One Wonderful Night_ A Romance of New York Louis Tracy 38729 downloads.pdf

Электронная книга проекта Gutenberg «Одна чудесная ночь: роман о Нью-Йорке»
Эта электронная книга предназначена для использования любыми людьми в любых местах Соединенных Штатов и в большинстве других стран мира бесплатно и практически без каких-либо ограничений. Вы можете копировать ее, передавать другим или использовать снова в соответствии с условиями лицензии проекта Gutenberg, приведенной в этой электронной книге или доступной онлайн на сайте www.gutenberg.org. Если вы находитесь не в Соединенных Штатах, вам необходимо ознакомиться с законодательством страны, в которой вы находитесь, перед использованием этой электронной книги.

Название: Одна чудесная ночь: роман о Нью-Йорке
Автор: Луис Трейси
Дата выпуска: 3 ноября 2006 г. [Электронная книга №19707]
Последнее обновление: 18 августа 2020 г.
Язык: английский

Дополнительная информация и форматы: www.gutenberg.org/ebooks/19707
Автор производства: Ал Хейнс

*** Начало электронной книги проекта Гутенберг «Одна чудесная ночь: роман о Нью-Йорке» ***

[Титульный лист: ФРАНСИС КС. БУШМЭН в роли Джона Д. Кёртиса.
БЕВЕРЛИ БЕЙН в роли леди Гермионы.]

ОДНА ЧУДЕСНАЯ НОЧЬ

РОМАН О НЬЮ-ЙОРКЕ

Автор:

ЛУИС ТРЕЙСИ

АВТОР книг «Остров Мирабель», «Крылья утра» и др.

Нью-Йорк
GROSSET & DUNLAP
Издательство

Авторские права, 1912, принадлежат ЭДВАРДУ Дж. КЛОУДУ

Предисловие

Любители кино, которые наслаждались романтическими тайнами, складывавшимися в сюжете «Одной wunderful ночи», найдут ещё больше удовольствия в прочтении этой захватывающей истории.

Конкурс «Мир дам» — величайший в истории кино — только что завершился. Под эгидой ежемесячного издания с тиражом в миллион экземпляров «Мир дам» любители кино со всей Америки голосовали за актера, способного воплотить на экране образ главного героя Джона Деланси Кертиса в фильме «Одна wunderful ночь» — вероятно, самом интересном и захватывающем фильме, когда-либо снятом на экране.

Было отдано пять миллионов четыреста сорок тысяч семьсот шестьдесят голосов. Приз выиграл Фрэнсис Бушман. Получив 1 806 630 голосов, он был признан типичным американским героем. В роскошной постановке компании Essanay фильма «Одна wunderful ночь» мистера Бушмана поддерживает сильный актерский состав, включая прекрасную Беверли Бейн в роли леди Гермионы.

Те, кто видел эту постановку, найдут эту книгу еще более захватывающей. Главный герой, Джон Деланси Кертис, приезжает из Пекина в Китае, чтобы немного отдохнуть после тяжелой инженерной работы. В свою первую ночь в Нью-Йорке он находит в кармане пальто убитого человека свидетельство о браке, спешит на такси по указанному адресу, женится на женщине, которая там указана, ударяет своего безумного соперника по носу, пренебрегает ее отцом (английским баронетом), уводит красавицу в отель, устраивает пир, на котором почетным гостем является начальник полиции Нью-Йорка, и с удовлетворением смотрит в будущее, полное счастья, которое принесет ему доход в полмиллиона в год.

Мы желаем читателю удовольствия, развлечения и отдыха от этой захватывающей и необычной истории.

СОДЕРЖАНИЕ

ГЛАВЫ
I. СУМЕРКИ
II. ВОСЕМЬ ЧАСОВ
III. ВОСЕМЬ ТРИДЦАТЬ
IV. ИНТЕРЛЮДИЯ
V. ДЕВЯТЬ ЧАСОВ
VI. ДЕВЯТЬ ТРИДЦАТЬ
VII. ДЕСЯТЬ ЧАСОВ
VIII. ДЕСЯТЬ ТРИДЦАТЬ
IX. ОДИННАДЦАТЬ ЧАСОВ
X. ПОЛУНОЧЬ
XI. ОДИН ЧАС
XII. ДВА ТРИДЦАТЬ НОЧИ
XIII. ГДЕ ЛЕДИ ГЕРМИОНА «ДЕЙСТВУЕТ В ЛУЧШЕХ ИНТЕРЕСАХ»
XIV. ТРИ ЧАСА УТРОМ
XV. ГДЕ ТЕМП ЗАМЕДЛЯЕТСЯ — НО ТОЛЬКО НА НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ
XVI. ПЕРЕГОВОРЫ
XVII. ГДЕ ДЖОН И ГЕРМИОНА СТАНОВЯТСЯ Обычными членами общества

ИЛЛЮСТРАЦИИ

ФРАНСИС КС. БУШМЭН в роли ДЖОНА Д. КЕРТИСА. БЕВЕРЛИ БЕЙН
в роли леди Гермионы …… Титульный лист

Сцены из фотодрамы

Сцены из фотодрамы

Сцены из фотодрамы

ОДИН ЧУДЕСНЫЙ ВЕЧЕР

ГЛАВА I

СУМЕРКИ

— Вот, сынок — взгляни на город твоей мечты! Добрая старая Нью-Йорк, как и планировалось… Ух ты! Разве она не прекрасна?

Худощавый, уверенный в себе двадцатилетний юноша, казалось, совсем не ожидал ответа; но человек, обращавшийся к нему таким разговорчивым тоном, хоть и был старше его по возрасту…

Пары по шесть человек… Он чувствовал, что эмоции, бурлящие в его сердце, необходимо выпустить наружу, иначе он может сойти с ума.

— Старый Нью-Йорк, так вы его называете? — тихо спросил он. Напряженность в его голосе, возможно, могла бы выдать его настроение для более чуткого слуха, чем у его спутника. Но молодой Говард Девар, наследник миллионов семьи Деваров — сын «Ванкувера» Девара, того самого Девара, который обеспечивал множество людей консервированным лососем, и в котором подозревали в монополизации производства пшеницы; к тому же он неправильно интерпретировал притчу о хлебах и рыбах — обладал достаточной проницательностью, чтобы понять значение этого вопроса, не замечая при этом ноток тоски, восхищения и страстных чувств в его словах.

— Coelum non animum mutat, — засмеялся он. — По-американски это означает, что это всё тот же старый город на равнине; меняется лишь его горизонт. Держу пари: я смогу идти со связанными глазами по Тридцать третьей улице от пристани в Хобокене в любое время суток и свернуть на Бродвей, даже если на перекрестках на меня наедут такси или трамвай.

— Я приму то же пари и сделаю это сам. Как может нормальный человек не услышать шум эстакады Шестой авеню?

Лоб Девара нахмурился от удивления.

— Эй! Подождите! Сколько раз вы уже говорили мне, что с момента своего рождения никогда не видели Нью-Йорка? — воскликнул он.

— Я тоже. Десять лет назад, почти точно через день после рождения, я отправился из Бостона в Европу вместе со своей семьей. Я больше никогда не возвращался в Нью-Йорк, хотя и мой отец, и моя мать были родом из Бронкса.

— Видимо, где-то не хватает зубчика… Или у меня сбой в мыслительных механизмах.

— Ничего подобного. Можно многому научиться из карт и книг.

— Тогда начните прямо сейчас и пройдите специальные курсы. Ведь во мне — карта, книга и полная информация обо всем этом прекрасном островке Манхэттен.

— Спасибо. Что это за тонкая, колонноподобная конструкция слева от здания «Сингер»?

Девар пристально посмотрел на изящную башню, указанную его другом, а затем рассмеялся.

— О, вы просто удивительны, — сказал он. — Вы так долго жили на Востоке, что усвоили все его трюки оккультизма и некромантии. Полагаю, вы каким-то образом выяснили, что эта башня появилась после того, как старик отправил меня в Гейдельберг?

— Я догадался, признаюсь. Её нет среди небоскребов центра города на последних чертежах, доступных в Лондоне.

— И вы хотите сказать, что можете опознать любой из этих высотных зданий, просто изучив картину?

— Да. Вероятно, вы смогли бы сделать то же самое, если бы, как и я, считали себя возвращённым изгнанником.

Молодой Девар наконец понял, что его спутник переполнен сдержанным волнением. Было ли это вызвано сильным национализмом американца, покинувшего свою страну, или какой-то более тонкой личной причиной, он не мог сказать, но, будучи молодым, он был циничен. Он посмотрел на крепкое, решительное лицо, мускулистую фигуру, руки, крепко сжимающие перила на палубе, а затем прорычал с ноткой юмористической зависти:

— Слушай, Кертис, старик, вам должно быть очень весело в Нью-Йорке!

— В любом случае, у меня не будет недостатка в энтузиазме, — был быстрый ответ.

Девар почувствовал побуждение, и его беспокойные, похожие на птичьи глаза на мгновение задержались в молчании на великолепном панорамном виде перед ним. «Лузитания» уже прошла через Пролив, прежде чем двое молодых людей прогулялись по верхней палубе огромного парохода к «любопытному месту».

Трап, огибавший квартиры капитана полукругом.
Уже Статуя Свободы величественно возвышалась над носовой частью судна, а обширные просторы реки Гудзон были окружены лесистыми склонами острова Стейтен-Айленд, низкими берегами Нью-Джерси и высотами Палисейдсов. Чуть справа виднелись имперские контуры нового Нью-Йорка — того замечательного города, который даже в памяти детей кажется стоящим на сотни футов выше неба. Тонкий синий туман придавал этой прекрасной картине особую красоту, отражаясь в угасающих лучах ноябрьского солнца. Огромные пролеты Бруклинского моста проступали сквозь туман, словно воздушный путь в какую-то волшебную страну; другие тусклые силуэты, быстро исчезающие в тени, свидетельствовали о ещё более впечатляющих инженерных достижениях выше по течению реки Ист-Ривер. Флотилия оживленных судов — в основном паромов и буксиров всех возможных размеров и форм — мчалась по просторным водным путям, придавая всей картине оттенок жизненности, энергичной целеустремленности и неустанной активности: будь то житель Нью-Йорка, возвращающийся домой с работы, или его жена, приехавшая в город на ужин и в театр — что, по крайней мере, один из бесчисленных сыновей этого города с уверенностью ожидал там найти.

Джон Делэнси Кертис глубоко вздохнул — это звучало почти как вздох, — но приятная улыбка осветила его довольно строгое лицо, когда он обратился к Девару:

— Я дам себе четырнадцать дней на свободное время в городе, прежде чем отправиться на Запад к родственникам. Думаю, они живут в Индиане. Последний адрес, который у меня есть, — Блумингтон, округ Монро. Не забудь позвонить мне завтра. Ты помнишь отель — «Централ», на 27-й улице к западу.

— О, забудь об этом! — раздраженно воскликнул другой. — Зачем ты собираешься остановиться в этой доисторической хижине? Боже мой, «Холланд-Хаус» находится всего в одном квартале отсюда, а вдоль Пятой авеню расположены отели подходящего класса, прямо до Центрального парка...

— Это просто каприз, — перебил Кертис, не желая объяснять в данный момент, что выбрал тихий старый отель на боковой улице потому, что там родился. Тем не менее в его словах слышалась решимость, окончательность в суждениях — качества, которые неизменно присущи людям, жившим в дикой местности и властвовавшим над более слабыми народами. Девар же...

Он смутно осознавал, а может быть, даже чувствовал легкое раздражение из-за этого привлекательного качества своего нового друга. Часто это качество на мгновение успокаивало его во время ожесточенных споров, хотя он так же часто злился на себя за то, что уступает ему, словно был одним из тех терпеливых, похожих на животных китайских рабочих, чья храбрость и выносливость Кертис описывал с таким восхищением. Тем не менее он чувствовал влечение к этому человеку и ценил его дружбу.

— Ну что ж! Думаю, здесь есть телефон, — усмехнулся он, после чего поспешил закончить сборы. Кертис, вещи которого уже несколько часов назад были упакованы и закреплены, остался на палубе и наблюдал за подготовками к причаливанию огромного лайнера к причалу компании Cunard. Когда двигатели корабля были остановлены посреди реки, несколько маленьких буксиров начали поворачивать его вправо. Казалось совершенно невозможным, чтобы эти крошечные суда смогли переместить такой гигант; но вера способна сдвинуть горы, и через полчаса, или даже меньше, буксиры переместили «Луситанию» на её место стоянки.

Тем временем в каждом пространстве таможенного здания все отчетливее проявлялись радостные лица. Было легко заметить тот момент, когда какая-либо из групп людей на берегу узнавала черты своих родственников и друзей на корабле. Сумасшедшие жесты с платками, маленькими флагами или зонтами, случайные крики, возгласы студентов или мятежников вызывали аналогичные проявления со стороны толпы зрителей, собравшихся на нижних палубах. Одно было ясно: для подавляющего большинства пассажиров это был дом.

Вдруг Кертис обнаружил, что он остался единственным человеком на открытой набережной. Все на борту спешили на более низкие уровни: многие — чтобы поприветствовать своих близких, немногие — чтобы увидеть первое проявление приветствия новой земле, которое Нью-Йорк так щедро дарует. По какой-то причине он никогда не чувствовал себя таким одиноким — даже ночью в торжественных равнинах Маньчжурии — и он отбросил это чувство, почти с презрением. Разве этот город не принадлежал ему? Разве у него не было права на каждый его камень, от тротуара до самой высокой башни? Это было его возвращение домой, более настоящее, более полное, чем у тех немногих, кто родился в Нью-Йорке и мог находиться среди двух тысяч пассажиров, перевезенных «Луситанией».

