт, они будут считать его своим.
— Эту тему они не могли поднимать при мне.
— Да; было бы странно, если бы они это делали. Но я не сомневаюсь, что они часто об этом говорят между собой. Ну, если они могут спокойно распоряжаться имуществом, которое формально не принадлежит им, тем лучше. Мне было бы стыдно иметь имущество, которое принадлежит мне только по наследству.

«Когда ушел полк полковника Миллера».

ГЛАВА XLI.

Первая неделя их возвращения быстро прошла. Началась вторая. Это была последняя неделя пребывания полка в Мерритоне, и все молодые дамы из окрестностей с каждым днем становились все более удрученными. Уныние охватило почти всех. Только старшие сестры Беннет все еще могли есть, пить, спать и заниматься своими обычными делами. Китти и Лидия часто упрекали их в такой безразличности; сами они находились в крайнем отчаянии и не могли понять, как кто-то из членов семьи может быть настолько бездушным.

«Боже мой! Что с нами будет? Что нам делать?» — часто восклицали они в горечи отчаяния. «Как ты можешь улыбаться, Лиззи?» Их любящая мать разделяла всю их печаль; она вспоминала, что сама пережила нечто подобное двадцать пять лет назад. «Я уверена, — сказала она, — я плакала два дня подряд, когда полк полковника Миллера уехал. Мне казалось, что у меня разобьётся сердце». «Я уверена, что у меня оно разобьётся», — сказала Лидия. «Если бы только можно было поехать в Брайтон!» — заметила миссис Беннет. «О да! Если бы только можно было поехать в Брайтон! Но папа такой неприятный». «Немного купания на море навсегда поправит моё здоровье». «А моя тётя Филипс уверена, что это принесёт мне огромную пользу», — добавила Китти. Такие стенания постоянно раздавались в доме Лонгборн. Элизабет пыталась отвлечься от них, но вся способность к радости исчезла под тяжестью стыда. Она снова почувствовала обоснованность возражений мистера Дарси; никогда раньше она не была так склонна простить его вмешательство в дела его друга. Но мрачные перспективы Лидии вскоре прояснились: она получила приглашение от миссис Форстер, жены полковника полка, поехать с ней в Брайтон. Эта ценная подруга была очень молодой женщиной и недавно вышла замуж. Общий хороший настрой и весёлый нрав сблизили её с Лидией, и за три месяца знакомства они стали близкими подругами. Восторг Лидии в этот момент, её обожание миссис Форстер, радость миссис Беннет и унижение Китти трудно описать. Совершенно не обращая внимания на чувства сестры, Лидия бегала по дому в неистовом восторге, требуя поздравлений от всех, смеясь и говоря ещё более бурно, чем обычно; тем временем несчастная Китти продолжала сидеть в гостиной, жалуясь на свою судьбу словами, столь же неразумными, как и её раздражительный акцент. «Не понимаю, почему миссис Форстер не может пригласить меня так же, как и Лидию, — сказала она, — хотя я и не её близкая подруга. У меня есть такое же право на приглашение, как у неё, а может быть, даже больше, ведь я на два года старше». Впустую пыталась Элизабет убедить её в разумности её поступка, а Джейн — смириться с ним. Что касается самой Элизабет, то это приглашение совсем не вызвало в ней тех же чувств, что у её матери и Лидии; она считала его приговором всем шансам на здравый смысл со стороны последней. И хотя такой шаг казался ей отвратительным, если бы он стал известен, она не могла удержаться от тайного совета отцу не пускать её. Она объяснила ему все неприемлемые стороны поведения Лидии, малую пользу, которую та могла бы получить от дружбы с такой женщиной, как миссис Форстер, и вероятность того, что она будет ещё более безрассудной в компании такой спутницы в Брайтоне, где искушения, несомненно, будут больше, чем дома. Он внимательно выслушал её, а затем сказал: «Лидия никогда не успокоится, пока не покажется на каком-нибудь публичном месте, и мы никогда не сможем ожидать, что она сделает это с такими малыми затратами и неудобствами для своей семьи, как в текущих обстоятельствах».

— Если бы вы знали, — сказала Элизабет, — о той огромной угрозе для всех нас, которая неизбежно возникает из-за публичного освещения неразумного и безрассудного поведения Лидии, более того, которая уже возникла, я уверена, что вы бы отнеслись к этому делу иначе.
— Уже возникла! — повторил мистер Беннет. — Что! Она уже отпугнула кого-нибудь из ваших ухажеров? Бедная маленькая Лиззи! Но не унывайте. Такие чувствительные юноши, которые не могут терпеть связь с какой-то глупостью, не стоят сожалений. Давайте, покажите мне список этих жалких парней, которых оттолкнула глупость Лидии.
— На самом деле вы ошибаетесь. У меня нет причин для обиды. Я жалуюсь не на какие-то особые, а на общие недостатки. Наш престиж, наше положение в обществе пострадают из-за необузданности, самоуверенности и презрения ко всем ограничениям, характерных для Лидии. Простите меня — я должна говорить прямо. Если вы, дорогой отец, не потрудитесь сдержать её буйный нрав и научить её, что её нынешние занятия не должны быть целью её жизни, скоро будет уже слишком поздно что-либо изменить. Её характер окончательно сформируется; в шестнадцать лет она станет самой упорной флиртующей девушкой, которая когда-либо сделала себя и свою семью посмешищем; к тому же — флиртующей девушкой в самом худшем и низком смысле этого слова; без каких-либо достоинств, кроме молодости и приятной внешности; и из-за невежества и пустоты её ума она совершенно не сможет избежать того всеобщего презрения, которое вызовет её стремление к восхищению. В этой опасности находится и Китти. Она пойдёт туда, куда поведёт Лидия. Тщеславная, невежественная, ленивая и совершенно неуправляемая! О, дорогой отец, можете ли вы представить, что их не будут осуждать и презирать везде, где они будут известны, и что их сёстры не будут часто вовлекаться в позор?
Мистер Беннет понял, что она полностью поглощена этой проблемой; он нежно взял её за руку и ответил:
— Не волнуйтесь, дорогая моя. Везде, где вас и Джейн знают, вас будут уважать и ценить; и вы не потеряете в цене из-за наличия пары — или, скорее, трёх — очень глупых сестёр. У нас не будет покоя в Лонгборне, если Лидия не поедет в Брайтон. Пусть поедет. Полковник Форстер — разумный человек, он не допустит, чтобы она устроила какие-либо беды; к тому же она слишком бедна, чтобы стать объектом желаний кого-либо. В Брайтоне она будет иметь ещё меньше значения, даже как обычная флиртующая девушка, чем здесь. Офицеры найдут женщин, более достойных их внимания. Надеюсь, что пребывание там научит её её собственной незначительности. В любом случае она не может стать ещё хуже, чтобы мы имели право запереть её на всю жизнь.
На это ответ Элизабет была вынуждена согласиться; но её собственное мнение осталось прежним, и она ушла, оставив его разочарованным и расстроенным. Однако в её натуре не было стремления усугублять свои страдания, размышляя о них. Она была уверена, что выполнила свой долг; беспокоиться о неизбежных бедах или усугублять их из-за тревоги не входило в её характер.
Если бы Лидия и её мать знали содержание её беседы с отцом, их гнев вряд ли нашёл бы выражение в их общей болтливости. В воображении Лидии поездка в Брайтон означала всё возможное земное счастье. Она видела воображаемым взором улицы этого весёлого курорта, полные офицеров. Она видела себя объектом внимания десятков и сотен из них.

Неизвестно. Она видела всю красоту лагеря: его палатки расстилались в прекрасной однородности линий, были полны молодых и веселых людей, сияющих алыми цветами; а чтобы завершить эту картину, она видела себя сидящей под палаткой и нежно флиртующей одновременно с как минимум шестью офицерами.

«Нежный флирт»
[Авторское право 1894, Джордж Аллен.]

Что бы она почувствовала, если бы знала, что её сестра пытается оторвать её от таких перспектив и реальностей? Это могла понять только её мать, которая, возможно, чувствовала бы примерно то же самое. То, что Лидия отправлялась в Брайтон, — это было единственное, что утешало её в связи с мрачным осознанием того, что её муж никогда не собирался ехать туда сам. Но они совершенно не знали о произошедшем; их восторг продолжался без особых перерывов до самого дня ухода Лидии из дома.

Теперь Элизабет собиралась в последний раз увидеть мистера Уикхэма. Поскольку с момента её возвращения она часто бывала в его компании, беспокойство почти полностью прошло; прежняя предвзятость тоже исчезла. Она даже научилась видеть в той самой кротости, которая изначально её радовала, притворство и однообразие, вызывающие отвращение и усталость. К тому же в его нынешнем поведении по отношению к ней появился новый источник недовольства: желание снова проявлять ту заботу, которая характеризовала начало их знакомства, после всего произошедшего могло лишь разозлить её. Она потеряла всякий интерес к нему, поняв, что стала объектом таких пустых и легкомысленных ухаживаний; и хотя она старалась подавить это чувство, не могла не ощущать осуждение, скрытое в его убеждении, что как бы долго ни отсутствовали его внимания и по какой бы причине это ни происходило, её тщеславие будет удовлетворено, а её предпочтение — сохранено при любом возобновлении этих ухаживаний.

В последний день пребывания полка в Мерритоне он ужинал вместе с другими офицерами в Лонгборне; Элизабет совсем не хотела прощаться с ним в хорошем настроении, и когда он спросил о том, как она проводила время в Хансфорде, она упомянула, что полковник Фицуильям и мистер Дарси оба провели три недели в Роузингсе, и спросила его, знаком ли он с первым.

Он выглядел удивлённым, недовольным, встревоженным; но, немного подумав и снова улыбнувшись, ответил, что раньше часто видел его; после того как заметил, что тот очень джентльменский человек, спросил её, как она его нашла. Её ответ был крайне благоприятным в его адрес. С видом безразличия он вскоре добавил: «Сколько времени, по-вашему, он пробыл в Роузингсе?»

«Почти три недели».

«И вы часто его видели?»

«Да, почти каждый день».

«Его манеры сильно отличаются от манер его двоюродного брата».

«Да, сильно отличаются; но я думаю, что мистер Дарси становится лучше по мере близкого знакомства».

«Действительно!» — воскликнул Уикхэм с выражением лица, которое она не упустила из виду. «И могу ли я спросить…» — но, сдержавшись, он добавил более весёлым тоном: «Это в манерах общения он становится лучше? Он соизволил добавить немного вежливости к своему обычному стилю? Ведь я не осмеливаюсь надеяться, — продолжил он более тихим и серьёзным тоном, — что он улучшился в сущности».

«О, нет!» — сказала Элизабет. «Думаю, в сущности он остаётся прежним».

Пока она говорила, Уикхэм выглядел так, будто не знал, радоваться ли её словам или не доверять их смыслу. Было что-то в её лице, заставлявшее его слушать с тревогой и беспокойством, пока она не добавила: «Когда я сказала, что он становится лучше по мере близкого знакомства, я не имела в виду, что его ум или манеры улучшаются; а то, что, познакомившись с ним лучше, его характер становится более понятным».

Теперь беспокойство Уикхэма проявилось в покрасневшем лице и взволнованном взгляде; несколько минут он молчал; затем, преодолев смущение, снова обратился к ней и сказал самым нежным тоном:

«Вы, которые так хорошо знаете мои чувства к мистеру Дарси, легко поймёте, насколько искренне я рада тому, что он достаточно мудр, чтобы притворяться тем, кто поступает правильно. Его гордость в этом отношении может пригодиться, если не ему самому, то многим другим, ведь она должна удерживать его от подобных отвратительных поступков, какие я пережила. Я лишь боюсь, что та осторожность, о которой, как я полагаю, вы говорили, проявляется лишь во время его визитов к своей тёте, перед чьим мнением и суждением он очень благоговеет. Я знаю, что страх перед ней всегда влиял на него, когда они были вместе; и во многом это объясняется его желанием довести до конца брак с мисс де Бург, в чём, я уверена, он очень настроен решительно».
Элизабет не смогла сдержать улыбку, но ответила лишь лёгким кивком головы. Она поняла, что он хочет вернуться к старой теме своих жалоб, но у неё не было настроения его слушать. Остаток вечера прошёл при видимости его обычной весёлости, но без дальнейших попыток привлечь внимание Элизабет; в конце концов они расстались в взаимной вежливости, возможно, с взаимным желанием больше никогда не встречаться.
Когда компания разошлась, Лидия вернулась с миссис Форстер в Мерритон, откуда они должны были отправиться рано утром следующего дня. Разлука с семьёй прошла скорее шумно, чем печально. Только Китти пролила слёзы, но она плакала от раздражения и зависти. Миссис Беннет выразила свои пожелания счастья для дочери и настоятельно посоветовала ей не упускать возможности наслаждаться жизнью как можно больше — совет, который, как было все основания полагать, будет выполнен; а среди громкого счастья самой Лидии, прощавшейся, более тихие прощания её сестёр остались незамеченными.

«Прибытие Гардинеров».

ГЛАВА XLII.

Поскольку мнение Элизабет формировалось исключительно на основе опыта её собственной семьи, она не могла составить очень приятный образ супружеского счастья или домашнего уюта. Её отец, очарованный…

Молодость и красота, а также та жизнерадостность, которую они обычно приносят, позволили ему жениться на женщине, чье слабое разумение и узкий взгляд на вещи уже в самом начале брака положили конец всем искренним чувствам к ней. Уважение, почтение и доверие исчезли навсегда; все его представления о семейном счастье рухнули. Но мистер Беннет не был из тех, кто ищет утешения от разочарований, вызванных собственной неосторожностью, в тех удовольствиях, которые слишком часто утешают несчастных за их глупость или пороки. Он любил деревню и книги; от этих увлечений проистекали его главные радости. Что касается своей жены, то он был ей обязан лишь в той степени, в какой её невежество и глупость служили поводом для его развлечений. Это не тот вид счастья, который мужчина обычно хотел бы иметь благодаря своей жене; но когда отсутствуют другие источники развлечения, истинный философ найдет пользу в том, что у него есть.

Однако Элизабет никогда не закрывала глаза на неподобающее поведение своего отца как мужа. Она всегда с болью наблюдала за этим; но, уважая его способности и благодарная за его ласковое отношение к ней, она старалась забыть то, что не могла игнорировать, и изгнать из своих мыслей постоянное нарушение супружеских обязанностей и приличий, которое, подвергая его жену презрению собственных детей, было крайне осуждаемо. Но никогда раньше она не ощущала так ясно тех недостатков, которые неизбежно сопровождают детей от такого несоответствующего брака, и никогда раньше не осознавала до конца зла, возникающего из-за неразумного использования талантов — талантов, которые, будь они использованы правильно, по крайней мере могли бы сохранить достоинство его дочерей, даже если бы не смогли расширить кругозор его жены.

Когда Элизабет радовалась уходу Уикхэма, она находила мало других причин для удовлетворения из-за потери полка. Их выезды за город стали менее разнообразными, чем раньше; дома у нее были мать и сестра, чьи постоянные жалобы на однообразие окружающей действительности создавали постоянную мрачность в их семейной жизни. И хотя Китти со временем могла бы вновь обрести здравый рассудок, поскольку причины её беспокойства исчезли, её другая сестра, от чьего характера можно было ожидать еще большего зла, скорее всего, окончательно укрепится в своей глупости и самоуверенности под влиянием такой двойной опасности, как курорт и лагерь. В целом, следовательно, она обнаружила то, что иногда уже случалось ранее: событие, к которому она с нетерпением стремилась, при его наступлении не принесло всего того удовлетворения, которое она себе обещала. Поэтому стало необходимо найти другой момент для начала настоящего счастья; нужен был другой объект, на который можно было бы направить свои желания и надежды, чтобы снова наслаждаться предвкушением и утешать себя на время, готовясь к новому разочарованию. Её поездка к озерам теперь стала предметом её самых счастливых мыслей: это было лучшим утешением от всех тех неприятных моментов, которые неизбежно возникали из-за недовольства матери и Китти. И если бы она смогла включить Джейн в этот план, все было бы идеально.

«Но к счастью, — думала она, — у меня есть чего желать. Если бы все было готово, мое разочарование было бы неизбежным. Но теперь, имея при себе постоянный источник сожалений из-за отсутствия сестры, я могу с разумными надеждами…»

Все мои ожидания наслаждения сбылись. План, каждая часть которого обещает радость, никогда не может увенчаться успехом; а общее разочарование можно избежать лишь за счёт какой-нибудь мелкой, особенной неприятности. Когда Лидия ушла, она пообещала писать своей матери и Китти очень часто и подробно; но её письма всегда долго ожидались и всегда были очень короткими. В письмах к матери было сказано лишь то, что они только что вернулись из библиотеки, где их сопровождали такие-то офицеры, и где она увидела такие прекрасные украшения, что это просто ошеломило её; что у неё появилось новое платье или новый зонтик, которые она хотела бы описать более подробно, но была вынуждена прекратить письмо из-за того, что миссис Форстер позвала её, и им нужно было идти в лагерь; а из её переписки с сестрой можно было узнать ещё меньше, потому что её письма к Китти, хотя и были длиннее, были слишком полны подчёркиваний под словами, чтобы их можно было опубликовать. После первых двух недель или трёх недель её отсутствия в Лонгборне снова начали проявляться здоровье, хороший настроение и веселье. Всё приобрело более радостный вид. Семьи, которые проводили зиму в городе, снова вернулись, и появились летние наряды и летние мероприятия. Миссис Беннет снова стала такой же беспокойной, как обычно; а к середине июня Китти достаточно поправилась, чтобы входить в Меритон без слёз — это было настолько обнадёживающее событие, что Элизабет надеялась, что к следующему Рождеству она сможет быть достаточно разумной, чтобы упоминать офицера не чаще одного раза в день, если только в Военном министерстве не произойдёт какой-то жестокий и злонамеренный распорядок, из-за которого в Меритон будет расквартирован ещё один полк. Время, назначенное для начала их поездки на север, уже быстро приближалось; оставалось всего две недели, когда пришло письмо от миссис Гардинер, которое сразу же задержало начало поездки и сократило её продолжительность. Мистер Гардинер из-за дел не сможет отправиться в путь раньше чем через две недели в июле и должен будет снова быть в Лондоне в течение месяца; и поскольку этого времени было слишком мало, чтобы доехать так далеко и увидеть столько, сколько они планировали, или хотя бы увидеть всё с тем спокойствием и комфортом, на которые они рассчитывали, им пришлось отказаться от поездки к озёрам и заменить её более короткой поездкой; согласно текущему плану, они должны были ехать не дальше Дербишира. В этом графстве было достаточно интересного, чтобы заполнить три недели их пребывания; к тому же для миссис Гардинер оно обладало особенно сильной привлекательностью. Город, где она когда-то провела несколько лет своей жизни, и где они теперь собирались провести несколько дней, вероятно, был для неё объектом любопытства не меньшим, чем все знаменитые красоты Мэтлока, Чатсворта, Доведейла или Пика. Элизабет была крайне разочарована: она очень хотела увидеть озёра; и всё ещё думала, что времени будет достаточно. Но её задачей было быть довольной — и, конечно, иметь хороший настрой; и вскоре всё снова наладилось. С упоминанием Дербишира связывалось множество мыслей. Она не могла увидеть это слово, не вспомнив Пемберли и его владельца. «Но ведь, — сказала она, — я могу войти в его графство безнаказанно и украсть у него несколько окаменевших стволов, не вызвав его внимания». Период ожидания теперь удвоился. Прошло четыре недели до прибытия её дяди и тёти. Но время прошло, и мистер с миссис Гардинер, вместе со своими...

Четверо детей наконец появились в Лонгборне. Среди них были две девочки в возрасте шести и восьми лет, а также два мальчика помладше; их предстояло оставить под особым присмотром их кузины Джейн, которая пользовалась всеобщей любовью. Её спокойный ум и добрый характер делали её идеальной для заботы о детях — она могла учить их, играть с ними и любить их.

Гардинеры провели в Лонгборне всего одну ночь, а на следующее утро отправились вместе с Элизабет в поисках новизн и развлечений. Одним из гарантированных преимуществ была подходящая компания: здоровье и способность терпеть неудобства, веселость, способствующая усилению каждого удовольствия, а также привязанность и ум, которые могли бы помочь им в случае разочарований в пути.

Целью этого произведения не является описание Дербишира или каких-либо замечательных мест, через которые проходил их путь туда — Оксфорд, Бленхейм, Уорик, Кенилворт, Бирмингем и т. д. хорошо известны. Внимание автора сосредоточено лишь на небольшой части Дербишира. После того как они увидели все главные достопримечательности страны, они направились в небольшой городок Лэмбтон, где раньше жила миссис Гардинер и где она недавно узнала, что у неё там ещё есть знакомые. В пяти милях от Лэмбтона Элизабет узнала от своей тёти, что Пемберли находится неподалёку. Он не лежал прямо на их пути, но был всего в миле или двух от него. Вечером перед отъездом миссис Гардинер выразила желание снова увидеть это место. Мистер Гардинер заявил о своей готовности, а Элизабет попросили дать своё согласие.

«Дорогая, разве тебе не захочется увидеть место, о котором ты столько слышала? — спросила её тёть. — Место, связанное с такими многими твоими знакомыми. Викхэм провёл там всю свою юность, знаешь».

Элизабет была расстроена. Она чувствовала, что ей нет места в Пемберли, и была вынуждена притворяться, что не хочет его видеть. Надо признать, что она устала от больших домов: после того как она увидела столько домов, ей уже не нравились красивые ковры и атласные занавески.

Миссис Гардинер упрекнула её в глупости. «Если бы это был просто красивый дом с роскошной мебелью, — сказала она, — меня бы это не интересовало; но участок вокруг просто великолепен. Там есть одни из лучших лесов в стране».

Элизабет больше ничего не сказала, но в душе не могла согласиться. Сразу же возникла мысль о возможной встрече с мистером Дарси во время осмотра места. Это было бы ужасно! Она покраснела при одной только мысли об этом и решила, что лучше открыто поговорить с тётей, чем рисковать. Но были и возражения против этого; в конце концов она решила, что это может стать последним выходом, если её личные запросы относительно отсутствия семьи получат отрицательный ответ.

Поэтому, когда она легла спать, она спросила служанку, не является ли Пемберли очень красивым местом, как зовут его владельца и, с некоторым беспокойством, проживает ли там семья летом. На последний вопрос последовал очень обнадёживающий отрицательный ответ; её беспокойство исчезло, и теперь у неё появилось желание самой увидеть дом. Когда на следующий день снова поднялась эта тема...

Утром её снова спросили об этом; она без труда ответила, с проявлением должного равнодушия, что на самом деле у неё нет никаких возражений против этого плана. Следовательно, им предстояло отправиться в Пемберли.

«Догадки относительно даты».

ГЛАВА XLIII.

Элизабет, пока они ехали, с некоторым беспокойством ждала первого видения лесов Пемберли; и когда они наконец свернули к воротам поместья, её сердце забилось ещё сильнее. Парк был очень большим и имел разнообразный рельеф. Они въехали в него в одной из его самых низких точек и некоторое время ехали сквозь прекрасный лес, простиравшийся на большой территории. У Элизабет не было сил на разговоры, но она видела и восхищалась каждым замечательным местом и видом. Они постепенно поднимались вверх на полмили, и вскоре оказались на вершине значительного холма, где лес заканчивался, и взгляд сразу же упал на дом Пемберли, расположенный на противоположной стороне долины, в которую дорога круто спускалась. Это было большое, красивое каменное здание, стоявшее на возвышенности и окружённое высокими лесистыми холмами; спереди протекала река довольно значительных размеров, но без каких-либо искусственных украшений. Её берега не были ни аккуратно устроены, ни лишний раз украшены. Элизабет была в восторге. Она никогда не видела места, для которого природа сделала бы столько, и где бы природная красота так мало уступала бы неказистому вкусу. Все они искренне восхищались; и в тот момент она почувствовала, что быть хозяйкой Пемберли могло бы быть замечательно! Они спустились с холма, перешли мост и подъехали к двери; и пока они рассматривали ближайшие части дома, у неё снова возникли опасения относительно встречи с его владельцем. Она боялась, что служанка ошиблась. Когда они попросили осмотреть помещение, их впустили в холл; и пока они ждали хозяйку дома, у Элизабет было время поразиться тому, что она оказалась здесь. Пришла хозяйка дома — уважаемая пожилая женщина, гораздо менее изысканная и более простая, чем она себе представляла. Они последовали за ней в столовую. Это была большая, хорошо пропорционированная комната, красиво обставленная. Элизабет, немного осмотревшись, подошла к окну, чтобы полюбоваться видом. Холм, покрытый лесом, с которого они спустились, казался ещё более величественным издалека — это было прекрасное зрелище. Рельеф местности был идеальным; она с радостью смотрела на всю эту картину: реку, деревья, растущие на её берегах, и изгибы долины, насколько хватало глаз. Когда они проходили в другие комнаты, эти пейзажи меняли свою композицию, но из каждого окна открывалась красота. Комнаты были высокими и красивыми, а мебель соответствовала богатству их владельца; но Элизабет, восхищаясь его вкусом, заметила, что мебель не была ни пышной, ни чрезмерно изысканной — в ней было меньше показной роскоши и больше истинной элегантности, чем в мебели в Розингсе. «И этим местом, — подумала она, — я могла бы стать хозяйкой! С этими комнатами я могла бы уже хорошо знакомиться! Вместо того чтобы смотреть на них как на чужие, я могла бы радоваться им как своим и приветствовать здесь своего дядю и тётю как гостей. Но нет, — вспомнив о реальности, — этого никогда не будет; мой дядя и тётя потерялись бы для меня; мне бы не разрешили их пригласить». Это было удачное воспоминание — оно спасло её от чувства сожаления.

Ей очень хотелось спросить у экономки, действительно ли её господин отсутствует, но у неё не хватило смелости. Однако в конце концов вопрос задал её дядя; она встревоженно отвернулась, а миссис Рейнольдс ответила, что он действительно отсутствует, добавив: «Но мы ожидаем его завтра вместе с большой группой друзей». Как обрадовалась Элизабет тому, что их собственное путешествие ни при каких обстоятельствах не было отложено на день!

Теперь тётя позвала её посмотреть на картину. Она подошла и увидела портрет мистера Уикхэма, висевший среди нескольких других миниатюр над каминной полкой. Тётя с улыбкой спросила её, что она думает об этом портрете. Подошла экономка и сказала им, что это портрет молодого джентльмена — сына управляющего её покойного господина, которого тот воспитывал за свой счёт. «Он теперь пошёл в армию, — добавила она, — но, боюсь, из него вышел очень беспутный человек».

Миссис Гардинер посмотрела на племянницу с улыбкой, но Элизабет не смогла ответить улыбкой.

«А это, — сказала миссис Рейнольдс, указывая на другую миниатюру, — мой господин; он очень похож на него. Его нарисовали в то же время, что и остальных — примерно восемь лет назад».

«Я много слышала о прекрасной внешности вашего господина, — сказала миссис Гардинер, глядя на портрет, — у него красивое лицо. Но, Лиззи, вы можете сказать нам, похож он или нет».

Уважение миссис Рейнольдс к Элизабет, по-видимому, возросло после этих слов о том, что Элизабет знает её господина.

«Знает ли эта молодая леди мистера Дарси?»

Элизабет покраснела и ответила: «Немного».

«И вы не считаете его очень красивым джентльменом, мадам?»

«Да, очень красивым».

«Я уверена, что не знаю никого более красивого; но наверху, в галерее, вы увидите ещё более крупный портрет его, чем этот. Эта комната была любимой комнатой моего покойного господина, а эти миниатюры остались такими же, какими были тогда. Он очень их любил».

Это объяснило Элизабет присутствие мистера Уикхэма среди них.

Затем миссис Рейнольдс обратила их внимание на портрет мисс Дарси, нарисованный, когда ей было всего восемь лет.

«А мисс Дарси так же красива, как её брат?» — спросил мистер Гардинер.

«О, да — самая красивая молодая леди из всех, кого когда-либо видели; к тому же она очень талантлива! Она играет и поёт целый день. В соседней комнате для неё только что привезли новый инструмент — подарок от моего господина; она приедет сюда завтра вместе с ним».

Мистер Гардинер, обладавший простыми и приятными манерами, поощрял её разговорчивость своими вопросами и замечаниями; миссис Рейнольдс, видимо из гордости или привязанности, испытывала большое удовольствие, говоря о своём господине и его сестре.

«Бывает ли ваш господин часто в Пемберли в течение года?»

«Не так часто, как я бы хотела, сэр; но, думаю, он может проводить здесь половину времени; а мисс Дарси всегда бывает здесь летом».

«За исключением, — подумала Элизабет, — случаев, когда она ездит в Рэмсгейт».

«Если бы ваш господин женился, вы могли бы видеть его чаще».

— Да, сэр; но я не знаю, когда это будет. Я не знаю, кто достаточно хорош для него, — ответила она.
Мистер и миссис Гардинер улыбнулись. Элизабет не смогла сдержаться и сказала:
— Я уверена, что это большая заслуга для него, что вы так думаете.
— Я говорю лишь правду, то же самое скажут все, кто его знает, — ответила другая.
Элизабет показалось, что это уже слишком; она слушала с всё возрастающим удивлением, когда экономка добавила:
— За всю свою жизнь я ни разу не слышала от него ни одного резкого слова; я знаю его с тех пор, как ему было четыре года.
Это была похвала, крайне необычная и совершенно противоположная её представлениям. Она была твёрдо уверена, что он человек вспыльчивый. Её внимание было полностью привлечено: она жаждала услышать больше и была благодарна дяде за его слова:
— Очень немногих людей можно так хвалить. Вам повезло иметь такого хозяина.
— Да, сэр, я знаю, что мне повезло. Даже если бы я путешествовала по всему миру, я бы не встретила лучшего. Но я всегда замечала, что те, кто в детстве доброжелательны, остаются такими и во взрослом возрасте; а он всегда был самым милым и щедрым мальчиком на свете.
Элизабет почти не могла поверить своим ушам. «Неужели это мистер Дарси?» — подумала она.
— Его отец был превосходным человеком, — сказала миссис Гардинер.
— Да, мадам, действительно; и его сын будет точно таким же — таким же доброжелательным к бедным.
Элизабет слушала, удивлялась, сомневалась и с нетерпением ждала продолжения. Миссис Рейнольдс не могла заинтересовать её ничем другим. Она напрасно рассказывала о содержании картин, размерах комнат и цене мебели. Мистер Гардинер, очень развеселившись из-за этих семейных предубеждений, которые, по его мнению, стали причиной её чрезмерной похвалы хозяину, вскоре снова вернул разговор на эту тему; она с энтузиазмом продолжала говорить о его многочисленных достоинствах, пока они вместе поднимались по большой лестнице.
— Он лучший хозяин и лучший работодатель, когда-либо существовавшие, — сказала она. — Не как те дикие молодые люди сегодня, которые думают только о себе. Ни один из его арендаторов или слуг не может сказать о нём плохого слова. Некоторые называют его гордым, но я уверена, что никогда не видела в нём ничего подобного. По-моему, это происходит лишь потому, что он не болтает без умолку, как другие молодые люди.
«Как приятно он представлен здесь!» — подумала Элизабет.
— Эта прекрасная характеристика его, — прошептала её тётя во время прогулки, — не совсем соответствует его поведению по отношению к нашей бедной подруге.
— Возможно, мы ошибаемся.
— Вряд ли; наши сведения слишком надёжны.
Достигнув просторного холла наверху, их провели в очень красивую гостиную, недавно обставленную с большей изысканностью и лёгкостью, чем комнаты внизу; им сказали, что всё это сделано ради удовольствия мисс Дарси, которой понравилась эта комната во время её последнего визита в Пемберли.

— Он действительно хороший брат, — сказала Элизабет, подходя к одному из окон.
Миссис Рейнольдс предвидела радость мисс Дарси, когда та войдёт в комнату.
— У него всегда так, — добавила она. — Всё, что может принести удовольствие его сестре, он обязательно сделает немедленно. Нет ничего, чего бы он для неё не сделал.
Оставалось показать только галерею картин и две-три главные спальни. В галерее было много хороших картин, но Элизабет ничего не смыслила в искусстве; поэтому, вместо этого, она с удовольствием рассматривала рисунки мисс Дарси, выполненные карандашом, темы которых обычно были более интересными и понятными.
В галерее также было много семейных портретов, но они вряд ли могли привлечь внимание постороннего. Элизабет продолжала искать единственное лицо, черты которого были бы ей знакомы. Наконец оно привлекло её внимание — она увидела поразительное сходство с мистером Дарси, с улыбкой на лице, какую она иногда видела, когда он смотрел на неё. Она стояла перед картиной несколько минут, внимательно её рассматривая, и снова вернулась к ней, прежде чем они покинули галерею. Миссис Рейнольдс сообщила им, что картина была написана при жизни его отца.
В тот момент в сердце Элизабет появилось более нежное чувство к нему, чем когда-либо во время их знакомства. Похвала, высказанная им миссис Рейнольдс, была весьма значимой. Какая может быть ценнее похвала умной служанки? Как брат, хозяин, начальник, она задумалась о том, сколько счастья людей зависит от его заботы! Сколько радости или боли он может принести! Сколько добра или зла он может совершить! Каждая мысль, высказанная экономкой, была благоприятна для его характера; и, стоя перед полотном, на котором был изображён он, и глядя на себя в его глазах, она думала о его взгляде с ещё большей благодарностью, чем когда-либо прежде: она вспоминала его теплоту и смягчала неподходящую форму выражения.
Когда они осмотрели все помещения, открытые для осмотра, они спустились по лестнице; попрощавшись с экономкой, они были переданы садовнику, который встретил их у двери холла.
Когда они шли по газону к реке, Элизабет обернулась, чтобы ещё раз взглянуть; её дядя и тётя тоже остановились; пока дядя догадывался о времени постройки здания, сам владелец внезапно появился с дороги, ведущей сзади к конюшням.
Они находились в двадцати ярдах друг от друга; его появление было настолько внезапным, что избежать встречи с ним было невозможно. Их взгляды сразу встретились, и щеки обоих покраснели. Он совершенно ошеломлён был и на мгновение казался неподвижным от удивления; но вскоре оправившись, он подошёл к ним и заговорил с Элизабет, если не с полным спокойствием, то по крайней мере с полной вежливостью.
Она инстинктивно отвернулась, но, увидев, что он приближается, остановилась и приняла его комплименты с невыразимым смущением. Его первый...

Его внешность или сходство с портретом, который они только что рассматривали, явно не могли убедить двух других, что перед ними действительно мистер Дарси. Выражение удивления на лице садовника при виде своего хозяина, несомненно, выдало его чувства. Они стояли на некотором расстоянии, пока он разговаривал с их племянницей, которая, поражённая и растерянная, едва осмеливалась поднять глаза на его лицо и не знала, что ответить на его вежливые вопросы о её семье. Удивлённая изменением его манер с тех пор, как они в последний раз виделись, каждое его слово только усиливало её смущение; а мысли о том, насколько неподобающе она оказалась здесь, заставляли эти несколько минут, проведённых вместе, стать одними из самых неловких в её жизни. Он тоже, по-видимому, не чувствовал себя спокойно: когда он говорил, в его акценте не было привычной уверенности; он снова и снова задавал вопросы о времени её отъезда из Лонгборна и о пребывании в Дербишире, делая это очень поспешно, что явно свидетельствовало о его рассеянности.

Наконец, казалось, он потерял всякую ниточку для мыслей; после того как несколько мгновений стоял молча, он вдруг пришёл в себя и попрощался. Затем остальные присоединились к ней и выразили восхищение его внешностью; но Элизабет ничего не слышала, полностью поглощённая собственными чувствами, она молча последовала за ними. Её охватили стыд и раздражение. Приход сюда был самым неудачным, самым неразумным поступком в её жизни! Как странно это должно было показаться ему! В каком позорном свете это могло предстать перед таким тщеславным человеком! Могло показаться, будто она намеренно снова встретилась с ним! О, зачем она пришла? Или зачем он приехал на день раньше ожидаемого срока? Если бы они прибыли всего на десять минут раньше, они бы уже были вне досягаемости его внимания; было ясно, что он как раз в тот момент прибыл, только что сошёл с лошади или кареты. Она снова и снова краснела от бессмысленности этой встречи. А его поведение, так сильно изменившееся — что это могло значить? То, что он вообще заговорил с ней, уже было удивительно! Но говорить с такой вежливостью, интересоваться её семьёй! Никогда в жизни она не видела, чтобы его манеры были настолько недостойными, никогда он не говорил с такой мягкостью, как в этой неожиданной встрече. Какой контраст с его прошлым обращением в Розингс-Парке, когда он вручил ей письмо! Она не знала, что и думать, как это объяснить.