Настойчиво требуя своей доли признания, он резко развернулся и направился на третий ярус. Там он встретил женщину — молодую невесту, которая возвращалась в Соединённые Штаты со своим мужем после длительного путешествия по Европе. Её красивое лицо было искажено эмоциями, но при втором взгляде стало ясно, что её печаль была вызвана приятной болью счастья.

— Вы видели своих отца и мать? — с сочувствием спросил он, зная, что она с таким нетерпением ждала этого великого момента.

— Д-да, — всхлипнула она. — Они там… где-то. Но, о боже! Я не могу их видеть из-за слёз.

Кто-то радостно ткнул Кёртиса большим пальцем в рёбра. Это был муж девушки.

— Ну и хорошо, что снова дома! — хрипло сказал он. — Ваши Пизанские башни тоже неплохи как разнообразие, но лучше уж постоянно быть в Метрополитене. Я только что увидел своего старика: он улыбается мне, как кот Чеширский, среди толпы, настолько плотной, что чтобы протиснуть ещё одну трость, потребовался бы панический порыв.

Так Кёртис понял, что на третьем ярусе можно чувствовать себя так же одиноко, как и на первом. И, будучи опытным странником, он очень хотел, чтобы кто-нибудь радостно кричал среди толпы, ожидающей высадки.

Теперь трапы были выставлены, и «Вест» обняла «Ист». Громоздкие корпуса парохода и таможенных зданий закрыли оранжевое и алое небо, всё ещё сиявшее над побережьем Джерси; бледные электрические огни едва освещали постоянно меняющиеся группы людей за трапами.

Для опытного путешественника вроде Кёртиса все таможни были одинаковыми: унылыми, нервирующими, лишними препятствиями для свободного передвижения. Не спеша — ведь ему не нужно было никого обнимать или приветствовать протянутой рукой — он тихо спустился с корабля, забрал свой багаж, лежавший среди вещей других людей под большой буквой «C», и кивнул Девару, который выполнял аналогичные действия у буквы «D».

Мальчик на мгновение подбежал к нему.

— Возможно, я навещу вас сегодня вечером, — сказал он. — Папа в Чикаго и вернётся только утром. Вы помните, мы прошли мимо «Швейцарии» после завтрака, и она дала знать, что движется только на левом двигателе?

— Да.

— Что ж, о проблемах с кораблём стало известно по радио, и на борту есть человек, с которым папе нужно встретиться. Этот человек важен. А я — нет.

— Дорогой мой, не думайте оставлять своих друзей из-за меня сегодня вечером, — сказал Кёртис, не оборачиваясь, давая понять, что заметил пожилую женщину с седыми волосами и двух очень красивых дочерей, которые окружали Говарда Девара своей заботой.

— О, это моя тётя и две мои кузины. У меня их десятки, то есть кузенов. В любом случае, дружище, не ждите после 7:30; просто оставьте знак, где вы будете, около одиннадцати.

Кёртис больше не мог возражать, потому что Девар вёл себя крайне спешно. У него, казалось, было столько же чемоданов, сколько и кузенов, а таможенник с выступающей челюстью уже смотрел на них с самодовольством. Возможно, Кёртис слегка удивился, что его молодой друг не представил его родственникам, но это удивление тут же исчезло. Знакомства на пароходе — это в лучшем случае нечто неопределённое; в этом отношении суша ещё более нестабильна, чем море.

Наконец, странника в собственной стране передали портье; его два чемодана, сумка с вещами, чемодан и связка изношенных клюшек для гольфа были положены в такси, и свежий холодный воздух ударил ему в лицо, когда машина помчалась по Уэст-Стрит — широкой и чрезвычайно удобной дороге, которую Нью-Йорк наконец вырвал у прибрежных трущоб.

Главный город Америки обладает преимуществом в том, что великолепный порт позволяет путешественнику из Европы увидеть его во всём великолепии. Это благоприятное первое впечатление, недоступное большинству столиц мира, никогда не забывается, и теперь оно позволило Кёртису не обращать внимания на кричащую уродливость улиц, мелькнувших во время короткой поездки в центр города.

С одной стороны, он понял, как само близость доков и пристаней заражает целые районы беззаботной легкомысленностью Джека на суше; с другой стороны, он знал, что будет дальше. Или, по крайней мере, ему казалось, что он знает — состояние ума, которое, особенно в Нью-Йорке, порождает умственные штормы. Первый шок он испытал, когда такси остановилось перед крайне высоким зданием с узким фасадом, оснащенным вращающимися дверями; портье в одежде, напоминающей одежду эрцгерцога, выглянул в окно и строго спросил:

— Вы забронировали номер, сэр?

Да, это был отель «Централ», перестроенный и выросший вверх, стремясь догнать своих более показных соседей типа «à la carte»; портье был раздражен одной лишь мыслью о том, что не все путешественники согласны с этим. Хотя новоприбывший признался, что не делал никаких бронирований, портье любезно разрешил ему выйти из машины — более того, он подавил начинавшееся восстание со стороны Кёртиса, приказав паре чернокожих забрать большую часть багажа. Так Кёртис смиренно сообщил администратору, что хочет номер с ванной комнатой, и ему разрешили зарегистрироваться. Как во сне, он написал: «Джон Д. Кёртис, Пекин», и тут же разозлился, увидев написанное, ведь будучи гражданином Нью-Йорка, он хотел указать на свой статус и проигнорировать долгие годы, проведенные в Китае.

— Номер 605 будет для вас удобным и тихим, мистер Кёртис, — сказал администратор. — Собираетесь остаться надолго?

— Несколько дней... возможно, две недели. Не могу сказать точно.

— Что ж, сэр, лучшего места, чем номер 605, я вам не предложу.

С некоторых точек зрения администратор сказал абсолютную правду. Было совершенно невозможно, чтобы он или Кёртис догадались, как кажущаяся пустой, но на самом деле превосходная квартира в отеле «Централ» в тот вечер может быть заполнена до краев тем взрывчатым веществом в человеческих делах, что называется случаем. Если бы можно было хоть как-то предположить предстоящий взрыв...

Если бы судьба оказала милость обоим мужчинам, невозможно предсказать, что мог бы сделать Кертис — ведь он был настоящим авантюристом, в духе Д’Артаньяна. Но служащий, безусловно, использовал бы всё своё умение убеждения, чтобы заставить гостя поселиться в другой части дома. В более спокойные периоды он привык считать именно тот момент началом появления седых волос среди его когда-то чёрных волос.

Но случай, подобно динамиту, не только не предупреждает о своих взрывных свойствах, но и следует по странно непредсказуемому пути. Кертиса провёл в лифт дружелюбный негр; его отвели на этаж 605, который, конечно же, находился на шестом этаже. Затем его сразу же заняли будничные дела: нужно было сдать большое количество грязного белья в прачечную.

В комнате было невыносимо жарко, поэтому он попросил негра выключить радиатор, а сам открыл окно. Выглянув наружу, он увидел, что находится в углу, откуда можно было разглядеть Бродвей вдалеке. Прямо перед его глазами, на самом верхнем этаже относительно низкого здания, женщина, забыв закрыть жалюзи в своей квартире, явно занималась гимнастикой. Поскольку Кертис был скромным человеком, он сам закрыл жалюзи в своей комнате и занялся частичной распаковкой багажа. Дверь находилась примерно в шести футах от кровати. В углу стояла шкаф-купе; негр, распаковывая стальной чемодан у изголовья кровати, прислонил сумку с гольф-клюшками к передней части шкафа — действие, в сущности простое, но по последствиям сравнимое с подключением часов к бомбе.

Вскоре после этого Кертис отпустил негра и случайно заметил, что открытие двери создавало приятный поток прохладного воздуха. Он написал несколько писем, оделся — выбрав тукседо и чёрный галстук, наполнил портсигар сигарами, надел зелёную шляпу модели Хомбург, повесил пальто на левую руку, взял письма, погасил свет и вышел. Снова послышался порыв воздуха из окна; как только замок щёлкнул, изнутри донёсся грохот — видимо, гольф-клюшки упали из-за колебаний дверцы шкафа. Одновременно Кертис понял, что оставил ключ на туалетном столике.

Не стоило тратить время на поиски служанки: он решил сообщить о своей проблеме сотруднику с вежливым тоном и попросить принести ключ в офис. От такого мудрого решения Пакк, который, безусловно, находился в Нью-Йорке в ту ночь, должен был радостно усмехнуться. К сожалению, в городе обитали и другие духи — духи, перед чьими мрачными взглядами самый злокозненный из них бежал бы от страха, и Кертис, не подозревая об этом, случайно столкнулся с одним из них в холле. Его единственный знакомый, сотрудник, временно отсутствовал, поэтому он обратился к книжному и сигарному стендам и купил несколько марок. Мужчина, сидевший в своего рода кафе, которое новостной киоск и цветочный стенд частично скрывали от главного холла, поспешно встал, увидев Кертиса, и купил сигару. При этом он коснулся плеча молодого человека и сказал: «Простите!»

Кертис обернулся и увидел крайне непривлекательное лицо темнокожего иностранца — крепко сложенного, неуклюжего человека примерно его возраста.

«Все в порядке», — сказал он, облизывая марку.

«Я случайно задел вас, мсье», — сказал другой на правильном французском языке, но с странным акцентом; Кертис, будучи неплохим лингвистом, предположил, что у него польское или чешское происхождение.

«Это ничего», — вежливо ответил он. Закончив наклеивать марки, он отнес письма в почтовый ящик.

Незнакомец, который, казалось, был немного сбит с толку, но в то же время успокоен, медлил с зажиганием сигары и наблюдал, как Кертис входит в столовую. Затем он вернулся к своему стулу в кафе. Это все, что заметил молодой человек, работавший за прилавком — не так уж много, но этого хватило до полуночи.

Часы в холле показывали, что до семи оставалось пять минут. Надеясь, что Девар все-таки появится чуть позже, Кертис отдал свою шляпу и пальто чернокожему мужчине и решил поесть в отеле. Очевидно, это место по-прежнему сохраняло свою давнюю репутацию семейного и делового курорта. Семейная атмосфера была заметна за некоторыми столиками, а среди тех, кто ел в одиночестве, каждого можно было бы назвать жителем Питтсбурга, Чикаго или…

Филадельфию, практически безошибочно, описывают те, кто знаком с промышленной жизнью Соединенных Штатов. Он ел неплохо, хотя и просто, и позволил себе небольшую бутылочку известного шампанского. В половине восьмого, чтобы дать Девару десять минут форы, он заказал кофе и стакан зеленого шартреза. Как средство для убийства времени нет более эффективного ликера, но, учитывая последующие события, трудно сказать точно, насколько этот хитроумный «монашеский» напиток повлиял на его импульсивные поступки. Бесспорно, какое-то фантастическое воздействие вывело его за пределы спокойного самообладания, в котором, как ожидали все, кто знал Джона Делэнси Кертиса, он должен был находиться. Его последующая рассеянность, спокойное принятие безумной романтики как чего-то неизбежного, готовность поддаваться импульсам, а также упорное отказание возвращаться к путям здравого смысла — все эти необычные черты для человека, обладающего решимостью жителей Новой Англии, можно объяснить лишь возникновением какой-то неожиданной наследственной склонности к рыцарским поступкам, вдруг проявившейся под влиянием прекрасных вин Франции. Тем не менее, за двадцать минут до восьми он заплатил по счету, закурил сигару, надел шляпу и, все еще держа пальто, направился в офис, чтобы оставить сообщение насчет ключа, когда его внимание привлекло странное поведение человека, который толкнул его у прилавка с сигарами. Этот человек, очевидно, следуя сигналу другого человека его же типа, только что вышедшего из лифта, поспешил покинуть кафе, и оба побежали к двери. После обеда погода была мягкой, и вращающиеся жалюзи у двери были открыты, чтобы проветрить перегретый холл. Там стоял портье; позже выяснилось, что, заметив среди иностранцев беспокойство и смятение, он спросил, не нужен ли им такси. Они не обратили на это внимания и продолжали осматривать улицу, словно кого-то ждали. Казалось, они также ожидали или боялись появления какого-то призрака из отеля. В тот момент было трудно найти двух людей, которые бы чувствовали себя более неуютно во всем Нью-Йорке.

Кертис увидел, что клерк, сидящий теперь за своим столом, разговаривает с какой-то дамой, поэтому направился к двери, проявляя определённый интерес к возбуждённым действиям этой пары на тротуаре. Он только что прошёл через дверь, когда подъехала машина; в полумраке ему показалось, хотя он и не мог быть абсолютно уверен, что шофёр кивнул людям, ожидавшим у машины. Портье открыл дверцу автомобиля, и из него выскочил молодой человек в вечернем костюме с пальто в руках. Очевидно, он был в крайней спешке, и Кертис услышал, как тот говорит по-французски:

— Не выключай двигатель, Анатоль. Я вернусь сразу.

В тот момент двое иностранцев бросились на него. Один из них сбил портье с ног, схватил правую руку новоприбывшего и, при помощи своего сообщника, попытался затолкнуть его обратно в машину. Однако это не удалось, поэтому второй преступник достал нож и умышленно вонзил его в шею несчастного. Это был ужасный удар, предназначенный одновременно для того, чтобы заглушить крики, и для убийства; с хриплым стоном жертва рухнула в объятия своих нападавших.