Они теперь шли по прекрасной аллее вдоль воды, и с каждым шагом открывался всё более величественный пейзаж или всё красивее вид на лес, к которому они приближались; но прошло некоторое время, прежде чем Элизабет это осознала. Хотя она механически отвечала на повторяющиеся вопросы дяди и тёти и, казалось, смотрела в те направления, куда они указывали, она не различала ничего в окружающем пейзаже. Все её мысли были сосредоточены на том месте в доме Пемберли, где в тот момент находился мистер Дарси. Она жаждала знать, что происходит в его мыслях в тот момент, как он думает о ней и остаётся ли она ему дорога, несмотря ни на что. Возможно, он вёл себя вежливо лишь потому, что чувствовал себя спокойно; однако в его голосе было что-то, что не соответствовало спокойствию. Не могла ли она понять, испытывал ли он больше боли или радости от встречи с ней, но точно можно было сказать, что он не встретил её с хладнокровием.

Наконец, однако, замечания её спутников о её рассеянности привели её в чувство, и она почувствовала необходимость вести себя более как обычно. Они вошли в лес и, попрощавшись на время с рекой, поднялись на более высокие места; оттуда, там, где просветы между деревьями позволяли видеть окрестности, открывались многочисленные прекрасные виды на долину, противоположные холмы, обширные леса, раскинувшиеся над ними, а иногда и часть ручья. Мистер Гардинер выразил желание обойти весь парк, но опасался, что это будет слишком далеко для прогулки. С торжествующей улыбкой им сказали, что вокруг всего парка десять миль. Это решило вопрос, и они продолжили привычный маршрут; через некоторое время они снова оказались внизу, среди деревьев, у самого берега воды, в одной из самых узких его частей. Они перешли реку по простому мосту, соответствовавшему общему стилю этого места; это было место, менее украшенное, чем все, которые они видели до сих пор; долина здесь сужалась до ущелья, в котором помещались лишь ручей и узкая тропинка среди густых кустарников, окружавших его. Элизабет хотела исследовать его изгибы, но когда они перешли мост и увидели, насколько они далеко от дома, миссис Гардинер, которая не любила долго ходить пешком, больше не могла идти и думала только о том, чтобы как можно скорее вернуться к карете. Поэтому её племянница была вынуждена согласиться, и они направились к дому на противоположном берегу реки, по самому короткому пути; но их движение было медленным, потому что мистер Гардинер, хотя и редко уделял внимание своим увлечениям, очень любил рыбачить и так увлекался наблюдением за редкими появлениями форели в воде и разговорами с человеком, который занимался этим, что почти не продвигался вперёд. Пока они медленно шли, их снова удивило — и удивление Элизабет было не меньше, чем вначале, — когда они увидели, что мистер Дарси приближается к ним, и то недалеко. Здесь тропинка была менее защищённой, чем с другой стороны, поэтому они смогли увидеть его до того, как встретились. Хотя Элизабет была поражена, она, по крайней мере, была лучше подготовлена к встрече, чем раньше, и решила вести себя спокойно и говорить, если он действительно хотел с ними встретиться. На мгновение ей даже показалось, что он, возможно, свернёт на другую дорогу. Эта мысль сохранялась, пока поворот на тропинке не скрыл его от их взгляда; как только поворот прошёл, он сразу оказался перед ними. Взглянув на него, она увидела, что он не потерял своей прежней вежливости; чтобы подражать его вежливости, она, когда они встретились, начала восхвалять красоту места; но она ещё не успела сказать ничего больше, кроме слов «прекрасное» и «очаровательное», как в её памяти всплыли некоторые неприятные воспоминания, и она подумала, что её похвалы Пемберли могут быть неправильно истолкованы. Её лицо побледнело, и она больше ничего не сказала. Миссис Гардинер стояла немного позади; когда она остановилась, он спросил её, не окажет ли она ему честь представить его своим друзьям. Это был жест вежливости, к которому она совсем не была готова; она едва смогла сдержать улыбку при мысли о том, что теперь он стремится познакомиться с теми самыми людьми, против которых его гордость возмущалась, когда он делал предложение ей. «Каково же будет его удивление, — подумала она, — когда он узнает, кто они! Сейчас он считает их людьми модных взглядов». Однако представление состоялось сразу; и когда она назвала их отношения к себе, она крадучись взглянула на него, чтобы увидеть, как он это воспримёт; и она не без надежды ожидала, что он поскорее уйдёт от такого позора.

Он был удивлен этой связью — это было очевидно; однако он выдержал это с мужеством. Вместо того чтобы уйти, он вернулся вместе с ними и начал беседовать с мистером Гардинером. Элизабет не могла не радоваться, не могла не чувствовать торжество. Было утешительно, что он знал о том, у неё есть родственники, из-за которых не нужно стыдиться. Она с большим вниманием слушала всё, что происходило между ними, и радовалась каждому выражению лица, каждой фразе её дяди, которые свидетельствовали о его уме, вкусе или хороших манерах.

Беседа вскоре перешла на рыбалку; она услышала, как мистер Дарси с большой вежливостью пригласил его рыбачить здесь сколько угодно, пока он будет находиться поблизости, предложив при этом обеспечить его рыболовными принадлежностями и указав на те участки реки, где обычно ловится больше рыбы. Миссис Гардинер, шедшая рука об руку с Элизабет, бросила на неё взгляд, выражавший её удивление. Элизабет ничего не сказала, но это её очень порадовало; комплимент, безусловно, был адресован ей. Однако её удивление было огромным; она постоянно повторяла: «Почему он так изменился? От чего это может зависеть? Не может быть, что это из-за меня, не может быть, что из-за меня его манеры стали более мягкими. Мои упрёки в Хансфорде не могли вызвать такую перемену. Невозможно, чтобы он всё ещё любил меня».

Пройдя некоторое время в таком порядке — две дамы впереди, два джентльмена сзади, — когда они снова заняли свои места, спустившись к берегу реки, чтобы лучше рассмотреть какое-то интересное водное растение, произошла небольшая перемена. Она произошла из-за миссис Гардинер, которая, уставшая от утренней прогулки, посчитала, что рука Элизабет недостаточно сильна, чтобы поддерживать её, и поэтому предпочла руку своего мужа. Мистер Дарси занял место рядом со своей племянницей, и они пошли дальше вместе. После короткой паузы первой заговорила женщина. Она хотела, чтобы он знал, что до приезда сюда ей сообщили о его отсутствии, и поэтому начала с того, что его прибытие было совершенно неожиданным — «ведь ваша экономка сообщила нам, что вас точно не будет здесь до завтра; более того, до отъезда из Бакуэлла мы считали, что вас не ожидают в этих краях в ближайшее время». Он признал правдивость всех этих слов и сказал, что дела с его управляющим заставили его приехать на несколько часов раньше остальных, с кем он путешествовал. «Они присоединятся ко мне завтра утром, — продолжил он, — и среди них есть те, кто захочет познакомиться с вами: мистер Бингли и его сёстры».

Элизабет ответила лишь лёгким поклоном. Её мысли сразу вернулись к тому времени, когда в последний раз упоминалось имя мистера Бингли; и, судя по его выражению лица, его мысли были не совсем другими.

«В группе есть ещё один человек, — продолжил он после паузы, — который особенно хочет познакомиться с вами. Разрешите ли вы мне, или я слишком много прошу, представить вам мою сестру во время вашего пребывания в Лэмбтоне?»

Удивление от такой просьбы было действительно велико; оно было настолько велико, что она не могла сразу решить, как на неё отреагировать. Она сразу поняла, что любое желание мисс Дарси познакомиться с ней, несомненно, было порождено её братом, и это её устроило; было приятно знать, что его обиды не заставили его плохо относиться к ней.

Они шли дальше в молчании; каждый погружен был в свои мысли. Элизабет не чувствовала себя комфортно — это было невозможно, — но она была польщена и довольна. Его желание познакомить её со своей сестрой было комплиментом высшего порядка. Вскоре они обогнали остальных; к тому времени, как они добрались до кареты, мистер и миссис Гардинер отставали на полчетверти мили. Затем он попросил её зайти в дом, но она заявила, что не устала, и они стояли вместе на лужайке. В такой момент можно было бы многое сказать, но молчание казалось крайне неловким. Она хотела говорить, но, казалось, любая тема была запрещена. Наконец она вспомнила, что они путешествовали, и они с упорством заговорили о Мэтлоке и Доведейле. Однако время и её тётя двигались медленно, и её терпение и мысли почти иссякли до того, как закончилась их беседа наедине. Когда мистер и миссис Гардинер подошли, все были призваны зайти в дом и выпить что-нибудь, но они отказались, и расстались с большой вежливостью. Мистер Дарси помог дамам сесть в карету; когда та уехала, Элизабет увидела, как он медленно идёт к дому. Теперь начались замечания её дяди и тёти; каждый из них считал его намного лучше, чем они ожидали. «Он ведёт себя прекрасно, вежлив и скромен», — сказал её дядя. «В нём действительно есть что-то величественное, — ответила её тётя, — но это проявляется лишь в его манерах и не кажется неподходящим. Теперь я могу сказать вместе с экономкой, что, хотя некоторые могут считать его гордым, я не заметила этого». «Я никогда не была так удивлена его поведением по отношению к нам. Оно было не просто вежливым — оно было по-настоящему внимательным, хотя в этом не было никакой необходимости. Его знакомство с Элизабет было совершенно незначительным». «Конечно, Лиззи, — сказала её тётя, — он не так красив, как Уикхэм; точнее, у него нет лица Уикхэма, ведь его черты лица совершенно хороши. Но почему ты сказала нам, что он такой неприятный?» Элизабет старалась как можно лучше оправдаться: сказала, что ей он понравился больше, когда они встретились в Кенте, чем раньше, и что никогда не видела его таким приятным, как сегодня утром. «Но, возможно, в его вежливости есть что-то капризное, — ответил её дядя. — Ваши знатные люди часто таковы; поэтому я не буду верить его словам насчёт рыбалки — вдруг он изменит своё мнение в другой день и запретит мне приходить на его участок». Элизабет чувствовала, что они совершенно ошиблись в его характере, но ничего не сказала. «Судя по тому, что мы о нём видели, — продолжила миссис Гардинер, — я бы никогда не подумала, что он может вести себя так жестоко по отношению к кому-либо, как он поступил с бедным Уикхэмом. У него нет злобного вида. Напротив, когда он говорит, в его ртах есть что-то приятное. И в его лице есть что-то величественное, что не заставляет формировать негативное мнение о его сердце. Но, конечно, та добрая женщина, которая показывала нам дом, очень плохо описала его! Иногда я едва сдерживала смех. Но, полагаю, он щедрый хозяин, а для слуги это означает все добродетели».

Элизабет почувствовала, что должна сказать что-то в защиту его поведения по отношению к Уикхэму; поэтому она как можно осторожнее дала им понять, что, судя по тому, что она слышала от его родственников в Кенте, его поступки могут быть истолкованы совершенно иначе; и что его характер ни в коем случае не так порочен, а характер Уикхэма — не настолько приятен, как их считали в Хартфордшире. В подтверждение этого она рассказала подробности всех финансовых операций, в которых они участвовали, не называя конкретных источников информации, но указав, что это достоверные источники.

Миссис Гардинер была удивлена и обеспокоена; но поскольку они приближались к месту её прежних радостей, все мысли уступили место воспоминаниям; она была слишком занята тем, чтобы показать мужу все интересные места в окрестностях, чтобы думать о чем-либо ещё. Несмотря на усталость от утренней прогулки, как только они пообедали, она снова отправилась на поиски своих старых знакомых, и вечер прошёл в радости возобновления общения после многих лет разлуки.

События дня были настолько захватывающими, что у Элизабет не оставалось времени обращать внимание на этих новых друзей; она могла только думать, и с удивлением думать, о вежливости мистера Дарси и, прежде всего, о его желании, чтобы она познакомилась с его сестрой.

ГЛАВА XLIV.
Элизабет решила, что мистер Дарси привезёт свою сестру навестить её в тот же день после прибытия в Пемберли; поэтому она решила не отлучаться из гостиницы всё утро. Но её предположение оказалось ошибочным: уже на следующее утро после их собственного прибытия в Ламбтон прибыли эти гости. Они гуляли по окрестностям с некоторыми из своих новых друзей и только что вернулись в гостиницу, чтобы переодеться к ужину с этой семьёй, когда звук кареты привлёк их внимание к окну — они увидели джентльмена и леди, ехавших по улице в карете. Элизабет сразу узнала экипаж и догадалась, что это значит; она с большим удивлением сообщила своим родственникам о том почёте, которого ожидала. Её дядя и тётя были поражены; смущение в её поведении во время разговора, в сочетании с самой ситуацией и многими обстоятельствами прошлого дня, заставило их прийти к новому выводу относительно происходящего. Раньше ничто не наводило их на такие мысли, но теперь они поняли, что другого объяснения такому вниманию со стороны таких людей нет, кроме как предположить симпатию к их племяннице. Пока в их головах формировались эти новые мысли, беспокойство Элизабет росло с каждой минутой. Она

Она была весьма удивлена собственным смущением; но помимо прочих причин беспокойства она боялась, что предвзятость брата может сыграть слишком большую роль в её пользу; и, стремясь угодить больше обычного, она естественно подозревала, что все её попытки угодить провалятся. Она отошла от окна, боясь, что её увидят; и, ходя туда-сюда по комнате, пытаясь взять себя в руки, она заметила на лицах дяди и тети такие выражения любопытства и удивления, что всё стало только хуже. Появились мисс Дарси и её брат, и состоялось это импозантное знакомство. С удивлением Элизабет увидела, что её новый знакомый был не менее смущён, чем она сама. С тех пор, как она приехала в Лэмбтон, она слышала, что мисс Дарси чрезвычайно горда; но наблюдение в течение нескольких минут убедило её, что она просто очень застенчива. Ей было трудно добиться от неё даже одного слова, кроме моносиллаба. Мисс Дарси была высокой и крупнее Элизабет; и, хотя ей было чуть больше шестнадцати, у неё уже была сформировавшаяся фигура, а внешность — женственная и изящная. Она была менее красива, чем её брат, но на её лице были видны разум и добродушие, а манеры — совершенно скромные и мягкие. Элизабет, которая ожидала найти в ней такого же проницательного и непринуждённого наблюдателя, каким всегда был мистер Дарси, была очень облегчена, увидев столь разные чувства. Они пробыли вместе недолго, как Дарси сказал ей, что Бингли тоже придёт навестить её; у неё едва хватило времени выразить своё удовлетворение и подготовиться к визиту этого гостя, как на лестнице послышались быстрые шаги Бингли, и через мгновение он вошёл в комнату. Вся злость Элизабет на него давно прошла; но даже если бы она всё ещё что-то чувствовала, это вряд ли смогло бы противостоять искренней сердечности, с которой он выразил свою радость при встрече с ней снова. Он дружелюбно, хотя и в общих чертах, спросил о её семье и смотрел и говорил с той же добродушной непринуждённостью, как и раньше. Для мистера и миссис Гардинер он был не менее интересным человеком, чем для неё самой. Они давно хотели его увидеть. Все присутствующие, безусловно, привлекали их внимание. Подозрения, только что возникшие относительно мистера Дарси и их племянницы, заставили их внимательно наблюдать за каждым из них с серьёзным, хотя и осторожным интересом; и вскоре они пришли к убеждению, что по крайней мере один из них знает, что такое любовь. Что касается чувств дамы, то они оставались для них не совсем ясными; но было совершенно очевидно, что джентльмен переполнен восхищением. Со своей стороны, у Элизабет было много дел. Ей нужно было выяснить чувства каждого из своих гостей, нужно было собраться с мыслями и понравиться всем; и в последнем деле, где она больше всего боялась потерпеть неудачу, она была наиболее уверена в успехе, потому что те, кому она стремилась угодить, уже были на её стороне. Бингли был готов, Джорджиана — жаждуща, а Дарси — решительно настроен быть довольным.

«Чтобы понравиться всем»
[Авторское право 1894, Джордж Аллен.]

Увидев Бингли, её мысли сразу же обратились к сестре; и о, как сильно она желала узнать, не испытывает ли он к ней чего-то подобного. Иногда ей казалось, что он говорит меньше, чем раньше, и однажды или дважды она утешала себя мыслью, что, глядя на неё, он пытается найти сходство. Но, хотя это могло быть вымыслом, она не могла ошибаться в его отношении к мисс Дарси, которую представили в роли соперницы Джейн. С обеих сторон не было никаких взглядов, свидетельствующих о особом внимании. Между ними не произошло ничего, что могло бы подтвердить надежды её сестры. В этом вопросе она вскоре убедилась; и перед тем, как они расстались, произошло два-три незначительных случая, которые, по её тревожной интерпретации, указывали на воспоминание о Джейн, а не…

Он не проявлял нежности, и у него было желание сказать что-то ещё, что могло бы привести к упоминанию о ней, если бы он только осмелился. В тот момент, когда все остальные разговаривали между собой, он сказал ей тоном, в котором чувствовалась искренняя жалость, что «прошло уже очень много времени с тех пор, как у него была возможность увидеть её»; и прежде чем она успела ответить, он добавил: «Прошло более восьми месяцев. Мы не виделись с 26 ноября, когда все вместе танцевали в Незерфилде». Элизабет была рада, что его память настолько точна; позже, когда рядом никого не было, он спросил её, находятся ли все её сестры в Лонгборне. В самом вопросе и в предыдущих словах не было ничего особенного, но взгляд и манера выражения придавали им значение.

Ей редко удавалось посмотреть на самого мистера Дарси; но каждый раз, когда ей удавалось увидеть его, она замечала на его лице выражение вежливости, а во всём, что он говорил, слышался такой тон, свободный от высокомерия или презрения к окружающим, что это убедило её в том, что улучшение его манер, которое она наблюдала вчера, хотя бы на время, всё же продолжалось. Когда она видела, как он стремится к знакомству и завоевывает добрую оценку людей, с которыми несколько месяцев назад любое общение казалось бы для него позором; когда видела, как он вежлив с ней, а также с теми родственниками, которых раньше открыто презирал, и вспоминала их последнюю страстную сцену в доме священника в Хансфорде, разница и изменения казались настолько значительными, что она едва могла скрыть своё удивление. Никогда, даже в компании его близких друзей в Незерфилде или его важных родственников в Розингсе, она не видела его таким стремящимся угодить, таким свободным от эгоизма или непреклонности, как сейчас, когда успех его усилий не мог принести ему никакой выгоды, а даже знакомство с теми, кому он адресовал своё внимание, могло привести к насмешкам и осуждению со стороны дам из Незерфилда и Розингса.

Их гости пробыли у них более получаса; когда они встали, чтобы уйти, мистер Дарси попросил свою сестру помочь ему выразить желание увидеть мистера и миссис Гардинер, а также мисс Беннет за ужином в Пемберли перед тем, как они покинут страну. Мисс Дарси, хотя и с некоторой неуверенностью, свойственной тем, кто редко делает приглашения, с радостью согласилась. Миссис Гардинер посмотрела на свою племянницу, желая узнать, что она, самая заинтересованная в приглашении, думает о его принятии, но Элизабет отвернула голову. Однако, предположив, что это уклонение скорее свидетельствует о временном смущении, чем о неприязни к предложению, и видя, что её муж, любивший общество, полностью согласен на него, она решилась пригласить её, и был назначен день после следующего.

Бингли выразил большую радость по поводу возможности снова увидеть Элизабет — у него ещё было много чего, что он хотел ей сказать, а также множество вопросов о всех их друзьях из Хартфордшира. Элизабет, интерпретировав всё это как желание услышать, как она говорит о своей сестре, была довольна; и по этой причине, а также по другим, когда гости ушли, она смогла с удовлетворением вспомнить последние полчаса, хотя во время их прохождения она почти не наслаждалась ими. Желая остаться наедине и боясь вопросов…

Или благодаря намекам своего дяди и тети она осталась у них лишь настолько, чтобы услышать их положительное мнение о Бингли, а затем поспешила уйти, чтобы переодеться. Но у неё не было причин бояться любопытства мистера и миссис Гардинеров; они не хотели настаивать на общении с ней. Было очевидно, что она гораздо лучше знала мистера Дарси, чем они могли себе представить ранее; также было ясно, что он был в неё сильно влюблён. Они видели много интересного, но ничего, что могло бы стать основанием для расспросов. Теперь им было важно думать о мистере Дарси хорошо; и, насколько они его знали, в нём не было никаких недостатков. Их не могла оставить равнодушными его вежливость; и если бы они судили о его характере только по собственным впечатлениям и отчётам его слуги, не обращая внимания на другие мнения, то те, кто знал его в Хартфордшире, вряд ли узнали бы в нём мистера Дарси. Однако теперь возник интерес к словам экономки; они вскоре поняли, что авторитет слуги, который знал его с четырёх лет и чьи собственные манеры свидетельствовали о порядочности, нельзя было бездумно отвергать. Также ничто из того, что доходило до их знакомых в Лэмбтоне, не могло существенно уменьшить значение этих слов. У них не было ничего, чем можно было бы его обвинить, кроме гордости; гордости, которую у него, вероятно, была, а если и нет, то жители небольшого городка, куда его семья не заезжала, наверняка бы её приписали. Однако признавалось, что он был щедрым человеком и делал много добра бедным. Что касается Уикхэма, путешественники вскоре поняли, что там о нём не очень высокого мнения; ведь, хотя основные обстоятельства его отношений с сыном своего покровителя были плохо поняты, всем было известно, что, покидая Дербишир, он оставил за собой множество долгов, которые позже погасил мистер Дарси. Что же касается Элизабет, то сегодня вечером её мысли были больше сосредоточены на Пемберли, чем в прошлый раз; и хотя вечер казался долгим, он всё же не был достаточно долгим, чтобы определить её чувства к тому, кто находился в том поместье; она пролежала без сна целых два часа, пытаясь разобраться в своих чувствах. Она определённо не ненавидела его. Нет; ненависть исчезла давно, и она уже давно стыдилась того, что когда-либо испытывала к нему что-то вроде неприязни. Уважение, возникшее из-за убеждения в его ценных качествах, хотя сначала она неохотно его признавала, со временем перестало вызывать у неё отвращение; а теперь, благодаря свидетельствам в его пользу и тому, как его характер представлялся в таком приятном свете, оно превратилось в нечто более дружелюбное, чем вчера. Но превыше всего, превыше уважения и почтения, в ней существовал мотив доброй воли, который нельзя было игнорировать. Это была благодарность — благодарность не только за то, что он когда-то любил её, но и за то, что продолжал любить её достаточно сильно, чтобы простить всю её вспыльчивость и резкость при отказе от него, а также все несправедливые обвинения, сопровождавшие этот отказ. Тот, кого она считала человеком, который будет избегать её, как самого большого врага, на этой случайной встрече казался крайне стремящимся сохранить знакомство; и без каких-либо неприличных проявлений внимания или особых манер, когда речь шла только о них двоих, он стремился завоевать хорошее мнение её друзей и хотел познакомить её со своей сестрой. Такое изменение у человека с такой гордостью вызывало не только удивление, но и благодарность — ведь это, несомненно, была страстная любовь; и, как таковая, её воздействие на неё было таким, что его следовало поощрять, поскольку оно было совсем не неприятным, хотя и нельзя было точно его определить. Она уважала его, ценила его, была ему благодарна…

Она искренне заботилась о его благополучии; ей хотелось лишь понять, в какой степени это благополучие должно зависеть от неё самой, и в какой степени для счастья обоих им было бы целесообразно использовать ту силу, которая, по её мнению, всё ещё у неё была — силу, способную способствовать возобновлению их отношений.
Вечером тётя и племянница решили, что такую выдающуюся вежливость, проявленную мисс Дарси, когда она пришла к ним в день своего прибытия в Пемберли — ведь она прибыла туда лишь для того, чтобы поесть — следует подражать, хотя их собственные усилия по проявлению вежливости не смогут сравниться с этим; следовательно, было бы крайне разумно навестить её в Пемберли на следующее утро. Поэтому они решили отправиться туда. Элизабет была довольна; однако, когда она спрашивала себя о причине, у неё почти не было ответа.
Мистер Гардинер покинул их вскоре после завтрака. Планы на рыбалку были возобновлены накануне, и была достигнута договорённость о встрече с некоторыми господами в Пемберли к полудню.

«Занято у реки».

ГЛАВА XLV.

Убедившись теперь, что неприязнь мисс Бингли к ней проистекала из ревности, Элизабет не могла не осознавать, насколько нежелательно её присутствие в Пемберли для неё, и ей было любопытно узнать, с какой вежливостью с её стороны будет возобновлено знакомство. Прибыв в дом, их провели через холл в гостиную, чья северная сторона делала её приятной для летнего пребывания. Её окна, выходившие на землю, открывали прекрасный вид на высокие лесистые холмы за домом, а также на красивые дубы и испанские каштаны, росшие на лужайке между ними. В этой комнате их встретила мисс Дарси, которая сидела там вместе с миссис Херст и мисс Бингли, а также с женщиной, с которой она жила в Лондоне. Георгиана приняла их очень вежливо, но с таким смущением, которое, хотя и проистекало из застенчивости и страха сделать что-то не так, могло легко заставить тех, кто считал себя менее значимыми, подумать, что она горда и замкнута. Однако миссис Гардинер и её племянница оценили её по достоинству и посочувствовали ей.

Миссис Херст и мисс Бингли обратили на них внимание лишь из вежливости; после того как они сели, наступила неловкая пауза, каковыми всегда бывают подобные паузы. Её первой прервала миссис Аннсли — изящная и приятная на вид женщина, чьи попытки начать разговор показали, что она более истинно воспитана, чем остальные двое. Разговор продолжался между ней и миссис Гардинер, с периодической помощью со стороны Элизабет. Мисс Дарси казалась такой, будто хотела набраться смелости, чтобы присоединиться к разговору; иногда она решалась произнести короткую фразу, когда была меньше всего вероятность того, что её услышат.

Элизабет вскоре поняла, что за ней самой внимательно наблюдает мисс Бингли, и что она не может произнести ни слова, особенно обращаясь к мисс Дарси, не привлекая к себе внимания. Это наблюдение не помешало бы ей попытаться поговорить с последней, если бы они не сидели на некотором расстоянии друг от друга; но она была рада избавиться от необходимости много говорить — её собственные мысли занимали все её внимание. Она ожидала в любой момент, что в комнату войдут какие-нибудь джентльмены: она хотела, но в то же время боялась, что среди них может быть хозяин дома; и не могла точно сказать, чего она больше хотела или боялась. Просидев так четверть часа, не слыша голоса мисс Бингли, Элизабет была разбужена её холодным вопросом о здоровье её семьи. Она ответила с такой же безразличностью и краткостью, и та больше ничего не сказала.

Следующее изменение в их визите произошло, когда слуги принесли холодное мясо, пироги и различные самые лучшие фрукты сезона; но это произошло только после того, как миссис Аннсли несколько раз бросила значительные взгляды и улыбнулась мисс Дарси, напоминая ей о её обязанностях. Теперь у всех было занятие: хотя они и не могли все разговаривать, они могли все есть; прекрасные пирамиды винограда, персиков и абрикосов вскоре собрали их вокруг стола.

Пока они так беседовали, у Элизабет была хорошая возможность решить, чего она больше боится — появления мистера Дарси или желает его видеть, судя по чувствам, которые возникли при его входе в комнату; и тогда, хотя всего мгновение назад она считала, что её желания преобладают, она начала сожалеть о его приходе.
Он провёл некоторое время с мистером Гардинером, который вместе с двумя-тремя другими джентльменами из дома находился у реки; он покинул его лишь после того, как узнал, что дамы семьи собираются навестить Джорджиану в тот же утренний час. Как только он появился, Элизабет мудро решила сохранять полное спокойствие и невозмутимость — решение, которое было тем более необходимым, но, возможно, не таким легким для выполнения, потому что она видела, что подозрения всех присутствующих обратились против них, и что почти каждый следил за его поведением с момента его входа в комнату. Нигде так явно не проявлялось любопытство, как у мисс Бингли, несмотря на улыбки, появлявшиеся на её лице каждый раз, когда она обращалась к кому-либо из присутствующих; ведь ревность ещё не сделала её отчаянной, и её внимание к мистеру Дарси ни в коей мере не угасло. Мисс Дарси, когда её брат вошёл, старалась ещё больше разговаривать; Элизабет видела, что он стремится к тому, чтобы его сестра и она сами познакомились, и по возможности способствовала любым попыткам завести разговор с обеих сторон. Мисс Бингли тоже всё это видела; и в порыве необдуманного гнева воспользовалась первой же возможностью, чтобы с насмешливой вежливостью сказать:
— Простите, мисс Элиза, разве ополчение из ——шира не ушло из Мерритона? Они, должно быть, большая потеря для вашей семьи.
В присутствии Дарси она не осмелилась упомянуть имя Уикхэма; но Элизабет сразу поняла, что он занимает центральное место в её мыслях; различные воспоминания, связанные с ним, вызвали у неё мгновенную тревогу; но, приложив все усилия, чтобы отразить эту злонамеренную атаку, она вскоре ответила на вопрос довольно равнодушным тоном.
Пока она говорила, непроизвольный взгляд показал ей, что у Дарси покраснело лицо, и он серьёзно смотрел на неё, а его сестра была совершенно смущена и не могла поднять глаз. Если бы мисс Бингли знала, какую боль она тогда причиняет своей дорогой подруге, она, без сомнения, воздержалась бы от такого замечания; но она просто хотела сбить Элизабет с толку, напомнив о мужчине, в которого, по её мнению, та была склонна, чтобы заставить её показать чувства, которые могли бы навредить её репутации в глазах Дарси, и, возможно, напомнить последнему обо всех глупостях и абсурдах, связанных с частью её семьи и этим ополчением. Ни слова о задуманном побеге мисс Дарси до неё не дошло. Никто, где это было возможно, не знал об этом, кроме Элизабет; а среди всех знакомых Бингли его брат особенно старался это скрыть, именно из-за того желания, которое Элизабет давно приписывала ему — чтобы в будущем они стали её собственностью. Он, безусловно, составил такой план; и, хотя он не имел в виду, чтобы это повлияло на его стремление отделить его от мисс Беннет, вероятно, это могло добавить ещё больше заботы о благополучии его подруги.
Однако собранное поведение Элизабет вскоре успокоило его эмоции; и поскольку мисс Бингли, раздражённая и разочарованная, не осмеливалась подойти ближе к Уикхэму, Джорджиана тоже вовремя пришла в себя, хотя и не настолько, чтобы снова говорить. Её брат, чей

Она боялась встретиться с ним взглядом и едва помнила о своем интересе к этому делу; и та самая обстоятельство, которое должно было отвлечь его мысли от Элизабет, казалось, лишь все больше и больше укрепляло их на ней. Их визит не продолжился долго после вышеупомянутого диалога; пока мистер Дарси провожал их к карете, мисс Бингли выражала свои чувства, критикуя внешность, поведение и одежду Элизабет. Но Джорджиана не хотела присоединяться к ней. Рекомендация её брата была достаточна, чтобы завоевать её расположение: его суждения не могли ошибаться; к тому же он говорил об Элизабет так, что у Джорджианы не оставалось другого выбора, кроме как считать её прелестной и приятной. Когда Дарси вернулся в зал, мисс Бингли не смогла удержаться от того, чтобы не повторить ему часть того, что она говорила его сестре.
«Как плохо сегодня утром выглядит Элиза Беннет, мистер Дарси», — воскликнула она. — «Я никогда в жизни не видела никого, кто бы так изменился с прошлой зимы, как она. Она стала такой смуглой и грубой! Луиза и я согласились, что мы бы её уже не узнали».
Как бы мистеру Дарси ни понравился такой тон, он ограничился холодным ответом, что не замечает никаких других изменений, кроме того, что она немного загорела — обычного следствия летних путешествий.
«Что касается меня, — ответила она, — то должна признаться, что никогда не видела в ней никакой красоты. У неё слишком тонкое лицо; цвет кожи не имеет блеска; черты лица совсем не красивы. У неё нос без особенностей; в его линиях нет ничего примечательного. Зубы у неё терпимые, но не выдающиеся; а что касается её глаз, которые иногда называли такими красивыми, я никогда не видела в них ничего особенного. У них резкий, хитроватый взгляд, который мне совсем не нравится; а в её манерах вообще есть самодовольство без изящества, что невыносимо».
Убежденная в том, что Дарси восхищается Элизабет, мисс Бингли выбрала не лучший способ зарекомендовать себя; но злые люди не всегда мудры; увидев, что он наконец немного раздражен, она добилась всего, чего ожидала. Однако он решительно молчал; и, желая заставить его говорить, она продолжила:
«Я помню, когда мы впервые познакомились с ней в Гертфордшире, мы все были поражены, обнаружив, что она считается красавицей; я особенно помню, как однажды вечером, после ужина в Нетерфилде, вы сказали: „Красавица! Я бы скорее назвала её матерь умницей“. Но потом она, казалось, стала лучше по вашим меркам, и я думаю, что когда-то вы считали её довольно милой».
«Да, — ответил Дарси, который больше не мог сдерживаться, — но это было только тогда, когда я впервые познакомился с ней; ведь прошло уже много месяцев с тех пор, как я считаю её одной из самых красивых женщин среди моих знакомых».
Затем он ушел, а мисс Бингли осталась с полным удовлетворением от того, что заставила его сказать то, что причинило боль только ей самой.
Миссис Гардинер и Элизабет обсуждали все, что произошло во время их визита по пути домой, кроме того, что особенно их интересовало. Обсуждались внешность и поведение всех, кого они видели, кроме того человека, который больше всего привлекал их внимание. Они говорили о его сестре, друзьях, доме, фруктах — обо всем, кроме...

он сам; однако Элизабет очень хотела знать, что миссис Гардинер думает о нем, и миссис Гардинер была бы крайне довольна, если бы её племянница сама завела эту тему.

Глава XLVI.

Элизабет была очень разочарована тем, что при первом прибытии в Ламбтон она не нашла письма от Джейн; это разочарование усиливалось каждое утро, которое они там проводили. Но на третий день её горе прошло, и сестра оправдалась, прислав два письма сразу — на одном из них было указано, что оно было отправлено не по адресу. Элизабет этим не удивилась, так как Джейн очень плохо указала адрес.

Когда пришли письма, они как раз собирались пойти на прогулку; дядя с тётей оставили её в покое, чтобы она могла спокойно их прочитать, и ушли сами. Сначала нужно было разобраться с тем письмом, которое было отправлено не по адресу; оно было написано пять дней назад. В начале письма рассказывалось обо всех их мелких встречах и делах, а также о новостях из окрестностей. Однако вторая половина письма, датированная на день позже и написанная в явном волнении, содержала более важные сведения. В ней говорилось следующее:

«С тех пор, как я написала вышеизложенное, дорогая Лиззи, произошло кое-что крайне неожиданное и серьёзное; но я боюсь вас напугать — будьте уверены, что с нами всё в порядке. То, что я хочу сказать, касается бедной Лидии. Вчера в полночь, когда мы все уже легли спать, пришла курьерская почта от полковника Форстера с известием, что она уехала в Шотландию с одним из его офицеров; честно говоря, с Уикхэмом! Представьте наше удивление. Однако для Китти это не кажется совсем неожиданным. Мне очень, очень жаль. Какое безрассудное союзничество с обеих сторон! Но я хочу надеяться на лучшее и думаю, что его характер был неправильно оценён. Что касается его бездумности и неосторожности, я могу ему поверить, но этот шаг (и давайте радоваться этому) не свидетельствует о плохих намерениях. Его выбор, по крайней мере, бескорыстен, ведь он должен знать, что мой отец не может ей ничего дать. Наша бедная мать очень опечалена. Отец переносит это лучше. Как я благодарна за то, что мы никогда не сообщали им того, что говорили против него; мы сами должны забыть об этом. Они уехали в субботу вечером, примерно в полночь, как предполагается, но их не заметили до вчерашнего утра в восемь часов. Курьерскую почту отправили…»

непосредственно. Милая Лиззи, они, должно быть, проехали в десяти милях от нас. Полковник Форстер дает нам основания полагать, что он скоро будет здесь. Лидия оставила несколько строк для его жены, сообщая ей о их намерениях. Я должна заканчивать письмо, ведь я не могу долго отлучаться от своей бедной матери. Боюсь, вы не сможете разобрать написанное, но я сама почти не понимаю, что написала.

Не дав себе времени подумать и едва осознавая свои чувства, Элизабет, закончив это письмо, тут же взяла другое, с крайним нетерпением открыла его и прочитала следующее: оно было написано на день позже первого.