Кертис, хотя и был почти ошеломлён внезапностью преступления, не колебался ни секунды, увидев зловещий блеск ножа. Отбросив пальто, он бросился вперёд, но ему нужно было преодолеть всю ширину тротуара, а убийцы, понимая, что захват одного или обоих им грозит, бросили безжизненное тело ему под ноги. Шофёр, который, должно быть, видел всё происходящее, уже завёл машину; оба мужчины забрались в неё, и всё, что мог сделать Кертис, — это бежать за ними и отчаянно кричать водителю такси, ехавшему в противоположном направлении, чтобы тот повернул машину и перегородил дорогу.

Мужчина понял его, но, конечно, не спешил рисковать серьёзной аварией лишь по приказу взволнованного джентльмена в вечернем костюме. Он достаточно быстро остановился, но к тому времени, когда его помощь могла прийти на помощь, преследование уже было бесполезным; единственное, что мог сделать Кертис, он уже сделал — бегом по улице он запомнил номер машины: X24-305.

К тому времени, как Кертис вернулся к ошеломлённому портье, у тела, лежавшего на тротуаре, собралась небольшая толпа, и было трудно подойти к нему. Кто-то поднял пальто, и Кертис, теперь уже спокойный и ясно мыслящий, взял его и обратился к…

Он сказал ему, что если тот знает, где живет ближайший врач, то должен немедленно побежать туда на полной скорости. Мужчина тут же подчинился ему.

— А пока давайте я позабочусь об этом бедняге, — сказал он. — Я не врач, но знаю достаточно о ранах, чтобы сказать, убили ли эти негодяи его или нет.

Толпа расступилась перед авторитетным голосом, и несколько более разумных прохожих образовали круг, создав таким образом некое подобие света и воздуха вокруг лежащего человека. Кертис зажег спичку, и не потребовалось второго взгляда, чтобы понять, что легкое незнакомца было пронзено почти вертикальным ударом; он уже умирал. Бедные губы, из которых выходила кровь и пена, тщетно пытались произнести слова, которые в царившей суматохе и волнении было невозможно разобрать. Прибыл полицейский, и поскольку полицейский участок находился всего в нескольких дверях оттуда, умирающего перенесли туда и положили на носилки, хранившиеся там для чрезвычайных ситуаций.

Вскоре на месте появился врач, но он прибыл как раз вовремя, чтобы заметить последний отблеск жизни в мучительно смотревших глазах. Затем, словно во сне, Кертис рассказал полицейскому подробности преступления, имя шофера и номер автомобиля; его показания отчасти подтвердил портье, а что касается автомобиля, то — проницательный водитель такси. У него записали имя и адрес, а капитан полиции и несколько детективов, вызванных на место по телефону, поблагодарили его за бдительность, позволившую получить ценные улики не только относительно автомобиля и шофера, но и описания внешности, роста и одежды одного из преступников.

Наконец его предупредили, что ему следует быть готовым к проведению слушаний на следующее утро, и полиция дала понять, что не хочет присутствия свидетелей во время осмотра одежды умершего.

Так Кертис вышел на улицу и, стремясь избежать внимания и вопросов толпы, собравшейся вокруг отеля, направился на Бродвей. На углу он на мгновение остановился, чтобы надеть пальто. Он прошел несколько ярдов по ярко освещенной улице…

Когда ему казалось, что его нервной системе нужен «тоник» в виде сигары, он искал в карманах пальто коробок спичек — ту самую, которую положил туда перед тем, как выйти из спальни. Коробки не было, но в правом кармане его пальцы нащупали длинный узкий конверт из прочной льняной бумаги, который казался ему чем-то странным. Он достал его и осмотрел, стоя перед хорошо освещенным витринным окном.

Затем он свистнул от изумления — и дело было в том, что в конверте находилась свидетельство о браке двух человек по имени Жан де Куртуа и Гермиона Борегард Грандисон... Одним словом, на нем было пальто мертвеца, и у него возникла ужасная мысль: мертвец, должно быть, и есть Жан де Куртуа.

ГЛАВА II

ВОСЕМЬ ЧАСОВ

С одной стороны, чувство ужаса и трепета у Кертиса было скорее проявлением альтруизма, естественным следствием человеческих чувств. Если человек, лежавший теперь безжизненным в этом унылом официальном помещении, действительно спешил на свадебный пир, то в ту ночь в Нью-Йорке трагедия приняла свой самый ужасный облик. Но, помимо личного контакта с ужасным преступлением, у Кертиса не было никакого особого интереса к его жертве. Как законопослушный гражданин, он должен был понять, что его немедленной обязанностью является сообщить об этом открытии властям. Более того, такая точная информация могла бы существенно помочь полиции в поисках убийц. Она могла бы раскрыть мотив преступления, направить следствие по верному следу и сделать невозможным побег виновных.

Это был здравый, рассудительный взгляд человека, привыкшего к актам насилия в стране, где иногда кажется, что жизнь человека не стоит даже часа. Другого решения этой проблемы не существовало.

Это должно было произойти. Но, несмотря на всю силу своего характера, Кертис с момента прибытия на американскую землю оказался в атмосфере опьяняющего восторга. Его возвращение домой вызвало в его душе тонкое чувство возвышенности, которое пережило все попытки подавления. Бездумное принятие им великолепия города вызвало у него дискомфорт; радостный шум толпы на причале задел спящие струны печальных воспоминаний; даже у самых врат отеля новизна здания произвела странное впечатление. И теперь, словно для подчеркивания ужасного преступления, свидетелем которого он стал невольно, он осознавал, что где-то в Нью-Йорке невеста в ожидании терпеливо ждет — ожидание, вызванное ударом убийцы. К тому же у него были мучительные подозрения, что если бы он был более бдителен, то смог бы предотвратить этот злонамеренный удар.

Однако его мысли были заняты другим. Как и большинство людей, чья судьба связана с местами, далекими от цивилизации, Кертис обожал идеал женственности, ближе к поэтическому, чем к циничному городскому образу. Он слишком часто видел смерть, чтобы шокироваться её жестоким обликом. Возможно, в знак протеста против ложной веры в возможность предотвращения преступлений, его сочувствие было направлено на образ красивой девушки, тщетно ожидающей жениха, который так и не придет. Его аналитический ум сразу же пришел к выводу, что убийство было совершено для того, чтобы помешать браку. Он считал само собой разумеющимся, что Жан де Куртуа, указанная в свидетельстве о браке, уже мертва, и его сердце скорбело о несчастной молодой женщине, чье аристократическое имя было указано в том же документе. Поэтому, вместо того чтобы вернуться и предупредить полицию, он сосредоточился на свидетельстве о браке, и тем самым, неосознанно, пошел по пути, который ранее выбирали только самые фантастичные люди.

Справедливо будет сказать, что если бы он знал правду, если бы хотя бы немного прояснились обстоятельства других событий в отеле «Централ» в ту ночь, он бы без колебаний вернулся к полицейским и детективам. Можно сказать, что он поступил импульсивно, абсурдно, почти безумно, но он поступил честно, из добрых намерений. И это лучшее, что можно сказать о нем, и худшее.

И теперь он заглянул ему через плечо на распечатанную форму и написанные в ней примечания, которые тот внимательно изучал с тревожным, задумчивым взглядом.

На документе было указано: «Штат Нью-Йорк, округ Нью-Йорк, город Нью-Йорк», — и в нем говорилось, что любое лицо, уполномоченное законом проводить свадебные церемонии на территории штата, имеет право «совершать обряды бракосочетания между Жаном де Куртуа, гражданином Французской Республики, проживающим в отеле Central на Уэст-27-й улице, Нью-Йорк, и Гермионой Борегард Грандисон, гражданкой Великобритании, проживающей по адресу: 1000, Уэст-59-я улица, Нью-Йорк».

Документ был выдан в тот же день, 8 ноября. К разрешению прилагалась сама свадебная лицензия с полями для имён и дат, которые должен был заполнить человек, проводящий церемонию. Также прилагался набор распечатанных правил, излагающих различные обязанности, юридические требования и наказания за их нарушение; однако Кертис не был расположен изучать положения «Закона о внесении изменений в закон о семейных отношениях путём предоставления свадебных лицензий», поскольку в нём, неизбежно, не упоминался тот вопрос, в котором ему нужны были рекомендации — как поступить в сложившихся обстоятельствах.

Его мысли были сосредоточены на имени и адресе девушки, которая так жестоко и безжалостно была лишена своего возлюбленного, и ему казалось как разумным, так и благородным, чтобы кто-то другой, кроме полицейского сержанта или детектива, вмешался в эту ужасную трагедию на 27-й улице и предотвратил ещё более мучительную катастрофу, которая грозила произойти в каком-нибудь доме на 59-й улице. По-видимому, судьба предначертала, чтобы именно он стал посланником, выполняющим эту печальную миссию, и, полностью игнорируя последствия, он принял это поручение.

Он действовал не слепо. В конце концов, лицензия попала к нему случайно. В доме несчастной невесты он, несомненно, сможет встретить кого-то, кто сможет сопроводить его в полицейский участок и сообщить необходимые сведения для успешного расследования. Более того, он считал, что своими быстрыми действиями экономит ценное время, и, перебирая все факты во время поездки на такси по Бродвею, он сначала не видел никаких ошибок в своём суждении.

Хотя его мысли были заняты необычными событиями прошедшей четверти часа, его внимательные глаза не упустили ни одной детали оживленной жизни Грейт-Уайт-Уэй. Дело в том, что незнакомец в Нью-Йорке не мог бы выбрать более подходящего места, чтобы попасть на главную улицу города — именно тот уголок, где Кертис взял такси. С обеих сторон, от уровня улицы до высоты, измеряемой иногда в сотнях футов, почти каждое здание светилось электрическими вывесками. Многие из этих устройств казались живыми. Лошади мчались либо в римском стадионе, либо на современном поле для польского; юбки девушек развевались на ветру от дождя; рука великана с безошибочной точностью бросала мяч в ямки на автомате для игры в боулинг; названия театров, отелей, продуктов, патентованных продуктов питания, всех возможных видов услуг для удовлетворения потребностей и развлечений людей мерцали, мигали и смотрели на прохожих — от первого этажа до чердака; при этом все это — лошади, юбки, капли дождя, рука, мяч, ямки и названия — светилось всеми возможными оттенками цвета от всех известных типов электрических ламп.

Сияние этого райского уголка рекламодателей было настолько ослепительным, что даже граждане, уже уставшие от впечатлений, толпившиеся на тротуарах, собирались большими группами на углах, чтобы посмотреть на какую-нибудь новую для них вывеску и оценить её впечатляющую красоту. Кертис заметил много таких толп до того, как такси выехало из этой «волшебной» зоны, заканчивающейся на 42-й улице; но для него всё это было новостью; он не мог сравнить восхваление продукта Somebody’s Pickles на прошлой неделе с триумфом продукта Everybody’s Whisky сегодня вечером, и его почти ошеломило это зрелище, которое стало таким странным контрастом к ужасной драме, только что произошедшей перед его глазами.

Поэтому было настоящим облегчением, когда машина быстро свернула на тихую переулочную улицу, и ему удалось лишь мельком увидеть широкие проспекты, где снова множество ламп бросали вызов ночи.

В одном месте освещенный циферблат показывал, что сейчас восемь часов, и это простое обстоятельство заставило его вспомнить всё, что произошло с тех пор, как он вышел из столовой отеля Central Hotel. Он мрачно улыбнулся, вспомнив потерянный ключ. Не остался ли он в спальне? Или служанка нашла его и повесила обратно на специальный крючок в приемной? Разве тот безупречно одетый клерк не сказал, что номер 605 будет «удобной и тихой комнатой»? Ну что ж, возможно…

Хотя всё было именно так, Кертис не мог избавиться от мысли о том, что если бы его поместили в любую другую камеру этого „человеческого улья“, который называется Центральным отелем, то, скорее всего, он сейчас не летел бы по Нью-Йорку, выполняя самоустановленную миссию, настолько неопределенную и расплывчатую, что его логичный ум уже начинал сомневаться в логике, лежащей в её основе.

Не слишком ли поздно отказаться от этой затеи? В этом городе, где расстояния сокращаются благодаря автомобилям, он сможет вернуться к детективам раньше, чем у тех появятся основания подозревать его даже в небрежности — в том, что он скрыл от них новый и важный факт, обнаруженный в результате случайной смены пальто.

И да — черт возьми! — будут предполагать, что его пальто принадлежало умершему. Однако документы, находившиеся в карманах, вскоре покажут, что где-то произошла ошибка: Джон Д. Кертис, упомянутый в этих документах, неизбежно выступит в качестве главного свидетеля по делу, расследуемому против трех неизвестных преступников. Странно, но именно в тот момент он впервые заметил странное сходство своего имени с именем бедного француза. Джон Д. Кертис и Жан де Куртуа, как имена, особенно учитывая, что это имена двух мужчин разных национальностей, были настолько похожи, что это вызывало комментарии. Ну что ж, тем более есть причины окончательно установить личность бедного Жана де Куртуа. Эта мысль произвела на него такое сильное впечатление, что, когда такси остановилось, Кертис снова согласился с решением, принятым им в спешке у угла Бродвея и 27-й улицы.

Он открыл дверь, вышел, взглянул на довольно внушительный дом и спросил водителя:

— Это ли 1000 Уэст-59-я улица?

— Да, сэр. Здесь живет довольно много людей, — ответил тот.

— Значит, женщина, которую я хочу видеть, живет в одной из квартир?