«К этому времени, моя дорогая сестра, вы, наверное, уже получили мое спешное письмо; хотелось бы, чтобы оно было более понятным, но, хотя у меня есть время, голова у меня настолько затуманена, что я не могу гарантировать, что буду излагать мысли последовательно. Дорогая Лиззи, я едва знаю, что писать, но у меня для вас плохие новости, и их нельзя откладывать. Как бы безрассудным ни было брак мистера Уикхэма и нашей бедной Лидии, теперь мы с тревогой ждем подтверждения того, что он состоялся, ведь есть веские основания опасаться, что они не поехали в Шотландию. Полковник Форстер приехал вчера, покинув Брайтон накануне, всего через несколько часов после экспресса. Хотя короткое письмо Лидии к миссис Ф. давало им понять, что они направляются в Гретна-Грин, Денни упомянул, что, по его мнению, Уикхэм совсем не собирался туда ехать и вообще жениться на Лидии; это было передано полковнику Ф., который тут же встревожился и отправился из Брайтона, намереваясь проследить за их маршрутом. Ему удалось легко выяснить, что они оказались в Клапхэме, но дальше — нет; по прибытии туда они сели в карету и отпустили экипаж, который привез их из Эпсома. Всё, что известно дальше, — это то, что их видели, продолжающих путь по лондонской дороге. Я не знаю, что и думать. Проведя все возможные розыски в районах Лондона, полковник Ф. отправился в Хартфордшир, с тревогой спрашивая об них на всех перекрестках и в тавернах Барнета и Хэтфилда, но безрезультатно — никто не видел, чтобы мимо проезжали такие люди. С самой доброй заботой он приехал в Лонгборн и с такой искренностью поделился с нами своими опасениями, что это только подчеркивает доброту его сердца. Я искренне сочувствую ему и миссис Ф., но никто не может винить их. Наше горе, милая Лиззи, очень велико. Мои родители думают о самом худшем, но я не могу так плохо думать о нем. Много обстоятельств делает более вероятным то, что они поженятся тайно в городе, чем выполнение их первоначального плана; и даже если бы он мог задумать что-то подобное против девушки из кругов Лидии, что маловероятно, могу ли я представить, что она полностью потеряла рассудок? Невозможно! Однако я сожалею, что полковник Ф. не склонен верить в их брак: он покачал головой, когда я выразила свои надежды, и сказал, что боится, будто Уикхэм — человек, которому нельзя доверять. Моя бедная мать сильно больна и остается в своей комнате. Если бы она могла приложить усилия, это было бы лучше, но этого не ожидать; а что касается моего отца, я никогда в жизни не видела его таким расстроенным. Бедная Китти злится за то, что скрыла их отношения; но поскольку это было дело доверия, в этом нечего удивляться. Я искренне рада, дорогая Лиззи, что вам удалось избежать некоторых из этих тревожных сцен; но теперь, когда первый шок прошел, должна ли я признаться, что с нетерпением жду вашего возвращения? Однако я не настолько эгоистична, чтобы настаивать на этом, если это будет неудобно. Прощайте! Я снова беру перо, чтобы сделать то, о чем только что сказала, что не собиралась делать; но обстоятельства таковы, что я вынуждена искренне умолять вас всех приехать сюда как можно скорее. Я так хорошо знаю своего дорогого дядю и тетю, что не боюсь…»

Я прошу об этом, хотя у меня ещё есть к нему просьбы. Мой отец сейчас же отправляется в Лондон вместе с полковником Форстером, чтобы попытаться найти её. Что он собирается делать, я, конечно, не знаю; но его чрезмерное беспокойство не позволит ему действовать правильно и безопасно, а полковник Форстер должен вернуться в Брайтон уже завтра вечером. В такой критической ситуации совет и помощь моего дяди были бы для меня всем на свете; он сразу поймёт, что я чувствую, и я полагаюсь на его доброту.

— О! Где же мой дядя? — воскликнула Элизабет, вставая со своего места, как только закончила письмо; она спешила последовать за ним, не теряя ни минуты из этого драгоценного времени. Но когда она подошла к двери, её открыл слуга, и появился мистер Дарси. Её бледное лицо и порывистые движения заставили его вздрогнуть, и прежде чем он смог прийти в себя и что-то сказать, она, у которой все мысли были заняты судьбой Лидии, поспешно воскликнула: — Простите, но я должна уйти. Я должна немедленно найти мистера Гардинера по делу, которое не может ждать; у меня нет ни минуты лишней.

— Боже мой! Что случилось? — воскликнул он, скорее от волнения, чем из вежливости; затем, взяв себя в руки, добавил: — Я не буду задерживать вас ни минуты; но позвольте мне или слуге пойти за мистером и миссис Гардинерами. Вы слишком слабы, чтобы идти сами.

Элизабет колебалась; но её колени дрожали, и она понимала, что попытка последовать за ними принесёт мало пользы. Поэтому она позвала обратно слугу и поручила ему, хотя и с таким дрожащим голосом, что её слова были едва разборчивы, немедленно привести домой своего хозяина и хозяйку.

Как только он вышел из комнаты, она села, не в силах стоять, и выглядела настолько больной, что Дарси не мог уйти, не сказав с нежностью и сочувствием: — Позвольте мне позвать вашу служанку. Разве нет чего-нибудь, что могло бы принести вам временное облегчение? Стакан вина? Хочу ли я принести вам его? Вы очень больны.

— Нет, спасибо, — ответила она, пытаясь взять себя в руки. — Со мной всё в порядке. Я совершенно здорова, меня просто беспокоят ужасные новости, которые я только что получила из Лонгборна.

Упомянув об этом, она разрыдалась и несколько минут не могла произнести ни слова. Дарси, находясь в крайнем беспокойстве, смог лишь что-то невнятно сказать о своих

«У меня нет ни минуты на потерю времени». С беспокойством смотрите на неё в молчании, полном сострадания. Наконец она снова заговорила: «У меня только что было письмо от Джейн с ужасными новостями. Их невозможно скрыть от кого-либо. Мои…»

Младшая сестра бросила всех своих друзей — сбежала; отдалась в руки мистера Уикхэма. Они уехали вместе из Брайтона. Вы слишком хорошо его знаете, чтобы сомневаться в остальном. У неё нет денег, нет связей, ничего, что могло бы соблазнить его… Она потеряна навсегда.

Дарси был поражён до глубины души.

— Когда я думаю, — добавила она ещё более взволнованным голосом, — что я могла бы этого предотвратить! Я, которая знала, какой он на самом деле. Если бы я только объяснила часть того, что знала, своей семье! Если бы его характер был известен, этого бы не произошло. Но теперь уже слишком поздно.

— Мне действительно жаль, — воскликнул Дарси, — жаль… шокирован. Но это точно, абсолютно точно?

— О, да! Они уехали из Брайтона вместе в воскресенье вечером, их следы привели почти до Лондона, но не дальше: они определённо не поехали в Шотландию.

— А что было сделано, что пытались сделать, чтобы вернуть её?

— Мой отец поехал в Лондон, а Джейн написала, прося немедленной помощи у моего дяди. Надеюсь, мы выедем через полчаса. Но ничего нельзя сделать; я прекрасно знаю, что ничего нельзя сделать. Как можно повлиять на такого человека? Как вообще их найти? У меня нет ни малейшей надежды. Всё это ужасно!

Дарси молча кивнул в знак согласия.

— Когда я узнала его истинный характер… О, если бы я знала, что должна, что могу сделать! Но я не знала — боялась сделать слишком много. Ужасная, ужасная ошибка!

Дарси не ответил. Казалось, он её почти не слышит; он ходил туда-сюда по комнате, погружённый в глубокие размышления; его лоб был нахмурен, выражение лица мрачным. Элизабет вскоре это заметила и сразу всё поняла. Её силы иссякали; всё должно было рухнуть под таким доказательством семейной слабости, такой уверенностью в самом глубоком позоре. Она не могла ни удивляться, ни осуждать; но мысль о его самообладании не приносила ей утешения, не облегчала её страдания. Напротив, это заставляло её ещё яснее осознать собственные желания; и никогда раньше она не чувствовала так отчётливо, что могла бы его полюбить, как сейчас, когда любовь должна была остаться тщетной.

Но эгоизм, хотя и пытался вмешаться, не мог завладеть ею целиком. Лидия — унижение, страдания, которые она причиняла всем им — вскоре заглушили все личные заботы; закрыв лицо платком, Элизабет полностью отключилась от всего остального; и только спустя несколько минут голос её спутницы, в котором, хотя и чувствовалась сострадание, была также и сдержанность, вернул её к реальности:

— Боюсь, вы уже давно желали моего ухода. У меня нет никаких оправданий для своего пребывания здесь, кроме искренней, хотя и бесполезной заботы. Как бы я хотела, чтобы я могла сказать или сделать что-нибудь, что принесло бы утешение в такой беде! Но я не буду мучить вас пустыми надеждами, которые могут показаться попыткой заслужить вашу благодарность. Боюсь, что эта несчастная история помешает моей сестре сегодня увидеть вас в Пемберли.

— О, да! Пожалуйста, извинитесь от нашего имени перед мисс Дарси. Скажите, что срочные дела требуют немедленного возвращения домой. Скрывайте эту печальную правду столько, сколько это возможно. Я знаю, что это ненадолго.

Он заверил её в своей скрытности, вновь выразил сожаление по поводу её горя, пожелал более счастливого исхода, чем можно было надеяться в настоящее время, и, оставив свои комплименты её родственникам, с лишь одним серьёзным прощальным взглядом ушёл.

Когда он покинул комнату, Элизабет почувствовала, насколько маловероятно, что они когда-либо снова увидятся в таких дружеских отношениях, какие характеризовали их встречи в Дербишире; и, оглядываясь назад на всё их знакомство, полное противоречий и перемен, она вздохнула от извращённости тех чувств, которые теперь стремились к его продолжению, а раньше радовались бы его окончанию.

Если благодарность и уважение — хорошие основы для привязанности, то изменение чувств Элизабет не будет ни невероятным, ни ошибочным. Но если иначе, если привязанность, возникающая из этих источников, неразумна или ненатуральна по сравнению с тем, что часто описывается как возникающее при первой встрече с объектом любви, ещё до того, как будут сказаны два слова, то в её защиту ничего не можно сказать, кроме того, что она немного попробовала последний способ, проявив предпочтение к Уикхэму, и что его неудача, возможно, позволяет ей искать другой, менее интересный способ привязанности. Как бы то ни было, она с сожалением смотрела, как он уходит; и в этом раннем примере того, что может произойти из-за позора Лидии, она испытывала ещё большую муку, размышляя об этом ужасном деле. С тех пор, как она прочитала второе письмо Джейн, у неё больше не было надежды на то, что Уикхэм собирается жениться на ней. Только Джейн, думала она, могла питать подобные надежды. Удивление было самым слабым из всех её чувств по поводу этого развития событий. Пока содержание первого письма оставалось у неё в памяти, она была полна удивления и изумления от того, что Уикхэм может жениться на девушке, за которую он никак не мог бы жениться ради денег; и казалось непонятным, как Лидия вообще могла привязаться к нему. Но теперь всё казалось совершенно естественным. Для такой привязанности у неё могли быть достаточные чары; и хотя она не думала, что Лидия намеренно собирается сбежать без намерения выйти замуж, она без труда могла поверить, что ни её добродетель, ни разум не спасут её от того, чтобы стать лёгкой добычей.

Пока полк находился в Хартфордшире, она никогда не замечала, чтобы у Лидии была какая-либо предпочтительность к нему; но она была уверена, что Лидии нужна была лишь поддержка, чтобы привязаться к кому-либо. Иногда её фаворитом был один офицер, иногда другой — по мере того, как их внимание повышало их ценность в её глазах. Её чувства постоянно менялись, но никогда без объекта. Вред от пренебрежения и неверного потакания такой девушке — о, как остро она теперь это чувствовала!

Ей не терпелось вернуться домой — услышать, увидеть, быть на месте, чтобы разделить с Джейн заботы, которые теперь полностью лягут на неё в такой расстроенной семье: отец отсутствует, мать неспособна к действию и требует постоянного ухода; и хотя она была почти уверена, что ничего нельзя сделать для Лидии, вмешательство её дяди казалось крайне важным, и пока он не вошёл в комнату, мука её нетерпения была сильной.

Мистер и миссис Гардинер спешили обратно в панике, предполагая, судя по рассказу слуги…

Что их племянница внезапно заболела; но сразу же успокоив их по этому поводу, она с нетерпением рассказала причину их вызова, прочитав вслух оба письма и с дрожью в голосе обратив особое внимание на послесловие к последнему. Хотя Лидия никогда не была ими любима, мистер и миссис Гардинеры не могли не быть глубоко потрясены. Затронуты были не только Лидия, но и все остальные; и после первых восклицаний удивления и ужаса мистер Гардинер с радостью пообещал оказать всю возможную помощь. Элизабет, хотя и ожидала этого, поблагодарила его слезами благодарности; и все трое, движимые одним стремлением, быстро уладили все вопросы, связанные с их путешествием. Им предстояло отправиться как можно скорее. «Но что делать с Пемберли?» — воскликнула миссис Гардинер. «Джон сказал нам, что мистер Дарси был здесь, когда вы за нами послали; так ли это?»
«Да; и я сказала ему, что мы не сможем сдержать данное обещание. Всё уже решено».
«Что уже решено?» — переспросила она, бегом направляясь в свою комнату, чтобы подготовиться. «И они согласны на такие условия, чтобы она раскрыла всю правду? О, если бы я только знала, как всё обстоит!»
Но желания были тщетны; или, в лучшем случае, могли лишь развлечь её в суматохе и спешке следующего часа. Если бы у Элизабет было время бездельничать, она бы продолжала быть уверена, что для кого-то столь несчастного, как она сама, любая работа невозможна; но у неё, как и у тёти, было своё количество дел, среди которых были записки, нужно было написать всем их друзьям в Лэмбтон с ложными объяснениями их внезапного отъезда.
Однако через час всё было готово; а мистер Гардинер, тем временем закончив свои дела в гостинице, не оставил ничего, кроме как отправиться в путь; и Элизабет, после всех страданий утра, обнаружила, что менее времени, чем она могла себе представить, уже сидит в карете и едет в Лонгборн.

«Первый приятный знак их гостеприимства», — сказал её дядя, когда они выезжали из города. «Я снова обдумал всё это, Элизабет. И, если быть честным, после тщательных размышлений я склонен смотреть на эту ситуацию не так, как твоя старшая сестра. Мне кажется крайне маловероятным, что какой-либо молодой человек может задумать что-то подобное против девушки, которая вовсе не беззащитна и у неё есть друзья; к тому же она проживала в семье его полковника. Поэтому я склонен надеяться на лучшее. Разве он может ожидать, что её друзья не вмешаются? Разве он может рассчитывать на то, что полк снова обратит на него внимание после такого оскорбления полковника Форстера? Его искушение не стоит такого риска».
«Вы действительно так думаете?» — воскликнула Элизабет, на мгновение оживившись.

— Клянусь, — сказала миссис Гардинер, — я начинаю разделять мнение вашего дяди. Это действительно слишком серьезное нарушение приличий, чести и интересов, чтобы он мог в этом быть виновен. Я не могу плохо относиться к Уикхэму. А вы, Лиззи, можете ли вы полностью отказаться от него и поверить, что он способен на такое?

— Возможно, он не будет пренебрегать собственными интересами. Но ко всем остальным пренебрежениям я готова ему верить. Если бы это действительно было так! Но я не осмеливаюсь на это надеяться. Зачем им было ехать в Шотландию, если бы это было так?

— Во-первых, — ответил мистер Гардинер, — нет абсолютных доказательств того, что они не поехали в Шотландию.

— О, но переход от кареты к экипажу — это же такое предположение! К тому же никаких следов их не было найдено на дороге в Барнет.

— Что ж, предположим, они в Лондоне — они могут там быть, хотя, возможно, ради сокрытия, а не по какой-то другой причине. Вряд ли у обоих много денег; возможно, им показалось, что в Лондоне можно пожениться более экономно, хотя и не так быстро, как в Шотландии.

— Но зачем вся эта тайна? Зачем бояться быть обнаруженными? Почему их брак должен быть тайным? О, нет, это маловероятно. Его самый близкий друг, как говорит Джейн, был убежден, что он никогда не собирался жениться на ней. Уикхэм никогда не женится на женщине без денег. Он себе этого не может позволить. А какие у Лидии притязания, какие достоинства, кроме молодости, здоровья и хорошего настроения, которые могли бы заставить его отказаться от всех возможностей получить выгоду от брака ради нее? Что касается того, какие ограничения могут наложить опасения позора в армии на их позорный побег вместе, я не могу судить, потому что ничего не знаю о последствиях такого шага. Но что касается вашего другого возражения, боюсь, оно вряд ли имеет основания. У Лидии нет братьев, которые могли бы вмешаться; и он может подумать, судя по поведению моего отца, по его ленью и небрежности к тому, что происходит в его семье, что он будет делать столько же или даже меньше, чем любой другой отец, в таком деле.

— Но можете ли вы представить, что Лидия настолько потеряна для всего, кроме любви к нему, что согласится жить с ним при любых условиях, кроме брака?

— Это действительно кажется ужасным, — ответила Элизабет со слезами на глазах, — что чувство приличия и добродетели сестры в таком вопросе может вызывать сомнения. Но, честно говоря, я не знаю, что сказать. Возможно, я несправедлива к ней. Но она очень молода: её никогда не учили размышлять о серьезных вещах; последние полгода, а точнее, уже двенадцать месяцев, она занималась только развлечениями и тщеславием. Ей позволяли тратить время в самый ленивый и frivольный способ, принимать любые мысли, которые приходили ей в голову. С тех пор, как рота расквартировалась в Меритоне, в её голове были только любовь, флирт и офицеры. Она делала всё возможное, размышляя и говоря об этом, чтобы сделать свои чувства — как бы это сказать? — более чувствительными; а они у неё и так достаточно сильные. И мы все знаем, что Уикхэм обладает всеми достоинствами внешности и манер, которые могут очаровать женщину.

— Но ведь Джейн, — сказала её тётя, — не считает Уикхэма настолько плохим человеком, чтобы верить, что он способен на такую попытку.
— Кого же Джейн когда-либо считает плохим? И кто есть такой, какими бы ни были его прошлые поступки, кого она могла бы считать способным на подобную попытку, пока это не будет доказано против него? Но Джейн знает, так же как и я, кто он на самом деле. Мы обе знаем, что он расточитель во всех смыслах этого слова; у него нет ни честности, ни достоинства; он такой же лживый и обманчивый, как и коварный.
— И вы действительно всё это знаете? — воскликнула миссис Гардинер, чья любознательность относительно того, откуда у Элизабет эта информация, была в полном разгаре.
— Да, конечно, — ответила Элизабет, покраснев. — Я уже рассказывала вам недавно о его позорном поведении по отношению к мистеру Дарси; а вы сами, когда были в Лонгборне, слышали, каким образом он говорил о человеке, который проявил к нему столько терпения и щедрости. Есть ещё другие обстоятельства, о которых я не могу говорить — им не стоит рассказывать; но его лжи о всей семье Пемберли бесконечны. Судя по тому, что он говорил о мисс Дарси, я была полностью готова увидеть гордую, замкнутую, неприятную девушку. Однако он сам знал обратное. Он должен был знать, что она такая же дружелюбная и скромная, какой мы её нашли.
— Но разве Лидия ничего об этом не знает? Разве она может не знать того, что вы с Джейн так хорошо понимаете?
— О, да! — это самое худшее из всего. Пока я не была в Кенте и не увидела как мистера Дарси, так и его родственника полковника Фицуильяма, я сама не знала правды. А когда я вернулась домой, Лидия должна была покинуть Мерритон через неделю или две. Поскольку дело обстояло именно так, ни Джейн, которой я рассказала всё, ни я сами не сочли нужным делиться нашими знаниями; ведь какая польза могла бы быть для кого-либо от того, чтобы хорошее мнение, которое все в округе имели о нём, было разрушено? И даже когда было решено, что Лидия поедет с миссис Форстер, мне даже в голову не пришло раскрыть ей его истинный характер. Я даже не подумала, что она может попасть в опасность из-за обмана. То, что могло последовать такое развитие событий, как вы легко можете поверить, было совершенно вне моих мыслей.
— Значит, когда они все переехали в Брайтон, у вас, полагаю, не было причин считать, что они любят друг друга?
— Ни малейшей. Я не помню никаких признаков привязанности с его стороны; и если бы что-то подобное было заметно, вы должны понимать, что мы не из тех семей, где можно так бездумно проявлять чувства. Когда он только поступил в полк, она была готова восхищаться им; но мы все так же относились к нему. Каждая девушка в Мерритоне и его окрестностях была без ума от него первые два месяца; но он никогда не отличал её особым вниманием; и в результате, после некоторого времени чрезмерного и безумного восхищения, её интерес к нему угас, и другие офицеры полка, которые относились к ней более внимательно, снова стали её фаворитами.

Казалось, что эта боль никогда не исчезала. Под тяжестью сильнейшей муки и самообвинений она не могла найти ни минуты покоя или забвения. Они путешествовали как можно быстрее; проведя одну ночь в дороге, к ужину следующего дня они прибыли в Лонгборн. Элизабет было приятно думать, что Джейн не могла устать от долгого ожидания. Маленькие Гардинеры, привлечённые видом кареты, стояли на ступенях дома, когда они въехали на подъездную дорожку; и когда карета подъехала к двери, радостное удивление, осветившее их лица и отразившееся во всем их поведении в виде различных движений и прыжков, стало первым проявлением их радушного приёма. Элизабет выскочила из кареты; после того как она поспешно поцеловала каждого из них, она вошла в вестибюль, где Джейн, спустившаяся вниз из комнаты своей матери, сразу же встретила её. Элизабет, нежно обняв её, в то время как слёзы наполнили глаза обеих, сразу же спросила, есть ли какие-нибудь новости о беглецах. «Пока нет», — ответила Джейн. «Но теперь, когда приехал мой дорогой дядя, я надеюсь, что всё будет хорошо». «Мой отец в городе?» «Да, он уехал во вторник, как я вам и писала». «А вы часто получаете от него вести?» «Мы получили сообщение только один раз. В среду он написал мне несколько строк, чтобы сказать, что благополучно прибыл, и дать мне указания, о которых я особенно его просила. Он просто добавил, что не будет писать снова, пока у него не будет чего-то важного сообщить». «А моя мать — как она? Как все вы?» «Я думаю, моя мать в целом в порядке; хотя её душевное состояние сильно потрясено. Она наверху и будет очень рада увидеть вас всех. Она пока не выходит из своей гардеробной. Мэри и Китти, слава Богу, совершенно здоровы». «А вы — как вы?» — воскликнула Элизабет. «Вы выглядите бледной. Сколько же вы перенесли!» Однако её сестра заверила её, что с ней всё в порядке; их разговор, который продолжался, пока мистер и миссис Гардинер беседовали со своими детьми, теперь прервался из-за приближения всей компании. Джейн подбежала к своему дяде и тёте, поприветствовала их и поблагодарила, сменяя улыбки на слёзы. Когда все они оказались в гостиной, вопросы, которые уже задала Элизабет, конечно же, были повторены другими, и вскоре они поняли, что у Джейн нет никаких новостей. Однако оптимистичная надежда на хороший исход, возникшая благодаря доброте её сердца, ещё не покинула её; она по-прежнему надеялась, что всё закончится хорошо, и что каждое утро принесёт какое-нибудь письмо — либо от Лидии, либо от её отца, — объясняющее их действия, а возможно, и сообщающее о свадьбе. Миссис Беннет, к комнате которой все они отправились после нескольких минут общего разговора, встретила их именно так, как и можно было ожидать: со слезами и стенаниями...

Сожаления, упреки в злодейском поведении Уикхэма и жалобы на собственные страдания и обиды; она винила всех, кроме того человека, чья неразумная снисходительность была главной причиной ошибок её дочери.
«Если бы я смогла», — сказала она, — «отвезти всю свою семью в Брайтон, этого бы не произошло: но бедная Лидия не имела никого, кто бы за нею присмотрел. Почему Форстеры вообще позволили ей уйти из поля зрения? Я уверена, что с их стороны было какое-то серьёзное пренебрежение, ведь она не из тех девушек, которые могли бы совершить такое, если бы за ней хорошо присматривали. Я всегда считала, что они совершенно не годятся для того, чтобы присматривать за ней; но меня переубедили, как и всегда. Бедное, дорогое дитя! А теперь мистер Беннет ушёл, и я знаю, что он будет сражаться с Уикхэмом, где бы тот ни появился, а потом его убьют, и что тогда будет с нами всеми? Коллинзы выгонят нас ещё до того, как он остынет в могиле; а если вы не будете добры к нам, брат, я не знаю, что нам делать».
Все возмущались такими ужасными мыслями; мистер Гардинер, заверив её в своей привязанности к ней и всей её семье, сказал, что намерен быть в Лондоне уже на следующий день и поможет мистеру Беннету во всех усилиях по спасению Лидии.
«Не поддавайтесь бесполезному беспокойству, — добавил он. — Хотя правильно быть готовым к худшему, нет причин считать это неизбежным. С тех пор, как они уехали из Брайтона, прошла ещё не неделя. Через несколько дней мы можем получить какие-то новости о них; и пока мы не узнаем, что они не женаты и не собираются жениться, не будем считать дело проигранным. Как только я приеду в город, я пойду к своему брату и заставлю его вернуться со мной на Грейсчерч-стрит, там мы сможем вместе обсудить, что делать».
«О, мой дорогой брат, — ответила миссис Беннет, — это именно то, чего я больше всего желаю. И теперь, когда вы приедете в город, найдите их, где бы они ни были; а если они ещё не женаты, заставьте их жениться. Что касается свадебных платьев, не позволяйте им ждать с этим, а скажите Лидии, что после свадьбы у неё будет столько денег, сколько она захочет потратить на них. И, прежде всего, удержите мистера Беннета от драки. Расскажите ему, в каком ужасном состоянии я нахожусь — я до смерти напугана; у меня дрожь по всему телу, судороги в боках, головная боль и такие сильные боли в сердце, что я не могу ни ночью, ни днём успокоиться. И скажите моей дорогой Лидии не принимать никаких решений относительно её платьев, пока она не увидит меня, ведь она не знает, какие магазины лучшие. О, брат, какой вы добрый! Я знаю, что вы всё устроите».
Но мистер Гардинер, хотя и вновь заверил её в своих искренних усилиях, всё же посоветовал ей проявлять умеренность как в надеждах, так и в страхах; и после разговора в этом духе до тех пор, пока не был накрыт стол, они оставили её, чтобы она могла выплеснуть все свои чувства на экономку, которая присматривала за домом в отсутствие её дочерей.
Хотя её брат и сестра были убеждены, что нет реальной причины для такого отчуждения от семьи, они не пытались возразить против этого, ибо знали, что у неё не хватит разума, чтобы сдерживаться перед слугами во время трапезы, и решили, что лучше, если только один человек из домашнего персонала, самый надёжный, будет знать обо всех её страхах и тревогах по этому поводу.

В столовой к ним вскоре присоединились Мэри и Китти, которые были слишком заняты в своих комнатах, чтобы появиться раньше. Одна вышла оттуда, где читала книги, а другая — из своей спальни. Однако лица у обеих были довольно спокойными; никаких изменений в них не было видно, за исключением того, что потеря любимой сестры или гнев, который сама она испытала из-за произошедшего, придали интонациям Китти больше раздражения, чем обычно. Что касается Мэри, то она была достаточно самоуверенной, чтобы, как только они сели за стол, тихо сказать Элизабет с серьезным выражением лица:
— Это очень печальное дело, и, вероятно, о нем будут много говорить. Но мы должны противостоять злобе и влить в раненые сердца друг друга бальзам сестринского утешения.
Заметив, что Элизабет не собирается отвечать, она добавила:
— Как бы печально ни было для Лидии, мы можем извлечь из этого полезный урок: потеря добродетели у женщины необратима, один неверный шаг ведет ее к бесконечному разрушению, ее репутация так же хрупка, как и красива, и ей следует быть особенно осторожной в своем поведении по отношению к тем, кто этого не заслуживает, из числа представителей противоположного пола.
Элизабет с удивлением подняла глаза, но была слишком подавлена, чтобы что-либо ответить. Мэри же продолжала утешать себя подобными моральными выводами из происходящего.
Днем две старшие сестры Беннет смогли побыть наедине полчаса; Элизабет сразу же воспользовалась возможностью задать вопросы, на которые Джейн с радостью ответила. После общих сожалений по поводу ужасных последствий этого события, которые Элизабет считала почти неизбежными, а мисс Беннет — не совсем невозможными, первая продолжила разговор, сказав:
— Но расскажите мне все, что я еще не слышала. Дайте мне больше подробностей. Что сказал полковник Форстер? Разве они ничего не заподозрили до побега? Ведь они должны были видеть их вместе постоянно.
— Полковник Форстер признался, что часто подозревал какую-то предвзятость, особенно со стороны Лидии, но ничего, что могло бы его настроить на тревогу. Мне так жаль его. Его поведение было крайне внимательным и добрым. Он собирался прийти к нам, чтобы заверить нас в своей заботе, еще до того, как у него возникла мысль о том, что они не поехали в Шотландию; когда эта мысль впервые появилась, он ускорил свой путь.
— А Денни был уверен, что Уикхэм не женится? Знал ли он о их намерении уехать? Виделся ли полковник Форстер лично с Денни?
— Да; но когда полковник его спросил, Денни отрицал, что знает что-либо о их планах, и не хотел высказывать свое истинное мнение по этому поводу. Он не повторил своей уверенности в том, что они не женятся, и поэтому я склонна надеяться, что его, возможно, ранее неправильно поняли.
— И до тех пор, пока сам полковник Форстер не приехал, никто из вас, наверное, не сомневался в том, что они действительно поженились?
— Как могла такая мысль прийти нам в голову? Я чувствовала некоторое беспокойство — немного опасалась счастья моей сестры в браке с ним, потому что знала, что его поведение не всегда было безупречным. Мои родители ничего об этом не знали; они…

Она поняла, насколько безрассудной должна была быть такая свадьба. Затем Китти с весьма естественным чувством превосходства от того, что знала больше остальных, сказала, что в последнем письме к Лидии та подготовила её к такому шагу. По-видимому, она уже много недель знала о том, что они влюблены друг в друга.
— Но не до того, как они поехали в Брайтон?
— Нет, думаю, что нет.
— А кажется ли, что полковник Форстер имел плохое мнение о самом Уикхэме? Знает ли он его истинный характер?
— Должна признаться, что он уже не говорил о Уикхэме так хорошо, как раньше. Он считал его безрассудным и расточительным; а после произошедшего несчастья говорят, что он оставил Меритон в больших долгах. Но я надеюсь, что это ложь.
— О, Джейн, если бы мы не были так скрытны, если бы рассказали о том, что знаем о нём, этого бы не случилось!
— Возможно, так было бы лучше, — ответила её сестра.
— Но разоблачать прошлые недостатки кого-либо, не зная его нынешних чувств, казалось неоправданным.
— Мы поступили с лучшими намерениями.
— Может ли полковник Форстер пересказать своей жене содержание записки Лидии?
— Он принёс её с собой, чтобы мы могли прочитать.
Джейн достала её из сумочки и передала Элизабет. Вот что в ней было написано:

«Моя дорогая Гарриет,
Ты рассмеёшься, когда узнаешь, куда я уехала, и я сама не могу сдержать смех при мысли о твоём удивлении завтра утром, как только меня заметят в отсутствии. Я еду в Гретна-Грин, и если ты не сможешь догадаться, с кем, я сочту тебя простачкой — ведь в мире есть лишь один человек, которого я люблю, и он — ангел. Без него я никогда не буду счастлива, так что не считай моё уходление чем-то плохим. Если хочешь, не нужно сообщать в Лонгборн о моём отъезде, это только усилит сюрприз, когда я напишу им, подписавшись Лидией Уикхэм. Какая же это будет забавная шутка! Я едва могу писать от смеха. Пожалуйста, извинись перед Праттом за то, что не смогу сдержать данное обещание и потанцевать с ним сегодня вечером. Скажи ему, что надеюсь, он простит меня, когда всё узнает, и что с большим удовольствием потанцую с ним на следующем балу. Когда я приеду в Лонгборн, я попрошу принести мою одежду; но хотела бы, чтобы ты попросила Салли починить большой разрез на моём платье из муслина перед тем, как его упаковать. Прощай. Передай мою любовь полковнику Форстеру. Надеюсь, ты выпьешь за наше счастливое путешествие.
Твоя преданная подруга,
Лидия Беннет».

«О, бездумная, бездумная Лидия!» — воскликнула Элизабет, прочитав письмо.
«Что это за письмо, написанное в такой момент! Но, по крайней мере, оно показывает, что она была серьёзна в своих намерениях. Что бы он ни пытался убедить её сделать позже, это не было замыслом позора с её стороны. Мой бедный отец! Как же он, должно быть, переживал!»
«Я никогда не видела никого в таком шоке. Он не мог произнести ни слова целых десять минут. Моя мать сразу же заболела, и во всём доме царил полный беспорядок!»
«О, Джейн, — воскликнула Элизабет, — разве был хоть один слуга в доме, который бы не узнал всю правду до конца дня?»
«Не знаю: надеюсь, был. Но в такое время очень трудно сохранять спокойствие. Моя мать была в истерике; и хотя я старалась помочь ей всеми силами, боюсь, что сделала не так много, как могла бы. Но ужас от мысли о том, что может случиться, почти лишил меня рассудка».
«Ты слишком много заботилась о ней. Ты выглядишь плохо. О, если бы я была с тобой! Всю тяжесть забот ты несла в одиночку».
«Мэри и Китти были очень добры и, я уверена, были бы готовы разделить со мной любые трудности, но я считала, что это неуместно для них обеих. Китти хрупкая и нежная, а Мэри так много учится, что её часы отдыха не должны нарушаться. Моя тётя Филлипс приехала в Лонгборн во вторник, после того как ушёл мой отец, и была настолько добра, что осталась со мной до четверга. Она была большой поддержкой и утешением для всех нас, а леди…»

Лукас была очень добра: она пришла сюда в среду утром, чтобы выразить нам соболезнования, и предложила свою помощь, а также помощь своих дочерей, если они смогут нам быть полезны.
— Лучше бы ей остаться дома, — воскликнула Элизабет. — Возможно, у неё были хорошие намерения, но в такой беде лучше вообще не видеть своих соседей. Помощь невозможна; соболезнования — невыносимы. Пусть они торжествуют над нами издалека и довольствуются этим.
Затем она начала расспрашивать о тех мерах, которые её отец собирался принять в городе для поиска его дочери.
— Думаю, он собирался поехать в Эпсом, туда, где они в последний раз меняли лошадей, поговорить с кучерами и попытаться что-нибудь узнать от них, — ответила Джейн. — Его главной целью, должно быть, было выяснить номер кареты, на которой они уехали из Клэпхэма. Она приехала из Лондона; поскольку он считал, что то, что джентльмен и леди пересаживаются из одной кареты в другую, может привлечь внимание, он хотел разузнать что-нибудь в Клэпхэме. Если бы ему удалось выяснить, в каком доме кучер ранее садил пассажиров, он собирался там разузнать подробности и надеялся, что не будет невозможно узнать место стоянки и номер кареты. Я не знаю никаких других планов, которые у него были; но он так спешил уехать, и его состояние было настолько ужасным, что мне было трудно выяснить даже это.

«The Post».

ГЛАВА XLVIII.

Все члены семьи надеялись получить письмо от мистера Беннета на следующее утро, но почта принесла ни одной строчки от него. Его семья знала, что в обычных обстоятельствах он был крайне небрежным и медлительным корреспондентом; но в такой момент они ожидали от него более активных действий. Им пришлось прийти к выводу, что у него не было никаких приятных новостей, которые он мог бы прислать; но даже в этом случае им хотелось бы быть уверены. Мистер Гардинер ждал писем, прежде чем отправиться в путь.

Когда он ушёл, они были уверены, что будут постоянно получать информацию о том, что происходит; а их дядя пообещал при прощании уговорить мистера Беннета вернуться в Лонгборн как можно скорее, что стало большим утешением для его сестры, которая считала это единственной гарантией того, что её муж не погибнет в дуэли. Миссис Гардинер и дети должны были остаться в Хартфордшире ещё на несколько дней, поскольку миссис Гардинер считала, что её присутствие может быть полезным для племянниц. Она помогала им заботиться о миссис Беннет и была для них большим утешением в свободное время. Их другая тётя также часто навещала их, всегда, как она говорила, с целью подбодрить их — хотя, поскольку она никогда не приходила без рассказа о каком-нибудь новом проявлении расточительства или непорядочности Уикхэма, она редко уходила, не оставив их в ещё более удручённом состоянии, чем приходила. Казалось, все в Меритоне стремились очернить человека, который всего три месяца назад казался почти ангелом света. Его объявили должником каждого торговца в городе, а его интриги, все они получали название соблазнения, распространились на семьи всех торговцев. Все утверждали, что он — самый злой молодой человек в мире; и все начали понимать, что всегда не доверяли его кажущейся доброте. Элизабет, хотя и не верила более чем наполовине из сказанного, верила достаточно, чтобы её прежняя уверенность в гибели сестры стала ещё более определённой; даже Джейн, которая верила в это ещё меньше, почти потеряла надежду, особенно теперь, когда наступил момент, когда, если бы они поехали в Шотландию, в чём она раньше никогда полностью не теряла надежды, они, скорее всего, получили бы какие-то новости о них. Мистер Гардинер уехал из Лонгборна в воскресенье; во вторник его жена получила от него письмо: в нём говорилось, что по прибытии он сразу же нашёл своего брата и уговорил его приехать на Грейсчерч-стрит. Что мистер Беннет перед его прибытием был в Эпсоме и Клапхэме, но не получил никакой удовлетворительной информации; и что теперь он решил обратиться во все крупные гостиницы города, поскольку мистер Беннет считал возможным, что они могли посетить одну из них при первом приезде в Лондон, прежде чем найти себе жильё. Сам мистер Гардинер не ожидал успеха от этих действий; но поскольку его брат был настроен решительно, он собирался помочь ему в этом. Он добавил, что мистер Беннет, по-видимому, совершенно не хочет покидать Лондон, и пообещал снова написать в ближайшее время. Было также послесловие в этом духе: «Я написал полковнику Форстеру с просьбой, если возможно, выяснить у кого-нибудь из близких друзей этого молодого человека в полку, есть ли у Уикхэма какие-либо родственники или знакомые, которые могли бы знать, в какой части города он сейчас прячется. Если найдётся кто-то, к кому можно было бы обратиться с надеждой получить такую зацепку, это может иметь решающее значение. В настоящее время у нас нет ничего, что могло бы нам помочь. Думаю, полковник Форстер сделает всё возможное, чтобы ответить нам по этому вопросу. Но, подумав ещё раз, возможно, Лиззи сможет сказать нам о его родственниках лучше, чем кто-либо другой».