Водитель широко улыбнулся, потому что ему показалось, что это наивное заявление звучит довольно смешно.

— Думаю, на этом всё, — сказал он.

Кертис тоже улыбнулся. Эта ненужная болтовня о личных делах с таксистом была единственной вещью, которая помогла ему полностью прийти в себя.

— Подождите меня, — сказал он. — Меня не будет минуту-две, и я хочу, чтобы вы отвезли меня обратно туда, откуда я приехал.

Мужчина кивнул и повернулся, чтобы установить показания таксометра. Несколько шагов привели его к просторным дверям; Кертис прошел через вращающиеся двери. Пройдя наполовину освещенным коридором, он увидел знак лифта и обнаружил там служителя.

— Думаю, мисс Грандисон живет здесь? — спросил он.

— Второй этаж, квартира номер 10. Хотите подняться? — был ответ, призванный сэкономить время.

— Да, но я не хочу видеть саму мисс Грандисон. Я бы предпочел поговорить с каким-нибудь мужчиной из её родственников.

Служитель выглядел озадаченным; возможно, он хотел облегчить жизнь посетителю, который, очевидно, был джентльменом, но запрос Кертиса создавал трудности, и он вернулся к своим официальным инструкциям.

— Извините, но вам нужно объяснить ситуацию горничной в квартире номер 10, — сказал он весьма вежливо. Вскоре Кертис нажал электрический звонок у двери самой квартиры.

Появилась аккуратно одетая девушка. Ее наряд, подходящий для прогулки на улице, указывал на то, что она только что вышла или только вернулась. Кертис, не привыкший к быту в Нью-Йорке, подумал, что она занимает должность выше, чем просто домашняя служанка.

— Мисс Грандисон дома? — спросил он.

— Я спрошу, сэр. Какое имя сообщить?

Это был неопределенный ответ, поэтому он сменил тему в следующем вопросе.

— Я бы предпочел не встречаться лично с мисс Грандисон, если только возможно провести интервью с её родственником или другом, — сказал он.

Это бесцветное заявление, призванное успокоить, показалось девушке настолько тревожным, что он поспешил добавить:

— Я здесь по поручению мсье Жана де Куртуа.

Его собеседница улыбнулась, и её отношение из испуганного стало дружелюбным. Действительно, если бы он не был так поглощен крайне неприятной задачей, которая стояла перед ним, он вряд ли мог бы не заметить, что она приветствует, а не возмущается визитом красиво одетого молодого человека в её дом.

— О, заходите, пожалуйста, — сказала она, взглянув на него скромными, но очень яркими глазами. — Почему вы сразу не сказали, что пришли от мсье де Куртуа, вместо того чтобы пугать меня рассказами о родственниках?

Он подчинился и закрыл дверь.

— Я действительно имел в виду то, что сказал, — настаивал он. — Что-то случилось, из-за чего мсье де Куртуа не может прийти сегодня вечером…

— Не придет! Значит, свадьбы не будет!

Её голос был тихим, но в словах слышалась такая печаль и растерянность, что в любое другое время Кертис бы удивился всему спектру эмоций, на которые способен женский темперамент. Тем не менее ему пришлось рискнуть даже небольшой проявлением истерии, поэтому он продолжил тихо:

— Теперь вы понимаете, почему я предпочел бы встретиться с кем-то другим, кроме мисс Грандисон.

— Но с кем же встретиться? Она одна. Думаю, я — единственное живое существо, которое она знает в Нью-Йорке, кроме мсье де Куртуа… Почему он не может прийти? Что его задерживает? С ним что-то случилось?.. О, я понимаю…

По вашему лицу видно, что он ранен — или его похитили! Да, именно так, без сомнения! А эта дорогая молодая леди окажется в ловушке, как птица в клетке!.. Мисс Гермиона! Мисс Гермиона! Кто-то пришел сообщить вам, что мистера де Куртуа увели... О боже, подумать только, что это может стать концом всех наших планов и усилий!

Во время этого потока взволнованных, едва разборчивых слов девушка сначала отступила от Кертиса, а затем повернулась и, не стуча, открыла дверь справа в самом конце коридора, который делил апартаменты на две части.

Кертис не попытался её остановить. Каким бы ни был исход, теперь он был привязан к делу, от которого уже не было пути назад. Он наполовину ожидал, что служанка, чьи растерянные слова свидетельствовали, по крайней мере, о том, что она является доверенной подругой своей госпожи, снова появится из комнаты, в которую скрылась. Но он ошибался, ошибался вдвойне, ведь образ Гермионы Борегард Грандисон, который он себе создал, был полностью искажен той нежной, изящной девичьей фигурой, которая предстала перед его пораженными глазами. По какой-то причине эти изысканные христианские имена и аристократическая фамилия заставили его ожидать кого-то весьма величественного, вероятно молодого — ведь умерший мог быть примерно его ровесником через год — но определенно впечатляющего. Он даже представил её актрисой, изящной и пышнотелой, которая будет обращаться к нему низким контральто, а если вдруг потеряет сознание, то изящно опустится на диван, расположенный так, чтобы создать нужный драматический эффект.

Реальность лишила его дыхания.

Он увидел девушку, которой не было и двадцати лет, одетую в простую одежду из коричневой ткани, в шляпе, вуали и перчатках гармоничных оттенков. Вуаль была поспешно приподнята над краем шляпы, и пара казалось бы очень темно-фиолетовых глаз смотрела на него с маленького, бледного лица, с которого исчез вся краска.

«Это правда?» — спросила она, неуверенно остановившись в нескольких футах от него. «Возможно, Марсель ошиблась, поняв вас неправильно. Кто вас послал? — Наверное, сам мсье де Куртуа?»

Ее голос, такой полный тоски и мольбы, с идеальной интонацией, но в то же время почти детским оттенком явного беспокойства о том, чтобы ей заверили в безопасности, достиг самых глубин его души. Он тут же начал спрашивать себя, почему эта простая девушка должна страдать от злой шутки, которую сыграл с ней судьба, и в тот же момент почувствовал сильную злобу к тем людям, которые это устроили.

— Вы мисс Грандисон? — спросил он скорее для того, чтобы выиграть время, чем из-за каких-либо сомнений относительно ее личности.

— Да. А вы?

— Меня зовут Кертис — Джон Д. Кертис. Я прибыл в Нью-Йорк всего три часа назад.

Он добавил эту фразу, чтобы, так сказать, подготовить почву для странной и ужасной истории, которую ему предстояло рассказать, но ее эффект был крайне странным. Бледное лицо девушки стало еще белее от страха.

— Откуда вы приехали? — с трудом выдохнула она.

— Из Пекина.

— Из Пекина!

— Да. Я путешествовал без остановки в течение последних восьми недель.

К этому времени он уже узнал два определенных факта о Гермионе Бурегард Грандисон: во-первых, она была самой красивой и изящной девушкой, которую он когда-либо встречал; во-вторых, у нее были все признаки хорошего воспитания и высокого социального происхождения. Его мысли были настолько заняты этими открытиями, что он не обратил внимания на то, насколько необычным образом объект его визита был отодвинут на второй план. Можно было бы ожидать, что эта расстроенная дама будет больше всего беспокоиться о судьбе пропавшего жениха, но, очевидно, она разделяла тревогу служанки по поводу самого Кертиса.

И, как и в случае с Марселль, на лице мисс Грандисон появилось облегчение, когда стало ясно, что он совершенный незнакомец.

— Простите меня за то, что я допрашиваю вас в такой манере, — сказала она, мгновенно вернувшись к обычной манере поведения, что сбило с толку её собеседника больше, чем она могла себе представить. — Не могли бы вы войти сюда и сесть?.. А теперь, пожалуйста, скажите мне, почему вы пришли, мистер Кертис.

Она вошла перед ним в красиво обставленную столовую, и в его смущенном уме возникла мысль, что она не так сильно расстроена несчастьем мсье Жана де Куртуа, как можно было бы ожидать от будущей невесты этого человека.

Тем не менее он старался храбро приспособиться к обстоятельствам, которые вызывали у него полный замешательство.

— Лучше всего начать с того, что ваш брак не может состояться сегодня вечером… — добавил он, содрогнувшись при мысли о необходимости внести оттенок отчаяния в эти очаровательные глаза. — Поэтому я спросил у вашей служанки, нет ли кого-нибудь ещё, кому я мог бы довериться. Вы понимаете, это ужасно трудно — обсуждать подобные вещи с человеком, так тесно связанным с мсье де Куртуа.

— Но больше никого нет. Мы с Марселль живем здесь совсем одни.

Кертис почувствовал себя ещё более некомфортно, но он сознательно выбрал эту ужасную работу и собирался довести её до конца.

— Так я и понял из слов самой мадемуазель Марселль, — сказал он. — Что ж, тогда, мисс Грандисон, у меня нет другого выбора, кроме как сообщить вам, с всем сочувствием, которое любой мужчина должен испытывать к женщине в вашем положении, что с мсье де Куртуа произошла авария.

— О, как ужасно! Он серьёзно ранен?

— Да.

Однако, возможно, церемонию всё же удастся провести. Мсье де Куртуа оказался настоящим другом: он всегда стремился мне помочь, поэтому я уверена, что он будет рад, если я приведу священника в больницу или в его апартаменты в отеле, если его туда доставили. Тогда брак можно будет заключить, не причиняя ему никаких неудобств или беспокойства, как бы тяжело он ни был болен, лишь бы он был в сознании.

Кертису показалось, что он никогда раньше не слышал, чтобы английский язык превращался в подобные загадки в виде этих нескольких простых слов. Было возмутительно приписывать этой вежливой и милой девушке такую хладнокровную бездушие, которая, казалось, проявлялась в каждой слоге её речи. То, что она совершенно не осознавала этого элемента в своих взволнованных словах, видно было по её радостному выражению лица и живой позе. Она встала со стула, на котором сидела, когда они вошли в комнату, и, очевидно, ожидала, что он немедленно отведёт её к постели Жана де Куртуа.

— Пожалуйста, сядьте снова, мисс Грандисон, — сказал Кертис, и его голос стал более строгим и повелительным, хотя он тоже встал и подошёл ближе, чтобы она не упала в обморок прямо у него на глазах. — Боюсь, я совершил ужасную ошибку, взяв на себя роль, к которой совсем не годен, но я должен как-то донести до вас, что ваш брак неизбежно отложен.

— Почему?

Её щеки слегка покраснели; она явно начинала раздражаться на него!

— Я скажу вам, когда вы сядете.

— Какая чепуха! Можно прекрасно слышать, стоя.

Тем не менее она послушалась. Обычно люди подчинялись, когда Кертис говорил в таком настойчивом тоне.

Теперь он был совсем близко к ней, и его тон снова стал мягче.

«Авария, в которой погиб мсье де Куртуа, была смертельной», — сказал он.

Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами, встревоженная, но явно не с тем отвращением и ужасом, который испытывает женщина, влюбленная, когда узнаёт, что её возлюбленный мёртв.

«Вы хотите сказать, что его убили?» — прошептала она.

«Да».

«О, бедняга. Я потеряла своего единственного друга, и теперь я действительно самая несчастная девушка на всём свете».

Положив сложенные руки на стол, она спрятала лицо в них и заплакала так, будто у неё разрывалось сердце. Кёртис положил руку ей на плечо и попытался успокоить её обычными фразами, которые только мог придумать его ошеломлённый ум, но она продолжала горько плакать, как плачет ребёнок, разочарованный тем, что его желание не сбылось.

«Это звучит ужасно… Я знаю… что должна… кажется, думать только о себе. Но мсье де Куртуа был единственным человеком, который мог меня спасти. Теперь я не знаю, что со мной будет. Как жестока судьба! Если бы мы только смогли пожениться вчера… возможно, этого ужасного не случилось бы».

Кёртис, который никогда в жизни не чувствовал себя таким растерянным, пытался понять эти последние бессвязные слова, как человек, заблудившийся в лесу, цепляется за тропинку в надежде, что она приведёт куда-то. Он отвергал всё остальное, поскольку безумные повороты событий за последние несколько минут были ему непонятны. Поэтому он ждал, пока страсть её горя немного утихнёт, а затем, снова легко коснувшись её плеча, заговорил с той решимостью, которая, по его мнению, была необходима в данной ситуации.

«Теперь, мисс Грандисон, вы должны постараться взять себя в руки», — сказал он. «Мсье де Куртуа погиб, и ваша… ваша дружба с ним…»

его интересы — не меньше, чем интересы справедливости, — требуют, чтобы те, кто ответственны за его смерть, были найдены и наказаны».

Тогда она подняла голову и посмотрела на него своими глазами цвета воды; Кертис увидел, что они были синими, а не фиолетовыми, и что их оттенок менялся под действием света, падавшего на их глубины.

«Значит, это не был несчастный случай, а убийство?» — воскликнула она.

«Да».

«И ради меня?»

«Исходя из того, что вы сказали, это возможно».

«Но что же я сказала?»

«Что-то вроде того, что ваш брак мог предотвратить это преступление».

«Почему?»

Нет более раздражающего односложного слова, которое могло бы сорваться с губ женщины, чем это слово «почему», и Кертис почувствовал всю его силу прямо в тот момент.

«Я и спрашиваю вас об этом», — сказал он, довольно резко.

«Но как я могу вам сказать?» — воскликнула она.

«Я напрасно пытаюсь проникнуть сквозь туман, который, кажется, окружает нас. Позвольте мне начать заново. Я, простой странник в Нью-Йорке, прибывший всего три часа назад с лайнера „Лузитания“, стал свидетелем убийства молодого человека, который выходил из такси перед моим отелем „Централ“ на Уэст-27-й улице. Я видел, как его серьезно зарезали, и он умер в течение нескольких минут; его преступники скрылись на автомобиле — точнее, на том самом автомобиле, на котором он приехал. Мне удалось запомнить его номер, а также, по указаниям самого жертвы, я узнал, что имя шофера — Анатоль. Два человека, которые совершили убийство… хотя…»

Шофер был с ними заодно — мне показалось, что это чехи или венгры…

— Ах, я так и думала, — перебила девушка.

— И теперь могу ли я спросить, почему вы так подумали?

— Возможно, я расскажу вам позже. Простите меня. Я совершенно взволнована и так несчастна. Зачем вы сюда пришли?

— Это произошло благодаря одной из тех удивительных случайностей, которые иногда бывают. Пытаясь спасти мсье де Куртуа, а точнее, поймать его убийц, — ведь я был слишком далеко, чтобы вмешаться в момент удара, — я уронил пальто, которое носил. Собралась толпа, и кто-то дал мне пальто, которое я принял за свое. Только когда я покинул полицию и врача, который прибыл почти сразу, и отправился на Бродвей, чтобы избежать шума в отеле, я понял, что ношу пальто убитого. В одном из карманов я нашел свидетельство о браке. Вот оно. Благодаря ему я узнал ваш адрес и поспешил сюда, надеясь избавить вас от части страданий, которые принесла бы появление полицейского или детектива. К сожалению, я оказался лишь жалкой заменой официальному посланнику.

— О, нет, нет, мистер Кёртис. Вы были очень добры и внимательны. Если кто-то и виноват, то это я.

— Тогда простите меня, если я напомню вам, что время поджимает. Даже получасовая задержка со стороны властей сегодня вечером может оказаться бесценной. Если вы сможете дать какую-либо подсказку, хоть малейший намек на мотив, самые смутные предположения относительно личности, стоящей за этим жестоким преступлением, вы окажете огромную услугу.

— Пожалуйста, дайте мне время подумать. Я не бездушна — на самом деле я не такая... Если бы я могла что-то сделать, чтобы спасти жизнь мсье де Куртуа, я бы пожертвовала всем — вы ведь поверите в это, правда?... Но он мертв, как вы говорите, и в своем отчаянии я могу случайно сказать что-то, что приведет к бесконечным проблемам. Возможно, я слишком много думала о собственных проблемах. Теперь я должна начать терпеть ради других. Такова участь женщины.

«В жизни я боюсь… У вас есть жена или сестра, мистер Кёртис, или есть какая-нибудь женщина, которую вы любите? Ради неё пожалейте меня и не тащите меня в ужасную арену судов и газет». Её мольбы, её поведение, её жалкие жесты придавали особую силу этой просьбе; однако, в контрасте с её крайним волнением, она казалась почти гротескно бессмысленной. Кёртис был совершенно в тупике, не зная, какими аргументами убедить эту красивую девушку в том, что она действительно может начать терпеть «ради других», проявив решимость оказать полиции всю возможную помощь.

«Нет никакой срочности, можно подождать несколько минут», — это был лучший ответ, который он смог придумать на ходу. «Может быть, я оставлю вас на некоторое время в покое? Возможно, вы захотите посоветоваться со своей служанкой? Действительно, её помощь может помочь решить все проблемы. Полиция первой поймёт, что женщина, потерявшая своего жениха в таких ужасных обстоятельствах…»

«Ах, но в этом-то и заключается моя беда. Бедный мсье де Куртуа для меня ничего не значил».

«Ничего не значил для вас!»

Вероятно, у Кёртиса не закружилась голова, но ему точно казалось, что она закружилась; его взгляд, направленный на полуистеричную девушку, был настолько интенсивным, что заставил её искать отговорки.

«Это… действительно так», — запинаясь, проговорила она с неуверенностью ребёнка, объясняющего какой-то промах, в котором, как она надеялась, не увидят настоящей ошибки. «Я никогда не думала о браке в том смысле, в котором это понимают люди, когда хотят жить вместе счастливо… Мсье де Куртуа должен был стать моим мужем — только номинально. Я заплатила ему за это… Я дала ему тысячу долларов… Не смотрите на меня так, иначе я закричу!.. Я ничего плохого не сделала… Я пыталась защитить себя… О, если вы мужчина, вы захотите помочь мне, а не толкнуть меня в эту „живую могилу“, которая может поглотить меня ещё до завтрашнего утра!»

Даже в своем волнении они оба услышали звон колокольчика. Девушка резко выпрямилась. В её смелости, в том, как она откинула назад гордую голову и сжала крошечные руки, было что-то великолепное.

— Ах, боже! — вздохнула она. — Возможно, уже слишком поздно!

ГЛАВА III

Восемь тридцать

Они стояли в молчании, прислушиваясь к шагам Марсель на паркетном полу коридора. Внешняя дверь открылась, и до них нечетко донесся шум голосов.

— У меня была честь знать вас чуть больше десяти минут, мисс Грандисон, — сказал Кертис. Сильный, энергичный тон его голоса, безусловно, мог завоевать доверие любой женщины. — Но если вы считаете, что можете мне доверять и что моя помощь будет полезна, пожалуйста, прикажите мне… разумеется, если ваши враги — мужчины.

Она ответила ему быстрым взглядом благодарности.

— Если это мой отец, мы оба бессильны, — прошептала она. — А другой не посмеет прийти без него.

Скромный стук в дверь означал приход Марсель. Эта живая молодая девушка, несмотря на свое парижское имя, была безусловно американкой во всем: в своей уверенности и аккуратности. Она улыбнулась Кертису, передавая ему сообщение.

— Водитель вашего такси послал слугу спросить, хотите ли вы, чтобы он продолжал ждать, — сказала она.

Редко бывает, даже в комедиях, чтобы гора сдвинулась и извергла столь нелепую мышь. Кертис действительно рассмеялся; даже его взволнованный спутник хихикнул от чистого нервного напряжения.

— Пожалуйста, скажите ему, чтобы он подождал и не беспокоился о плате, — сказал Кертис. — Думаю, — добавил он, обращаясь к мисс Грандисон, — этот человек принял меня за новичка и, опираясь на прошлый опыт, решил предупредить, как устроена система оплаты.

Попытки вернуть их довольно напряжённые отношения в более спокойное русло были искренними, но поникшие глаза девушки и дрожащие губы выражали состояние жалкой неуверенности и замешательства, которое вызывало у Кертиса больше беспокойства, чем что-либо до этого. Тем не менее, напомнив себе, что теряется драгоценное время, он решил добиться полного объяснения обстоятельств, которые сейчас напоминали полный беспорядок.

— Теперь, когда страхи таксиста утихли, — весело сказал он, — давайте сядем и обсудим всё как разумные люди. Я американец, мисс Грандисон, и, хотя уже давно нахожусь в изгнании от своей страны, я ценю национальную черту прямоты в выражениях. Позвольте мне объяснить: я не женат, у меня нет никаких обязательств, мешающих мне действовать свободно, и ничто на свете не помешает мне помочь женщине, которая возлагает на меня свою надежду. С этим вступлением, как говорят юристы, я собираюсь снять этот тяжёлый пальто и спокойно выслушать всё, что вы захотите рассказать. Или, если вы боитесь помех, что скажете, если мы пойдём в какой-нибудь ресторан, где, возможно, сможем поесть и, в любом случае, поговорить без страха перед вмешательством?

— Думаю, нам лучше остаться здесь, — печально сказала девушка, хотя было ясно, что предложение Кертиса защитить её во время паники, вызванной ошибкой портье, значительно повысило его авторитет в её глазах. — Есть только два человека, которые осмеливаются притворяться, что контролируют мои действия, и если они прибыли в Нью-Йорк сегодня вечером, у меня есть все основания полагать, что я не смогу от них сбежать.

— Они приезжают сюда из Европы? — быстро спросил Кертис, ведь его активный ум уже стремился к определённым, ещё не до конца ясным выводам.

— Да.

— Могли ли они быть моими сопровождающими на борту «Лузитании»?

— Нет, они на борту «Швейцарии».

Он улыбнулся и снял этот роковой пальто.

— Тогда можете быть спокойны, — сказал он с безразличием человека, который уже преодолел серьезную трудность. — «Швейцария» сломалась. Мы прошли мимо нее сегодня утром. Она медленно движется к порту с частично вышедшими из строя двигателями и вряд ли сможет добраться до Нью-Йорка до завтрашнего утра.

— Вы уверены? — с нетерпением спросила девушка.

— Что ж, в море нет ничего более неопределенного, но один мой молодой друг сказал, что эти факты передавались по радио, и они в определенной степени определяли его собственные действия. Я сам могу вас уверить, что в 8 утра сегодня «Швейцария» двигалась, как хромая утка.

— Ах, спасибо Богу за эту маленькую милость! — прошептала девушка. Несколько секунд она занималась перчатками, вуалью и шпильками для шляпы, а Кёртис случайно взглянул на пальто, которое он положил на спинку стула. К его ужасу он заметил, что один из рукавов, левый, был покрыт кровью, но ему удалось снова сложить одежду так, чтобы скрыть это ужасное свидетельство трагедии до того, как хозяйка снимет шляпу и перчатки.

Затем они, казалось, с новым интересом посмотрели друг на друга: Кёртис был красивым мужчиной в вечернем костюме, а Гермиона Грандисон стала еще более привлекательной в глазах мужчин благодаря обилию каштановых волос, покрывавших ее гладкий лоб, почти полностью скрывавших ее маленькие уши и спускавшихся низко на тонкой, изящной шее. Там, где лучи света падали на эти волосы, они имели блеск отполированного золота. В тени же смешивались те же пленительные оттенки, благодаря которым магия Рубенса вечно оживила образ прекрасной женщины — Изабеллы Брант — во всех известных галереях мира.

Это Гермиона первой нарушила молчание, царившее в комнате уже минуту или даже больше. Она села по другую сторону квадратного стола, оперлась локтями о него, подперла свой красивый подбородок маленькими сжатыми кулачками и бесстрашно посмотрела на Кертиса.

— Вы, должно быть, считаете меня очень необычной особой, — начала она.

— Забудем об этом, — с улыбкой сказал он, понимая, что сейчас не время для комплиментов.

— Но я действительно такая, и я это знаю. Не потому, что сильно отличаюсь от других девушек моего возраста, а из-за страданий, которые выпали мне на долю. Единственный человек в мире, который мог бы пожелать мне счастья, стал моим преследователем. Я здесь сегодня вечером, потому что сбежала от отца, и я использовала все законные способы, чтобы выйти замуж — конечно, при условиях, которые сама установила, — чтобы избежать отвратительного брака, который он для меня запланировал.

Она замолчала, так как на лице Кертиса появилось задумчивое выражение.

— Теперь вы вспомнили мое имя! — воскликнула она. — Вы что, видели что-нибудь обо мне в газетах?

— Вы леди Гермиона Грандисон? — спросил он, открыто глядя в ее внимательные глаза.

— Да.

— Дочь графа Валлеторта?

— Да.

— И примерно месяц назад вас объявили пропавшей без вести из квартиры на улице Риволи накануне вашей свадьбы с… каким-то венгерским принцем?

— Да, графом Ладиславом Вассиланом.

— Значит, вы приехали сюда вместе с мсье Жаном де Куртуа?

— Я привела его сюда и заплатила ему за его услуги. Я не хочу преуменьшать значимость его дружеской помощи, но я покупала гарантию того, что он будет моим мужем, и он дал мне обещание, что, когда это будет соответствовать моим целям, он поможет мне расторгнуть брак.

Кертис проигнорировал заметную холодность в её тоне. Он был слишком занят тем, чтобы развеять все сомнения.

— Какая же это гарантия? — спросил он.

— Его обещание, его честное слово.

— А он был джентльменом?

— Не с точки зрения общественных норм, но во всех остальных отношениях. Он был моим учителем музыки в Париже.

Кертис поспешно задал следующий вопрос. Он хотел избежать любых подозрений у девушки насчёт того, что он может приписывать Жану де Куртуа мотивы, которые не были бы приняты судом из хладнокровных людей так же легко, как, по-видимому, были приняты ими импульсивной и напуганной девушкой.

— Как ваш отец узнал, что вы находитесь в Нью-Йорке? — спросил он.

— О, похоже, для получения свидетельства о браке требовался определённый срок проживания, и было неизбежно, что моё имя станет известно тем, кого он нанял для поиска меня.

— Но почему вы не вышли замуж под вымышленным именем?

— Мсье де Куртуа заверил меня, что это сделает брак недействительным.

— Он ошибался, — сухо сказал Кертис. — Это приведёт лишь к незначительным юридическим последствиям, но вы всё равно будете законной женой, даже если будете называть себя Джейн Смит.

— Я действительно думаю, что вы ошибаетесь. Мсье де Куртуа провёл самые тщательные расследования.

— Разве вы не собирались отложить церемонию до самого последнего возможного момента? — продолжил Кертис, колеблясь между страхом шокировать её и крайней важностью узнать правду о крайне скрупулезном Жане де Куртуа.

— Мы должны были пожениться два дня назад, но свидетельство о браке было украдено.

— Значит, лорд Валлеторт и граф Вассилан, которые, как я полагаю, находятся с вашим отцом на корабле „Швейцария“, прибыли слишком поздно, чтобы помешать бракосочетанию… то есть, если они вообще смогли бы это сделать?