Элизабет прекрасно понимала, откуда происходит это уважение к её авторитету; однако она не могла дать никаких ответов, достаточно удовлетворительных для того, чтобы оправдать это восхищение. Она никогда не слышала, чтобы у него были какие-либо родственники, кроме отца и матери, оба из которых умерли много лет назад. Впрочем, возможно, что кто-то из его знакомых в том же графстве сможет предоставить более подробную информацию; и хотя она не очень надеялась на это, эта возможность все же была поводом для ожидания.

Каждый день в Лонгборне становился днем тревоги; самым напряженным моментом каждого дня было ожидание почты. Приход писем был главной целью всего утреннего ожидания. Через письма можно было узнать то, что было хорошим или плохим; каждый следующий день ожидался с новостями важного значения.

Но прежде чем они снова получат вести от мистера Гардинера, пришло письмо для их отца из другого места — от мистера Коллинза. Поскольку Джейн получила указания открывать все письма, адресованные ему в его отсутствие, она прочитала его; Элизабет же, зная, какими любопытными всегда бывали его письма, также просмотрела его и прочитала. Оно гласило следующее:

«Уважаемый сэр,

Я считаю своим долгом, учитывая наши родственные связи и мое положение в жизни, выразить вам соболезнования по поводу тяжелой утраты, которую вы сейчас переживаете. Об этом мы узнали вчера из письма из Хартфордшира. Уверяю вас, уважаемый сэр, что миссис Коллинз и я искренне сочувствуем вам и всей вашей уважаемой семье в вашей нынешней беде, которая, несомненно, является крайне тяжелой, поскольку вызвана причиной, которую никакое время не может устранить. Я приложу все усилия, чтобы облегчить это страшное несчастье или хотя бы утешить вас в ситуации, которая, безусловно, является самой мучительной для родителя. Смерть вашей дочери была бы благословением по сравнению с этим. И это тем более печально, что есть основания полагать, как сообщает моя дорогая Шарлотта, что такое развратное поведение вашей…»

«Тем, кому я рассказала об этом деле»
[Авторское право 1894, Джордж Аллен.]

Её поведение является следствием чрезмерной балованности; однако, ради утешения вас и миссис Беннет, я склонна считать, что её собственный характер, должно быть, от природы плох, иначе она не смогла бы совершить столь ужасный поступок в таком юном возрасте. Как бы то ни было, вам действительно жаль; в этом мнении со мной согласны не только миссис Коллинз, но и леди Кэтрин с её дочерью, которым я также рассказала об этом деле. Они разделяют мою опаску, что такой ошибочный поступок одной из дочерей навредит судьбе всех остальных.

Кто же, как снисходительно говорит сама леди Кэтрин, захочет связывать себя с такой семьей? Это соображение побуждает меня к тому, чтобы с ещё большим удовлетворением вспомнить один случай прошлого ноября; ибо если бы всё было иначе, я бы оказалась вовлечённой во все ваши страдания и позоры. Позвольте мне посоветовать вам, дорогой сэр, постараться как можно больше утешить себя, навсегда отказаться от своей недостойной дочери и позволить ей понести последствия собственных ужасных преступлений. «Я, дорогой сэр», и так далее.

Мистер Гардинер не писал снова, пока не получил ответ от полковника Форстера; а тот не имел ничего приятного, что мог бы прислать. Не было известно, что у Уикхэма есть хоть кто-нибудь из родственников, с кем он поддерживал бы связь, и было ясно, что у него нет живущих близких родственников. Раньше у него было много знакомых; но с тех пор, как он служил в ополчении, не появлялось никаких признаков того, что он находился в особо близких отношениях с кем-либо из них. Следовательно, не было никого, кто мог бы сообщить что-либо о нём. А учитывая его ужасное финансовое положение, существовала очень сильная причина для секретности, помимо страха быть обнаруженным родственниками Лидии; ведь только что выяснилось, что он оставил после себя довольно значительные долги от азартных игр. Полковник Форстер считал, что для покрытия его расходов в Брайтоне потребуется более тысячи фунтов. Он много должен был в городе, но его долги чести были ещё более серьёзными. Мистер Гардинер не пытался скрыть эти подробности от семьи Лонгборн; Джейн услышала их с ужасом. «Азартный игрок!» — воскликнула она. «Это совершенно неожиданно; я даже не подозревала об этом».

В своём письме мистер Гардинер добавил, что они могут ожидать видеть своего отца дома на следующий день, то есть в субботу. Отчаявшись из-за неудачи всех их усилий, он согласился на просьбу своего шурина вернуться к семье и позволить ему самому решить, что будет целесообразно сделать для продолжения поисков. Когда миссис Беннет узнала об этом, она не выразила такого удовлетворения, какого ожидали её дети, учитывая её прежнюю тревогу за его жизнь.

«Что! Он возвращается домой, и без бедной Лидии?» — воскликнула она. «Конечно, он не уедет из Лондона, пока не найдёт их. Кто же будет бороться с Уикхэмом и заставить его жениться на ней, если он уедет?»

Поскольку миссис Гардинер тоже захотела быть дома, было решено, что она и её дети поедут в Лондон в то же время, когда мистер Беннет вернётся оттуда. Карета доставила их на первый этап пути, а её хозяина — обратно в Лонгборн.

Миссис Гардинер уехала, полная смятения по поводу Элизабет и её друга из Дербишира, которое преследовало её с тех пор, как она покинула тот край. Его имя раньше никогда не упоминалось перед ними её племянницей; а та полунадежда, которую питала миссис Гардинер на то, что вскоре придёт от него письмо, так и не сбылась.

Всё закончилось ничем. Элизабет не получала никаких вестей с момента своего возвращения; они могли прийти только из Пемберли. Нынешнее несчастное положение семьи делало любые другие объяснения её унынию ненужными; поэтому нельзя было ничего правильно предположить на этот счёт. Хотя Элизабет к тому времени уже довольно хорошо знала собственные чувства, она прекрасно понимала, что если бы она ничего не знала о Дарси, то смогла бы лучше переносить страх перед позором Лидии. Это, как она думала, спасло бы её от одной бессонной ночи из двух.

Когда мистер Беннет прибыл, он выглядел так же философски спокойно, как обычно. Он говорил столько же, сколько всегда привык говорить; не упоминал о делах, которые заставили его уехать; и прошло некоторое время, прежде чем его дочери набрались смелости заговорить об этом.

Только днём, когда он присоединился к ним за чаем, Элизабет решилась поднять эту тему. Кратко выразив сожаление по поводу того, что ему пришлось пережить, он ответил: «Не говорите об этом. Кто может страдать, кроме меня самого? Это моя собственная вина, и я должен это чувствовать».

«Не нужно быть слишком строгим к себе», — ответила Элизабет. «Вы можете предупредить меня об опасности подобного поведения. Человеческая природа так склонна к этому! Нет, Лиззи, позвольте мне хоть раз в жизни почувствовать, насколько я виноват. Я не боюсь, что меня переполнит эта боль. Она скоро пройдёт».

«Вы думаете, они в Лондоне?»

«Да; где ещё они могут быть в такой безопасности?»

«А Лидия всегда хотела поехать в Лондон», — добавила Китти.

«Значит, она счастлива», — сухо сказал её отец. «И, вероятно, останется там надолго».

После короткой паузы он продолжил: «Лиззи, я не храню к вам зла за то, что вы были правы в своих советах мне в прошлом мае. Учитывая последующие события, это показывает вашу великодушие».

Их прервала мисс Беннет, которая пришла принести чай матери.

«Это настоящий парад, — воскликнул он. — Это придаёт несчастью изящества! В другой день я сделаю то же самое: сяду в своей библиотеке в ночной шапочке и пудровом платье и буду создавать столько возможных проблем, сколько смогу… Или, может быть, отложу это до тех пор, пока Китти не сбежит».

«Я не собираюсь убегать, папа», — раздражённо сказала Китти. «Если я когда-нибудь поеду в Брайтон, я буду вести себя лучше, чем Лидия».

«Ты едешь в Брайтон! Я бы не доверил тебя даже близко к нему, как к Истборну, даже за пятьдесят фунтов! Нет, Китти, я хотя бы научился быть осторожным, и ты почувствуешь последствия этого. Ни один офицер больше не должен входить в мой дом, да и через деревню проходить тоже. Балы будут полностью запрещены, если только ты не будешь стоять рядом с одной из своих сестёр».

Ты ни в коем случае не смеешь выходить на улицу, пока не сможешь доказать, что каждый день ты проводишь десять минут разумно». Китти, восприняв все эти угрозы всерьез, заплакала. «Ну-ну, — сказал он, — не огорчайся. Если ты будешь хорошей девочкой в течение следующих десяти лет, я отведу тебя на представление по их окончании».

ГЛАВА XLIX.
Через несколько дней после возвращения мистера Беннета, когда Джейн и Элизабет гуляли вместе среди кустарников за домом, они увидели, что к ним идет экономка. Предположив, что она пришла позвать их к матери, они поспешили навстречу ей. Но вместо ожидаемого призыва, когда они подошли ближе, она сказала мисс Беннет: «Простите, мадам, что прерываю вас, но я надеялась, что вы, возможно, получили какие-нибудь хорошие новости из города, поэтому решила спросить».
«Что вы имеете в виду, Хилл? Мы ничего не слышали из города».
«Дорогая мадам, — воскликнула миссис Хилл с большим удивлением, — разве вы не знаете, что приехал курьер от мистера Гардинера для хозяина? Он был здесь полчаса назад, и у хозяина было письмо».
Девушки побежали, так им не терпелось вернуться домой, чтобы не терять времени на разговоры. Они пробежали через вестибюль в столовую, а оттуда — в библиотеку; их отец был там.

Ни того, ни другого; они собирались пойти искать его наверх вместе с матерью, когда им встретился дворецкий, который сказал:
— Если вы ищете моего хозяина, мадам, он идёт в сторону маленького леска.
Услышав это, они сразу же снова пробежали через холл и побежали по газону вслед за отцом, который намеренно направлялся к небольшому леску, расположенному с одной стороны загона.
Джейн, которая не была такой лёгкой и не привыкла так бегать, как Элизабет, вскоре отстала, а её сестра, тяжело дыша, догнала отца и с нетерпением воскликнула:
— О, папа, какие новости? Какие новости? Вы получали известия от моего дяди?
— Да, я получил от него письмо курьером.
— Ну и какие в нём новости — хорошие или плохие?
— Что здесь может быть хорошего? — сказал он, доставая письмо из кармана. — Но, возможно, вы захотите прочитать его.
Элизабет нетерпеливо выхватила письмо у него из рук. Тем временем подошла Джейн.
— Прочитайте его вслух, — сказал их отец. — Я сам едва понимаю, о чём в нём речь.
— Улица Грейсчерч, понедельник, 2 августа.
«Мой дорогой брат,
Наконец я могу сообщить вам новости о моей племяннице, и, надеюсь, они вас порадуют. Вскоре после того, как вы ушли от меня в субботу, мне посчастливилось узнать, где они находятся в Лондоне. Подробности я оставлю до нашей встречи. Достаточно знать, что их обнаружили: я видел их обеих...»

— Но, возможно, вы захотите прочитать это.
[Авторские права 1894, Джордж Аллен.]

— Значит, всё так, как я всегда и надеялась, — воскликнула Джейн: — они женаты!
Элизабет продолжила читать: «Я видела их обоих. Они не женаты, и я не вижу никаких признаков того, что они собираются это сделать; но если вы согласитесь выполнить обещания, которые я посмела дать от вашего имени, я надеюсь, что это займёт не много времени».

до того, как это произойдёт. Всё, что от вас требуется, — это гарантировать вашей дочери по договоренности её равную долю из пяти тысяч фунтов, которые будут распределены между вашими детьми после вашей смерти и смерти моей сестры; кроме того, взять на себя обязательство выплачивать ей за время вашей жизни по сто фунтов в год. Это условия, которые, учитывая всё, я без колебаний согласился выполнить, поскольку считал себя обязанным помочь вам. Я отправлю это экспресс-почтой, чтобы не терять времени в ожидании вашего ответа. Из этих подробностей вы легко поймёте, что положение мистера Уикхэма не так безнадёжно, как обычно считается. Мир был обманут в этом отношении; и я рад сообщить, что даже после погашения всех его долгов у моей племянницы останется некоторая сумма денег, которая будет добавлена к её собственному состоянию. Если, как я предполагаю, вы предоставите мне полномочия действовать от вашего имени во всём этом деле, я немедленно дам указания Хэггерстону подготовить соответствующее соглашение. Вам совсем не придётся снова приезжать в город; поэтому оставайтесь спокойно в Лонгборне и полагайтесь на мою старание и заботу. Ответьте как можно скорее и постарайтесь писать чётко. Мы решили, что лучше всего, если моя племянница выйдет замуж прямо из этого дома, и надеюсь, вы согласитесь. Она приедет к нам сегодня. Я напишу снова, как только что-то будет решено. Ваш, и т. д.
«Эдвард Гардинер».
«Это возможно?» — воскликнула Элизабет, когда он закончил читать. «Неужели возможно, что он женится на ней?»
«Значит, Уикхэм не так уж и недостоин, как мы думали», — сказала её сестра.
«Дорогой отец, поздравляю вас».
«А вы ответили на письмо?» — спросила Элизабет.
«Нет; но нужно сделать это скоро».
Она очень настоятельно попросила его больше не терять времени и немедленно написать.
«О, дорогой отец!» — воскликнула она. — «Вернитесь и напишите сейчас же. Подумайте, насколько важен каждый момент в таком деле».
«Позвольте мне написать за вас», — сказала Джейн, — «если вам самому не хочется браться за это».
«Я очень не хочу», — ответил он, — «но это необходимо сделать».
Сказав это, он вернулся с ними и пошёл к дому.
«И… могу ли я спросить?» — сказала Элизабет. — «Но, полагаю, условия должны быть выполнены».
«Выполнены! Мне просто стыдно, что он просит так мало».
«И они должны пожениться! Но ведь он такой человек».
«Да, да, они должны пожениться. Другого выхода нет. Но есть две вещи, которые я очень хочу знать: первая — сколько денег ваш дядя отложил для этого; вторая — как мне когда-нибудь заплатить ему».

— Деньги! Мой дядя! — воскликнула Джейн. — Что вы имеете в виду, сэр?
— Я имею в виду, что ни один здравомыслящий человек не женится на Лидии ради такой незначительной суммы — ста фунтов в год при моей жизни и пятидесяти после моей смерти.
— Это совершенно верно, — сказала Элизабет. — Хотя раньше об этом у меня и не было мысли. Его долги нужно погасить, а ещё что-то должно остаться! О, это, должно быть, дело моего дяди! Благородный, добрый человек… Боюсь, он себя обременил. Небольшая сумма не может всё это покрыть.
— Нет, — сказал их отец. — Уикхэм — дурак, если возьмёт её за меньше десяти тысяч фунтов. Мне было бы жаль так плохо думать о нём в самом начале наших отношений.
— Десять тысяч фунтов! Не дай бог! Как же можно выплатить хотя бы половину такой суммы?
Мистер Беннет не ответил; все они, погружённые в размышления, молчали до тех пор, пока не добрались до дома. Затем их отец пошёл в библиотеку писать, а девушки вошли в столовую.
— И они действительно собираются пожениться! — воскликнула Элизабет, как только они остались вдвоём. — Как это странно! И нам следует быть благодарными за это. Хотя шансы на счастье у них мизерны, а его характер ужасен, мы всё равно должны радоваться! О, Лидия!
— Я утешаю себя мыслью, — ответила Джейн, — что он определённо не женился бы на Лидии, если бы не испытывал к ней искренних чувств. Хотя наш добрый дядя сделал что-то, чтобы помочь ему, я не могу поверить, что были предоставлены десять тысяч фунтов или что-то подобное. У него есть собственные дети, и, возможно, будет ещё больше. Как он может отложить половину десяти тысяч фунтов?
— Если нам когда-нибудь удастся узнать, каковы были долги Уикхэма и сколько из них покрыто за счёт нашей сестры, мы точно узнаем, что сделал для них мистер Гардинер, ведь у Уикхэма нет ни пенни собственных денег. Доброту моего дяди и тёти невозможно отплатить. То, что они взяли её к себе домой, обеспечив ей личную защиту и поддержку, — это такая жертва ради её блага, что годы благодарности не смогут этого достаточно оценить. К этому времени она уже у них! Если такая доброта не сделает её несчастной сейчас, она никогда не заслужит счастья! Какое встреча для неё, когда она впервые увидит мою тётю!
— Мы должны постараться забыть обо всём, что произошло, — сказала Джейн. — Я надеюсь и верю, что они всё же будут счастливы. Его согласие жениться на ней, думаю, доказывает, что он пришёл к правильному образу мышления. Их взаимная привязанность поможет им; я уверена, что они будут жить спокойно и разумно, и со временем их прошлая неосторожность будет забыта.
— Их поведение было таким, — ответила Элизабет, — что ни ты, ни я, ни кто-либо другой никогда не сможем его забыть. Бесполезно об этом говорить.
Теперь девушкам пришло в голову, что их мать, скорее всего, совершенно не знает о произошедшем. Поэтому они пошли в библиотеку и спросили своего…

Отец спросил, не хотела бы она, чтобы им сообщили ей об этом. Он писал, и, не поднимая головы, холодно ответил:
— Как хотите.
— Можем ли мы взять письмо моего дяди, чтобы прочитать его ей?
— Берите что хотите и уходите.
Элизабет взяла письмо с его письменного стола, и они вместе поднялись наверх.
Мэри и Китти обе были у миссис Беннет; поэтому одно письмо будет достаточно для всех. После небольших приготовлений к передаче хороших новостей письмо было прочитано вслух. Миссис Беннет едва могла сдерживаться. Как только Джейн прочитала о надежде мистера Гардинера на скорую свадьбу Лидии, её радость вспыхнула, и каждое следующее предложение только усиливало её восторг. Теперь она была так же возбуждена от радости, как когда-либо — от тревоги и беспокойства. Для неё было достаточно знания того, что её дочь выйдет замуж. Никакие опасения за её счастье и никакие воспоминания о её неправильном поведении не могли её расстроить.
— Моя дорогая, дорогая Лидия! — воскликнула она. — Это действительно чудесно! Она выйдет замуж! Я снова увижу её! Она выйдет замуж в шестнадцать лет! Мой добрый, любезный брат! Я знала, что так и будет — я знала, что он всё уладит. Как же я хочу увидеть её! И дорогого Уикхэма тоже! Но одежда, свадебная одежда! Я сразу же напишу своей сестре Гардинер о ней. Лиззи, милая, сбегай к отцу и спроси, сколько он собирается ей дать. Подожди, я сама пойду. Позвони в колокольчик, Китти, пусть придёт Хилл. Я сейчас же оденусь. Моя дорогая, дорогая Лидия! Как же мы будем счастливы, когда встретимся!
Её старшая дочь попыталась успокоить её, напомнив о обязанностях, которые на них всех легли из-за поступков мистера Гардинера.
— Ведь мы должны во многом благодарить его доброту за это счастливое разрешение, — добавила она. — Мы уверены, что он пообещал помочь мистеру Уикхэму деньгами.
— Ну что ж, — воскликнула её мать, — всё это прекрасно; кто же ещё может это сделать, как не её собственный дядя? Если бы у него не было собственной семьи, мы с детьми получили бы все его деньги, знаешь ли; и это первый раз, когда мы получаем от него что-то, кроме нескольких подарков. Ну что ж! Я так счастлива. Скоро у меня будет замужняя дочь. Миссис Уикхэм! Как здорово звучит! А в прошлом июне ей было всего шестнадцать. Моя дорогая Джейн, я так взволнована, что, кажется, не смогу писать; поэтому я буду диктовать, а ты запишешь за меня. Позже мы договоримся с твоим отцом о деньгах; но вещи нужно заказать немедленно.
Затем она начала перечислять все детали относительно калькона, муслина и камбрика, и скоро уже собиралась диктовать довольно обширные заказы, если бы Джейн, хотя и с некоторыми трудностями, не убедила её подождать, пока отец не найдёт время для консультации.

Однодневная задержка, как заметила она, не имела большого значения; а её мать была слишком счастлива, чтобы быть такой упрямой, как обычно. У неё также появились другие идеи.
— Я поеду в Меритон, — сказала она, — как только оденусь, и расскажу прекрасные новости своей сестре Филиппс. А по дороге обратно смогу навестить леди Лукас и миссис Лонг. Китти, побегай и прикажи подготовить карету. Уверена, что прогулка принесёт мне огромную пользу. Девочки, могу ли я чем-нибудь помочь вам в Меритоне? О! Вот и Хилл. Дорогая Хилл, вы уже слышали хорошие новости? Мисс Лидия собирается выйти замуж; и все вы получите по чашке пунша, чтобы порадоваться на её свадьбе.
Миссис Хилл тут же начала выражать свою радость. Элизабет приняла её поздравления вместе со всеми остальными, а затем, устав от всей этой глупости, ушла в свою комнату, чтобы спокойно подумать. Положение бедной Лидии, в лучшем случае, было весьма плохим; но тому, что оно не стало ещё хуже, следовало быть благодарной. Она так и чувствовала; и хотя в будущем для её сестры нельзя было ожидать ни разумного счастья, ни материального процветания, вспоминая о том, чего они боялись всего два часа назад, она осознавала все преимущества того, что у них уже было.

«Злобные старухи».

ГЛАВА Л.
Р. БЕННЕТЬ часто жалел до этого периода своей жизни о том, что вместо того, чтобы тратить все свои доходы, он не откладывал ежегодную сумму для лучшего обеспечения своих детей и жены, если та выживет после него. Теперь он желал этого больше, чем когда-либо. Если бы он выполнил свой долг в этом отношении, Лидии не пришлось бы быть должной своему дяде ни в чем, что касается чести.

Теперь можно было купить для неё кредит. Удовлетворение от того, что ей удалось заставить одного из самых бесполезных молодых людей в Великобритании стать её мужем, могло бы теперь занять своё законное место.
Он серьёзно беспокоился по поводу того, что дело, приносящее такую незначительную пользу никому, должно осуществляться исключительно за счёт его шурина; он решил, если это возможно, выяснить размер его помощи и как можно скорее выполнить свои обязательства.
Когда мистер Беннет впервые женился, экономия считалась совершенно бесполезной — ведь, конечно же, у них должен был родиться сын. Этот сын должен был прекратить наследственные обязательства, как только достигнет совершеннолетия, и тем самым вдова и младшие дети получат поддержку. Последовательно родилось пять дочерей, но сын всё равно должен был появиться; миссис Беннет много лет после рождения Лидии была уверена, что он родится. В конце концов от этой надежды отказались, но тогда уже было слишком поздно что-либо изменить. Миссис Беннет не имела склонности к экономии; только любовь её мужа к независимости помогала им не превышать свои доходы.
По брачным договорам миссис Беннет и детям было отведено пять тысяч фунтов. Но то, в каких пропорциях они будут распределены между детьми, зависело от воли родителей. Этот вопрос, по крайней мере в отношении Лидии, теперь нужно было решить, и мистер Беннет без колебаний согласился с предложением, которое ему было сделано. Выразив искреннюю благодарность за доброту своего брата, хотя и очень кратко, он письменно подтвердил своё полное одобрение всего сделанного и готовность выполнять взятые на себя обязательства. Раньше он и не думал, что если удастся уговорить Уикхэма жениться на его дочери, это принесёт ему столь мало неудобств, как при текущем распорядке дел. Он потеряет всего лишь десять фунтов в год из ста, которые должны были быть им выплачены; ведь учитывая её проживание и карманные деньги, а также постоянные денежные подарки через руки матери, расходы Лидии составляли совсем небольшую сумму.
То, что и с его стороны потребуется совсем немного усилий, было ещё одним очень приятным сюрпризом; ведь его главным желанием в настоящее время было избежать как можно больше хлопот в этом деле. Когда первый порыв гнева, побудивший его искать её, прошёл, он, как обычно, вернулся к своей прежней лени.
Его письмо быстро было отправлено; ведь хотя он и медлил с началом дел, он быстро их выполнял. Он попросил сообщить ему больше подробностей о том, чем он обязан своему брату, но был слишком зол на Лидию, чтобы отправлять ей какие-либо сообщения.
Хорошие новости быстро распространились по дому, а затем с подобной скоростью — по округе. В последнем месте их восприняли с разумным спокойствием. Конечно, было бы лучше для разговоров, если бы мисс Лидия Беннет появилась в городе; или, что ещё лучше, осталась в уединении в каком-нибудь дальнем фермерском доме. Но было о чём поговорить в связи с её замужеством; и добрые пожелания ей успеха уже существовали ранее.

Все злобные старухи в Мерритоне почти не потеряли своего духа из-за этих перемен обстоятельств, ведь с таким мужем её несчастье казалось неизбежным. Прошло две недели с тех пор, как миссис Беннет спускалась вниз, но в этот счастливый день она снова заняла место во главе стола, полная радости. Никакое чувство стыда не омрачало её торжество. Брак дочери, который был главной целью её желаний с тех пор, как Джейн исполнилось шестнадцать лет, был на грани осуществления, и все её мысли и слова касались только того, что будет связано с роскошной свадьбой: красивые ткани, новые кареты, слуги. Она усердно искала подходящее место для дочери в окрестностях; не заботясь о доходе от такого жилья, она отвергала многие варианты, считая их недостаточно престижными.
«Хей-Парк может подойти, — сказала она, — если Гулдинги уйдут оттуда, или большой дом в Стоуке, если гостиная будет побольше; но Эшворт слишком далеко. Я не смогу вынести мысли о том, чтобы она была в десяти милях от меня; а что касается Первис-Лодж, то там ужасные чердаки».
Её муж позволял ей продолжать говорить без перебиваний, пока слуги находились рядом. Но когда они ушли, он сказал ей: «Миссис Беннет, прежде чем вы выберете один или все эти дома для своего сына и дочери, давайте договоримся о чём-то определённом. В один из домов в этих краях они никогда не будут допущены. Я не собираюсь поощрять безрассудство ни того, ни другого, принимая их в Лонгборне».
После этих слов последовала долгая ссора; но мистер Беннет был непреклонен. Это вскоре привело к новому спору; и миссис Беннет с удивлением и ужасом обнаружила, что её муж отказывается даже дать гинею на покупку одежды для дочери. Он заявил, что она не должна получать от него никаких проявлений привязанности по этому случаю. Миссис Беннет едва могла это понять. То, что его гнев мог достичь такой степени непостижимой злобы, что он отказывает дочери в привилегии, без которой её брак едва ли можно считать законным, превосходило все, что она могла себе представить.
Она больше беспокоилась о позоре, который отсутствие новой одежды может принести свадьбе дочери, чем о чувстве стыда за то, что та сбежала и жила с Уикхэмом за две недели до свадьбы.
Элизабет теперь очень сожалела, что в порыве отчаяния она рассказала мистеру Дарси о своих опасениях за сестру; ведь теперь, когда брак так скоро положит конец их побегу, они могли бы надеяться скрыть его негативное начало от всех, кто не находился прямо там.
Она не боялась, что новость распространится через него. Было мало людей, на чью скромность она могла бы полагаться с такой уверенностью; но в то же время не было никого, чьё знание о слабостях сестры так сильно бы её унизило. Однако это не было связано с опасением личных неприятностей для неё самой; ведь между ними, по-видимому, существовала непреодолимая пропасть. Если бы Лидия вышла замуж…

Брак был заключен на самых почетных условиях, но не следовало ожидать, что мистер Дарси свяжет себя с семьей, к которой к всем прочим возражениям теперь добавилось бы близкое родство и связь с человеком, которого он так справедливо презирал. Перед таким союзом она не удивлялась его отказу. Желание завоевать ее расположение, в котором, как она была уверена, он испытывал чувства еще в Дербишире, не могло выдержать такого удара. Она чувствовала себя униженной, опечаленной; каялась, хотя и не знала в чем. Она стала ревновать к его уважению, когда больше не могла надеяться получить от него пользу. Она хотела слышать о нем, когда не было никаких шансов получить какие-либо новости. Она была уверена, что могла бы быть счастлива с ним, когда уже не было никакой возможности встретиться. Какой была бы для него победа, если бы он знал, что предложения, которые она гордо отвергла всего четыре месяца назад, теперь были бы приняты с радостью и благодарностью! Он был таким же щедрым, как и самые щедрые представители его пола, в этом она не сомневалась. Но пока он был жив, должна была существовать эта победа. Теперь она начала понимать, что он — именно тот человек, который по своему характеру и способностям лучше всего подходил ей. Его ум и характер, хотя и отличались от ее собственных, могли бы удовлетворить все ее желания. Этот союз должен был принести пользу обоим: благодаря ее легкости и живости его характер мог бы смягчиться, а манеры — улучшиться; а от его суждений, знаний и опыта она могла бы получить еще более значительную пользу. Но такой счастливый брак уже не мог показать восхищенной толпе, что такое настоящее супружеское счастье. В их семье вскоре должен был состояться брак другого рода, исключавший возможность первого. Она не могла представить, как Уикхэму и Лидии удастся сохранить приемлемую независимость. Но она легко могла догадаться, как мало постоянного счастья может быть у пары, которая соединилась лишь потому, что их страсти были сильнее их добродетели. Мистер Гардинер вскоре снова написал своему брату. На благодарности мистера Беннета он коротко ответил, заверив, что стремится способствовать благополучию любого из членов своей семьи; в конце он попросил больше никогда не поднимать с ним эту тему. Основная цель его письма заключалась в том, чтобы сообщить им, что мистер Уикхэм решил покинуть военную службу. «Я очень хотел, чтобы он это сделал, — добавил он, — как только будет решено время его брака. И я думаю, вы согласитесь со мной, что уход из этого корпуса крайне желателен как для него, так и для моей племянницы. Мистер Уикхэм намерен вступить в регулярную армию; среди его бывших друзей все еще есть те, кто способен и готов помочь ему в армии. У него есть обещание получить звание лейтенанта в полку генерала, который сейчас находится на севере. Это большое преимущество».

далеко от этой части королевства. Он обещает честно; и я надеюсь, что среди разных людей, у которых у каждого есть свой характер, сохранять который необходимо, они оба будут более осмотрительны. Я написала полковнику Форстеру, чтобы сообщить ему о наших текущих договоренностях и попросить его заверить различных кредиторов мистера Уикхэма в Брайтоне и его окрестностях в скором платеже, за что я сама поручилась. А не возьметесь ли вы дать подобные заверения его кредиторам в Меритоне, список которых я приложу по его информации? Он указал все свои долги; надеюсь, по крайней мере, он нас не обманул. У Хаггерстона есть наши указания, и всё будет завершено через неделю. Тогда они присоединятся к его полку, если только их сначала не пригласят в Лонгборн; и я узнала от миссис Гардинер, что моя племянница очень хочет увидеть вас всех перед тем, как уехать на север. Она здорова и просит передать вашим и её матери свои уважительные приветы. — Ваша, и т. д.
«Э. Гардинер».

Мистер Беннет и его дочери видели все преимущества отъезда Уикхэма из графства —— так же ясно, как и мистер Гардинер. Но миссис Беннет была не так рада этому. То, что Лидия отправляется на север как раз тогда, когда она ожидала получить от её компании максимум удовольствия и гордости, ведь она совсем не отказалась от своего плана поселиться в Хартфордшире, стало для неё серьёзным разочарованием; к тому же было очень жаль, что Лидию забирают из полка, где она была знакома со всеми и имела столько поклонников.

«Она так любит миссис Форстер, — сказала она, — будет совершенно ужасно отправлять её прочь! И есть ещё несколько молодых людей, которые ей очень нравятся. Офицеры в полку генерала —— вряд ли окажутся такими приятными».

Просьба её дочери, если её можно так назвать, вернуться в семью перед отъездом на север, сначала была категорически отклонена. Но Джейн и Элизабет, которые, ради чувств и будущего своей сестры, хотели, чтобы родители обратили на неё внимание при заключении брака, настойчиво, но в то же время разумно и мягко уговаривали его принять её и её мужа в Лонгборне сразу после свадьбы, так что он согласился мыслить так же, как они, и поступить так, как они хотели. И их мать была рада узнать, что сможет показать свою замужнюю дочь в окрестностях, прежде чем та уедет на север. Поэтому, когда мистер Беннет снова написал своему брату, он дал разрешение им приехать; было решено, что сразу после церемонии они отправятся в Лонгборн. Однако Элизабет удивилась тому, что Уикхэм согласился на такой план; и если бы она руководствовалась только собственными желаниями, любая встреча с ним была бы последним из её желаний.

«С нежной улыбкой».

ГЛАВА ЛII.

Настал день свадьбы сестры-наследницы; Джейн и Элизабет сочувствовали ей, вероятно, больше, чем она сама себе. Карету послали встретить их в ——, и они должны были вернуться на ней к времени ужина. Прибытие их вызывало страх у старших сестер Беннет — особенно у Джейн, которая испытывала к Лидии те же чувства, что и к себе самой, будь она виновницей, и была в отчаянии от мысли о том, что должна перенести её сестра.

Они приехали. Все члены семьи собрались в столовой, чтобы принять их. На лице миссис Беннет появилась улыбка, когда карета подъехала к двери; её муж выглядел крайне серьезным; дочери были встревожены, тревожны и неспокойны.

В передней послышался голос Лидии; дверь распахнулась, и она вбежала в комнату. Её мать шагнула вперед, обняла её и с восторгом приветствовала; с нежной улыбкой протянула руку Уикхэму, который следовал за своей госпожой, и искренне пожелала им обоим счастья, без малейших сомнений в их счастье.

Приветствие от мистера Беннета, к которому они затем обратились, было не таким уже приветливым. Его лицо стало ещё более строгим; он почти не открывал рта. Беспечная уверенность молодой пары действительно могла его разозлить.

Элизабет была возмущена, и даже мисс Беннет была шокирована. Лидия оставалась прежней: неукротимой, бесстыдной, дикой, шумной и бесстрашной. Она обращалась то к одной сестре, то к другой, требуя поздравлений; а когда все наконец сели, она с нетерпением оглядела комнату, заметила некоторые небольшие изменения в ней и с смехом сказала, что прошло уже много времени с тех пор, как она здесь была.

Уикхэм не был более расстроен, чем она сама; но его манеры всегда были настолько приятными, что, будь его характер и брак такими, какими они должны были быть, его улыбки и непринужденная манера общения, когда он заявлял о своих отношениях с ними, порадовали бы всех. Раньше Элизабет не считала его способным на такую уверенность; но теперь она села, решив в душе больше не ставить границ этой дерзости наглого человека. Она покраснела, и Джейн тоже покраснела; но щеки тех двух, кто вызвал их смущение, не изменили цвета.

Разговоров не было недостатка. Ни невеста, ни её мать не могли говорить достаточно быстро; а Уикхэм, сидевший рядом с Элизабет, начал с веселой непринужденностью расспрашивать о своих знакомых в тех краях, и она почувствовала, что совершенно не может сравниться с ним в ответах. Казалось, у каждого из них были самые счастливые воспоминания в мире. Ничего из прошлого не вызывало боли; а Лидия добровольно переходила на темы, к которым её сестры никогда бы не обратились.

— Думайте только о том, что прошло всего три месяца с тех пор, как я уехала, — воскликнула она, — а мне кажется, будто прошло лишь две недели; и всё же за это время случилось достаточно событий. Боже мой! Когда я уезжала, я совершенно не думала о том, что выхожу замуж, пока снова не вернулась! Хотя мне казалось бы очень забавно, если бы это было так.
Её отец поднял глаза; Джейн была расстроена, Элизабет с выражением посмотрела на Лидию; но та, которая никогда не слышала и не видела ничего, чего хотела бы игнорировать, весело продолжила:
— О, мама, знают ли люди здесь, что я сегодня вышла замуж? Я боялась, что они можут не знать; мы встретили Уильяма Гулдинга в его карете, и я решила, что он должен об этом узнать. Поэтому я опустила стекло рядом с ним, сняла перчатку и положила руку на раму окна, чтобы он мог увидеть кольцо. Затем я поклонилась и улыбнулась.
Элизабет больше не могла этого выносить. Она встала и выбежала из комнаты; она не вернулась, пока не услышала, как они проходят через холл в столовую. Затем она вскоре присоединилась к ним и увидела, как Лидия с нетерпением подошла к правой руке своей матери, и услышала, как та сказала своей старшей сестре:
— Ах, Джейн, теперь я занимаю твоё место, а тебе придётся отойти в сторону, ведь я теперь замужняя женщина.
Нельзя было предположить, что время принесёт Лидии ту самую неловкость, от которой она сначала была совершенно свободна. Её спокойствие и весёлый настрой только усиливались. Она хотела увидеть миссис Филлипс, семью Льюисов и всех остальных соседей, а также услышать, как все они называют её «миссис Уикхэм». А пока после ужина она показывала своё кольцо и хвасталась тем, что замужем за мистером Хиллом и двумя служанками.
— Ну, мама, — сказала она, когда все вернулись в столовую, — что вы думаете о моём муже? Разве он не чудесный человек? Я уверена, что все мои сёстры мне завидуют. Я только надеюсь, что у них будет хотя бы половина моей удачи. Им всем нужно поехать в Брайтон. Там лучше всего находить мужей. Как жаль, мама, что мы не поехали все вместе!
— Верно; и если бы дело было только во мне, мы бы поехали. Но, дорогая Лидия, мне совсем не нравится, что ты уезжаешь так далеко. Обязательно ли это?
— О, Боже! Да; в этом нет ничего странного. Мне это очень понравится. Вы, папа и мои сёстры должны приехать к нам. Мы будем в Ньюкасле всю зиму, и, думаю, там будут балы, и я постараюсь найти для всех хороших партнёров.
— Мне бы это очень понравилось! — сказала её мать.
— А когда вы уедете, вы можете оставить здесь одну-двух моих сестёр; думаю, я найду им мужей до конца зимы.
— Спасибо за вашу щедрость, — сказала Элизабет, — но мне особенно не нравится ваш способ нахождения мужей.

Их гости не должны были оставаться у них дольше десяти дней. Мистер Уикхэм получил свое назначение ещё до отъезда из Лондона и должен был присоединиться к своему полку через две недели. Только миссис Беннет сожалела о том, что их пребывание будет таким коротким; она старалась использовать каждую минуту, проводя время с дочерью и устраивая частые вечеринки дома. Эти вечеринки нравились всем; избегать общества семьи было ещё более желательно для тех, кто так думал, чем для тех, кто не думал так. Чувства Уикхэма к Лидии были именно такими, каких ожидала Элизабет — не равными чувствам Лидии к нему. Ей почти не нужны были дополнительные доказательства: судя по всему, их побег был вызван силой её любви, а не его. Она бы удивилась, зачем он вообще решил сбежать с ней, если бы не была уверена, что его бег стал необходимым из-за трудных обстоятельств; а если это так, то он не был тем парнем, который откажется от возможности иметь спутницу. Лидия очень любила его. Он был её дорогим Уикхэмом в любой ситуации; никто не мог конкурировать с ним. Он делал всё лучше всех на свете; она была уверена, что первого сентября он поймает больше птиц, чем кто-либо другой в округе. Однажды утром, вскоре после их прибытия, когда она сидела со своими двумя старшими сестрами, она сказала Элизабет: «Лиззи, кажется, я так и не рассказывала тебе о свадьбе. Тебя не было рядом, когда я рассказывала маме и остальным обо всём. Разве тебе не интересно узнать, как всё прошло?» «Нет, правда», — ответила Элизабет. — «Думаю, о этом можно говорить как можно меньше». «Ах! Ты такая странная! Но я должна рассказать тебе, как всё было. Мы поженились, знаешь, в церкви Святого Климента, потому что Уикхэм жил в том приходе. Было решено, что мы все должны быть там к одиннадцати часам. Мой дядя и тётя должны были прийти вместе со мной, а остальные — встретить нас в церкви. Ну, наступило понедельное утро, и я была в таком волнении! Я так боялась, что что-нибудь помешает церемонии, и тогда я бы была совершенно растеряна. А моя тётя всё время, пока я одевалась, болтала без умолку, словно читала проповедь. Однако я слышала не более одного слова из десяти, потому что, как ты можешь представить, я думала о своем дорогом Уикхэме. Я хотела знать, будет ли он в синем пиджаке на свадьбе. Ну, мы позавтракали в десять, как обычно: мне казалось, что это никогда не закончится. Кстати, должна сказать, что мой дядя и тётя вели себя ужасно неприятно весь мой пребывание у них. Если ты мне поверишь, я ни разу не вышла на улицу, хотя пробыла там две недели. Ни одной вечеринки, ни одного плана, ничего! Конечно, в Лондоне было довольно скучно, но, тем не менее, Малый театр был открыт».

— Ну вот, как только карета подъехала к двери, моего дядю позвали по делу к тому ужасному человеку, мистеру Стоуну. А когда они собираются вместе, это никогда не заканчивается. Я так испугалась, что не знала, что делать, ведь дядя должен был выдать меня замуж; а если мы опоздаем, мы не сможем пожениться весь день. Но, к счастью, он вернулся через десять минут, и тогда мы все отправились. Однако потом я вспомнила, что если бы его не пустили, свадьбу не пришлось бы откладывать, ведь мистер Дарси мог бы сделать то же самое.

— Мистер Дарси! — переспросила Элизабет в полном изумлении.

— О, да! Он должен был прийти туда вместе с Уикхэмом, знаете. Но, боже мой! Я совсем забыла! Мне не следовало об этом говорить. Я так верно им обещала! Что скажет Уикхэм? Ведь это должно было остаться секретом!

— Если это должно было быть секретом, — сказала Джейн, — то больше ни слова на эту тему. Можете быть уверены, я больше не буду спрашивать.

— О, конечно, — сказала Элизабет, хотя и была полна любопытства; — мы не будем задавать вам вопросов.

— Спасибо, — сказала Лидия; — иначе, если бы вы спросили, я бы обязательно всё рассказала, и тогда Уикхэм очень разозлится.

Получив такое разрешение на вопросы, Элизабет была вынуждена прекратить свои попытки, сбежав.

Но жить в неведении по такому вопросу было невозможно; или, по крайней мере, невозможно было не попытаться узнать информацию. Мистер Дарси был на свадьбе её сестры. Это была именно та сцена и среди именно тех людей, где, казалось, у него было меньше всего дел и меньше всего соблазнов пойти туда. В её голове возникали быстрые и безумные догадки относительно причин его присутствия, но ни одна из них её не устраивала. Те догадки, которые казались ей наиболее правдоподобными, представляя его поведение в самом благородном свете, оказывались наименее вероятными. Она не могла вынести такого ожидания; поспешно взяв лист бумаги, она написала короткое письмо своей тёте, прося объяснения того, что упомянула Лидия, если это совместимо с секретностью, которую они хотели сохранить.

— Вы легко можете понять, — добавила она, — каково моё любопытство, когда я думаю о том, как человек, не имеющий никакой связи с нами и, по сути, чужак для нашей семьи, мог оказаться среди вас в такой момент. Пожалуйста, напишите немедленно и объясните мне всё — если только, по очень веским причинам, не следует сохранять тайну, которую, по-видимому, считает необходимой Лидия; тогда мне придётся довольствоваться неведением.

— Хотя я этого не сделаю, — добавила она про себя, заканчивая письмо; — и, моя дорогая тёта, если вы не расскажете мне честно, я обязательно прибегну к уловкам и хитростям, чтобы узнать правду.

Деликатное чувство чести Джейн не позволяло ей говорить с Элизабет наедине о том, что упомянула Лидия; Элизабет была этому рада — пока это не стало очевидно.

Не зная, получат ли её вопросы ответ, она предпочла бы не иметь доверенного человека.

«Я уверена, что она не слушала».

ГЛАВА LII.

У Лизабет была радость получить ответ на свое письмо как можно скорее. Едва она его получила, как поспешила в небольшой лесок, где её вряд ли кто-то мог потревожить. Она села на одну из скамеек и приготовилась быть счастливой — длина письма убедила её, что в нем нет отказа.

«Улица Грейсчерч, 6 сентября.

Моя дорогая племянница,

Я только что получила твое письмо и посвящу всё утро тому, чтобы на него ответить, ибо предполагаю, что одного короткого письма будет недостаточно, чтобы рассказать всё, что я хочу сказать. Должна признаться, что я удивлена твоим запросом; я не ожидала его от тебя. Не думай, однако, что я злюсь — я просто хочу дать тебе понять, что не считала такие вопросы необходимыми с твоей стороны. Если ты не хочешь меня понять, прости мою навязчивость. Твой дядя так же удивлен, как и я; и только уверенность в том, что ты имеешь к этому отношение, позволила ему поступить так, как он поступил. Но если ты действительно невиновна и ничего не знаешь, мне придется быть более ясной. В тот самый день, когда я вернулась домой из Лонгборна, у твоего дяди был совершенно неожиданный гость. Приходил мистер Дарси и провел с ним несколько часов. Всё уже закончилось до моего прибытия; поэтому мое любопытство не было таким сильным, как, по-видимому, твое. Он пришел сообщить мистеру Гардинеру, что выяснил, где находятся твоя сестра и мистер Уикхэм, и что виделся с ними обоими — с Уикхэмом неоднократно, а с Лидией один раз. Насколько я могу судить, он покинул Дербишир всего на день позже нас и приехал в город с намерением их найти. Заявленной им причиной была уверенность в том, что именно он виноват в том, что бесполезность Уикхэма не стала настолько известной, чтобы запретить какой-либо порядочной девушке полюбить его или доверять ему. Он великодушно приписывал всё своей ошибочной гордости и признавался, что раньше считал ниже своего достоинства раскрывать миру свои личные поступки. Его характер должен был говорить сам за себя. Поэтому он считал своим долгом вмешаться и попытаться исправить зло, вызванное им самим. Если у него была другая причина, я уверена, что это никогда бы его не опозорило. Он провел несколько дней в городе, прежде чем смог их найти; но у него была информация, которая помогала ему в поисках, больше, чем у нас; осознание этого также стало одной из причин, по которым он решил последовать за нами. По-видимому, есть одна леди, миссис Янг, которая некоторое время назад была гувернанткой у мисс Дарси и была уволена по какой-то причине, хотя он и не сказал, в чем она заключалась. Затем она сняла большой дом на улице Эдвард и с тех пор зарабатывает на жизнь сдачей комнат в аренду. Эта миссис Янг, как он знал, была хорошо знакома с Уикхэмом; поэтому, как только он приехал в город, он обратился к ней за информацией о нем».

Но прошло два-три дня, прежде чем он смог получить от неё то, что хотел. Полагаю, она бы не предала его доверие без взяток и подкупа, ведь она действительно знала, где найти свою подругу. Викхэм действительно обратился к ней при их первом прибытии в Лондон; и если бы она смогла принять их у себя дома, они бы поселились у неё. Однако в конце концов наш добрый друг добыл желаемую информацию. Они находились на Улице ——. Он увидел Викхэма, а затем настоял на встрече с Лидией. Он признался, что его первой целью было убедить её покинуть её нынешнее позорное положение и вернуться к друзьям, как только те согласятся её принять, предложив свою помощь насколько это возможно. Но он обнаружил, что Лидия была абсолютно решительна остаться там, где находилась. Ей были безразличны все её друзья; она не нуждалась в его помощи; она не хотела слышать ничего о том, чтобы покинуть Викхэма. Она была уверена, что они когда-нибудь женятся, и не имело значения, когда именно. Поскольку таковы были её чувства, ему, по его мнению, оставалось лишь обеспечить и ускорить брак, который, как он легко узнал во время своего первого разговора с Викхэмом, никогда не был его замыслом. Он признался, что вынужден покинуть полк из-за некоторых срочных долгов чести; и не стеснялся возлагать всю ответственность за побег Лидии исключительно на её собственную глупость. Он собирался немедленно подать в отставку; а что касается его будущего положения, он мало что мог предположить. Ему нужно было куда-то уйти, но он не знал куда, и понимал, что у него не будет средств к существованию. Мистер Дарси спросил, почему он не женится сразу на вашей сестре. Хотя мистера Беннета и не считали очень богатым, он мог бы что-то для него сделать, и его положение, несомненно, улучшилось бы от брака. Но в ответ на этот вопрос он узнал, что Викхэм всё ещё надеется более эффективно обогатиться через брак в какой-нибудь другой стране. Однако в таких обстоятельствах он вряд ли смог бы устоять перед соблазном немедленной помощи. Они встречались несколько раз, так как было много чего обсудить. Викхэм, конечно, хотел большего, чем мог получить; но в конце концов согласился на разумные условия. Как только всё было улажено между ними, следующим шагом мистера Дарси стало ознакомление с этим вашего дяди; он сначала зашёл на Улицу Грейсчерч накануне моего возвращения домой. Но мистера Гардинера не удалось найти; а после дальнейших расспросов мистер Дарси узнал, что ваш отец всё ещё с ним, но покинет город на следующее утро. Он не считал вашего отца человеком, с которым можно было бы так же эффективно посоветоваться, как с вашим дядей, поэтому без колебаний отложил встречу до ухода последнего. Он не оставил своего имени, и до следующего дня было известно лишь то, что какой-то джентльмен приходил по делу. В субботу он пришёл снова. Ваш отец уехал, ваш дядя был дома, и, как я уже говорил, они много разговаривали. Они встретились снова в воскресенье, и тогда я тоже его видел. Всё не было улажено до понедельника: как только это произошло, была отправлена курьерская почта в Лонгборн. Но наш гость был очень упрям. Думаю, Лиззи, что упрямство — в конце концов, истинный недостаток его характера. Его обвиняли во многих недостатках в разное время; но это — настоящий. Он делал всё сам, без посторонней помощи; хотя я уверен (и говорю это не для того, чтобы получить благодарность, поэтому ничего об этом не говорю).

Ваш дядя с радостью разрешил бы всё это. Они долго спорили по этому поводу, что было более чем справедливо по отношению к ни одному из участников. Но в конце концов ваш дядя был вынужден уступить, и вместо того, чтобы помочь своей племяннице, ему пришлось довольствоваться лишь видимыми заслугами, что его сильно огорчило. Я действительно верю, что ваше письмо сегодня утром принесло ему большую радость, потому что в нём требовалось объяснение, которое лишило бы его ложных заслуг и вернуло бы похвалу тем, кому она принадлежит. Но, Лиззи, об этом должны знать только вы или, в крайнем случае, Джейн. Вы, наверное, хорошо знаете, что было сделано для этих молодых людей. Его долги должны быть погашены — я думаю, их сумма значительно превышает тысячу фунтов; ещё тысяча предназначена для неё, а также на оплату его должностных обязанностей. Причина, по которой всё это должен был делать он один, заключается в том, что я уже говорила выше. Именно из-за его сдержанности и отсутствия должного внимания характер Уикхэма был так неправильно понят, и поэтому его приняли таким, какой он есть. Возможно, в этом есть доля правды; однако я сомневаюсь, что его сдержанность или чья-либо ещё сдержанность может стать причиной произошедшего. Но, несмотря на все эти слова, дорогая Лиззи, можете быть абсолютно уверены, что ваш дядя никогда бы не уступил, если бы мы не приписали ему ещё какую-то роль в этом деле. Когда всё было решено, он снова вернулся к своим друзьям, которые всё ещё находились в Пемберли; но было договорено, что он снова приедет в Лондон на свадьбу, и там будут окончательно урегулированы все финансовые вопросы. Думаю, я уже рассказала вам всё. Это событие, как вы говорите, должно принести вам большой сюрприз; надеюсь, по крайней мере, оно не принесёт вам никакого разочарования. Лидия приехала к нам, и Уикхэм имел постоянный доступ в дом. Он был точно таким же, каким я его знала в Гертфордшире; но я бы не стала рассказывать вам, насколько мне не нравилось её поведение во время пребывания у нас, если бы не письмо Джейн прошлой среды, из которого я поняла, что её поведение после возвращения домой было точно таким же. Поэтому то, что я сейчас рассказываю, не принесёт вам новой боли. Я неоднократно разговаривала с ней очень серьёзно, объясняя ей злодеяния, которые она совершила, и всё несчастье, которое принесла своей семье. Если она меня слушала, то это было лишь случайно, потому что я уверена, что она не слушала. Иногда я сильно раздражалась; но тогда я вспоминала о моих дорогих Элизабет и Джейн и ради них проявляла терпение к ней. Мистер Дарси вернулся вовремя и, как сообщила вам Лидия, присутствовал на свадьбе. На следующий день он пообедал с нами и должен был снова уехать из города в среду или четверг. Будете ли вы очень злиться на меня, дорогая Лиззи, если я воспользуюсь этой возможностью, чтобы сказать (чего я раньше никогда не осмеливалась говорить), насколько он мне нравится? Его поведение по отношению к нам во всех отношениях было таким же приятным, как и когда мы были в Дербишире. Его ум и взгляды мне нравятся; ему не хватает лишь немного более живости, а если он женится осмотрительно, его жена сможет этому научить его. Я считала его очень хитрым; он почти никогда не упоминал ваше имя. Но хитрость, похоже, сейчас в моде. Простите меня, если я была слишком дерзка, или, по крайней мере, не наказывайте меня до такой степени, чтобы исключить меня из Пемберли. Я никогда не буду счастлива, пока не обойду его вокруг.

Парк… Небольшая карета с парой милых пони — вот что было бы идеально. Но я должен прекратить писать. Дети уже полчаса меня ждут.
«Ваш искренний друг,
М. Гардинер».
Содержание этого письма вызвало у Элизабет сильные эмоции; было трудно определить, чувство радости или боли в них преобладало. Неопределенные подозрения, возникшие из-за неизвестности того, что мог сделать мистер Дарси для помощи в браке её сестры, — подозрения, которые она боялась поддерживать, считая это проявлением слишком великой доброты, чтобы оно стало реальностью, но в то же время боялась, что это будет справедливо, из-за боли, связанной с обязательствами, — оказались абсолютно верными! Он специально последовал за ними в город, взял на себя все трудности и унижения, связанные с такими поисками; ему пришлось обращаться за помощью к женщине, которую он, должно быть, ненавидел и презирал, и ему приходилось часто встречаться с тем человеком, которого он всегда стремился избегать, и чье имя было для него мучением, когда он его произносил. Он сделал все это ради девушки, которую не мог ни ценить, ни уважать. Её сердце шептало, что он сделал это ради неё. Но эта надежда вскоре была разрушена другими соображениями; она поняла, что даже её тщеславие недостаточно, если речь идет о зависимости от его чувств к ней, ведь женщина, уже отвергшая его, не могла преодолеть такое естественное чувство, как отвращение к связи с Уикхэмом. Шурин Уикхэма! Любой вид гордости должен возмутиться от такой связи. Безусловно, он сделал многое. Ей было стыдно думать о том, сколько именно. Но у него была причина для своего вмешательства, которая не требовала чрезмерного доверия. Было разумно, что он считал себя виноватым; у него была щедрость, и у него были средства проявить её; и хотя она не хотела считать себя главной причиной его действий, она могла поверить, что его привязанность к ней может помочь в деле, от которого зависел её душевный покой. Было больно, чрезвычайно больно знать, что они обязаны человеку, который никогда не сможет ответить им тем же. Они были обязаны ему возвращением Лидии, её репутацией, всем. О, как сильно она сожалела о каждом невежливом слове, которое когда-либо сказала ему! Что касается себя, то она чувствовала себя униженной; но она гордилась им — гордилась тем, что в вопросе сострадания и чести он смог победить себя. Она снова и снова перечитывала слова похвалы в адрес него, написанные её тетей. Этого было недостаточно; но это её радовало. Она даже испытывала некоторую радость, хотя и с сожалением, узнав, насколько твердо она и её дядя были уверены в существовании привязанности и доверия между мистером Дарси и ею.
Её вывели из задумчивости приближающиеся шаги; прежде чем она успела отойти в сторону, её догнал Уикхэм.

— Боюсь, я прерываю ваши одинокие размышления, дорогая сестра, — сказал он, подойдя к ней.
— Конечно, прерываете, — ответила она с улыбкой; — но это ещё не значит, что прерывание должно быть нежелательным.
— Мне было бы действительно жаль, если бы так и было. Мы всегда были хорошими друзьями, а теперь мы стали ещё ближе.
— Верно. Остальные выходят?
— Не знаю. Миссис Беннет и Лидия едут каретой в Мерритон. Итак, дорогая сестра, по словам нашего дяди и тети, вы действительно видели Пемберли.
Она кивнула в знак согласия.
— Я почти завидую вам этой радости, но думаю, что для меня это было бы слишком; иначе я мог бы поехать туда сам. А вы, наверное, видели старую экономку? Бедная Рейнольдс — она всегда очень меня любила. Но, конечно, она не упоминала моего имени.
— Да, упомянула.
— И что же она сказала?
— Что вы пошли в армию, и она боялась, что всё обернулось плохо. На таком расстоянии, знаете, вещи часто искажаются.
— Конечно, — ответил он, прикусив губу. Элизабет надеялась, что заставила его замолчать; но вскоре он снова заговорил:
— Я удивился, увидев Дарси в городе в прошлом месяце. Мы несколько раз проходили мимо друг друга. Интересно, что он там делает.
— Возможно, готовится к свадьбе с мисс де Бург, — сказала Элизабет. — Должна быть какая-то особая причина, чтобы он приехал туда в это время года.
— Без сомнения. Вы видели его, когда были в Лэмбтоне? Я думал, что по словам Гардинеров вы его видели.
— Да; он познакомил нас со своей сестрой.
— И вам она понравилась?
— Очень.
— Я действительно слышал, что за эти год-два она значительно изменилась к лучшему. Когда я видел её в последний раз, у неё не было особых перспектив. Я очень рад, что она вам понравилась. Надеюсь, у неё всё будет хорошо.
— Думаю, что да; она уже пережила самый трудный возраст.
— Вы проезжали мимо деревни Кимптон?
— Не помню, чтобы мы там проезжали.
— Я упоминаю её потому, что это было бы место, где я должен был жить. Прекрасное место! Отличный дом священника! Он бы подошёл мне во всех отношениях.

— Как бы вам понравилось читать проповеди?
— Очень хорошо. Я бы считала это своим долгом, и эта работа не казалась бы мне трудной. Не стоит жаловаться; но, конечно, для меня это было бы именно так! Тишина, уединение такой жизни — всё это соответствовало бы всем моим представлениям о счастье! Но этого не случилось. Вы когда-нибудь слышали, чтобы Дарси упоминал об этом, когда вы были в Кенте?
— Я слышала от достоверного источника, что это было предоставлено вам лишь условно, по воле нынешнего покровителя.
— Да, в этом была доля правды; я же с самого начала вам говорила об этом, если помните.
— Я также слышала, что было время, когда чтение проповедей казалось вам не таким приятным, как сейчас; вы даже заявили о своем решении больше никогда не принимать поручений, и дело было решено соответственно.
— Да, и это не было совсем безосновательно. Вы можете вспомнить, что я вам говорила по этому поводу, когда мы впервые об этом заговорили.
Они уже почти подошли к двери дома; она шла быстро, чтобы избавиться от него, и, не желая ради сестры провоцировать его, лишь с улыбкой ответила:
— Ну же, мистер Уикхэм, мы ведь брат и сестра, знаете. Не будем ссориться из-за прошлого. Надеюсь, в будущем мы всегда будем на одной волне.
Она протянула ему руку; он с нежностью поцеловал её, хотя едва знал, куда смотреть, и они вошли в дом.

«Мистер Дарси с ним».

ГЛАВА LIII.
Р. Уикхэм был настолько доволен этим разговором, что больше никогда не беспокоил себя и не провоцировал свою дорогую сестру Элизабет, поднимая эту тему.

Она была рада узнать, что сказала достаточно, чтобы заставить его замолчать. Наступил день их отъезда с Лидией; миссис Беннет пришлось смириться с разлукой, которая, поскольку её муж совсем не поддерживал её плана о том, чтобы все они отправились в Ньюкасл, вероятно, продлится как минимум двенадцать месяцев.
— О, моя дорогая Лидия, — воскликнула она, — когда мы снова встретимся?
— О, боже! Не знаю. Возможно, не в ближайшие два-три года.
— Пиши мне часто, дорогая.
— Как только смогу. Но вы же знаете, замужние женщины редко имеют время для писем. Мои сестры могут мне писать. У них ведь больше не будет дел.
Прощальные слова мистера Уикхэма были гораздо более нежными, чем у его жены. Он улыбался, выглядел красиво и говорил много приятных вещей.
— Он такой прекрасный человек, — сказал мистер Беннет, как только они вышли из дома, — какого я только видел. Он улыбается, шутит и льстит всем нам. Я безмерно им горжусь. Даже сам сэр Уильям Лукас не сможет найти лучшего зятя.
Потеря дочери сделала миссис Беннет очень угнетённой на несколько дней.
— Я часто думаю, — сказала она, — что нет ничего хуже, чем расставание с друзьями. Без них кажется так одиноко.
— Это, видите ли, последствие того, что вы выдали замуж свою дочь, — сказала Элизабет. — Вам должно быть приятно, что ваши четыре другие дочери остались незамужними.
— Это совсем не так. Лидия уходит не потому, что замужем, а потому, что полк её мужа находится далеко. Если бы он был ближе, она бы не уехала так скоро.
Но это угнетённое состояние вскоре прошло, и её ум снова наполнился надеждой благодаря новости, которая тогда начала распространяться. Домоправительница в Нетерфилде получила приказ подготовиться к приезду своего хозяина, который должен был прибыть через день-два, чтобы охотиться там несколько недель. Миссис Беннет была в сильном волнении. Она поочерёдно смотрела на Джейн, улыбалась и качала головой.
— Ну что ж, значит, мистер Бингли приезжает, сестра, — (ведь первой новость ей сообщила миссис Филлипс). — Ну, тем лучше. Хотя мне всё равно. Он нам не нужен, знаете, и я уверена, что больше никогда не хочу его видеть. Но если ему будет угодно, он может приезжать в Нетерфилд. Кто знает, что может случиться? Но это нас не касается. Знаете, сестра, мы давно договорились никогда об этом не говорить. Так он действительно приезжает?
— Можете быть уверены, — ответила другая, — ведь миссис Николс была в Мерритоне прошлой ночью: я видела, как она проходила мимо, и специально вышла, чтобы узнать правду.

Она сказала мне, что это, безусловно, правда. Он приедет не позднее четверга, скорее всего — в среду. Она собиралась специально пойти в мясную лавку в среду, чтобы заказать мясо, и у неё уже есть три утки, готовые к забою.

Мисс Беннет не смогла сохранить спокойствие, узнав о его приезде. Прошло уже много месяцев с тех пор, как она упоминала его имя перед Элизабет; но теперь, как только они остались наедине, она сказала:

— Я видела, как ты смотрела на меня сегодня, Лиззи, когда тётя рассказала нам об этом известии; я знаю, что выглядела расстроенной, но не думай, что это было по какой-то глупой причине. Я просто на мгновение растерялась, потому что чувствовала, что на меня смотрят. Уверяю тебя, что эта новость не вызывает у меня ни радости, ни печали. Я рада лишь одному: он приезжает в одиночку, так мы будем видеть его реже. Не то чтобы я боялась сама, но боюсь комментариев других людей.

Элизабет не знала, что и думать. Если бы она не видела его в Дербишире, она могла бы подумать, что он приедет туда с единственной целью — той, которая известна всем. Но она по-прежнему считала, что он предпочитает Джейн, и сомневалась, скорее ли он приедет с разрешения своего друга или будет достаточно смел, чтобы приехать без него.

— И всё же странно, — иногда думала она, — что этот бедный человек не может прийти в дом, который он законно арендовал, не вызывая всего этого шума! Я оставлю его в покое.

Несмотря на то, что её сестра заявляла и, по-видимому, действительно считала таковыми свои чувства, в ожидании его приезда Элизабет легко могла заметить, что настроение сестры сильно изменилось. Оно было более неспокойным, более переменчивым, чем обычно.

Тема, которая столь оживленно обсуждалась между их родителями примерно двенадцать месяцев назад, снова была поднята.

— Как только мистер Бингли приедет, дорогая, — сказала миссис Беннет, — ты, конечно, должна будешь ухаживать за ним.

— Нет, нет. В прошлом году ты заставила меня навестить его и пообещала, что если я это сделаю, он женится на одной из моих дочерей. Но ничего из этого не вышло, и я не собираюсь снова выполнять глупую просьбу.

Его жена объяснила ему, насколько необходимо, чтобы все соседские джентльмены проявляли к нему внимание по возвращении в Нетерфилд.

— Это правило этикета, которое я презираю, — сказал он. — Если ему нужно наше общество, пусть сам ищет его. Он знает, где мы живём. Я не собираюсь тратить своё время на преследование соседей каждый раз, когда они уезжают и возвращаются.

— Ну, я знаю только одно: будет ужасно невежливо, если ты не будешь ухаживать за ним. Но это не помешает мне пригласить его к нам на ужин, я решила. Мы…

Скоро должны приехать миссис Лонг и семья Гулдингов. Тогда нас будет тринадцать, и у стола хватит места только для него. Утешённая этим решением, она лучше смогла терпеть грубость своего мужа; хотя было очень унизительно знать, что из-за этого её соседи могут увидеть мистера Бингли раньше неё. По мере приближения дня его приезда…
— Мне начинает казаться жаль, что он вообще приезжает, — сказала Джейн сестре. — Это бы ничего не значило; я могла бы видеть его с полным равнодушием; но я едва могу терпеть постоянные разговоры об этом. Мама имеет хорошие намерения, но она не знает, и никто не может знать, как сильно я страдаю от её слов. Как же я буду счастлива, когда его пребывание в Нетерфилде закончится!
— Хотела бы я сказать что-нибудь, чтобы утешить тебя, — ответила Элизабет, — но это совершенно вне моих сил. Ты сама должна это чувствовать; а обычное утешение, когда можно наставлять страдающего на терпение, мне запрещено, потому что у тебя его всегда достаточно.
Прибыл мистер Бингли. Миссис Беннет, с помощью слуг, постаралась узнать об этом как можно раньше, чтобы период беспокойства и тревоги у неё длился как можно дольше. Она считала дни, которые должны пройти, прежде чем можно будет отправить приглашение — не надеясь увидеть его раньше. Но на третий день после его приезда в Хартфордшир она увидела из окна своей гардеробной, как он въезжает в двор и направляется к дому.
Её дочерей срочно позвали, чтобы поделиться её радостью. Джейн решительно осталась за столом; но Элизабет, чтобы угодить матери, подошла к окну — она посмотрела — увидела с ним мистера Дарси и снова села рядом с сестрой.
— С ним есть какой-то джентльмен, мама, — сказала Китти. — Кто это может быть?
— Наверное, какой-нибудь знакомый, дорогая; я точно не знаю.
— Ах! — ответила Китти. — Это точно тот самый человек, который раньше был с ним. Мистер… как его зовут? Тот высокий, гордый мужчина.
— Боже мой! Мистер Дарси! — Да, действительно, клянусь. Что ж, любой друг мистера Бингли здесь всегда будет желанным, конечно; но иначе я должна сказать, что ненавижу его самого вид.
Джейн с удивлением и беспокойством посмотрела на Элизабет. Она мало знала о их встрече в Дербишире, поэтому сочувствовала неловкости своей сестры, которая видела его почти в первый раз после получения его объяснительного письма. Обе сестры чувствовали себя некомфортно. Каждая сочувствовала другой, а также, конечно, себе самой; а их мать продолжала говорить о своей неприязни к мистеру Дарси и о своём решении вести себя с ним вежливо лишь как с другом мистера Бингли, без того, чтобы их кто-либо слышал.
Но у Элизабет были причины беспокойства, о которых Джейн пока не могла догадаться; она так и не нашла смелости показать сестре письмо миссис Гардинер или рассказать о собственном изменении отношения к нему. Для Джейн он мог быть лишь мужчиной, чьи предложения она отклонила и чьи достоинства она недооценила; но для самой Элизабет…

Более подробную информацию можно найти в следующем: именно ему вся семья была обязана первыми благами, и к нему она относилась с таким же интересом, если не совсем столь нежным, то по крайней мере столь же разумным и справедливым, как тот, который Джейн испытывала к Бингли. Её удивление его приездом — его приездом в Нетерфилд, в Лонгборн, и его желанием снова встретиться с ней — было почти таким же, как и тогда, когда она впервые увидела изменение его поведения в Дербишире. Цвет лица, исчезнувший ранее, на полминуты вернулся, став ещё ярче; улыбка радости придала блеск её глазам, ведь в тот момент она думала, что его чувства и желания всё ещё не изменились; но она не могла быть уверена. «Дайте мне сначала посмотреть, как он будет себя вести», — сказала она. «Тогда уже будет время для ожиданий». Она сосредоточенно занималась своим делом, стараясь сохранять спокойствие, и не осмеливалась поднять глаза, пока любопытство не заставило её взглянуть на лицо сестры, когда слуга приблизился к двери. Джейн выглядела немного бледнее обычного, но более спокойной, чем ожидала Элизабет. Когда появились джентльмены, её цвет лица стал ещё ярче; однако она приняла их довольно спокойно, с достоинством, без всяких признаков обиды или ненужной лести. Элизабет сказала им столько, сколько позволяла вежливость, а затем снова села за работу с таким энтузиазмом, какого редко требовало её занятие. Она лишь бросила один взгляд на Дарси. Он выглядел серьёзным, как обычно; по её мнению, он выглядел больше так, как привык выглядеть в Хартфордшире, чем там, в Пемберли. Но, возможно, в присутствии её матери он не мог быть таким, как перед дядей и тётей. Это была болезненная, но не невероятная догадка. Бингли она тоже увидела на мгновение; в тот короткий промежуток времени он казался одновременно довольным и смущённым. Миссис Беннет приняла его с такой степенью вежливости, что это заставило её двух дочерей почувствовать стыд, особенно в сравнении с холодной и формальной вежливостью его друга. Элизабет, в частности, которая знала, что её мать обязана последнему тем, что её любимая дочь избежала необратимого позора, была глубоко обижена и расстроена из-за такого несправедливого отношения. Дарси, спросив её о здоровье мистера и миссис Гардинер — на вопрос, на который она не могла ответить без смущения, — почти ничего не сказал. Он не сидел рядом с ней; возможно, поэтому он молчал; но в Дербишире всё было иначе. Там он разговаривал с её друзьями, когда не мог говорить с ней самой. Но теперь прошло несколько минут, а от него не доносилось ни звука; и когда она иногда, не в силах сопротивляться любопытству, поднимала глаза на его лицо, она часто видела, что он смотрит на Джейн так же, как и на неё, а иногда даже не на кого-либо вообще.

Земля… Больше заботливости и меньше стремления угодить, чем во время их последней встречи, — это было ясно видно. Она была разочарована и зла на себя за это.
«Могла ли я ожидать чего-то другого?» — сказала она. «Но зачем же он пришёл?»
У неё не было настроения беседовать ни с кем, кроме него самого; а с ним у неё едва хватало смелости говорить.
Она спросила о его сестре, но больше ничего не смогла сделать.
«Прошло уже много времени с тех пор, как вы уехали, мистер Бингли», — сказала миссис Беннет.
Он согласился с этим.
«Я начала бояться, что вы больше никогда не вернётесь. Говорили, что вы собираетесь полностью покинуть это место к Михайлову дню; но, надеюсь, это неправда. С тех пор, как вы уехали, в округе произошло много изменений. Мисс Лукас вышла замуж и обосновалась там; одна из моих дочерей тоже вышла замуж. Думаю, вы уже слышали об этом; конечно, вы, должно быть, прочитали об этом в газетах. Это было в „Таймс“ и „Курьере“, я знаю; хотя информация была дана некорректно. Там было только написано: „Недавно Джордж Уикхэм женился на мисс Лидии Беннет“, без упоминания её отца или места, где она живёт, или чего-либо ещё. Это также составил мой брат Гардинер, и я удивляюсь, как ему удалось сделать всё так некорректно. Вы видели это?»
Бингли ответил, что видел, и поздравил их. Элизабет не осмеливалась поднять глаза. Поэтому она не могла видеть, как выглядел мистер Дарси.
«Конечно, это прекрасно, когда дочь выходит замуж», — продолжила её мать, — «но в то же время, мистер Бингли, очень тяжело, когда её забирают у меня. Они уехали в Ньюкасл, кажется, в очень северном месте, и там останутся, не знаю на сколько времени. Его полк находится там; думаю, вы уже слышали, что он покинул свой графство и поступил в регулярную армию. Слава богу! У него есть друзья, хотя, возможно, не столько, сколько он заслуживает».
Элизабет, понимая, что это адресовано мистеру Дарси, была настолько опустошена стыдом, что едва могла сидеть на месте. Однако это заставило её заговорить, чего раньше ничто не могло сделать; она спросила Бингли, собирается ли он пока оставаться в деревне. Несколько недель, по его мнению.
«Когда вы убьёте всех своих птиц, мистер Бингли, — сказала её мать, — прошу вас прийти сюда и охотиться на поместье мистера Беннета сколько угодно. Я уверена, он будет очень рад вам помочь и сохранит для вас всех лучших птиц».
Страдания Элизабет усилились от такого ненужного, такого навязчивого внимания! Если сейчас снова возникнут те же благоприятные перспективы, что и год назад, то, как она полагала, всё приведёт к тому же раздражающему исходу.
В тот момент она почувствовала, что даже годы счастья не смогут компенсировать ей и Джейн моменты такого болезненного замешательства.