— Нет, не думаю. Бедный мсье де Куртуа был здесь сегодня днём; он был в восторге, потому что у нас было достаточно времени, если мы поженимся сегодня вечером.

— Где должна была состояться церемония?

— Я… я не знаю. Я оставила всё в руках мсье де Куртуа.

У Кертиса начали появляться серьёзные сомнения в искренности француза. Скорее из-за задумчивых морщин на его лбу, чем по какой-то причине, связанной со свидетельством о браке, он взял этот документ с стола, где тот лежал с тех пор, как он его достал, и притворился, что внимательно его изучает. Поэтому он был действительно удивлён, обнаружив на обратной стороне запись: «Выдано в двух экземплярах. Это свидетельство недействительно, если использован оригинал».

— О! — сказал он; это односложное слово могло означать многое или совсем ничего.

— Что вы там обнаружили? — спросила девушка, встав и подойдя ближе, чтобы вместе с ним внимательно рассмотреть бумагу.

— Похоже, оригинал свидетельства действительно пропал, — сказал Кертис, вдруг осознавший, что близость очаровательной женщины — одна из тонких радостей жизни.

— Ах, боже! — вздохнула леди Гермиона, выпрямляя свою гибкую фигуру и слегка отвернувшись в сторону.

Наступила небольшая пауза. Кертис, чей акцент обычно отличался легкостью и ясностью, почувствовал некоторые трудности с продолжением разговора. Он твердо решил, что в будущем будет воздерживаться от ликеров после шампанского.

— Мне не хочется играть роль инквизитора, леди Гермиона, — сказал он довольно хрипло, произнося первые слова, — но не могли бы вы объяснить, почему вы так против графа Ладисласа Вассилана в качестве мужа?

— Во-первых, потому что я не хочу выходить замуж ни за кого; во-вторых, потому что граф Вассилан — отвратительный человек как внешне, так и по репутации; а в-третьих, потому что мой отец настаивает на этом браке лишь ради собственных целей. Наша печальная история известна всем, поэтому можно сказать, что моя мать и он были разлучены много лет; когда мама умерла три года назад, она оставила все свои деньги мне, полностью под моим контролем. Мне было всего семнадцать, но мне удалось их сохранить, хотя только Бог знает как; а этот ужасный венгерский принц хочет их — чтобы, по его словам, помочь ему вернуть трон, — но я ему не верю.

— Вас нельзя заставить вступить в брак, — сказал Кертис медленным, серьезным тоном, который остался незамеченным его удрученной собеседницей.

— Вы не могли жить во Франции, иначе бы не говорили так, — был горький ответ. — Все и каждый были против меня. Я была несовершеннолетней, и одна против многих. Законы, казалось, сговорились с моими родственниками, чтобы заставить меня попасть во власть чудовища... Да, это звучит ужасно, но этот человек действительно чудовище, — и она с силой стукнула ногой по полу; Кертис увидел белые круги на ее маленьких костяшках пальцев — она сжала руки в знак протеста. У нее были такие красивые руки. Он часто улыбался при мысли о том, что мужчина целует руку женщины, но теперь это уже не казалось ему особенно глупым поступком.

— Давайте забудем о нем, — согласился он.

— Но как я могу забыть его? Он будет здесь завтра. Как же мне поступить, когда отец и он меня найдут? Наверное, умереть!.. Я лучше умру, чем выйду замуж за графа Вассилана, и снова лучше умру, чем окажусь в какой-нибудь пошлой драке, которую газеты с удовольствием опишут. Отец прекрасно это понимает и будет использовать мою слабость... Но... возможно, я смогу победить их другим способом.

Кертис встал. Звуки её скорби сводили его с ума, и он отбросил всю осторожность.

— Первая причина, которую вы назвали, кажется самой убедительной, если речь идет о вас лично, леди Гермиона, — сказал он, прилагая все усилия, чтобы говорить спокойно. — Вы сказали, что не хотите выходить замуж ни за кого.

— Д-да, это правда. Я не хочу.

— Тем не менее есть только один выход из вашей ситуации. Вы должны выйти за меня замуж — сегодня вечером.

Девушка резко обернулась к нему; её глаза светились от слез, но лицо сияло.

— Вы действительно это имеете в виду? — воскликнула она.

— Да.

— Тогда никогда не позволяйте никому говорить мне, что эпоха рыцарства прошла.

— Думаю, она только начинается, — сказал он, хотя шутка чуть не задушила его.

— Но почему вы делаете такое доброе и щедрое дело для девушки, с которой знакомы всего полчаса? Понимаете, я знаю, что вы джентльмен, и осознаю, что, хотя у меня много денег, я не могу вознаградить вас так, как это сделала та бедная Жанна де Куртуа.

— Нет, — безрадостно согласился он.

— Разве вы не понимаете, что подразумевается в этой односторонней сделке? Вы просто будете притворяться моим мужем, пока граф Вассилан не оставит меня в покое?

«Да».
«И тогда мы разведёмся?»
«Вы — да, а не я».
«Разве это не просто формальность?»
«Возможно. Но факт остаётся фактом: я соглашусь на все ваши условия, кроме одного — вы, конечно, можете развестись со мной по своему желанию. В некоторых штатах Союза процедура проста».
По какой-то непонятной причине леди Гермиона покраснела. На мгновение она действительно растерялась, и живость исчезла с её лица.
«Возможно, мистер Кёртис, у меня нет права заставлять вас идти на такую жертву», — сказала она довольно холодно. «Было бы иначе, если бы я могла как-то отплатить вам. Уверена, что, хотя вы и богатый человек, у вас всё равно будут расходы — вы потратите, по крайней мере, много времени, которое могли бы использовать в более полезных целях».
«Я отложил строительство железных дорог в Китае на двенадцать месяцев. Я действительно не вижу, как можно провести часть отпуска лучше, чем в качестве вашего мужа».
«В пустых фантазиях?»
«У каждого порядочного человека есть сердце ребёнка, а для некоторых детей фантазии — это реальность».
«Но, хотя я из нужды верю вам, как же брак может стать возможным?»
«Вот свидетельство. Для целей церемонии я становлюсь Жаном де Куртуа. К счастью, смена имени не так уж сложна, ведь меня зовут Джон Д. Кёртис».
Она всё ещё колебалась. Каким-то образом мысль о том, чтобы стать миссис Джон Д. Кёртис, казалась ей гораздо более серьёзной задачей, чем покупка права выдавать себя за кого-то другого.

Мадам де Куртуа.

— Мы даже не знаем, где венчаться, — запинаясь, сказала она.

— Если у вас будет разрешение и довольно небольшая сумма денег, в Нью-Йорке полно возможностей.

— Вы уверены, что церемония будет законной, если вы предстанете под ложным именем?

— Абсолютно уверен.

— Вас могут наказать, если это выяснится?

— Я рискну.

После напряжённой паузы, которая была бы значительно короче, если бы леди Гермиона Грандисон хотя бы частично догадывалась о том, что ещё должно произойти в ту ночь, она протянула руку.

— Я могу только поблагодарить вас от всего сердца, мистер Кёртис, — сказала она. — Мне нужно кому-то доверять, и я безоговорочно доверяю вам.

— Вы никогда об этом не пожалеете, леди Гермиона, — с почтением ответил он. Он задумался, допускается ли в такой ситуации поцелуй руки, но ограничился тем, что ответил на дружеское прикосновение её пальцев, держа их у себя ещё секунду-две.

— У меня есть ваша честное слово, что вы будете рассматривать эту церемонию как формальный договор между нами двумя? — прошептала она, казалось, стесняясь и боясь, что он сейчас же обнимет её.

— У вас есть, — сказал он, отпуская её руку. Возможно, в тот момент Пак вздохнул и задумался о том, что бы произошло, если бы этот муж только по имени прижал к своей груди невесту, которую клялся не обнимать. Но Кёртис не сделал ничего подобного. Его тон стал крайне практичным и деловым, и он взглянул на часы.

— Сейчас половина девятого, — сказал он. — Как скоро вы будете готовы пойти со мной и найти какого-нибудь священника?

— Я уже готова. Марсель и я ждали… того несчастного мсье де Куртуа, пока вы не пришли. Это звучит довольно ужасно, мистер Кёртис, говорить о браке, даже как о способе обмануть закон, в тот момент, когда человек уже лежит мертвый ради меня. Пожалуйста, не считайте меня виноватой, а если хотите, отступите, пока не стало слишком поздно.

— Мой дед командовал Пятой кавалерийской дивизией во время Гражданской войны, леди Гермиона.

— Ну и как это интересное обстоятельство влияет на нас?

— Всем известно, что Пятая дивизия никогда не отступает, и это стало семейной традицией.

Он положил разрешение в карман и взял пальто, собираясь надеть его в холле, пока леди приводила в порядок шляпу. Но Марсель уже ждала там, в шляпе и перчатках.

— Вы всё уладили? — прошептала она запыхавшись.

— Да, — ответил Кёртис.

— Боже мой! Но я так и думала. Никто не может ей противостоять, не так ли?

— Я даже не пытался, — сказал Кёртис, натягивая пальто.

— Бедняжка. У неё было нелегко. Какое счастье, что я встретил её в день её прибытия.

У Кёртиса не было возможности спросить, что именно имела в виду Марсель, потому что к ним присоединилась леди Гермиона. Стараясь не показывать этот выдающийся рукав, Кёртис пошёл впереди и открыл дверь; Марсель закрыла её и заперла.

Пока они ждали лифт, Кёртис понял, какие сведения об адресах соседних священников имеет Марсель.

Протестантская епархиальная церковь. Там ничего не было. Когда лифт поднялся, он обратился за помощью к служителю, но тот задумчиво пощекотал его кожу головы под шляпой и предложил проконсультироваться с таксистом. Чтобы продолжить поиски, он пошёл с ними к двери; пока леди Гермиона и Марсель садились в такси, трое мужчин обсуждали религиозную проблему на тротуаре.

— В Нью-Йорке священники редко пользуются такси, сэр, — заметил водитель. — По правде говоря, у большинства из них нет на это средств, но я знаю, где живёт один пожилой господин; он точно будет дома, ведь у него ужасная ревматическая болезнь.

— Далеко это? — спросил Кёртис.

— Три квартала отсюда, на 56-й улице, рядом с Седьмой авеню. Он живёт прямо рядом с церковью.

— Отвезите нас туда, — сказал Кёртис и сел в машину, которая тут же исчезла из виду в характерной для автомобилей манере.

Служитель лифта посмотрел ей вслед и снова пощекотал себя кожу головы.

— У меня такое ощущение, что она собирается выйти замуж за того француза, — произнёс он про себя. — Конечно, это её дело, а не моё, но из этих двоих я бы поставил на этого нового парня. И странно то, что они не знают, куда идти, если только они не собираются подобрать Фрогги по дороге. Женщины — странные существа, безусловно, а англичанки такие же странные, как и американки. Хотя мисс Грандисон — прелесть, откуда бы она ни была, и я надеюсь, что она будет счастлива день и ночь, пока не наступит время, когда ей будет всё равно, идёт ли снег.

Он взглянул на небо, скрутил сигарету и, прежде чем вернуться внутрь, вдохнул свежий ветер, шелестевший последними хрустящими листьями в Центральном парке. На улице было тихо, и в особняке никто не двигался.

— Меня вряд ли будут искать ещё минут пять-десять, — сказал он, — так что я просто прочищу камин. Если я не ошибаюсь, собирается мороз.

Если бы он предсказал ураган, он бы не сильно ошибся, но было совершенно естественно, что консьерж из здания по адресу 59-я улица, дом 1000, решил воспользоваться следующими минутами, чтобы заняться системой парового отопления в подвале — ведь эта ночь и так уже славилась своими странными событиями.

Однако бесполезно гадать о возможном исходе ситуации, которая так и не произошла; к тому же краткий промежуток времени, необходимый для очистки и повторной загрузки углем печи, во многом способствовал тому, что Джон Д. Кёртис и Гермиона Борегард Грандисон стали мужем и женой.

Интересно, что завязывание этого конкретного узла облегчилось тем, что священник был умственно крепок, но физически слаб; как и можно было ожидать, он возмущался тем, что его друзья уже давно пришли к выводу, что он неспособен к работе. Он был в восторге, когда слуга сообщил, что в передней ждут двое молодых людей, желающих пожениться; он вышел из библиотеки, где изучал эссе о тексте Септуагинты, и проводил их в гостиную. В комнате было тускло из-за неисправности электропроводки, но старик — «преподобный Томас Дж. Хьюз», как указано на табличке на двери — очень активно суетился и говорил весьма весело.

— Ах, молодые люди, как обычно, всё откладываете на последний момент, а потом спешите в отчаянии, — весело сказал он. — У вас есть разрешение? Вы выполнили все формальности? Конечно, конечно. Где кольца? Вы не забыли кольца?

Кёртис и Гермиона смотрели друг на друга в полном замешательстве; даже самообладание Марсель дало сбой под действием этого неожиданного стресса, и её волнение проявилось в испуганном шепоте:

— О боже! Что нам теперь делать?

Мистер Хьюз весело смеялся над их замешательством. Он прихрамывая подошёл к письменному столу и открыл ящик.