«Первое желание моего сердца, — сказала она себе, — это больше никогда не находиться в обществе ни одного из них. Их компания не может принести никакой радости, способной возместить такую ужасную страдальческую жизнь! Пусть я больше никогда не вижу ни того, ни другого!» Однако страдания, за которые годы счастья не могли дать никакой компенсации, вскоре получили определённое облегчение: она заметила, как красота её сестры снова пробудила восхищение её бывшего возлюбленного. Когда он впервые пришёл, он почти не разговаривал с ней, но каждые пять минут, казалось, уделял ей всё больше внимания. Он нашёл её такой же красивой, как и в прошлом году; такой же доброжелательной и непринуждённой, хотя и не такой болтливой. Джейн очень боялась, что кто-нибудь заметит какие-либо изменения в ней, и была уверена, что говорит столько же, сколько и раньше; но её мысли были настолько заняты, что она не всегда понимала, когда молчит. Когда джентльмены встали, чтобы уйти, миссис Беннет вспомнила о своей вежливости и пригласила их приехать на ужин в Лонгборн через несколько дней. «Вы мне очень должны визит, мистер Бингли, — добавила она. — Ведь прошлой зимой, когда вы уехали в город, вы пообещали провести с нами семейный ужин, как только вернётесь. Я не забыла, видите ли; и уверяю вас, я была очень разочарована, что вы не вернулись и не сдержали своего обещания». Бингли выглядел немного смущённым от этих слов и сказал что-то о том, что его задержали дела. Затем они ушли. Миссис Беннет сильно хотела попросить их остаться и поужинать у неё в тот же день; но, хотя она всегда устраивала прекрасные ужины, она считала, что менее двух блюд будет недостаточно для человека, на которого у неё были такие серьёзные планы, или чтобы удовлетворить аппетит и гордость того, кто зарабатывал десять тысяч в год.

— Джейн как раз огляделась по сторонам.

ГЛАВА ЛIV.

Как только они ушли, Элизабет вышла наружу, чтобы прийти в себя; другими словами, чтобы без перерыва размышлять о тех вещах, которые только усиливали её печаль. Поведение мистера Дарси поразило и раздражило её.

— Ну зачем же он пришёл, если только для того, чтобы молчать, быть мрачным и равнодушным? — сказала она. — Зачем вообще приходить?

Она не могла найти такого объяснения, которое бы её устроило.

— Он ведь мог быть дружелюбным и приятным для моего дяди и тёти, когда находился в городе; почему бы ему не быть таким и со мной? Если он боится меня, зачем приходить сюда? Если ему больше нет дела до…

— Меня что, молчать? Дразнишь меня, дразнишь, мужчина! Я больше не буду думать о нем.
Её решимость на короткое время оставалась непоколебимой благодаря прибытию сестры, которая подошла к ней с веселым выражением лица, свидетельствовавшим о том, что она была более довольна гостями, чем Элизабет.
— Ну, — сказала она, — теперь, когда первая встреча закончилась, я чувствую себя совершенно спокойно. Я знаю свои силы и больше никогда не почувствую себя неловко из-за его прихода. Я рада, что он будет ужинать здесь во вторник. Тогда все увидят, что мы обе встречаемся лишь как обычные, безразличные знакомые.
— Да, действительно совершенно безразличные, — с улыбкой сказала Элизабет. — О, Джейн! Будь осторожна.
— Моя дорогая Лиззи, ты не можешь считать меня настолько слабой, чтобы сейчас оказаться в опасности.
— Я думаю, ты находишься в большой опасности заставить его влюбиться в тебя ещё сильнее, чем раньше.
Они снова не видели господ до вторника; а миссис Беннет тем временем позволяла себе мечтать о всех возможных счастливых сценариях, которые хороший настрой и вежливость Бингли за полчаса визита пробудили в ней.
Во вторник в Лонгборне собралась большая компания; двое, которых с нетерпением ждали, благодаря своей пунктуальности, как и подобает настоящим джентльменам, прибыли в самый разумный срок. Когда они вошли в столовую, Элизабет с нетерпением наблюдала, займёт ли Бингли то место, которое на всех предыдущих встречах принадлежало ему рядом с её сестрой. Её осторожная мать, разделявшая те же мысли, воздержалась от приглашения его сесть рядом с ней. Войдя в комнату, он, казалось, колебался; но Джейн случайно оглянулась и улыбнулась — всё было решено. Он сел рядом с ней.
Элизабет с чувством триумфа посмотрела на его друга. Тот вёл себя с благородным безразличием; и она бы подумала, что Бингли получил разрешение быть счастливым, если бы не увидела, что его взгляд также обратился к мистеру Дарси с выражением полуулыбки и тревоги.
Во время ужина его поведение по отношению к её сестре свидетельствовало о восхищении ею; хотя это восхищение было более сдержанным, чем раньше, Элизабет была уверена, что если оставить их наедине, счастье Джейн и его собственное быстро будет обеспечено. Хотя она не осмеливалась рассчитывать на такой исход, ей было приятно наблюдать за его поведением. Это придавало ей всю энергию, на которую только были способны её силы, ведь она совсем не была в хорошем настроении. Мистер Дарси находился почти так же далеко от неё, насколько это было возможно из-за расстояния между столами. Он сидел с одной стороны от её матери. Она знала, что такая ситуация не принесёт радости ни ему, ни её матери, да и не поможет им выглядеть лучше. Она не была достаточно близко, чтобы слышать их разговор, но видела, как редко они разговаривали друг с другом, и как формальным и холодным было их общение, когда они всё же разговаривали.
Невежливость её матери делала для Элизабет ещё более болезненным осознание того, сколько они должны мистеру Дарси; иногда она бы отдала всё, лишь бы иметь возможность сказать ему, что его доброта не осталась незамеченной и не прошла бесследно для всей семьи.

Она надеялась, что вечер предоставит возможность свести их вместе; что вся посещение не пройдет без того, чтобы они смогли поговорить более подробно, чем просто обменяться формальными приветствиями при его приходе. В тревоге и беспокойстве время, проведенное в гостиной до прихода джентльменов, казалось ей утомительным и скучным до такой степени, что это почти делало ее невежливой. Она с нетерпением ждала их прихода — ведь от этого зависела вся ее надежда на удовольствие в тот вечер.

«Если он не придет ко мне, — сказала она, — тогда я навсегда откажусь от него».

Джентльмены пришли; ей показалось, что он, кажется, собирается оправдать ее надежды; но, увы! Дамы собрались вокруг стола, где мисс Беннет заваривала чай, а Элизабет наливала кофе, так плотно, что рядом с ней не было ни одного свободного места для стула. Когда джентльмены приблизились, одна из девушек пододвинулась к ней еще ближе и прошептала:

— Мужчины не придут и не разлучат нас. Я решила: нам не нужны они, верно?

Дарси ушел в другую часть комнаты. Она следила за ним взглядом, завидовала всем, с кем он разговаривал, едва имела терпения помочь кому-либо с кофе, а затем разозлилась на себя за такую глупость!

«Человек, которому уже отказали! Как я могла быть настолько глупа, чтобы ожидать возобновления его любви? Разве есть хоть один мужчина, который не осудил бы такую слабость, как второе предложение той же женщине? Нет ничего более оскорбительного для их чувств».

Однако ее немного подбодрило то, что он сам принес свою чашку с кофе; она воспользовалась случаем и спросила:

— Ваша сестра все еще в Пемберли?

— Да; она останется там до Рождества.

— И совсем одна? Все ее друзья ушли?

— С ней миссис Аннсли. Остальные уехали в Скарборо три недели назад.

Ей больше нечего было сказать; но если бы он захотел поговорить с ней, у него, возможно, были бы больше шансов. Однако он стоял рядом с ней несколько минут в молчании; и, наконец, когда девушка снова прошептала что-то Элизабет, он ушел.

Когда чайный сервиз убрали и поставили карты, все дамы встали; Элизабет надеялась, что он скоро присоединится к ней, но все ее надежды рухнули, когда она увидела, что он стал жертвой жадности ее матери к игрокам в уист. Через несколько мгновений он уже сидел с остальными. Теперь она потеряла всякую надежду на удовольствие. Весь вечер они сидели за разными столами;

У нее не было никакой надежды, кроме как на то, что его взгляд так часто обращается в сторону ее угла комнаты, что это заставит его играть столь же плохо, как и ее саму. Миссис Беннет хотела угостить двух джентльменов из Нетерфилда ужином, но, к сожалению, их карета была заказана раньше всех остальных, и у нее не было возможности задержать их.
— Ну что, девочки, — сказала она, как только они остались вдвоем, — что вы думаете о сегодняшнем дне? Уверяю вас, все прошло чрезвычайно хорошо. Ужин был приготовлен лучше, чем любой другой, который я когда-либо видела. Оленья туша была пропечена идеально — все говорили, что никогда не видели такой жирной туши. Суп был в пятьдесят раз лучше того, что у нас было у Люкесов на прошлой неделе; даже мистер Дарси признал, что перепела были превосходно приготовлены; должно быть, у него есть как минимум два-три французских повара. А, моя дорогая Джейн, я никогда не видела тебя такой красивой. Так же сказала и миссис Лонг — я спросила ее, не правда ли. И что еще она сказала? «Ах! Миссис Беннет, наконец-то мы получим ее в Нетерфилде!» И действительно, так и случилось. Я думаю, миссис Лонг — одна из лучших женщин, когда-либо существовавших; ее племянницы — очень милые девушки, хотя и не особенно красивые; мне они безумно нравятся.

«Миссис Лонг и её племянницы».

Короче говоря, миссис Беннет была в прекрасном настроении: она достаточно хорошо изучила поведение Бингли по отношению к Джейн, чтобы убедиться, что в конце концов сможет заполучить его; а её надежды на пользу для своей семьи, когда она находилась в хорошем настроении, были настолько велики, что…

Причина в том, что она была довольно разочарована тем, что на следующий день не увидела его там снова, чтобы он смог сделать ей предложение.
„Это был очень приятный день“, — сказала мисс Беннет Элизабет. „Гости казались такими подходящими друг для друга. Надеюсь, мы сможем часто встречаться“.
Элизабет улыбнулась.
„Лиззи, нельзя так поступать. Нельзя подозревать меня. Мне это очень неприятно. Уверяю тебя, я уже научилась ценить его беседы как беседы приятного и разумного молодого человека, без каких-либо других желаний. Судя по его манерам, я уверена, что у него никогда не было намерения завоевать мою привязанность. Просто у него больше обаяния в словах и сильнее желание всем нравиться, чем у любого другого мужчины“.
„Ты очень жестока“, — сказала её сестра. „Ты не позволяешь мне улыбаться и постоянно провоцируешь меня на это“.
„Как трудно иногда заставить людей поверить в то, что ты говоришь! А в других случаях — совершенно невозможно! Но зачем ты хочешь убедить меня в том, что я чувствую больше, чем признаю?“
„На этот вопрос я едва знаю, как ответить. Все мы любим давать советы, хотя можем научить лишь тому, что не стоит знать. Прости меня; а если ты будешь продолжать вести себя равнодушно, не делай меня своей доверенницей“.

— Лиззи, дорогая, я хочу поговорить с тобой.

ГЛАВА LV.

Через несколько дней после этого визита мистер Бингли снова пришёл, и уже в одиночку. Его друг уехал от него тем утром в Лондон, но должен был вернуться домой через десять дней. Он просидел с ними более часа и был в изумительном настроении. Миссис Беннет пригласила его пообедать с ними, но он, выражая много заботы, признался, что уже обещан кому-то другому.
— В следующий раз, когда вы придёте, — сказала она, — надеюсь, у нас будет больше удачи.
Он должен быть особенно счастлив в любое время и так далее; и если она позволит, он воспользуется первой же возможностью, чтобы навестить их.
— Можете ли вы прийти завтра?
Да, у него совсем не было никаких дел на завтра; и её приглашение было с радостью принято.
Он пришёл как раз в то время, когда ни одна из дам ещё не была одета. Миссис Беннет в пижаме и с наполовину собранными волосами вбежала в комнату своих дочерей и закричала:
— Дорогая Джейн, поторопись спуститься. Он пришёл — мистер Бингли пришёл. Действительно, он здесь. Поторопись, поторопись. Сара, сейчас же подойди к мисс Беннет и помоги ей надеть платье. Не обращай внимания на волосы мисс Лиззи.
— Мы спустимся, как только сможем, — сказала Джейн; — но, думаю, Китти уже опередила нас обеих, ведь она поднялась наверх полчаса назад.
— Ох! Проклятье Китти! Что ей до этого? Ну же, быстрее, быстрее! Где твоя лента, дорогая?
Но когда мать ушла, Джейн не хотела спускаться без одной из сестёр.
Та же тревога по поводу того, чтобы остаться наедине, проявилась снова вечером.
После чая мистер Беннет, как обычно, ушёл в библиотеку, а Мэри поднялась наверх к своему инструменту. Таким образом два из пяти препятствий были устранены, и миссис Беннет долгое время сидела, глядя и моргая Элизабет и Кэтрин, не производя на них никакого впечатления. Элизабет не обращала на неё внимания; и когда наконец Китти посмотрела на неё, она очень невинно спросила: «Что случилось, мама? Зачем вы моргаете на меня? Что мне делать?»
— Ничего, дитя, ничего. Я не моргала на тебя. — Затем она сидела ещё пять минут; но, не желая терять столь ценную возможность, вдруг встала и, сказав Китти: — Подойди сюда, милая, я хочу поговорить с тобой, — вывела её из комнаты. Джейн тут же бросила взгляд на Элизабет, выражавший её беспокойство из-за такого заранее спланированного поступка, и

Ее мольбы о том, чтобы она не уступала ему. Через несколько минут миссис Беннет приоткрыла дверь и позвала:
— Лиззи, дорогая, я хочу с тобой поговорить.
Элизабет пришлось пойти.
— Мы можем оставить их вдвоем, знаешь ли, — сказала ее мать, как только они оказались в холле. — Китти и я поднимаемся наверх, чтобы посидеть в моей гардеробной.
Элизабет не стала спорить с матерью, а просто осталась в холле, пока та и Китти не скрылись из виду, после чего вернулась в гостиную.
Планы миссис Беннет на этот день не увенчались успехом. Бингли был всем, что только можно пожелать, кроме как любовником ее дочери. Его спокойствие и веселость делали его прекрасным дополнением к их вечернему собранию; он терпеливо относился к неуместной навязчивости матери и с таким терпением и самообладанием выслушивал все ее глупые замечания, что это было особенно ценно для дочери.
Ему едва понадобилось приглашение остаться на ужин; и прежде чем он ушел, была достигнута договоренность — в основном благодаря ему самому и миссис Беннет — о том, что он придет на следующее утро, чтобы поохотиться вместе с ее мужем.
После этого дня Джейн больше не говорила о своем равнодушии. Между сестрами больше не произносилось ни слова о Бингли; но Элизабет легла спать с радостной уверенностью, что все скоро закончится, если только мистер Дарси не вернется в установленное время.
Однако на самом деле она была довольно уверена, что все это произошло с согласия того джентльмена.
Бингли пришел в назначенное время; они с мистером Беннетом провели утро вместе, как и договаривались. Мистер Беннет оказался гораздо приятнее, чем ожидал его спутник. В Бингли не было ничего высокомерного или глупого, что могло бы вызвать насмешки или заставить его замолчать; он был более общительным и менее эксцентричным, чем когда-либо видел его его спутник. Конечно, Бингли вернулся с ним на ужин; а вечером изобретательность миссис Беннет снова заработала, чтобы увести всех подальше от него и ее дочери. У Элизабет было письмо, которое нужно было написать, поэтому вскоре после чая она пошла в столовую. Поскольку все остальные собирались играть в карты, ее не могли позвать, чтобы помешать планам матери.
Но когда она вернулась в гостиную, закончив письмо, к ее огромному удивлению она увидела поводы для беспокойства: казалось, что ее мать оказалась слишком хитрой. Открыв дверь, она увидела свою сестру и Бингли, стоящих рядом у камина, словно они вели серьезный разговор; и если бы это не вызвало подозрений, то выражения их лиц, когда они поспешно отвернулись друг от друга, уже все бы объяснили. Их положение было довольно неловким; но ее собственное положение, как она считала, было еще хуже. Ни один из них не произнес ни слова; Элизабет собиралась снова уйти, когда Бингли, который, как и остальные, сидел, вдруг встал, прошептал несколько слов своей сестре и выбежал из комнаты.

Джейн не испытывала никаких сомнений по отношению к Элизабет — уверенность в ней приносила ей радость; она тут же обняла её и с самыми искренними чувствами признала, что та — счастливейший человек на свете.
«Это слишком!» — добавила она. — «Совершенно слишком. Я этого не заслуживаю. О, почему не все могут быть такими счастливыми?»
Поздравления Элизабет были искренними, теплыми и полными радости — слова едва могли передать всю глубину этих чувств. Каждое доброе слово становилось для Джейн новым источником счастья. Но пока она не хотела оставаться с сестрой и сказать даже половины того, что ещё предстояло сказать.
«Я должна немедленно идти к матери», — воскликнула она. — «Я ни в коем случае не хочу пренебрегать её заботой или позволить кому-либо другому передать ей это от меня. Он уже ушел к отцу. О, Лиззи, подумать только, что то, что я собираюсь рассказать, принесет столько радости всей моей любимой семье! Как я смогу вынести столько счастья?»
Затем она поспешила к матери, которая специально прекратила вечеринку и сидела наверху с Китти.
Элизабет, оставшись одна, улыбнулась при мысли о том, как быстро и легко всё закончилось, ведь ранее они месяцами переживали тревоги и беспокойства.
«И вот, — сказала она, — конец всей этой тревожной осторожности его друзей, конец всех лжи и уловок его сестры! Самый счастливый, разумный и правильный конец!»
Через несколько минут к ней присоединился Бингли; его беседа с отцом была короткой, но эффективной.
«Где ваша сестра?» — поспешно спросил он, открывая дверь.
«Наверху, у матери. Думаю, скоро она спустится».
Он закрыл дверь, подошел к ней и выразил свои пожелания счастья и любви как брат. Элизабет искренне и тепло выразила свою радость по поводу их будущих отношений. Они тепло пожали друг другу руки; затем, пока сестра не спускалась, ей пришлось слушать все его слова о собственном счастье и о достоинствах Джейн. И хотя он был влюбленным, Элизабет действительно считала, что все его ожидания счастья имеют основания, ведь они опирались на превосходное взаимопонимание и отличный характер Джейн, а также на общую схожесть чувств и вкусов между ней и им.
Это был вечер необычайной радости для всех них; удовлетворение мисс Беннет придавало её лицу особый сияющий вид, делая её ещё красивее, чем обычно. Китти улыбалась и надеялась, что скоро придет её очередь. Миссис Беннет не могла выразить свое согласие или одобрение достаточно теплыми словами, чтобы удовлетворить её чувства, хотя она полчаса говорила с Бингли только об этом. А когда мистер Беннет присоединился к ним за ужином, его голос и манеры ясно показывали, насколько он счастлив.

Однако ни слова не сорвалось с его уст по этому поводу, пока их гость не попрощался на ночь; но как только тот ушёл, он обратился к дочери и сказал:
— Джейн, поздравляю тебя. Ты станешь очень счастливой женщиной.
Джейн тут же подошла к нему, поцеловала его и поблагодарила за доброту.
— Ты хорошая девушка, — ответил он, — и мне очень приятно думать, что вы будете так счастливо жить вместе. Я не сомневаюсь, что у вас всё будет хорошо. У вас совершенно схожий характер: вы обе такие уступчивые, что ничего никогда не будет решено; такие легковерные, что любой слуга сможет вас обмануть; и такие щедрые, что всегда потратите больше, чем зарабатываете.
— Надеюсь, что нет. Неразумие или бездумность в финансовых вопросах было бы для меня непростительно.
— Потратить больше, чем зарабатываете! Дорогой мистер Беннет, — воскликнула его жена, — о чём вы говорите? У него ведь четыре-пять тысяч в год, а возможно, и больше. — Затем, обращаясь к дочери: — О, моя дорогая Джейн, я так счастлива! Уверена, что всю ночь не сомкну глаз. Я знала, что так и будет. Я всегда говорила, что в конце концов так и случится. Я была уверена, что ты не можешь быть такой красивой просто так! Помню, как только я увидела его в прошлом году, когда он впервые приехал в Хартфордшир, я подумала, насколько вероятно, что вы встретитесь. О, он самый красивый молодой человек из всех, кого я когда-либо видела!
Уикхэм и Лидия были забыты. Джейн была без конкуренток — её любимое дитя. В тот момент ей были неинтересны никто другой. Её младшие сёстры вскоре начали уговаривать её помочь им в получении тех благ, которые они могли бы в будущем получить от неё.
Мэри попросила разрешения пользоваться библиотекой в Незерфилде; а Китти умоляла о том, чтобы каждую зиму там устраивали несколько балов.
С этого момента Бингли, конечно же, стал ежедневным гостем в Лонгборне: он часто приходил до завтрака и всегда оставался до после ужина; разве что если какой-нибудь жестокий сосед, которого невозможно было достаточно ненавидеть, приглашал его на ужин, и он считал своим долгом принять приглашение.
У Элизабет теперь почти не оставалось времени для разговоров с сестрой; ведь когда Бингли был рядом, Джейн не обращала внимания ни на кого другого. Но в те часы, когда они были разлучены, она оказывалась очень полезной для них обеих. В отсутствие Джейн он всегда обращался к Элизабет, чтобы поговорить о ней; а когда Бингли уходил, Джейн постоянно искала тот же способ облегчения своих переживаний.
— Он сделал меня такой счастливой, — сказала она однажды вечером, — когда сказал, что совершенно не знал о моём пребывании в городе прошлой весной! Я и не думала, что это возможно.
— Я так и подозревала, — ответила Элизабет. — Но как он это объяснил?
— Наверное, это сделали его сёстры. Они определённо не хотели, чтобы он со мной познакомился, чему я не удивляюсь, ведь он мог бы выбрать кого угодно другого.

Во многих отношениях это гораздо выгоднее. Но когда они увидят, как я надеюсь, что их брат счастлив со мной, они научатся довольствоваться тем, что есть, и мы снова будем в хороших отношениях — хотя мы уже никогда не сможем быть такими, какими были раньше друг для друга.

— Это самая безжалостная речь, — сказала Элизабет, — которую я когда-либо от вас слышала. Хорошая девушка! Меня бы действительно огорчило видеть вас снова жертвой притворного внимания мисс Бингли.

— Поверишь ли, Лиззи, что прошлый ноябрь, когда он ездил в город, он действительно любил меня, и только убеждение в том, что я равнодушна, помешало бы ему вернуться?

— Конечно, он совершил небольшую ошибку; но это свидетельствует о его скромности.

Это естественным образом привело к похвалам Джейн в адрес его застенчивости и недооценки собственных достоинств.

Элизабет была рада узнать, что он не поддался влиянию своего друга; ведь, хотя у Джейн было самое щедрое и прощающее сердце на свете, она знала, что это обстоятельство неизбежно заставит её относиться к нему предвзято.

— Я, конечно, самое счастливое существо на свете! — воскликнула Джейн. — О, Лиззи, почему меня выбрали из всей моей семьи и благословили больше всех? Если бы только я могла видеть тебя счастливой! Если бы только для тебя нашёлся такой же мужчина!

— Даже если бы ты дала мне сорок таких мужчин, я никогда не смогла бы быть такой счастливой, как ты. Пока у меня нет твоего характера, твоей доброты, я никогда не смогу обрести твоё счастье. Нет, нет, позволь мне самой справляться со всем; и, возможно, если мне повезёт, со временем я встречу ещё одного мистера Коллинза.

Ситуация в семье Лонгборнов не могла долго оставаться секретом. Миссис Беннет имела привилегию шепнуть об этом миссис Филлипс, а затем, без какого-либо разрешения, решилась рассказать об этом всем своим соседям в Мерритоне.

Беннетов быстро объявили самой счастливой семьёй в мире; хотя всего несколько недель назад, когда Лидия впервые сбежала, их считали семьёй, предназначенной для несчастья.

ГЛАВА LVI.
Утром, примерно через неделю после того, как Бингли обручился с Джейн, когда он и женщины из семьи сидели в столовой, их внимание внезапно привлек шум кареты у окна; они увидели карету и четырех лошадей, подъезжающих к газону. Было слишком рано для посетителей; к тому же эта карета не соответствовала по своему виду ни одной из карет их соседей. Лошади были запряжены правильно, но ни карета, ни одежда слуги, ехавшего впереди, им не были знакомы. Однако, поскольку было ясно, что кто-то приближается, Бингли тут же уговорил мисс Беннет избежать такого неприятного визита и уйти вместе с ним в кустарник. Они оба отправились в путь; а догадки…

Оставшиеся трое продолжали ждать, хотя и с небольшим удовлетворением, пока дверь не была распахнута, и вошла их гостья. Это была леди Кэтрин де Бург. Конечно, все они хотели устроить сюрприз, но их изумление превзошло все ожидания; а у миссис Беннет и Китти, хотя та им совершенно была незнакома, его было ещё больше, чем у Элизабет. Леди Кэтрин вошла в комнату с более чем обычной неприязненностью в поведении, не ответив на приветствие Элизабет ничем, кроме легкого кивка головы, и села, не произнеся ни слова. Элизабет упомянула её имя перед своей матерью при входе леди, хотя никто не просил о знакомстве. Миссис Беннет, полная удивления, но в то же время польщённая тем, что у неё появилась гостья такого высокого положения, приняла её с величайшей вежливостью. Посидев некоторое время в молчании, она очень формально сказала Элизабет:
— Надеюсь, вы здоровы, мисс Беннет. Полагаю, эта леди — ваша мать?
Элизабет кратко ответила, что да.
— А это, полагаю, одна из ваших сестёр?
— Да, мадам, — сказала миссис Беннет, радуясь возможности поговорить с леди Кэтрин. — Это моя младшая дочь. Моя самая младшая недавно вышла замуж, а старшая где-то здесь гуляет с молодым человеком, который, как я думаю, скоро станет членом нашей семьи.
— У вас здесь довольно маленький сад, — сказала леди Кэтрин после короткой паузы. — Это ничто по сравнению с Розингсом, конечно, но, уверяю вас, он гораздо больше, чем у сэра Уильяма Лукаса.
— Здесь, должно быть, очень неудобно проводить вечера летом: окна обращены на запад.
Миссис Беннет заверила её, что они никогда не сидят там после ужина, а затем добавила:
— Могу ли я попросить вашу светлость рассказать, как вы попрощались с мистером и миссис Коллинз?
— Да, всё хорошо. Я видела их позавчера вечером.
Теперь Элизабет ожидала, что леди Кэтрин принесёт ей письмо от Шарлотты, поскольку это казалось единственным вероятным поводом её визита. Но письма не появилось, и она была совершенно сбита с толку. Миссис Беннет с большой вежливостью попросила леди Кэтрин принять немного закусок, но та очень решительно и довольно грубо отказалась от еды; затем, встав, сказала Элизабет:
— Мисс Беннет, с одной стороны вашего газона, кажется, есть небольшой участок с дикой растительностью. Я бы с удовольствием прогулялась там, если бы вы любезно составили мне компанию.
— Иди, дорогая, — воскликнула её мать, — покажи леди Кэтрин все аллеи. Думаю, ей понравится эта уединённая местность.

Элизабет подчинилась; она поспешила в свою комнату за зонтом и спустилась к своей знатной гостье. Когда они проходили через холл, леди Кэтрин открыла двери в столовую и гостиную, и, после краткого осмотра признав их пристойными по внешнему виду, продолжила идти. Её карета осталась у двери, и Элизабет увидела, что там находится её служанка. Они молча шли по гравийной дорожке, ведущей к роще; Элизабет была полна решимости не пытаться вести разговор с женщиной, которая теперь была более чем обычно наглой и неприятной.

«После краткого осмотра»
[Авторское право 1894, Джордж Аллен.]

«Как я могла подумать, что она похожа на своего племянника?» — сказала она, глядя ей в лицо.
Как только они вошли в рощу, леди Кэтрин начала следующим образом:
«Мисс Беннет, вам не трудно понять причину моего приезда сюда. Ваше собственное сердце, ваша совесть должны подсказать вам, почему я здесь».
Элизабет смотрела на неё с искренним удивлением.
«Действительно, вы ошибаетесь, мадам; я совершенно не могу объяснить эту честь — видеть вас здесь».
«Мисс Беннет, — ответила леди раздражённым тоном, — вы должны знать, что со мной нельзя шутить. Но как бы неподдельной вы ни хотели казаться, вы не заставите меня поверить в это. Мой характер всегда славился искренностью и прямотой; и в столь важном деле я определённо не отступлю от него. Два дня назад ко мне дошли сообщения крайне тревожного характера. Мне сказали, что не только ваша сестра находится на пороге выгодного брака, но и вы — мисс Элизабет Беннет, скорее всего, вскоре выйдете замуж за моего племянника — моего собственного племянника, мистера Дарси. Хотя я знаю, что это, должно быть, скандальная ложь, хотя я и не хочу причинить ему вред, предполагая, что это возможно, я тут же решила отправиться сюда, чтобы донести до вас свои чувства».
«Если вы считаете, что это невозможно, — сказала Элизабет, покраснев от удивления и презрения, — то удивляюсь, зачем вы потрудились приехать так далеко. Что же вы намерены предложить?»
«Немедленно потребовать, чтобы такие слухи были полностью опровергнуты».
«Ваш приезд в Лонгборн, чтобы увидеть меня и мою семью, — холодно сказала Элизабет, — скорее будет подтверждением этого, если такие слухи вообще существуют».
«Если! Значит, вы притворяетесь, что не знаете об этом? Разве вы сами не распространяли их? Разве вы не знаете, что такие слухи уже циркулируют?»
«Я никогда не слышала об этом».
«И можете ли вы также заявить, что в этом нет никаких оснований?»
«Я не претендую на такую же прямоту, как у вас, мадам. Вы можете задавать вопросы, на которые я не собираюсь отвечать».
«Этого нельзя терпеть. Мисс Беннет, я настаиваю на получении ответа. Сделал ли он, мой племянник, вам предложение руки и сердца?»
«Вы сами заявили, что это невозможно».
«Так и должно быть; так и будет, пока у него сохраняется здравый рассудок. Но ваши уловки и соблазны могли за мгновение безумия заставить его забыть о том, что…»

он обязан этим себе и всей своей семье. Возможно, вы его к этому подтолкнули.
— Если так, я буду последним, кто в этом признается.
— Мисс Беннет, вы знаете, кто я? Я не привык к подобной речи. Я почти самый близкий родственник у него в мире и имею право знать обо всех его самых дорогих делах.
— Но вы не имеете права знать о моих; да и такое поведение никогда не заставит меня быть откровенной.
— Позвольте мне быть понятым правильно. Этот брак, к которому вы смеете стремиться, никогда не состоится. Нет, никогда. Мистер Дарси обручен с моей дочерью. Ну что вы скажете?
— Только это: если это так, у вас нет причин полагать, что он сделает предложение мне.
Леди Кэтрин на мгновение замешкалась, а затем ответила:
— Их помолвка имеет особый характер. С детства они были предназначены друг для друга. Это было любимым желанием его матери, как и её собственным. Ещё когда они были в колыбелях, мы планировали их союз; и теперь, в тот момент, когда желания обеих сестёр должны были сбыться, их брак должен быть помешан молодой женщиной низкого происхождения, не имеющей никакого значения в мире и совершенно не связанной с семьёй? Разве вы не учитываете желания его друзей — его молчаливую помолвку с мисс де Бург? Разве вы лишились всяких чувств приличия и деликатности? Разве вы не слышали, что с самого раннего возраста он был предназначен для своей двоюродной сестры?
— Да; и я уже слышала это раньше. Но что это значит для меня? Если нет других препятствий для моего брака с вашим племянником, меня определённо не остановит то, что его мать и тётя хотели, чтобы он женился на мисс де Бург. Вы обе сделали всё возможное, чтобы спланировать этот брак. Его завершение зависело от других. Если мистер Дарси ни по чести, ни по склонности не связан со своей двоюродной сестрой, почему бы ему не сделать другой выбор? А если я — этот выбор, почему я не могу принять его?
— Потому что честь, приличие, разум — да, даже интересы — запрещают это. Да, мисс Беннет, интересы; ведь не ожидайте, что его семья или друзья обратят на вас внимание, если вы умышленно будете действовать против воли всех. Вас будут осуждать, презирать и пренебрегать всеми, кто с ним связан. Ваш союз станет позором; ваше имя даже не будет упоминаться ни одним из нас.
— Это тяжёлые несчастья, — ответила Элизабет. — Но жена мистера Дарси, должно быть, обладает такими исключительными источниками счастья, связанными с её положением, что в целом у неё не будет причин для сожалений.
— Упрямая, вспыльчивая девушка! Мне стыдно за вас! Это ваша благодарность за мою заботу о вас прошлой весной? Разве я ничего не заслуживаю за это? Давайте сядем. Вы должны понять, мисс Беннет, что я пришла сюда с твёрдым намерением...

Я следую своей цели и никто не сможет отвратить меня от неё. Я не привыкла подчиняться капризам кого-либо и не имею привычки терпеть разочарования.

Это сделает положение вашей светлости в настоящее время ещё более жалким, но на меня это не повлияет.

Меня не будут прерывать! Выслушайте меня в тишине. Моя дочь и мой племянник созданы друг для друга. По материнской линии они происходят из одного благородного рода, а по отцовской — из уважаемых, честных и древних семей, хотя и без титулов. Их состояние с обеих сторон великолепно. Судьба связала их по воле всех членов их семей; что может их разлучить? — Надуманные притязания молодой женщины без семьи, связей и состояния! Разве это можно терпеть? Но этого не должно быть, не будет! Если бы вы заботились о собственном благе, вы бы не захотели покидать круг, в котором вы выросли.

Выходя замуж за вашего племянника, я бы не считала, что покидаю этот круг. Он — джентльмен, а я — дочь джентльмена; значит, мы равны.

Верно. Вы дочь джентльмена. Но кто была ваша мать? Кто ваши дяди и тети? Не думайте, что я не знаю о их положении.

Какими бы ни были мои связи, — сказала Элизабет, — если ваш племянник не будет против них, они ничего не значат для вас.

Скажите мне раз и навсегда: вы помолвлены с ним?

Хотя Элизабет и не хотела отвечать на этот вопрос лишь ради угодства леди Кэтрин, после некоторого размышления она всё же сказала:

— Я не помолвлена.

Леди Кэтрин, казалось, была довольна.

И пообещаете ли вы мне никогда не вступать в такую помолвку?

Я не буду давать таких обещаний.

Мисс Беннет, я шокирована и поражена. Я ожидала увидеть более разумную молодую женщину. Но не обманывайте себя, думая, что я когда-либо отступлю. Я не уйду, пока вы не дадите мне необходимых гарантий.

А я никогда их не дам. Меня нельзя запугать до такой степени, чтобы я сделала что-то совершенно неразумное. Ваша светлость хочет, чтобы мистер Дарси женился на вашей дочери, но разве моё обещание сделает их брак более вероятным? Даже если он привязан ко мне, разве моё отказ от его предложения заставит его желать отдать руку своей двоюродной сестре? Позвольте мне сказать, леди Кэтрин, что аргументы, которыми вы обосновали это необычное требование, такие же нелепые, как и само требование, ошибочно основанное. Вы сильно ошибаетесь насчёт моего характера, если думаете, что меня можно повлиять подобными уговорами. Насколько ваш племянник может одобрить ваше вмешательство в его дела, я не могу сказать; но вы...