— Видите, что значит иметь большой опыт в подобных делах, — воскликнул он. — Вы думаете, что вы первая пара, которая не смогла предоставить кольцо? Ах, да! Ещё будучи молодым человеком, я понял необходимость иметь запас кольцев, поэтому мой друг-ювелир пополняет мой ассортимент, а когда я продаю кольцо, я откладываю небольшую сумму на один из моих любимых благотворительных фондов. Ношение обручального кольца не имеет юридического значения, но это прекрасный древний обычай, который следует сохранять. У римлян кольцо было залогом, пигнусом, свидетельствующим о выполнении брачного контракта. Плиний говорит, что кольцо или круг были сделаны из железа, но женщины быстро решили, что оно должно быть из золота, а Церковь пошла ещё дальше, признав его символом брака. Возможно, отсюда и происходит епископское кольцо, да и само Кольцо Рыбака… Хотя некоторые авторитеты считают, что речь идёт о печатях… Ах да, — вежливо напомнил Кёртис, что уже поздно, — если бы мадам могла сказать, какое из этих колец ей подходит; каждое стоит пятнадцать долларов — думаю, дешевле, чем можно купить их на Пятой авеню… Ах, это? Отлично. А теперь о форме церемонии?

— Полная церемония бракосочетания, — ответил Кёртис.

— Именно, это то, что я бы и предложил. Я придерживаюсь традиционной формулы. А теперь позвольте мне проверить разрешение на брак — у меня уже слабое зрение, но я прилагаю все усилия, чтобы быть точным, ведь точность имеет огромное значение… Да, штат Нью-Йорк — каковы имена?

— Джон Д. Кёртис и Гермиона Борегард Грандисон, — ответил Кёртис. Его тон был настолько спокойным и уверенным, что даже будущая невеста на мгновение не осознала важности сказанных слов. Затем она дрожащим голосом прошептала:

— Разве вы не делаете ошибку?

— Нет, — ответил он, глядя ей прямо в глаза.

Священник, у которого также были проблемы со зрением, расслышал слово «ошибка».

— Здесь не место для ошибок, дорогая молодая леди, — сказал он. — Такой прекрасной молодой паре, как вы, достаточно вступить в брак лишь один раз в жизни.

Примите мой совет: держитесь друг за друга и в солнечную погоду, и в бурю, и вы будете благословлены до четвертого поколения… Теперь всё в порядке… Это ваш свидетель? — он дружелюбно кивнул в сторону Марсель. — Нужен ли нам ещё один свидетель? Уильям Дженкинс, мой помощник, имел честь помогать во многих подобных случаях… Уильям!

Он повысил голос, и тут же появился маленький сморщенный мужчина, который, очевидно, ждал снаружи у двери, пока его не позовут.

Затем, с соблюдением всех ритуалов, Джон Делэнси Кёртис и Гермиона Борегард Грандисон были соединены узами брака. К тому времени, как мистер Хьюз завершил церемонию, он уже столько раз произносил их имена, что они так привыкли к его произношению, что, когда он заполнял сертификат, прилагаемый к свидетельству о браке, вместо «Жан де Куртуа» там появилось «Джон Д. Кёртис».

Гермиона находилась в состоянии сильного волнения до самого конца церемонии. Торжественность и величие клятв, которые она давала, нарушали спокойствие, к которому она привыкла относиться к браку как к чему-то вымышленному. Она боялась собственной смелости. Страх, что узы, которые она так легкомысленно принимала, окажутся труднее разорвать, чем она предполагала, заставлял её сердце биться быстрее и почти парализовывал её конечности. Но Кёртис был равнодушен, как ледяной сосулька; или, по крайней мере, так казалось, и это было всё, что полуистеричная девушка рядом с ним могла заметить изредка бросая на него робкие взгляды. Это придавало ей некоторую смелость продолжать до конца, и она в последний раз написала свое девичье имя с безразличной уверенностью в человеке, которого, так сказать, купила себе в мужья в чрезвычайной ситуации.

Кёртис не упустил возможности заметить, что почерк пожилого священника был кривым и дрожащим, как и его сутулая фигура. Никто не мог с уверенностью сказать, написал ли он «Жан» или «Джон», «Куртуа» или «Кёртис», хотя, по всей видимости, склонность к последним именам была больше, поскольку именно их он, несомненно, и хотел написать.

Затем, сообщив свою плату и получив деньги за кольцо, он передал Гермионе копию сертификата.

— Храните это всю свою жизнь, миссис Кертис, — сказал он. — Пусть это станет гарантией долгой счастливой и спокойной жизни!

Миссис Кертис! Ещё один шок! Гермиона чувствовала, что закричит, если таких событий будет ещё больше. А давление маленького золотого кольца на третьем пальце левой руки становилось невыносимым. Раньше это был железный предмет, говорил священник; теперь же, похоже, это превратилось в железную обручальную колечко — ведь этот человек, которому она полностью доверяла, сам положил его туда.

Уходя, Кертис щедро отплатил Дженкинсу; тот так удивился, что из его странного лица раздался тихий голосок:

— Спасибо, сэр. Пусть у вас и у вашей жены будет хорошая погода, а при стоянке корабля — безопасное место!

Значит, Дженкинс был моряком: ведь только моряк может выражать свои пожелания на таком морском языке.

— Я только что закончил одно долгое путешествие, но, похоже, начинаю другое, — сказал Кертис своей «жене». Он сопроводил слова смехом; на самом деле он говорил лишь для того, чтобы нарушить неловкое молчание. Они спускались по нескольким ступеням от двери, и он заметил, что частный автомобиль мчится по улице в том же направлении, что и такси. Автомобиль подъехал близко к краю дороги, остановившись всего в нескольких футах от ожидавшего такси, двигатель которого водитель уже пытался запустить.

Из салона раздался крик, и мужчина выпрыгнул наружу. В той части улицы было довольно темно, но Гермиона сразу узнала незнакомца.

— Граф Вассилан! — воскликнула она, и страх в её голосе потряс Кертиса до глубины души.

Почти так же быстро мужчина, бегущий по тротуару, понял, что долгая погоня закончилась… или, по крайней мере, он так думал, хотя это не всегда совпадает с действительностью.

— Вот мы и здесь, Валлеторт! — крикнул он. — Я его поймал, черт возьми! Смотрите за Гермионой! А я разберусь с этим проклятым французом!

Кертис осторожно освободил свою руку от хватки маленькой женской ручки, которая выражала глубокую потребность и полное доверие женщины. Он шагнул вперед, чтобы встретиться с графом — крепко сложенным, тяжелым мужчиной, который рассчитывал легко справиться с невысоким французом. Времени на исправление ошибок не было. Кертис встретил атаку соперника прекрасным ударом кулаком в нос. С научной точки зрения это был идеальный удар: он был нанесен в заднюю часть головы графа, без всякого учета находящихся там тканей, и жертва упала, как одна из тех штифтов, которые так часто ломаются под ударами огромных кулаков в электрических вывесках на Бродвее. Единственная разница заключалась в том, что штифт падал бесшумно, тогда как граф Вассилан ревел, как бык в агонии.

В следующий момент Кертис, который, несмотря на свою скромность,, казалось, прекрасно разбирался в правилах уличных драк, бросился к автомобилю, оттолкнул человека, который пытался выйти, захлопнул дверь, схватил рычаги управления и с силой их вывернул.

Ругающийся водитель возился с сиденьем, но не спешил выходить, так как видел поражение графа. Кертис подбежал к двум женщинам, прячущимся в машине.

— Забирайтесь внутрь! — весело сказал он, добавив с улыбкой к водителю: — Пятьдесят долларов для вас, если мы уедем целыми и невредимыми. Ну же, будьте порядочным!

Конечно, водитель такси будет порядочным. Через пять минут он остановился где-то на Мэдисон-авеню, откинулся на спинку сиденья, повернул шею и закричал:

— Куда теперь, сэр?

ГЛАВА IV

ИНТЕРЛЮДИЯ

Появление на сцене графа Валлеторта и графа Ладисласа Вассилана в момент, который, хотя и был несомненно критическим, можно было назвать либо удачным, либо неудачным — выбор прилагательного зависел исключительно от разных точек зрения того, кто нанес этот сильный удар по носу, и того, кто его получил. Это произошло не благодаря какому-либо мастерству персонала машинного отделения корабля «Швейцария», а благодаря умелому сочетанию радиотелеграфии, денег и влияния.

Когда очень рано утром стало ясно, что при удаче корабль сможет добраться до карантинной станции примерно в полночь, были отправлены срочные сообщения в два консульства и в портовые власти Нью-Йорка. В результате быстрый парусный яхт пришвартовался рядом с кораблем, когда тот взял на борт пилота, и оба аристократа вместе с их багажом были перевезены с неисправного лайнера на палубу яхты.

Корабль приложил похвальные усилия, чтобы достичь причала и группы таможенников до восьми часов, но опоздал на пять минут. Вследствие этого возникла небольшая задержка, и, несмотря на всю добрую волю со стороны чиновников, двум раздраженным пассажирам не удалось сесть в ожидавший автомобиль до почти двадцати минут после назначенного времени.

Однако затем они наверстали потерянное время. Поручив свои вещи слуге и таксисту с указанием отправиться в отель Waldorf-Astoria, они попросили водителя ехать на полной скорости по адресу: улица 59-я, дом 1000. По пути их неоднократно ругали прохожие и разозленные водители экипажей; возникающий поток злых желаний, возможно, оказал какое-то непонятное воздействие на оборудование отеля номер 1000, поскольку регулирующий клапан в системе парового отопления, который ранее никогда не давал проблем, вдруг начал выходить из строя. Поэтому работник лифта не слышал множества звонков электрических звонков и стука в запертую дверь квартиры номер 10.

В конце концов клапан снова начал выполнять свои функции. Не было никаких причин, которые человек мог бы заметить — кроме тех редких проявлений «раздражения», которые способны проявлять неодушевленные предметы. Гневно разглядывая его, он услышал шум из верхних помещений.

Вот он — разозленный и в поту, клянущийся всеми своими богами, что у него есть другие обязанности, кроме как вечно следить за приходом и уходом жителей особняка. Будучи свободнорожденным американцем ирландского происхождения по имени Рафферти, он, безусловно, оскорбил бы графа Ладисласа Вассилана, если бы граф не вмешался. Венгр обращался к Рафферти, как к собаке; англичанин же, будучи уверенным в своем социальном превосходстве, относился к нему как к разумному человеку.

— Слушайте меня, добрый человек, — спокойно, но настойчиво сказал он. — Я — граф Валлеторт, а леди, которую вы знаете как мисс Грандисон, — это леди Гермиона Грандисон, моя дочь. Она приехала в Нью-Йорк, чтобы выйти замуж за какого-то никчемного французского авантюриста по имени Жан де Куртуа. Для её собственного благополучия, не говоря уже о других соображениях, крайне важно помешать свадьбе, которая должна состояться сегодня вечером. Два европейских консула и несколько влиятельных людей из вашего города помогли мне высадиться сегодня вечером с корабля, который не будет высаживать пассажиров до утра. Следовательно, совершенно очевидно, что вы рискуете, отказываясь помочь мне найти мою дочь. Я вряд ли могу поверить, что вы ничего не знаете о её передвижениях… Ну же, человек, не будьте ни дураком, ни негодяем — говорите!

Рафферти, успокоившийся во время этой впечатляющей речи, подумал и все-таки заговорил:

— Если бы ваш друг сказал хотя бы половину этого, милорд, я бы сразу же дал ему науку, — ответил он. — Мисс Грандисон уехала в 8:30 на такси вместе со своей служанкой Марсель Леру и каким-то странным джентльменом, который определенно не был мистером де Куртуа, милорд. Они хотели узнать, где живет священник; я не мог им сказать — я имею в виду протестантского епископального священника, милорд — но водитель такси вспомнил, что на 56-й улице, рядом с 7-й авеню, напротив церкви, живет священник такого вероисповедания.

— Они поспешили туда прямо, милорд, а я пошел присмотреть за печью, и вот и всё, милорд.

— Вы говорите, что этот человек не был де Куртуа? — нетерпеливо спросил граф.

— Я уверен, что это не тот человек, который почти каждый день в течение месяца появлялся здесь под этим именем, милорд, — сказал Рафферти.

— О, наверное, он нанял кого-то из своих людей, чтобы тот помог ему, — вставил Вассилан, который придерживался этой версии, хотя и был сильно разочарован в некоторых её аспектах. — Пожалуйста, быстрее скажите нашему шоферу, куда ехать.

Если бы Рафферти осмелился, он бы дал шоферу указания, которые, вероятно, привели бы к новым ссорам, но присутствие графа сдерживало его: Валлеторт, хоть и был худощавым и с орлиным носом, был аристократом до мозга костей, тогда как граф Ладислав Вассилан выглядел как типичный успешный мясник. Поэтому он объяснил всё шоферу, но криво усмехнулся, когда автомобиль уехал, почти следуя за такси Кертиса.

— Кто сказал, что удачи не существует? — усмехнулся он. — Этот клапан знал, что делает, когда заклинил, и мое имя не будет тем, чем оно есть, если к этому времени свадьба ещё не закончится. И я даже обращался к нему «милорд»! Вел себя как представитель высшего общества, да?

Следующая сцена этой драмы началась для венгра, когда он сидел на тротуаре на 56-й улице и пытался успокоить разозленные сосуды в области носа. Конечно, занавес уже давно поднялся, но, с его точки зрения, события, последовавшие после его поспешного спуска из автомобиля, были просто катастрофическими. Он увидел яркую фиолетовую звезду рядом со своими глазами, почувствовал сильный удар, слабо услышал собственный голос; затем он пришел в себя с ощущением личной болезни и с осознанием того, что благородный граф чуть не потерял самообладание.