— Конечно, у вас нет никакого права вмешиваться в мои дела. Поэтому прошу вас больше не беспокоить меня по этому поводу.
— Не спешите, пожалуйста. Я ещё далеко не закончила. Ко всем возражениям, которые я уже высказала, у меня есть ещё одно. Я прекрасно осведомлена о позорном бегстве вашей младшей сестры. Я знаю всё: брак того юноши с ней был организован за счёт вашего отца и дяди. Разве такая девушка может стать сестрой моего племянника? Разве её муж, сын покойного управляющего его отца, может стать его братом? Боже мой! О чём вы только думаете? Разве тени Пемберли должны быть так опоганены?
— У вас больше нет ничего, что вы могли бы сказать, — раздражённо ответила она. — Вы оскорбили меня всеми возможными способами. Прошу вас позволить мне вернуться домой.
Она встала, говоря это. Леди Кэтрин тоже встала, и они разошлись. Леди Кэтрин была крайне разгневана.
— Значит, вы совсем не заботитесь о чести и репутации моего племянника! Бездушная, эгоистичная девушка! Разве вы не понимаете, что связь с вами принесёт ему позор в глазах всех?
— Леди Кэтрин, у меня больше нет ничего, что я могла бы сказать. Вы знаете мои чувства.
— Значит, вы решили взять его себе?
— Я ничего подобного не говорила. Я лишь решила поступать так, как, по моему мнению, принесёт мне счастье, без учёта ваших желаний или желаний кого-либо, кто совершенно не связан со мной.
— Хорошо. Значит, вы отказываетесь помочь мне. Вы отказываетесь подчиняться требованиям долга, чести и благодарности. Вы решительно настроены испортить его репутацию в глазах всех его друзей и сделать его предметом насмешек всего мира.
— Ни долг, ни честь, ни благодарность, — ответила Элизабет, — не имеют никаких прав на меня в данном случае. Никакие принципы из этих категорий не будут нарушены моим браком с мистером Дарси. Что касается негодования его семьи или осуждения общества, если оно возникнет из-за его брака со мной, это не вызовет у меня ни малейшей тревоги — а общество в целом будет достаточно разумено, чтобы не присоединяться к насмешкам.
— И это ваше истинное мнение! Это ваше окончательное решение! Что ж, теперь я знаю, как поступить. Не думайте, мисс Беннет, что ваша амбиция когда-либо будет удовлетворена. Я пришла, чтобы проверить вас. Я надеялась найти вас разумной; но можете быть уверены, я добьюсь своего.
Так леди Кэтрин продолжала говорить, пока они не дошли до двери кареты. Затем, резко обернувшись, она добавила:
— Я не прощаюсь с вами, мисс Беннет. Я не передаю приветы вашей матери. Вы не заслуживаете такого внимания. Я крайне недовольна.

Элизабет не ответила; и, не пытаясь уговорить леди вернуться в дом, сама тихо вошла туда. Поднимаясь наверх, она услышала, как уехала карета. Её мать с нетерпением встретила её у двери гардеробной, чтобы спросить, почему леди Кэтрин не заходит отдохнуть.
— Она сама так решила, — сказала дочь. — Она хотела уйти.
— Какая же она красивая женщина! И её визит был чрезвычайно вежливым… Видимо, она пришла лишь сообщить нам, что с семьей Коллинзов всё в порядке. Наверное, она сейчас где-то в пути; проезжая через Мерритон, решила заодно навестить вас. Думаю, у неё не было ничего особенного, что она хотела бы вам сказать, Лиззи?
Элизабет пришлось солгать; ведь признаться в сути их разговора было невозможно.

Но теперь всё становится ясно.

ГЛАВА LVII.

Расстроенное состояние духа, в которое привела Элизабет эта необычная визитка, было нелегко преодолеть; она также не могла на протяжении многих часов перестать думать об этом. По-видимому, леди Кэтрин действительно потрудилась совершить путешествие из Розингса именно с целью разорвать её предполагаемые отношения с мистером Дарси. Это был, конечно, разумный план! Но откуда могли возникнуть слухи о их помолвке, Элизабет не могла понять; пока ей не пришло в голову, что тот факт, что он был близким другом Бингли, а она — сестрой Джейн, уже сам по себе мог послужить основанием для таких слухов, особенно в то время, когда ожидание одной свадьбы заставляло всех жаждать другой. Она сама не забывала, что брак её сестры должен был привести к тому, что они будут встречаться чаще. Соседи в Лукас-Лодж, следовательно, (ведь, как она предположила, слухи дошли до леди Кэтрин через общение с Коллинзами), просто восприняли это как нечто само собой разумеющееся.

Это было нечто определенное и немедленное, чего она так ждала, надеясь на это в какой-нибудь будущий момент. Однако, размышляя о выражениях лица леди Кэтрин, она не могла не чувствовать некоторого беспокойства относительно возможных последствий своего упорного вмешательства. Исходя из того, что леди Кэтрин сказала о своем решении помешать браку, Элизабет поняла, что ей необходимо подумать о том, чтобы обратиться к своему племяннику; а как он отнесется к таким аргументам о вреде брака с ней, она смела себе представить. Она не знала точной степени его привязанности к тетке и степени его зависимости от ее мнения, но было естественно предположить, что он ценит ее гораздо выше, чем она сама могла бы считать. Было также ясно, что, перечисляя все недостатки брака с человеком, чьи социальные связи были настолько неравны его собственным, тетка обратится к нему с упором на его слабые стороны. Учитывая его представления о достоинстве, он, вероятно, сочтет те аргументы, которые казались Элизабет слабыми и смешными, полными здравого смысла и веских доводов. Если раньше он колебался относительно того, что делать — что, кстати, часто бывало возможно, — совет и просьбы такого близкого родственника могли бы рассеять все сомнения и заставить его немедленно стать счастливым насколько это возможно при сохранении достоинства. В таком случае он больше не вернется. Леди Кэтрин могла бы встретить его по дороге в городе, а его обещание вернуться в Незерфилд ради Бингли пришлось бы нарушить. «Если же через несколько дней у его друга появится оправдание для того, чтобы не сдержать обещание, — добавила она, — я буду знать, как это понимать. Тогда я откажусь от всех надежд и желаний на его верность. Если он будет доволен лишь сожалением обо мне, хотя мог бы завоевать мою любовь и руку, я скоро перестану сожалеть о нем вовсе». Остальные члены семьи были крайне удивлены, узнав, кто был их гость; но они любезно объяснили это тем же предположением, которое удовлетворило любопытство миссис Беннет, и Элизабет избежала множества насмешек по этому поводу. На следующее утро, когда она спускалась по лестнице, ее встретил отец, вышедший из своей библиотеки с письмом в руках. «Лиззи, — сказал он, — я как раз собирался тебя искать: зайди ко мне в комнату». Она последовала за ним; ее любопытство узнать, что он хочет ей сказать, усилилось при мысли о том, что это, возможно, связано с письмом в его руках. Ей вдруг пришла в голову мысль, что письмо может быть от леди Кэтрин, и она с тревогой ожидала всех последующих объяснений. Она последовала за отцом к камину, и они оба сели. Затем он сказал: «Сегодня утром я получил письмо, которое крайне меня удивило. Поскольку оно касается в основном тебя, ты должна знать его содержание. Раньше я даже не знал, что у меня две дочери на пороге замужества. Позволь поздравить тебя с очень важной победой».

Щеки Элизабет мгновенно покраснели от мысли, что это письмо от племянника, а не от тети; она не знала, радоваться ли тому, что он вообще объяснился, или обидеться из-за того, что письмо адресовано не ей. Тогда её отец продолжил:
— Вы выглядите задумчивой. Молодые дамы обладают большой проницательностью в подобных делах; но я думаю, что даже ваша проницательность не сможет раскрыть имя вашего воздыхателя. Это письмо от мистера Коллинза.
— От мистера Коллинза! И что же он может написать?
— Конечно, что-то очень важное. Он начинает с поздравлений по поводу предстоящей свадьбы моей старшей дочери, о которой, видимо, узнал от каких-то болтливых Льюисов. Я не буду раздражать ваше нетерпение, читая его слова по этому поводу. Что касается вас, то вот что он пишет: «После того как я уже выразил искренние поздравления от госпожи Коллинз и от меня самого по этому счастливому событию, позвольте мне добавить несколько слов по поводу другого дела, о котором нам сообщили те же люди. Предполагается, что ваша дочь Элизабет вскоре перестанет носить фамилию Беннет, после того как её старшая сестра отказалась от неё; а избранник её судьбы, безусловно, является одним из самых знатных людей в этой стране». Можете ли вы догадаться, Лиззи, кто имеется в виду? «Этот молодой человек обладает всем, чего только может желать сердце смертного — великолепным имуществом, знатным происхождением и значительным влиянием. Однако, несмотря на все эти соблазны, позвольте мне предупредить мою двоюродную сестру Элизабет и вас о возможных бедах, которые могут возникнуть в результате поспешного принятия его предложения, от которого, конечно, вы захотите сразу же воспользоваться». Есть ли у вас какие-нибудь предположения, Лиззи, кто этот человек? Но теперь всё становится ясно. «Моя причина для предостережения такова: у нас есть основания полагать, что его тетя, леди Кэтрин де Бург, не относится к этому браку с благосклонностью». Мистер Дарси — вот кто! Ну что, Лиззи, думаю, я вас удивил. Разве он или Льюисы могли выбрать кого-то из наших знакомых, чьё имя могло бы так эффективно опровергнуть их слова? Мистер Дарси, который никогда не смотрит на женщину, не ища в ней недостатков, и, вероятно, никогда в жизни не смотрел на вас! Это поразительно!
Элизабет попыталась присоединиться к шуткам отца, но смогла выразить лишь крайне неохотную улыбку. Его остроумие никогда раньше не проявлялось в такой форме, которая бы ей понравилась.
— Разве вас это не развлекает?
— О, да. Продолжайте, пожалуйста.
— «Вчера вечером, упомянув о возможности этого брака перед леди, она сразу же, со своей обычной высокомерностью, выразила своё мнение по этому поводу; стало ясно, что из-за каких-то семейных возражений со стороны моей двоюродной сестры она никогда не даст согласия на такой, по её мнению, позорный брак. Я считаю своим долгом как можно скорее сообщить об этом моей двоюродной сестре…»

«Чтобы она и её благородный поклонник знали, что они делают, и не спешили вступать в брак, который не был должным образом одобрен». Мистер Коллинз добавляет: «Я искренне рад, что печальная история моей кузины Лидии была так хорошо скрыта, и меня беспокоит лишь то, что их совместное проживание до свадьбы стало общеизвестным. Однако я не должен пренебрегать своими обязанностями и не могу не выразить удивление по поводу того, что вы приняли эту молодую пару в свой дом сразу после свадьбы. Это было поощрением порока; будь я настоятелем Лонгборна, я бы решительно возразил против этого. Вы, конечно, должны простить их как христианка, но никогда не позволять им появляться перед вами и не допускать, чтобы их имена упоминались при вас». Вот его представление о христианском прощении! Остальная часть его письма посвящена положению его дорогой Шарлотты и его надеждам на примирение. Но, Лиззи, ты выглядишь так, будто тебе это не понравилось. Надеюсь, ты не собираешься вести себя как дама и притворяться обиженной из-за какой-то пустой сплетни. Разве мы не живем для того, чтобы подшучивать над соседями и смеяться над ними в ответ?

— О, — воскликнула Элизабет, — мне очень весело. Но это так странно!

— Да, именно это и делает всё забавным. Если бы они выбрали кого-то другого, это бы ничего не значило; но его полное равнодушие и твоя явная неприязнь делают всё это чрезвычайно абсурдным! Как бы я ни ненавидела писать, я бы не отказалась от переписки с мистером Коллинзом ни за что на свете. Более того, когда я читаю его письма, я не могу не отдавать ему предпочтение даже перед Уикхэмом, хотя я и ценю дерзость и лицемерие своего зятя. И скажи, Лиззи, что сказала леди Кэтрин по поводу этой сплетни? Отказала ли она дать согласие?

На этот вопрос его дочь ответила лишь смехом; поскольку он был задан без малейшего подозрения, она не расстроилась от его повторения. Элизабет никогда не испытывала такой трудности в том, чтобы показать свои чувства не такими, какие они есть на самом деле. Ей приходилось смеяться, хотя ей хотелось плакать. Её отец жестоко унизил её своими словами о равнодушии мистера Дарси; она могла только удивляться такому недостатку проницательности или бояться, что, возможно, вместо того, чтобы он слишком мало видел, она слишком много себе вообразила.

«Усилия его тети».

ГЛАВА LVIII.

Вместо того чтобы получить от своего друга какое-либо оправдательное письмо, чего Элизабет отчасти ожидала, мистер Бингли смог привезти Дарси с собой в Лонгборн ещё до истечения нескольких дней после визита леди Кэтрин. Джентльмены прибыли.

Рано утром, и прежде чем миссис Беннет успела рассказать ему о том, что они видели его тётю — от мысли об этом её дочь содрогалась от страха, — Бингли, желавший побыть наедине с Джейн, предложил всем выйти на прогулку. Это было согласовано. Миссис Беннет не имела привычки гулять, у Мэри никогда не находилось времени, но остальные пятеро отправились вместе. Однако Бингли и Джейн вскоре позволили остальным отстать. Они отставали, пока Элизабет, Китти и Дарси беседовали друг с другом. Никто из них почти не говорил; Китти слишком боялась его, чтобы говорить; Элизабет тайно принимала отчаянное решение; возможно, он делал то же самое.

Они шли к дому Лукасов, потому что Китти хотела навестить Марию; и поскольку Элизабет не видела причин делать это общим делом, когда Китти их покинула, она смело пошла с ним наедине. Настал момент выполнения её решения; и пока у неё была сила духа, она сразу же сказала:

— Мистер Дарси, я очень эгоистичный человек и ради утешения собственных чувств не заботлюсь о том, насколько могу ранить ваши. Я больше не могу не благодарить вас за вашу безупречную доброту к моей бедной сестре. С тех пор, как я узнала об этом, я очень стремилась выразить вам свою искреннюю благодарность. Если бы остальные члены моей семьи узнали об этом, я бы выражала не только свою собственную благодарность.

— Мне очень, очень жаль, — ответил Дарси с удивлением и волнением, — что вы вообще узнали о том, что могло быть истолковано ошибочно и вызвать у вас беспокойство. Я не думал, что миссис Гардинер настолько ненадёжна.

— Вы не должны винить мою тётю. Неразумие Лидии первым сообщило мне о том, что вы были связаны с этим делом; и, конечно, я не могла успокоиться, пока не узнаю подробности. Позвольте мне ещё раз и ещё раз поблагодарить вас от имени всей моей семьи за вашу щедрую сострадательность, которая побудила вас приложить столько усилий и перенести столько унижений ради того, чтобы всё выяснить.

— Если вы хотите благодарить меня, — ответил он, — пусть это будет только от вашего имени. Что желание сделать вас счастливой добавило силы к другим побуждениям, которые меня двигали, я не буду отрицать. Но ваша семья ничего мне не должна. Хотя я их очень уважаю, я думаю, что думал только о вас.

Элизабет была слишком смущена, чтобы произнести хоть слово. После короткой паузы её спутник добавил:

— Вы слишком великодушны, чтобы шутить со мной. Если ваши чувства всё ещё такие же, как в прошлый апрель, скажите мне об этом сразу. Мои чувства и желания не изменились; но одно ваше слово заставит меня навсегда замолчать на эту тему.

Элизабет, чувствуя ещё большее, чем обычно, смущение и тревогу из-за его положения, заставила себя заговорить; и сразу же, хотя и не очень свободно, дала ему понять, что её чувства с того времени, о котором он упомянул, претерпели настолько значительные изменения, что она с благодарностью и радостью принимает его нынешние заверения. Счастье, которое принес этот ответ, было таким, какого он...

Вероятно, он никогда раньше не чувствовал ничего подобного; и в тот момент он выразил свои чувства столь разумно и тепло, как только может это сделать человек, страстно влюблённый. Если бы Элизабет смогла встретиться с его взглядом, она, возможно, увидела бы, насколько хорошо выражение искренней радости соответствовало его лицу; но хотя она не могла смотреть, она могла слушать; и он рассказал ей о своих чувствах, которые, доказывая, насколько важна она для него, делали его привязанность с каждым моментом всё ценнее.

Они шли дальше, не зная, в каком направлении. Было слишком много всего, о чём нужно было подумать, почувствовать и сказать, чтобы уделять внимание чему-либо ещё. Вскоре она узнала, что их нынешнее хорошее взаимопонимание обусловлено усилиями его тёти, которая действительно навестила его по пути обратно через Лондон и рассказала там о своём путешествии в Лонгборн, о его причинах и сути своего разговора с Элизабет; при этом она особо подчёркивала каждое высказывание последней, которое, по мнению леди, особенно указывало на её капризность и самоуверенность, в вере в то, что такие отношения помогут ей добиться от племянника того обещания, которое она отказалась дать. Но, к несчастью для леди, эффект оказался совершенно противоположным.

«Это научило меня надеяться», — сказал он, — «хотя я раньше почти никогда не позволял себе надеяться. Я достаточно хорошо знаю ваш характер, чтобы быть уверенным: если бы вы были абсолютно и окончательно против меня, вы бы открыто и честно признались в этом леди Кэтрин».

Элизабет покраснела и засмеялась, ответив: «Да, вы достаточно хорошо знаете мою откровенность, чтобы поверить, что я способна на это. После того как я так ужасно оскорбила вас в лицо, у меня не было бы никаких колебаний оскорбить вас перед всеми вашими родственниками».

«Что вы сказали обо мне, чего я не заслуживал? Ведь хотя ваши обвинения были безосновательны и основаны на ошибочных предпосылках, моё поведение по отношению к вам в то время заслуживало самого строгого осуждения. Это было непростительно. Я не могу вспоминать об этом без отвращения».

«Мы не будем ссориться из-за того, кто больше виноват в тот вечер», — сказала Элизабет. — «Если рассматривать поведение каждого из нас внимательно, оно не будет безупречным; но, надеюсь, с тех пор мы оба стали вежливее».

«Я не могу так легко примириться с собой. Воспоминания о том, что я тогда сказал, о моём поведении, манерах, моих словах в течение всего времени, сейчас и уже много месяцев причиняют мне неописуемую боль. Ваше осуждение, так точно сформулированное, я никогда не забуду: „Если бы вы вели себя более джентльменски“ — вот ваши слова. Вы не знаете, вы едва можете себе представить, как они мучили меня; хотя, признаюсь, прошло некоторое время, прежде чем я смог разумно признать их справедливость».

«Я определённо совсем не ожидала, что они произведут такое сильное впечатление. У меня не было ни малейшего представления о том, что они могут быть восприняты в таком ключе».

«Я легко могу в это поверить. Вы тогда считали меня лишённой всяких должных чувств, я уверена, что так и было. Я никогда не забуду выражение вашего лица, когда вы сказали, что я…»

«Я не мог обратиться к вам никаким способом, который мог бы побудить вас принять меня».
«О, не повторяйте того, что я тогда сказала. Эти воспоминания совершенно бесполезны. Уверяю вас, я уже давно крайне стыжусь этого».
Дарси упомянул свое письмо. «Привело ли оно, — сказал он, — привело ли оно скоро к тому, что вы начали лучше относиться ко мне? Придавали ли вы, прочитав его, какой-либо значимости его содержанию?»
Она объяснила, какое воздействие оно на нее оказало и как постепенно все ее прежние предубеждения исчезли.
«Я знал, — сказал он, — что то, что я написал, причинит вам боль, но это было необходимо. Надеюсь, вы уничтожили письмо. Была одна часть, особенно его начало, от которой я боялся, что вы снова сможете его прочитать. Я помню некоторые выражения, которые могли бы вполне заставить вас ненавидеть меня».
«Письмо, конечно, будет сожжено, если вы считаете это необходимым для сохранения моего уважения к вам; но, хотя у нас обоих есть основания полагать, что мои взгляды не совсем неизменны, я надеюсь, что они не так легко меняются, как это может показаться».
«Когда я писал это письмо, — ответил Дарси, — я считал себя совершенно спокойным и хладнокровным; но потом я убедился, что оно было написано в ужасной горечи духа».
«Возможно, письмо начиналось с горечи, но не заканчивалось так. Прощание — это само милосердие. Но больше не думайте о письме. Чувства того, кто писал, и того, кто его получил, теперь настолько отличаются от тех, что были тогда, что все неприятные обстоятельства, связанные с ним, должны быть забыты. Вы должны изучить некоторую часть моей философии. Думайте только о прошлом в той мере, в какой его воспоминания приносят вам радость».
«Я не могу признать подобную философию. Ваши воспоминания, должно быть, совершенно лишены упреков, так что удовлетворение, возникающее от них, не является проявлением философии, а, что гораздо лучше, проявлением невежества. Но со мной все иначе. Всплывают болезненные воспоминания, которые нельзя, и не следует, отвергать. Всю жизнь я был эгоистом на деле, хотя и не в принципах. В детстве меня учили тому, что правильно, но не учили корректировать свой характер. Мне дали хорошие принципы, но оставили следовать им из гордости и самомнения. К сожалению, будучи единственным сыном (много лет — единственным ребенком), я был избалован родителями, которые, хотя и сами были добрыми (особенно мой отец — человек добрый и приветливый), позволяли, поощряли, почти учили меня быть эгоистичным и властным, заботиться только о своей семье, презирать всех остальных, желать, по крайней мере, презирать их разум и ценность по сравнению со своей собственной. Таким я был с восьми до двадцати восьми лет; и таким я бы оставался, если бы не вы, дорогая, прекрасная Элизабет! Сколько я вам обязан! Вы дали мне урок, действительно трудный вначале, но чрезвычайно полезный. Благодаря вам я по-настоящему смирился. Я пришел к вам без всяких надежд на принятие. Вы показали мне, насколько недостаточны все мои попытки угодить женщине, достойной угодий».

— Значит, вы убедили себя в том, что я должен был это сделать?
— Да, убедила. Что вы подумаете о моей тщеславности? Я думала, что вы желаете, ожидаете от меня писем.
— В моем поведении, наверное, была ошибка, но не умышленно, уверяю вас. Я никогда не хотел вас обмануть, но мои чувства часто вводили меня в заблуждение. Как же вы, должно быть, ненавидели меня после того вечера!
— Ненавидеть вас! Возможно, сначала я была зла, но мой гнев вскоре направился в правильное русло.
— Я почти боюсь спросить, что вы думали обо мне, когда мы встретились в Пемберли. Вы винили меня за то, что я пришла?
— Нет, конечно. Я чувствовала лишь удивление.
— Ваше удивление не могло превзойти мое от того, что вы обратили на меня внимание. Моя совесть говорила мне, что я не заслуживаю особой вежливости, и я признаюсь, что не ожидала получить больше, чем мне положено.
— Тогда моя цель, — ответил Дарси, — заключалась в том, чтобы показать вам всеми возможными проявлениями вежливости, что я не настолько низок, чтобы обижаться из-за прошлого; я надеялся заслужить ваше прощение, смягчить ваше негативное мнение, показав, что ваши упреки были приняты во внимание. Как быстро появились другие желания, я с трудом могу сказать, но, думаю, примерно через полчаса после нашей встречи.
Затем он рассказал ей о радости Джорджианы от знакомства с ней и о ее разочаровании из-за его внезапного прерывания; это естественным образом привело к объяснению причины этого прерывания, и она вскоре узнала, что его решение последовать за ней из Дербишира в поисках ее сестры было принято еще до того, как он покинул гостиницу, а его серьезность и задумчивость проистекали лишь из тех трудностей, которые неизбежно возникают при таком намерении.
Она снова выразила свою благодарность, но это была слишком болезненная тема, чтобы продолжать обсуждать ее.
Пройдя несколько миль спокойным шагом, слишком занятые, чтобы обращать на что-либо внимание, они наконец, проверив часы, поняли, что пора возвращаться домой.
— Что могло случиться с мистером Бингли и Джейн? — Этот вопрос вызвал обсуждение их дел. Дарси был рад их помолвке; его друг первым сообщил ему об этом.
— Я должна спросить, были ли вы удивлены? — сказала Элизабет.
— Совсем нет. Когда я уходил, я чувствовал, что это скоро произойдет.
— То есть вы дали свое согласие. Я так и догадывалась. — И хотя он возразил на это, она поняла, что дело было именно так.
— Вечером перед моим отъездом в Лондон, — сказал он, — я признался ему в том, что, как мне кажется, следовало сделать уже давно. Я рассказал ему обо всем, что произошло…

Мне пришло в голову сделать мое прежнее вмешательство в его дела абсурдным и ненужным. Он был крайне удивлен — у него даже не было никаких подозрений. Я также сказала ему, что, по-видимому, ошибалась, полагая, как я это делала, что ваша сестра равнодушна к нему; и поскольку я ясно видела, что его чувства к ней не угасли, я не сомневалась в их счастье вместе.

Элизабет не могла удержаться от улыбки при виде его спокойного способа руководить своим другом.

— Вы говорили это на основании собственных наблюдений, — спросила она, — когда сказали ему, что моя сестра любит его, или лишь на основании информации, которую получили прошлой весной?

— На основании собственных наблюдений. Я внимательно наблюдала за ней во время двух визитов, которые я недавно сделала к ней сюда; и я была уверена в ее привязанности к нему.

— И, полагаю, ваше утверждение сразу же убедило его?

— Да. Бингли чрезвычайно скромен. Его неуверенность мешала ему полагаться на собственное мнение в столь важном деле, но доверие к моему мнению все упростило. Мне пришлось признаться в одном, что на некоторое время, и не без оснований, его обидело. Я не могла скрыть того, что ваша сестра провела три месяца в городе прошлой зимой, что я об этом знала и умышленно скрывала это от него. Он разозлился. Но, я уверена, его гнев продолжался лишь до тех пор, пока он сомневался в чувствах вашей сестры. Теперь он полностью простил меня.

Элизабет хотела сказать, что мистер Бингли был прекрасным другом; настолько послушным, что его ценность была неоценимой; но она сдержалась. Она вспомнила, что ему еще предстоит научиться принимать насмешки, и было еще слишком рано начинать. Ожидая счастья Бингли, которое, конечно, должно было быть лишь меньше его собственного счастья, она продолжала беседу, пока они не добрались до дома. В холле они расстались.

«Не могу произнести ни слога».

ГЛАВА LIX.

— Дорогая Лиззи, где же ты ходила? — спросила Джейн, как только Элизабет вошла в комнату. Позже все остальные задавали ей тот же вопрос, когда садились за стол. Ей оставалось лишь ответить, что они бродили без цели, пока она сама не потеряла представление о месте нахождения. Она покраснела, говоря это; но ни это, ни что-либо другое не вызвало подозрений относительно правды.

Вечер прошёл спокойно, без каких-либо необычных событий. Официально признанные влюблённые разговаривали и смеялись; те, чьи отношения оставались скрытыми, молчали. У Дарси не был такой натуры, при которой счастье проявлялось бы в веселье; а Элизабет, взволнованная и растерянная, скорее знала, что счастлива, чем действительно чувствовала себя таковой. Помимо непосредственного смущения, у неё были и другие проблемы. Она представляла, что будет чувствовать семья, когда станет известно о её положении: она знала, что только Джейн его любит; более того, она боялась, что у остальных к нему будет неприязнь, которую даже всё его богатство и положение в обществе не смогут преодолеть.

Ночью она открыла своё сердце Джейн. Хотя подозрения были совершенно чужды обычным привычкам мисс Беннет, на этот раз она была совершенно недоверчива.

— Ты шутишь, Лиззи. Этого не может быть! Обручена с мистером Дарси! Нет, нет, ты не сможешь обмануть меня: я знаю, что это невозможно.

— Это действительно ужасное начало! Моя единственная опора — это ты; и я уверена, что никто другой не поверит мне, если ты не поверишь. Но я говорю совершенно серьёзно. Я говорю только правду. Он по-прежнему любит меня, и мы обручены.

Джейн с сомнением посмотрела на неё. — О, Лиззи! Этого не может быть. Я знаю, как сильно ты его ненавидишь.

— Ты ничего не знаешь об этом. Всё это нужно забыть. Возможно, раньше я не любила его так сильно, как сейчас; но в таких случаях хранить хорошие воспоминания — непростительно. Это последний раз, когда я сама буду об этом помнить.

Мисс Беннет по-прежнему выглядела поражённой. Элизабет снова, и более серьёзно, заверила её в правдивости своих слов.

— Боже мой! Неужели это действительно так? Но теперь я должна тебе верить, — воскликнула Джейн. — Моя дорогая, дорогая Лиззи, я бы хотела поздравить тебя; но ты уверена… прости за вопрос… ты действительно уверена, что сможешь быть счастлива с ним?

— В этом нет никаких сомнений. Мы уже договорились, что станем самой счастливой парой в мире. Но ты рада, Джейн? Тебе понравится иметь такого брата?

— Очень, очень. Ничто не могло бы принести большей радости ни Бингли, ни мне. Но мы считали, что это невозможно. И ты действительно очень сильно его любишь?

Хватит? О, Лиззи! Лучше сделай что угодно, только не выходи замуж без чувств. Ты действительно уверена, что знаешь, что должна делать?
— О, да! Вы просто подумаете, что я чувствую больше, чем следует, когда расскажу вам всё.
— Что ты имеешь в виду?
— Ну, я должна признаться, что люблю его больше, чем Бингли. Боюсь, вы разозлитесь.
— Моя дорогая сестра, будь серьезной. Я хочу поговорить очень серьезно. Расскажи мне без промедления всё, что мне нужно знать. Скажешь ли ты мне, как давно ты его любишь?
— Это происходило постепенно, я едва помню, когда это началось; но, думаю, можно считать, что это началось с того момента, когда я впервые увидела его прекрасные владения в Пемберли.
Ещё одна просьба быть серьезной принесла желаемый эффект; вскоре она убедила Джейн своими торжественными заверениями в привязанности. Убедившись в этом, мисс Беннет больше ничего не желала.
— Теперь я совершенно счастлива, — сказала она, — ведь вы будете такой же счастливой, как и я. Я всегда ценила его. Даже если бы это было только из-за его любви к вам, я бы всегда его уважала; но теперь, как друг Бингли и ваш муж, только Бингли и вы можете быть для меня дороже. Но, Лиззи, ты была очень хитрой и скрытной со мной. Как мало ты рассказала мне о том, что произошло в Пемберли и Лэмбтоне! Всё, что я знаю об этом, я узнала от кого-то другого, а не от тебя.
Элизабет объяснила причины своего молчания. Она не хотела упоминать Бингли; а неопределенность её собственных чувств заставляла её избегать упоминания имени его друга; но теперь она больше не собиралась скрывать от неё его роль в браке Лидии. Всё было признано, и половина ночи прошла в беседах.
— Боже мой! — воскликнула миссис Беннет, стоя у окна на следующее утро, — если только этот надоедливый мистер Дарси снова не придет сюда вместе с нашим дорогим Бингли! Что он имеет в виду, постоянно приходя сюда? Я думала, что он пойдет на охоту или что-то в этом роде и не будет беспокоить нас своим присутствием. Что нам с ним делать? Лиззи, ты должна снова пойти с ним гулять, чтобы он не мешал Бингли.
Элизабет едва сдержала смех от такого удобного предложения; однако она была действительно раздражена тем, что её мать постоянно называла его таким образом.
Как только они вошли, Бингли посмотрел на неё так выразительно и пожал ей руку так тепло, что не осталось сомнений в том, что он в курсе всего. Вскоре после этого он громко сказал:
— Миссис Беннет, у вас здесь нет лишних тропинок, по которым Лиззи могла бы снова заблудиться сегодня?
— Я советую мистеру Дарси, Лиззи и Китти сегодня утром прогуляться до Оукхэм-Маунт, — сказала миссис Беннет. — Это довольно длинная прогулка, и мистер Дарси ещё не видел оттуда видов.

— Возможно, это будет очень хорошо для остальных, — ответил мистер Бингли, — но я уверен, что для Китти это будет слишком. Разве не так, Китти?
Китти призналась, что предпочла бы остаться дома. Дарси выразил большой интерес к виду с горы, и Элизабет молча согласилась. Когда она пошла наверх, чтобы подготовиться, миссис Беннет последовала за ней, сказав:
— Мне очень жаль, Лиззи, что тебе придётся проводить время наедине с этим неприятным человеком; но надеюсь, ты не будешь против. Всё это ради Джейн, понимаешь? И нет нужды разговаривать с ним, кроме как время от времени; так что не создавай себе лишних неудобств.
Во время прогулки было решено попросить согласия мистера Беннета вечером; Элизабет решила сама попросить согласия своей матери. Она не могла представить, как отреагирует её мать: иногда она сомневалась, хватит ли всего его богатства и великолепия, чтобы преодолеть её отвращение к этому человеку; но будь она категорически против этого брака или, наоборот, крайне рада ему, было ясно, что её поведение в любом случае не будет соответствовать её здравому смыслу; она не могла вынести ни первых проявлений своей радости, которые услышит мистер Дарси, ни первых проявлений своего неодобрения.
Вечером, вскоре после того как мистер Беннет ушёл в библиотеку, она увидела, что мистер Дарси тоже встал и пошёл за ним; её волнение было огромным. Она не боялась противодействия отца, но он должен был страдать, и это должно было произойти из-за неё; что она, его любимая дочь, причиняет ему страдания своим выбором, наполняет его страхами и сожалениями из-за расставания с ней — это была ужасная мысль, и она сидела в отчаянии, пока снова не появился мистер Дарси; увидев его улыбку, она немного успокоилась. Через несколько минут он подошёл к столу, за которым сидели она и Китти; притворяясь, что восхищается её работой, он прошептал: «Иди к отцу; он зовёт тебя в библиотеку». Она сразу же ушла.
Её отец ходил по комнате, выглядя серьёзным и обеспокоенным. «Лиззи, — сказал он, — что ты делаешь? Ты что, сошла с ума, что соглашаешься на этого человека? Разве ты не всегда его ненавидела?»
Как сильно она тогда пожелала, чтобы её прежние мнения были более разумными, а выражения — более умеренными! Это спасло бы её от необходимости давать объяснения и заявления, которые было крайне неловко формулировать; но теперь они были необходимы, и она, с некоторым смущением, заверила его в своей привязанности к мистеру Дарси.
— Иными словами, ты решила взять его себе. Он, конечно, богат, и у тебя может быть больше красивой одежды и карет, чем у Джейн. Но сделает ли это тебя счастливой?
— Есть ли у вас ещё какие-то возражения, — спросила Элизабет, — кроме вашего мнения о моём безразличии?

— Совсем нет. Мы все знаем, что он гордый и неприятный человек; но это было бы ничего, если бы вы действительно его любили.
— Я люблю его, действительно люблю, — ответила она с слезами на глазах; — я влюблена в него. У него действительно нет чрезмерной гордости. Он совершенно приятный человек. Вы не знаете, какой он на самом деле; поэтому, прошу вас, не причиняйте мне боли, говоря о нём в таких тонах.
— Лиззи, — сказал её отец, — я дал ему своё согласие. Это действительно тот человек, которому я никогда бы не осмелился отказать в чём-либо, о чём он попросит. Теперь я даю согласие и вам, если вы решили выйти за него замуж. Но позвольте мне посоветовать вам ещё раз подумать об этом. Я знаю ваш характер, Лиззи. Я знаю, что вы не сможете быть ни счастливыми, ни уважаемыми, если не будете по-настоящему ценить своего мужа, если не будете считать его выше себя. Ваши яркие способности поставят вас в огромную опасность в браке с человеком, не равным вам. Вы едва сможете избежать позора и страданий. Дитя моё, не заставляйте меня страдать от мысли, что вы не сможете уважать своего супруга. Вы не знаете, что делаете.
Элизабет, ещё более взволнованная, ответила серьёзно и искренне; наконец, повторяя, что мистер Дарси действительно является объектом её выбора, объясняя постепенные изменения в её отношении к нему, говоря о своей абсолютной уверенности в том, что его чувства возникли не сразу, а со временем, и перечисляя все его достоинства, она смогла преодолеть недоверие отца и убедить его согласиться на брак.
— Что ж, дорогая, — сказал он, когда она закончила говорить, — мне больше нечего сказать. Если всё так, то он достоин вас. Я бы не отдал вас, моя Лиззи, ни за кого менее достойного.
Чтобы окончательно произвести благоприятное впечатление, она рассказала ему о том, что мистер Дарси добровольно сделал для Лидии. Он слушал её с удивлением.
— Это действительно вечер чудес! Значит, Дарси сделал всё: устроил брак, дал деньги, выплатил долги тому парню и помог ему получить должность! Тем лучше. Это сэкономит мне множество хлопот. Если бы это сделал ваш дядя, я бы обязательно заплатил ему; но эти страстные молодые влюблённые всегда делают всё по-своему. Я предложу заплатить ему завтра; он будет кричать и вопить о своей любви к вам, и тогда всё закончится.
Затем он вспомнил о её смущении несколько дней назад, когда он читал письмо мистера Коллинза; после того как немного посмеялся над ней, он наконец разрешил ей уйти, сказав, когда она выходила из комнаты: «Если придут какие-нибудь юноши за Мэри или Китти, пусть войдут — у меня сейчас свободно».
Теперь душа Элизабет была освобождена от тяжкого бремени; после получаса спокойных размышлений в своей комнате она смогла присоединиться к остальным в довольно спокойном состоянии. Всё было слишком свежим, чтобы радоваться, но вечер прошёл спокойно; больше не было ничего, чего стоило бы бояться, и уют и привычка придут со временем.

Когда ночью её мать пошла в свою гардеробную, она последовала за ней и передала ей важное сообщение. Его эффект был чрезвычайным: услышав его в первый раз, миссис Беннет замерла на месте и не смогла произнести ни слова. Только спустя много-много минут она смогла понять услышанное, хотя и не сразу согласилась с тем, что было выгодно для её семьи или что касалось возможного жениха для кого-либо из них. Наконец она пришла в себя, начала нервничать в кресле, вставать, снова садиться, удивляться и благодарить Бога.

— Боже мой! Да благословит меня Господь! Только подумайте! Боже мой! Мистер Дарси! Кто бы мог подумать? И это правда? О, моя дорогая Лиззи! Как вы будете богата и знатна! Какие у вас будут деньги, какие драгоценности, какие кареты! У Джейн ничего по сравнению с этим — совсем ничего. Я так счастлива! Какой очаровательный мужчина! Такой красивый! Такой высокий! О, моя дорогая Лиззи! Пожалуйста, простите меня за то, что раньше он мне так не нравился. Надеюсь, он простит меня. Дорогая Лиззи… Дом в городе! Всё самое прекрасное! Три дочери замужем! Десять тысяч в год! О, Господи! Что же со мной будет? Я сойду с ума!

Этого было достаточно, чтобы понять, что её одобрение не вызывает сомнений; и Элизабет, радуясь, что только она слышала эти слова, вскоре ушла. Но не прошло и трех минут, как её мать последовала за ней.

— Моя дорогая дочка, — воскликнула она, — я не могу думать ни о чём другом. Десять тысяч в год, и, возможно, даже больше! Это почти как быть лордом! И особое разрешение на брак — вы обязательно должны пожениться с особым разрешением. Но, моя дорогая, скажи мне, какое блюдо особенно нравится мистеру Дарси, чтобы я могла приготовить его завтра.

Это был печальный знак того, каким может быть отношение её матери к самому господину; и Элизабет поняла, что, хотя она уже обладает его самой искренней привязанностью и уверена в согласии своей семьи, всё же есть кое-что, чего ещё можно было бы желать. Но следующий день прошёл гораздо лучше, чем она ожидала; ведь миссис Беннет, к счастью, так боялась своего будущего зятя, что не осмеливалась с ним разговаривать, если только не могла предложить ему какую-либо помощь или выразить своё уважение к его мнению.

Элизабет была рада видеть, что её отец старается познакомиться с ним поближе; и мистер Беннет вскоре заверил её, что его мнение о нём с каждым часом становится всё лучше.

— Я очень ценю всех своих трёх зятей, — сказал он. — Викхэм, возможно, мой любимец, но думаю, что ваш муж мне понравится так же, как и муж Джейн.

«Льстивая вежливость».

ГЛАВА ЛХ.
У Элизабет снова появилось желание шутить, и она попросила мистера Дарси объяснить, почему он вообще в неё влюбился. «Как вы могли начать?» — спросила она. «Я могу понять, почему вы продолжали проявлять ко мне внимание, когда уже начали это делать; но что же заставило вас начать вообще?»
«Я не могу вспомнить ни час, ни место, ни взгляд, ни слова, которые положили бы начало всему. Это было слишком давно. Я уже был втянут во всё, прежде чем понял, что начал».
«Мою красоту вы с самого начала игнорировали, а что касается моего поведения — моё отношение к вам всегда было крайне грубым; я никогда не разговаривала с вами без желания причинить вам боль. Ну, будьте честны: вы восхищались моей дерзостью?»
«Я восхищался живостью вашего ума».
«Можете сразу назвать это дерзостью. Это было почти то же самое. Дело в том, что вам надоела вежливость, уважение, чрезмерное внимание. Вас отталкивали женщины, которые постоянно говорили, смотрели и думали только ради вашего одобрения. Я привлекла ваше внимание, потому что была совсем не похожа на них. Если бы вы действительно не были добры, вы бы ненавидели меня за это; но, несмотря на все ваши попытки скрыть свои чувства, они всегда оставались благородными и справедливыми; в глубине души вы презирали тех, кто так усердно добивался вашего внимания. Вот, я избавила вас от необходимости объяснять это; и, честно говоря, если всё взвесить, я начинаю считать это совершенно разумным. Конечно, вы не видите во мне никаких достоинств — но никто об этом не думает, когда влюбляется».
«Разве в вашем заботливом отношении к Джейн, пока она болела в Нетерфилде, не было ничего хорошего?»
«Дорогая Джейн! Кто мог бы сделать для неё меньше? Но постарайтесь превратить это в добродетель. Мои хорошие качества находятся под вашей защитой, и вы должны преувеличивать их как можно больше; а взамен мне следует находить поводы для шуток и ссор с вами как можно чаще. И я начну сразу, спросив вас, что заставило вас так неохотно переходить к сути? Почему вы так стеснялись меня при первом визите и позже, когда ужинали здесь? Особенно почему при визите вы выглядели так, будто вас совсем не интересую я?»
«Потому что вы были серьёзны и молчаливы, и не поддерживали меня».
«Но я был смущён».
«И я тоже».
«Вы могли бы больше разговаривать со мной, когда пришли ужинать».
«Человек, который чувствовал бы себя менее смущённо, смог бы».

«Как не повезло, что у вас есть разумный ответ, а я настолько разумена, чтобы его принять! Но интересно, как долго бы вы продолжали в том же духе, если бы остались одни. Интересно, когда бы вы заговорили, если бы я вас не спросила! Мое решение поблагодарить вас за доброту к Лидии, безусловно, произвело большое впечатление. Боюсь, слишком большое; ведь что тогда будет с моралью, если наше удовлетворение проистекает из нарушения обещания? Разве мне следовало поднимать эту тему? Этого никогда не должно было случиться».

«Не стоит беспокоиться. Моральная сторона дела будет совершенно чистой. Несправедливые попытки леди Кэтрин разлучить нас стали причиной исчезновения всех моих сомнений. Мое нынешнее счастье — не результат вашего стремления выразить благодарность. У меня не было желания ждать, пока вы найдете повод. Ум моей тети дал мне надежду, и я сразу решила узнать все».

«Леди Кэтрин оказала огромную помощь, что должно делать ее счастливой, ведь она любит быть полезной. Но скажите, зачем вы приехали в Нетерфилд? Просто чтобы поехать в Лонгборн и почувствовать себя неловко? Или у вас были более серьезные намерения?»

«Моя истинная цель — увидеть вас и, если возможно, понять, могу ли я надеяться заставить вас полюбить меня. Официальная цель, или то, что я сказала себе, — выяснить, по-прежнему ли ваша сестра предпочитает Бингли, и если да, то сделать ему признание, которое я сделала позже».

«Сможете ли вы когда-нибудь набраться смелости, чтобы сообщить леди Кэтрин о том, что с ней произойдет?»

«У меня, скорее, не хватит времени, чем смелости, Элизабет. Но это необходимо сделать; и если вы дадите мне лист бумаги, я сделаю это сразу».

«А если бы у меня не было письма, которое нужно написать, я могла бы сидеть рядом с вами и восхищаться красивым почерком, как это когда-то делала другая молодая леди. Но у меня тоже есть тетя, которую нельзя больше игнорировать».

Из-за нежелания признать, насколько ее близость с мистером Дарси была преувеличена, Элизабет так и не ответила на длинное письмо миссис Гардинер; но теперь, имея что сообщить, что, как она знала, будет очень радостно для получателя, она почти стыдилась того, что ее дядя и тетя уже потеряли три дня счастья, и сразу же написала следующее:

«Я хотела бы поблагодарить вас раньше, дорогая тетя, как и следовало бы, за ваше длинное, доброе и подробное письмо; но, честно говоря, я была слишком раздражена, чтобы писать. Вы представили себе больше, чем на самом деле было. Но теперь представляйте себе все, что хотите; позвольте своему воображению полететь во всех возможных направлениях, которые открывает эта тема, и если вы не будете верить, что я действительно замужем, вы не сильно ошибетесь. Вы должны снова написать очень скоро и похвалить его гораздо больше, чем в прошлый раз. Я благодарю вас снова и снова за то, что вы не поехали к озерам. Как я могла быть настолько глупа, чтобы этого желать! Ваше представление о пони прекрасно. Мы поедем».

Каждый день я гуляю по парку. Я — самое счастливое существо на свете. Возможно, кто-то и раньше так говорил, но никто не делал этого с такой правдивостью. Я счастливее даже Джейн; она лишь улыбается, а я смеюсь. Мистер Дарси посылает вам всю любовь в мире, которую может отвести от меня. Вы все должны приехать в Пемберли на Рождество. Ваша, и т. д.
Письмо мистера Дарси леди Кэтрин было написано в другом стиле, а ещё более отличным от обоих предыдущих было письмо мистера Беннета мистеру Коллинзу в ответ на его последнее письмо.

Уважаемый сэр,
Я вынуждена снова беспокоить вас, чтобы поздравить вас. Элизабет скоро станет женой мистера Дарси. Постарайтесь утешить леди Кэтрин так же, как и самих себя. Но на вашем месте я бы поддержала племянника — у него ещё много чего можно ожидать.
С искренним уважением, и т. д.

Поздравления мисс Бингли своему брату по поводу его предстоящей свадьбы были лишь кажущимися сердечными и неискренними. Она даже написала Джейн, чтобы выразить свою радость и вновь заявить о своей привязанности к ней. Джейн не обманулась, но была тронута; и хотя не верила в её искренность, всё же написала ей гораздо более доброжелательный ответ, чем тот, который, по её мнению, заслуживала мисс Бингли.

Радость, которую выразила мисс Дарси, получив подобные новости, была столь же искренней, как и радость её брата при отправке этого сообщения. Четыре листа бумаги были недостаточны, чтобы передать всю её радость и все её искренние желания быть любимой сестрой.

Прежде чем мистер Коллинз смог ответить или его жена поздравить Элизабет, семья Лонгборн узнала, что сами Коллинзы приехали в Лукас-Лодж. Причина этого внезапного приезда вскоре стала ясна: леди Кэтрин была настолько разгневана содержанием письма своего племянника, что Шарлотта, которая искренне радовалась этому браку, стремилась уехать, пока не уляжется буря. В такой момент приезд подруги стал для Элизабет истинной радостью; однако во время их встреч иногда казалось, что эта радость досталась дорого, когда она видела, как мистер Дарси вынужден терпеть все проявления вежливости и лести со стороны её мужа. Он же терпел это с поразительным спокойствием. Он даже мог слушать сэра Уильяма Лукаса, когда тот хвалил его за то, что он забирает самое прекрасное сокровище страны, и выражал надежду на частые встречи с ним в Сент-Джеймсе, сохраняя при этом полное самообладание. Если он и пожимал плечами, то только тогда, когда сэр Уильям исчезал из виду.

Вульгарность миссис Филлипс представляла собой ещё одну, возможно, даже большую причину для его терпения; и хотя миссис Филлипс, как и её сестра, слишком боялась его, чтобы говорить с ним так фамильярно, как это позволяло добродушие Бингли, тем не менее каждый раз, когда она заговаривала, её речь была вульгарной. Её уважение к нему, хотя и делало её более сдержанной, совсем не делало её более изысканной. Элизабет делала всё возможное, чтобы защитить его от постоянного внимания обеих женщин, и всегда старалась держать его рядом с собой и с теми членами своей семьи, с которыми он мог разговаривать без унижений. И хотя неприятные ощущения, возникающие из-за всего этого, уменьшали радость от периода ухаживаний, они придавали надежду на будущее; и она с радостью ждала того времени, когда они смогут…

удалён от общества, так мало приятного ни для кого из них, вопреки всему комфорту и элегантности семейного праздника в Пемберли.

ГЛАВА LXI.
Несмотря на все свои материнские чувства, для Эппи был счастливым днем тот день, когда миссис Беннет избавилась от двух своих самых достойных дочерей. Можно только представить, с какой радостью и гордостью она затем посещала миссис Бингли и рассказывала о миссис Дарси. Хотелось бы сказать, что осуществление её искреннего желания помочь стольким из её детей принесло такие положительные результаты, что она осталась разумной, доброжелательной и образованной женщиной до конца своей жизни; однако, возможно, для её мужа, который вряд ли бы оценил семейное счастье в такой необычной форме, было повезением то, что она по-прежнему иногда бывала нервной и всегда глуповатой.
Мистер Беннет очень скучал по своей второй дочери; его привязанность к ней заставляла его чаще покидать дом, чем что-либо другое. Ему нравилось ездить в Пемберли, особенно тогда, когда его там меньше всего ожидали.
Мистер Бингли и Джейн пробыли в Нетерфилде всего двенадцать месяцев. Такая близость к матери и родственникам в Меритоне не была желательна ни для его спокойного характера, ни для её любящего сердца. Тогда же было исполнено заветное желание его сестер: он купил имение в соседнем графстве, недалеко от Дербишира; таким образом, Джейн и Элизабет, помимо всех прочих источников счастья, оказались в трехдесяти милях друг от друга.

Китти, в своих собственных материальных интересах, проводила большую часть времени со своими двумя старшими сестрами. В обществе, гораздо лучшем том, к которому она была привыкла, она сильно совершилась. У неё не было такого неукротимого характера, как у Лидии; и, находясь подальше от влияния примера Лидии, благодаря должному вниманию и руководству она стала менее раздражительной, менее невежественной и менее безвкусной. От дальнейшего общения с Лидией её, конечно, тщательно защищали; и хотя миссис Уикхэм часто приглашала её приехать к себе, обещая балы и молодых людей, её отец никогда не соглашался на это.

Мэри была единственной дочерью, которая осталась дома; и её неизбежно отвлекали от занятий улучшением своих способностей из-за того, что миссис Беннет совершенно не могла сидеть в одиночестве. Мэри приходилось больше общаться с людьми, но она всё равно могла учить их каждое утро во время визитов; и поскольку её больше не унижали сравнения красоты её сестёр с её собственной, её отец предполагал, что она принимает эти изменения без особого сопротивления.

Что касается Уикхэма и Лидии, то их характеры не претерпели никаких изменений после свадьбы её сестёр. Он философски принимал мысль о том, что Элизабет теперь должна узнать о его неблагодарности и лжи всё то, что раньше было ей неизвестно; и, несмотря ни на что, он всё ещё надеялся, что Дарси сможет быть убеждён отдать ему своё состояние. Поздравительное письмо, которое Элизабет получила от Лидии по случаю её свадьбы, объясняло ей, что, по крайней мере, его жена, если не он сам, все ещё питает такую надежду. Письмо гласило следующее:

«Моя дорогая Лиззи,
Я желаю тебе счастья. Если ты любишь мистера Дарси хотя бы наполовину так сильно, как я люблю моего дорогого Уикхэма, ты, должно быть, очень счастлива. Очень утешительно иметь такое богатство; и когда у тебя не будет других дел, я надеюсь, ты вспомнишь о нас. Я уверена, что Уикхэм очень хотел бы иметь место при дворе; и я думаю, у нас не будет достаточно денег, чтобы жить без какой-то помощи. Любое место с доходом около трёх-четырёх сотен в год подойдёт; но, в любом случае, не говори об этом мистеру Дарси, если ты не хочешь.

Твоя», и т. д.

Поскольку Элизабет действительно не хотела этого, она в своём ответе старалась положить конец всем подобным просьбам и ожиданиям. Однако ту помощь, которую она могла оказать, сокращая свои собственные расходы, она часто им присылала. Ей всегда было ясно, что такой доход, как у них, под руководством двух человек, столь расточительных в своих потребностях и не заботящихся о будущем, определённо будет слишком недостаточным для их содержания; и каждый раз, когда они меняли жильё, Джейн или она сама неизбежно просились о небольшой помощи для оплаты счетов.

Их образ жизни, даже когда восстановление мира заставило их вернуться в…

Дома у них царила крайняя нестабильность. Они постоянно переезжали с места на место в поисках более дешевого жилья и всегда тратили больше, чем следовало. Его привязанность к ней вскоре сменилась равнодушием; её же привязанность продолжалась немного дольше; и, несмотря на молодость и манеры, она сохранила всю репутацию, которую ей дал брак. Хотя Дарси никогда не мог принять его в Пемберли, ради Элизабет он помогал ему в его профессиональной деятельности. Лидия время от времени приезжала туда, когда её муж уезжал развлекаться в Лондон или Бат; вместе с Бингли они оба часто оставались там так долго, что даже добрый настроение Бингли исчезало, и он доходил до того, что предлагал им уехать.

Мисс Бингли была крайне огорчена браком Дарси; но поскольку она считала целесообразным сохранить право посещать Пемберли, она отказалась от всех своих обид; стала любить Джорджиану ещё сильнее, проявляла к Дарси такую же заботу, как и раньше, и возместила все проступки в отношении Элизабет.

Теперь Пемберли стал домом Джорджианы; братская привязанность сестер была именно той, которую Дарси и надеялся увидеть. Они могли любить друг друга так же сильно, как и хотели. Джорджиана имела самое высокое мнение об Элизабет; хотя поначалу она часто слушала её живой, веселый способ общения с братом с удивлением, граничащим с тревогой. Того, кто всегда внушал ей уважение, которое почти перевешивало её привязанность, теперь она видела объектом открытых шуток. Её сознание получило знания, которые раньше ей не были известны. По указаниям Элизабет она начала понимать, что женщина может проявлять свободу по отношению к своему мужу, чего брат не всегда позволяет сестре, младше себя на десять лет.

Леди Кэтрин была крайне возмущена браком своего племянника; и, проявив всю искренность своего характера, в ответном письме на письмо, сообщавшее о браке, она написала ему крайне оскорбительные слова, особенно в адрес Элизабет, в результате чего на некоторое время все отношения прервались. Но в конце концов, благодаря уговорам Элизабет, его убедили простить обиду и попытаться помириться; после некоторого сопротивления со стороны его тети её обида уступила либо привязанности к нему, либо любопытству узнать, как ведет себя его жена; и она согласилась навещать их в Пемберли, несмотря на то, что леса там были «загрязнены» не только присутствием такой хозяйки, но и визитами её дяди и тети из города.

С Гардинерами у них всегда были очень близкие отношения. Дарси, как и Элизабет, действительно любил их; и оба они всегда были крайне благодарны тем людям, которые, приведя Элизабет в Дербишир, способствовали их союзу.

CHISWICK PRESS: — CHARLES WHITTINGHAM AND CO.
Адрес: Токс-Корт, Чансери-Лейн, Лондон.

*** КОНЕЦ ЭЛЕКТРОННОЙ КНИГИ ПРОЕКТА ГУТЕНБЕРГ «Гордость и предубеждение» ***

Обновленные издания заменят предыдущие — старые издания будут переименованы.

Создание произведений на основе печатных версий, не защищённых законом США об авторском праве, означает, что никто не владеет авторскими правами на эти произведения в Соединённых Штатах, поэтому Фонд (и вы!) может копировать и распространять их в США без разрешения и без уплаты роялти за авторские права. Для копирования и распространения электронных произведений Project Gutenberg™ действуют особые правила, изложенные в разделе Общих условий использования данной лицензии, чтобы защитить концепцию и товарный знак PROJECT GUTENBERG™. Project Gutenberg является зарегистрированным товарным знаком, и его нельзя использовать, если вы берёте плату за электронную книгу, за исключением случаев соблюдения условий лицензии на товарный знак, включая уплату роялти за использование товарного знака Project Gutenberg. Если вы не берёте никакой платы за копии этой электронной книги, соблюдение лицензии на товарный знак очень просто. Вы можете использовать эту электронную книгу практически в любых целях, таких как создание производных работ, отчётов, выступлений и исследований. Электронные книги Project Gutenberg могут быть изменены, напечатаны и разданы — в Соединённых Штатах с электронными книгами, не защищёнными законом США об авторском праве, можно делать практически всё. Перераспространение подлежит условиям лицензии на товарный знак, особенно коммерческое перераспространение.

Начало: Полная лицензия

ПОЛНАЯ ЛИЦЕНЗИЯ ПРОЕКТА ГУТЕНБЕРГ™
Пожалуйста, прочитайте её перед тем, как распространять или использовать данное произведение.

Для защиты цели Проекта Гутенберг™, заключающейся в содействии свободному распространению электронных произведений, используя или распространяя это произведение (или любое другое произведение, связанное каким-либо образом с названием «Проект Гутенберг»), вы соглашаетесь соблюдать все условия Полной лицензии Проекта Гутенберг, доступной вместе с этим файлом или онлайн по адресу www.gutenberg.org/license.

Раздел 1. Общие условия использования и перераспространения электронных произведений Проекта Гутенберг

1.A. Читая или используя любую часть электронного произведения Проекта Гутенберг, вы подтверждаете, что ознакомились, поняли, согласились и приняли все условия данной лицензии и соглашения об интеллектуальной собственности (торговые марки/авторские права). Если вы не согласны соблюдать все условия данного соглашения, вы должны прекратить использование и вернуть или уничтожить все копии электронных произведений Проекта Гутенберг, находящиеся у вас. Если вы заплатили сумму за получение копии или доступа к электронному произведению Проекта Гутенберг и не согласны быть связанными условиями данного соглашения, вы можете получить возмещение от лица или организации, которой выплатили сумму, как указано в пункте 1.E.8.

1.B. «Проект Гутенберг» является зарегистрированной торговой маркой. Её можно использовать только в контексте электронных произведений или в связи с ними лицами, согласными соблюдать условия данного соглашения. Существует несколько действий, которые вы можете совершать с большинством электронных произведений Проекта Гутенберг даже без соблюдения всех условий данного соглашения. См. пункт 1.C ниже. Множество действий вы можете совершать с электронными произведениями Проекта Гутенберг, если будете соблюдать условия данного соглашения и способствовать сохранению свободного доступа к ним в будущем. См. пункт 1.E ниже.

1.C. Фонд литературного архива Проекта Гутенберг («Фонд» или PGLAF) владеет авторскими правами на сборник электронных произведений Проекта Гутенберг. Почти все отдельные произведения в этом сборнике находятся в общественном достоянии в Соединенных Штатах. Если отдельное произведение не защищено законом об авторских правах в Соединенных Штатах, и вы…

Мы находимся в Соединенных Штатах, поэтому не претендуем на право запрещать вам копировать, распространять, исполнять, отображать или создавать произведения, основанные на данном произведении, при условии удаления всех упоминаний Project Gutenberg. Конечно, мы надеемся, что вы будете поддерживать миссию Project Gutenberg, направленную на обеспечение свободного доступа к электронным произведениям, путем бесплатного распространения произведений Project Gutenberg в соответствии с условиями настоящего соглашения, чтобы имя Project Gutenberg оставалось связанным с этими произведениями. Вы можете легко соблюсти условия настоящего соглашения, сохраняя произведение в том же формате вместе с прилагаемой полной лицензией Project Gutenberg при его бесплатном распространении среди других людей.

1.D. Законы об авторском праве в стране, где вы находитесь, также определяют, что вы можете делать с этим произведением. Законы об авторском праве в большинстве стран постоянно меняются. Если вы находитесь за пределами Соединенных Штатов, перед загрузкой, копированием, отображением, исполнением, распространением или созданием произведений, основанных на этом произведении или любом другом произведении Project Gutenberg, проверьте законы вашей страны наряду с условиями настоящего соглашения. Фонд не дает никаких гарантий относительно статуса авторских прав на какое-либо произведение в странах, отличных от Соединенных Штатов.

1.E. Если вы не удалили все упоминания Project Gutenberg:

1.E.1. Каждый раз, когда к произведению Project Gutenberg (любому произведению, на котором указано «Project Gutenberg» или с которым связано это название), получается доступ, оно отображается, исполняется, просматривается, копируется или распространяется, необходимо четко указывать следующее предложение с активными ссылками или другими способами непосредственного доступа к полной лицензии Project Gutenberg:

Эта электронная книга предназначена для использования любым человеком в любой точке Соединенных Штатов и большинства других регионов мира бесплатно и практически без каких-либо ограничений. Вы можете копировать ее, передавать другим или повторно использовать в соответствии с условиями лицензии Project Gutenberg™, прилагаемой к этой электронной книге или доступной онлайн по адресу www.gutenberg.org. Если вы находитесь не в Соединенных Штатах, вам необходимо проверить законы страны, где вы находитесь, перед использованием этой электронной книги.

1.E.2. Если отдельное электронное произведение Project Gutenberg создано на основе текстов, не защищенных законом США об авторском праве (в нем отсутствует уведомление о том, что оно опубликовано с разрешения владельца авторских прав), то такое произведение можно копировать и распространять среди любых лиц в Соединенных Штатах без уплаты каких-либо сборов или платежей. Если вы перераспространяете произведение или предоставляете к нему доступ, при этом рядом с произведением или на самом произведении присутствует фраза «Project Gutenberg», вы должны соблюдать требования пунктов 1.E.1–1.E.7 или получить разрешение на использование произведения и товарного знака Project Gutenberg, как это указано в пунктах 1.E.8 или 1.E.9.

1.E.3. Если отдельное электронное произведение Project Gutenberg опубликовано с разрешения владельца авторских прав, то его использование и распространение должны соответствовать как требованиям пунктов 1.E.1–1.E.7, так и любым дополнительным условиям, установленным владельцем авторских прав. Дополнительные условия будут приведены в лицензии Project Gutenberg для всех произведений, опубликованных с разрешения владельца авторских прав; эта лицензия находится в начале данного произведения.

1.E.4. Не следует отделять или удалять полные условия лицензии Project Gutenberg из данного произведения, а также из любых файлов, содержащих часть этого произведения или любое другое произведение, связанное с Project Gutenberg.

1.E.5. Не следует копировать, отображать, исполнять, распространять или перераспространять это электронное произведение или любую его часть без явного указания фразы, приведенной в пункте 1.E.1, с активными ссылками или возможностью немедленного доступа к полным условиям лицензии Project Gutenberg.

1.E.6. Вы можете преобразовывать это произведение и распространять его в любой двоичной, сжатой, форматированной, непатентованной или патентованной форме, включая любые форматы для обработки текста или гипертекста. Однако, если вы предоставляете доступ к копиям произведения Project Gutenberg или распространяете их в формате, отличном от «Plain Vanilla ASCII» или другом формате, используемом в официальной версии, размещенной на официальном сайте Project Gutenberg (www.gutenberg.org), вы должны, без каких-либо дополнительных затрат для пользователя, предоставить копию произведения в его первоначальном формате «Plain Vanilla ASCII» или в другом формате, а также способ экспорта копии или получения копии по запросу. Любой альтернативный формат должен включать полную лицензию Project Gutenberg, как это указано в пункте 1.E.1.

1.E.7. Не взимайте плату за доступ к произведениям Project Gutenberg, их просмотр, отображение, исполнение, копирование или распространение, если только вы не соблюдаете положения пунктов 1.E.8 или 1.E.9.

1.E.8. Вы можете взимать разумную плату за копии электронных произведений Project Gutenberg, предоставление к ним доступа или их распространение при условии, что:

• Вы уплачиваете роялти в размере 20% от валовой прибыли, полученной от использования произведений Project Gutenberg, рассчитываемой с использованием того же метода, который вы используете для расчета налогов. Эта сумма предназначена владельцу торговой марки Project Gutenberg, но он согласился пожертвовать эти роялти Фонду литературного архива Project Gutenberg. Уплата роялти должна осуществляться в течение 60 дней после каждой даты подготовки (или законодательно обязанной подготовки) вашей периодической налоговой декларации. Уплаченные суммы должны быть четко обозначены как таковые и отправлены Фонду литературного архива Project Gutenberg по адресу, указанному в разделе 4 «Информация о пожертвованиях в Фонд литературного архива Project Gutenberg».

• Вы полностью возвращаете любые деньги, уплаченные пользователем, который письменно (или по электронной почте) уведомляет вас в течение 30 дней с момента получения произведения о том, что он не согласен с условиями лицензии Project Gutenberg™. Вы должны потребовать от такого пользователя вернуть или уничтожить все копии произведений, находящиеся у него в физической форме, и прекратить любое использование и доступ к другим копиям произведений Project Gutenberg™.

• Вы полностью возвращаете любые деньги, уплаченные за произведение или заменительную копию, если в течение 90 дней с момента получения произведения у вас обнаруживается дефект в электронном произведении и вы сообщаете об этом.

• Вы соблюдаете все остальные условия настоящего соглашения, касающиеся бесплатного распространения произведений Project Gutenberg™.

1.E.9. Если вы хотите взимать плату или распространять электронные произведения Project Gutenberg™ или группу произведений на условиях, отличных от тех, которые указаны в настоящем соглашении, вы должны получить письменное разрешение от Фонда литературного архива Project Gutenberg, управляющего проектом.

Торговая марка Gutenberg™. Для связи обратитесь в Фонд в соответствии с положениями раздела 3 ниже.

1.F.

1.F.1. Волонтеры и сотрудники проекта Gutenberg прилагают значительные усилия для выявления, изучения авторских прав, транскрибирования и корректировки произведений, не защищенных законодательством США об авторских правах, с целью создания коллекции Project Gutenberg™. Несмотря на эти усилия, электронные произведения Project Gutenberg™ и носители, на которых они могут храниться, могут содержать «недостатки», такие как, но не ограничиваясь этим, неполные, неточные или поврежденные данные, ошибки в транскрипции, нарушение авторских прав или других прав интеллектуальной собственности, поврежденный диск или другой носитель, компьютерный вирус или компьютерные коды, которые портят данные или делают их недоступными для чтения на вашем оборудовании.

1.F.2. ОГРАНИЧЕННАЯ ГАРАНТИЯ, ОТКАЗ ОТ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ЗА УЩЕРБ – За исключением «права на замену или возврат средств», описанного в пункте 1.F.3, Фонд литературного архива Project Gutenberg, владелец торговой марки Project Gutenberg™, а также любые другие стороны, распространяющие электронные произведения Project Gutenberg™ в соответствии с настоящим соглашением, отказываются от любой ответственности перед вами за ущерб, расходы и издержки, включая судебные издержки. Вы соглашаетесь, что у вас нет прав на возмещение ущерба в случае халатности, строгой ответственности, нарушения гарантий или нарушения контракта, за исключением тех случаев, которые предусмотрены в пункте 1.F.3. Вы соглашаетесь, что Фонд, владелец торговой марки и любые дистрибьюторы в соответствии с настоящим соглашением не будут нести перед вами ответственности за фактический, прямой, косвенный, последующий, казнительный или случайный ущерб, даже если вы уведомите их о возможности такого ущерба.

1.F.3. ОГРАНИЧЕННОЕ ПРАВО НА ЗАМЕНУ ИЛИ ВОЗВРАТ СРЕДСТВ – Если вы обнаружите недостаток в этом электронном произведении в течение 90 дней с момента его получения, вы можете получить возврат уплаченных вами средств (если таковые были) путем отправки письменного объяснения лицу, от которого вы получили произведение. Если произведение было получено на физическом носителе, вы должны вернуть его вместе с письменным объяснением. Лицо или организация, предоставившие вам поврежденное произведение, могут предложить заменить его на новый экземпляр вместо возврата средств. Если произведение было получено в электронном виде, лицо или организация, предоставившие его…

Вы можете решить дать вам второй шанс получить работу в электронном виде вместо возврата средств. Если вторая копия также будет иметь дефекты, вы можете потребовать возврата средств в письменной форме без дальнейших возможностей для устранения проблемы.

1.F.4. За исключением ограниченного права на замену или возврат средств, указанного в пункте 1.F.3, данная работа предоставляется вам «КАК ЕСТЬ», БЕЗ ЛЮБЫХ ДРУГИХ ГАРАНТИЙ ЛЮБОГО ВИДА, ПРЯМЫХ ИЛИ КАЖДЫХ ДРУГИХ, ВКЛЮЧАЯ, НО НЕ ОГРАНИЧИВАЯСЬ, ГАРАНТИЯМИ ПРИГОДНОСТИ ДЛЯ КОМЕРЧЕСКОГО ИСПОЛЬЗОВАНИЯ ИЛИ ДЛЯ КОНКРЕТНЫХ ЦЕЛЕЙ.

1.F.5. В некоторых штатах не разрешается отказ от определенных косвенных гарантий или исключение/ограничение определенных видов убытков. Если какой-либо отказ или ограничение, указанные в настоящем соглашении, нарушают законы штата, применимые к данному соглашению, то соглашение должно толковаться таким образом, чтобы был обеспечен максимально допустимый по законам данного штата отказ или ограничение. Недействительность или невозможность применения какого-либо положения настоящего соглашения не влечет за собой недействительности остальных положений.

1.F.6. ОБЕСПЕЧЕНИЕ ОТВЕТСТВЕННОСТИ – Вы соглашаетесь обеспечить защиту Фонда, владельца товарного знака, любых агентов или сотрудников Фонда, всех лиц, предоставляющих копии электронных работ Project Gutenberg™ в соответствии с настоящим соглашением, а также всех волонтеров, участвующих в создании, продвижении и распространении электронных работ Project Gutenberg™, от любой ответственности, затрат и расходов, включая судебные издержки, которые возникают прямо или косвенно в результате действий, совершаемых вами или спровоцированных вами: (а) распространения этой или любой другой работы Project Gutenberg, (б) изменения, модификации, добавления или удаления элементов в любой работе Project Gutenberg, и (в) любых дефектов, вызванных вами.

Раздел 2. Информация о миссии Project Gutenberg

Project Gutenberg – это синоним бесплатного распространения электронных работ в форматах, читаемых самыми разными компьютерами, включая устаревшие, старые, среднего возраста и новые компьютеры. Он существует благодаря…

Усилия сотен волонтеров и пожертвования людей из самых разных слоев общества.

Волонтеры и финансовая поддержка, обеспечивающая им необходимую помощь, имеют решающее значение для достижения целей проекта Gutenberg и для того, чтобы коллекция проекта оставалась свободно доступной для будущих поколений. В 2001 году был создан Фонд литературного архива Project Gutenberg с целью обеспечения надежного и долгосрочного будущего проекта и будущих поколений. Чтобы узнать больше о Фонде литературного архива Project Gutenberg и о том, как ваше участие и пожертвования могут помочь, ознакомьтесь с разделами 3 и 4, а также с информационной страницей фонда на сайте www.gutenberg.org.

Раздел 3. Информация о Фонде литературного архива Project Gutenberg

Фонд литературного архива Project Gutenberg — это некоммерческая организация типа 501(c)(3), созданная в соответствии с законодательством штата Миссисипи и получившая статус освобожденной от уплаты налогов от Управления внутренних доходов. Номер налоговой идентификации фонда — 64-6221541. Пожертвования в Фонд литературного архива Project Gutenberg могут быть вычтены из налогооблагаемой базы в полном объеме, предусмотренном федеральными законами США и законодательством вашего штата.

Адрес офиса фонда: 41 Watchung Plaza #516, Montclair NJ 07042, США, телефон: +1 (862) 621-9288. Ссылки на электронную почту и актуальную контактную информацию можно найти на веб-сайте фонда и на официальной странице www.gutenberg.org/contact.

Раздел 4. Информация о пожертвованиях в Фонд литературного архива Project Gutenberg

Проект Project Gutenberg™ зависит от широкой общественной поддержки и пожертвований для выполнения своей миссии по увеличению количества произведений, находящихся в общественном достоянии или лицензированных, которые могут быть свободно распространены в формате, читаемом компьютером, и доступны для использования с самым разным оборудованием.

Включая устаревшее оборудование. Многие небольшие пожертвования (от 1 до 5000 долларов) имеют особое значение для сохранения статуса освобождения от уплаты налогов в ИРС.

Фонд стремится соблюдать законы, регулирующие деятельность благотворительных организаций и пожертвования во всех 50 штатах Соединенных Штатов. Требования к соблюдению этих законов неодинаковы, и для их выполнения требуется значительные усилия, много бумажной работы и различных сборов. Мы не просим о пожертвованиях в тех регионах, где у нас нет письменного подтверждения соответствия требованиям. Чтобы отправить пожертвование или узнать статус соответствия требованиям для конкретного штата, посетите сайт www.gutenberg.org/donate.

Хотя мы не можем и не просим о пожертвованиях из тех штатов, где не выполнили требования к проведению таких кампаний, мы не знаем никаких запретов на принятие непросроченных пожертвований от доноров из таких штатов, которые обращаются к нам с предложениями о пожертвованиях.

Международные пожертвования принимаются с благодарностью, но мы не можем давать никаких разъяснений относительно налогового режима пожертвований, полученных из-за пределов Соединенных Штатов. Уже одни только законы США создают огромную нагрузку на наш небольшой персонал.

Пожалуйста, ознакомьтесь с веб-страницами проекта Gutenberg, чтобы узнать актуальные способы и адреса для внесения пожертвований. Пожертвования принимаются и другими способами, включая чеки, онлайн-оплату и пожертвования через кредитные карты. Чтобы сделать пожертвование, посетите: www.gutenberg.org/donate.

Раздел 5. Общая информация о проекте Gutenberg – электронные произведения

Профессор Майкл С. Харт стал создателем концепции проекта Gutenberg – библиотеки электронных произведений, которые могут свободно распространяться среди всех желающих. В течение сорока лет он создавал и распространял электронные книги проекта Gutenberg, опираясь лишь на слабую сеть волонтерской поддержки.

Электронные книги проекта Gutenberg часто создаются на основе нескольких печатных изданий, все из которых признаны не защищенными авторским правом в США, если только…

Указание авторских прав присутствует. Следовательно, мы не обязаны поддерживать электронные книги в полном соответствии с каким-либо конкретным печатным изданием.

Большинство людей начинают свой путь с нашего веб-сайта, на котором имеется основной поисковик произведений проекта: www.gutenberg.org.

На этом сайте содержится информация о проекте Gutenberg, включая инструкции по пожертвованиям в Фонд литературного архива проекта Gutenberg, способы помощи в создании новых электронных книг, а также возможность подписаться на нашу электронную рассылку, чтобы быть в курсе появления новых книг.

назад