— Это полностью ваша вина, Вассилан, — говорил граф. — От ваших агрессивных методов вы только теряете всё. Черт возьми, этот парень повалил вас, как боксера. Кто он был? Не Жан де Куртуа, я уверен…

Черт возьми, куда же делся де Куртуа? Разве нельзя встать? Глупо сидеть там и дуть на нос. Наш автомобиль не работает. Нам лучше поговорить с этим священником и выяснить, что именно произошло.

Вассилан встал. Он не был ни трусом, ни слабаком, но чувствовал боль как физическую, так и душевную.

— Что не так с машиной? — спросил он. — Где платок, который вы мне дали?

— Этот негодяй, который был с Гермионой, чуть не вырвал рычаги переключения передач, — раздраженно сказал граф. — Он толкнул меня обратно в лимузин — причем довольно сильно, черт возьми! Кто он может быть?

— Давайте выясним, — прорычал Вассилан. Вытерев нос платком графа, он резко потянул за старомодный звонок, предназначенный для посетителей преподобного Томаса Дж. Хьюза.

Горничная, которая записывала имена двух мужчин, удивилась и это показала, но её демократическое уважение к титулам сменилось подозрением, когда она увидела зловещий вид графа Вассилана.

— Уильям! — воскликнула она. Когда бывший моряк появился из глубин здания, она попросила его «позаботиться о господах», пока она вызовет мистера Хьюза.

— Можете ли вы отвести меня куда-нибудь, дать полотенце и немного холодной воды? — обратился венгр к седовласому мужчине.

Дженкинс был служителем в церкви, помощником пожилого священника, но, увидев поврежденный орган венгра, в нем снова проснулись привычки и язык моряка.

— Боже мой, с вами действительно случилась беда, — выдохнул он. — Как это произошло? Вы врезались в фонарный столб или в камень, или что?

“Достаточно того, что со мной произошла такая беда“, — прорычал граф. „Разве вы не видите, что мне нужна вода? Есть ли здесь место, где я мог бы умыться?“

„На самом деле вам нужен кран“, — с сочувствием сказал Дженкинс. „И я бы не удивился, если бы кусок сырого говяжьего мяса рядом с вашими лампами тоже не стал бы хорошей идеей; иначе утром у вас появятся две красивые мыши.“

Затем, услышав голос мистера Хьюза из библиотеки, он вдруг вспомнил о привычках последних лет своей жизни.

„Пойдемте со мной, сэр“, — сказал он, ведя его в подвал. „Я сделаю всё возможное для вас.“

Возможно, для успеха его миссии было удачным то, что граф Валлеторт остался один, чтобы разобраться с священником. Методы давления графа, безусловно, заставили бы этого достойного старика сопротивляться, тогда как он легко поддался умелому обращению графа. Его очень огорчило известие о том, что дочь дворянина попала в руки авантюриста.

„Боже мой! Боже мой!“ — простонал он. „Это очень печально. Уверяю вас, этот человек казался настоящим джентльменом. И у него совсем не было ничего общего с иностранцем. Его имя — Джон Д. Кертис… Вы действительно уверены в этих фактах, ваша светлость?“

Ну, слова „Джон“ и „Жан“ звучат достаточно похоже, чтобы обмануть обычного человека; к тому же он не видит разницы между буквами „Д“ и „де“. Но граф поспешил сказать:

„Возможно, вы не привыкли к французским именам, мистер Хьюз?“

„Нет, признаю. Но вот непротиворечивое доказательство“, — и священник достал разрешение из ящика письменного стола.

Лорд Валлеторт взглянул на него, и на его аристократических чертах появилось крайне неприятное выражение. Ранее незнакомец мог бы подумать, что негативный образ отца, созданный Гермионой, был преувеличен…

Ненависть энергичной девушки к браку, который он пытался на ней насильно навязать; но этот мимолетный выражение говорило само за себя. Если граф Вассилан был похож на быка, то граф Валлеторт напоминал тигра.

Однако ему удалось улыбнуться, и усилия вести себя как опечаленный отец стоили его гораздо больше, чем он предполагал, ведь он даже не посмотрел ни на сам сертификат, ни на регистр, хотя оба документа были бы представлены ему для проверки растерянным мистером Хьюзом.

«Спасибо», — сказал он. «Я полностью понимаю ситуацию. Этот негодяй научился произносить свое имя по-английски. Вероятно, его научила моя дочь. Как бы тяжело отцу такое говорить, но именно она является истинным организатором всей этой грязной интриги и злодеяний».

«Боже мой!» — снова воскликнул мистер Хьюз. Он почувствовал, что, должно быть, стареет. За время своей службы он организовал браки сотен пар и во многих случаях сравнивал последующую жизнь своих клиентов с впечатлениями, сложившимися во время церемонии, но никогда раньше он не ошибался так серьезно, как при описании характеристик Джона Д. Кёртиса и Гермионы Борегард Грандисон.

Вассилан вышел из кухни, мокрый, но уже не такой окровавленный, а двое посетителей исчезли. Тогда мистер Хьюз поделился своим недоумением с Дженкинсом.

Но Уильям покачал своей худой головой.

«Возможно, граф был прав, а возможно, и нет», — решительно сказал он. «Я не смог оценить графа, поэтому просто оставил все как есть, но я видел другого человека — простите, сэр, я имею в виду другого джентльмена — и ему повезет, если он сегодня вечером сможет добраться до кровати, не будучи избитым полицейским. Кто-то уже нападал на него — очень жестоко — и я не удивлен, ведь его манера речи напомнила мне лучшие времена, проведенные мной в море».

«Уильям!»

«Что, сэр? Ах, я имел в виду свои молодые годы, конечно. Ну, интересно…»

У Дженкинса только что возникла мысль, что мистер Кёртис и его невеста вряд ли смогли уйти с 56-й улицы до того, как появились граф и его спутник.

— Боже! — засмеялся он. — Жаль, что я так быстро закрыл дверь!

Мистер Хьюз в ужасе поднял руки в знак протеста, а Дженкинс сник.

— Простите, сэр, — пробормотал он. — Наверное, я слишком разозлился, когда увидел нос того иностранца. У нас на «Звезде моря» был первый помощник, который мог справиться с кем угодно, но даже ему пришлось бы использовать специальный инструмент, чтобы оставить свой отпечаток в такой форме. Вопрос в том: не мог ли это быть мистер Кёртис? Очень жаль, что я так поспешно закрыл дверь.

Снаружи шофер сообщил, что он достаточно настроил рычаги, чтобы они снова функционировали, и ему было приказано направиться в отель «Централ», расположенный на 27-й улице. Но он ещё не доехал до Бродвея, как граф приказал ему вернуться в дом мистера Хьюза. Дело обстояло следующим образом: воспоминания лорда Валлеторта о внешности и манерах Жана де Куртуа совсем не соответствовали описанию человека пухлого телосложения, вроде Ладисласа Вассилана. Поэтому он начал сравнивать слова работника лифта с номера 1000 на 59-й улице с путаницей в мыслях священника относительно имён. И хотя свет был тусклым, и его внимание было сосредоточено скорее на дочери, чем на человеке, сопровождавшем её, он всё больше убеждался, что французский музыкальный учитель — существо совершенно иного рода. Вассилан, восстановив частично самоконтроль, подтвердил его мнение о том, что в их расчётах, должно быть, есть ошибка, и согласился, что они смогут сэкономить время, если снова поговорят с мистером Хьюзом.

Но когда добрые глаза священника увидели агрессивное лицо графа и его промокшую от воды и окровавленную одежду, источник информации полностью иссяк.

— Нет, — строго ответил он на просьбу графа снова показать свидетельство о браке, — к сожалению, я не могу снова открыть этот вопрос.

— Сегодня вечером. Завтра, если у вас есть причины для жалоб, следует обратиться к соответствующим властям.

— Но вы должны позволить мне подчеркнуть тот факт, что разрешение выдано на брак мужчины с французской фамилией, тогда как, как известно, вы выдали замуж мою дочь за мужчину с английской или американской фамилией, — сказал граф.

— Я не высказываю никакого мнения по этому поводу. Ваша светлость, возможно, исходит из фактов, которые на самом деле не являются фактами.

— Я делаю утверждение, которое можно легко проверить. Имя, которое я видел в разрешении, — это Жан де Куртуа, невысокий француз, которого я знаю в лицо, тогда как мой несчастный друг является непосредственным свидетелем присутствия здесь мужчины крепкого телосложения и исключительной силы.

Мистер Хьюз снова взглянул на избитое лицо Вассилана, и в его собственном сознании начали проникать сомнения, рожденные от смутных воспоминаний. К тому же он был чрезвычайно разумным пожилым джентльменом.

— Ах, да, — сказал он. — Мой человек, Дженкинс, упоминал что-то о первом помощнике и о каком-то инструменте для крепления веревок, что бы это ни было — думаю, это инструмент, связанный с охотой на китов, — и жениха определенно нельзя назвать «невысоким французом» теми, кто обращает должное внимание на правду... Что ж, вся эта процедура крайне нерегулярна, но обстоятельства совершенно исключительны, так что...

Короче говоря, граф и граф Вассилан вскоре были охвачены поразительным гневом, потому что, какие бы расхождения ни существовали между разрешением и сертификатом, не могло быть никаких сомнений относительно смелой подписи «Джон Д. Кертис» в регистре, а почерк Гермионы заставил лорда Валлеторта поверить, что он не стал жертвой галлюцинации.

Таким образом, легко понять, почему погоня за Джоном Д. Кертисом с тех пор стала более интенсивной, тогда как по следу Жана де Куртуа она заметно ослабла. Охотники, конечно же, приписывали Гермионе талант к хитрости и обману, которых у нее, конечно, не было; будучи мошенниками или из числа...

Они подозревали её в мошенничестве, что было проявлением их собственной подлости; тем самым они создали себе серьезные проблемы.

Прибыв в отель „Централ“, они попали в ещё более густой туман. Способы, использованные для расследования, были настолько примитивными, что даже начинающий драматург колебался бы, используя подобные грубые методы. Полиция обыскала одежду убитого, но не нашла никаких улик, позволяющих установить его личность. На его белье была надпись H. R. H.; некоторые отметки на белье могли бы помочь определить его личность после долгих и тщательных расследований. Однако детектив, ответственный за дело, считал, что ситуация становится чрезмерно сложной, когда был найден пальто жертвы — в карманах оказались письма, счет за вино марки „Луситания“ и телеграмма через Маркони; все это указывало на то, что владельцем пальто был Джон Д. Кёртис.

Детектив по имени Стейнголл был одним из самых проницательных сотрудников полиции Нью-Йорка. Его выдающаяся способность замечать мельчайшие детали, ускользающие от других при расследовании преступлений, принесла ему репутацию „человека с микроскопическим зрением“. Но он признавался, что сбит с толку этой загадкой с именами.

„Почему же, — сказал он начальнику полиции района, — этот парень Кёртис — тот самый человек, который видел убийство, и он может стать нашим самым надежным свидетелем, если мы поймаем преступников“.

„Он сказал, что его зовут Кёртис“, — заметил другой.

Казалось, что сомнения имели основания, но Стейнголл задумчиво погладил подбородок.

„Эти документы подтверждают его слова. Посмотрите на даты на телеграмме и счете, а также на почтовые штампы на письмах. Возможно ли, что он случайно поменялся пальто с убитым?“
„Я бы сказал, что это крайне маловероятно“.
„Но, должно быть, что-то в этом роде произошло. В любом случае, давайте найдем его и тщательно разберемся в этом деле“.

В этот момент приехала скорая помощь, чтобы забрать тело в морг. Когда она уехала, двое мужчин покинули управление дорожного движения, где они разговаривали, и вошли в отель. Здесь царило полное смятение. Пресса узнала о убийстве; множество репортеров брали интервью у всех, кого только можно было найти, а фотографы ещё больше усугубляли ситуацию, делая снимки при свете вспышек.

Главный служащий уже начинал проявлять признаки стресса. Он злобно посмотрел на Стейнголла, когда тот спросил, не находится ли мистер Кертис здесь.

— Вы уже сто первый человек, которому я отвечаю „нет“ за последние четверть часа, — сказал он.

— Первые сто людей всё равно не считаются, — сухо ответил Стейнголл. — Возьмите себя в руки и внимательно прочитайте эту карточку.

— Что ж, — продолжил он, видя, что служащий, по-видимому, освоил шрифт, — я здесь не для развлечений. Так что насчет Кертиса: вы уверены, что его нет в его номере?

— Его ключ не был сдан, но мы посылали людей в номер 605, и мы не можем туда попасть.

— Что вы имеете в виду? Дверь заперта?

— Мы можем открыть любой замок в отеле. Но эта дверь закрыта на засов.

— Вы стучали?

— Мы сделали всё, кроме как взломать дверь.

Стейнголл выглядел растерянным, но капитан полиции был уверен.

— Он определенно обманул нас, — сказал он с улыбкой, хотя эта улыбка предвещала беду для Джона Д. Кертиса при их следующей встрече.

— Вы обратили особое внимание на него во время регистрации? — спросил детектив после паузы.

— Да. Прибыл сегодня вечером на лайнере „Лузитания“. Вот его подпись.

Трое мужчин посмотрели на регистрационную книгу, и Стейнгалл достал карточку, на которой Кёртис написал название отеля.

— Тот же почерк! — пробормотал он. — Кстати, — продолжил он, обращаясь к клерку, — вы были здесь, когда произошло убийство?

— Да.

— Вы что-нибудь видели?

— Ничего. Я был занят одной дамой, которая беспокоилась из-за поезда до Монтклера. Ей потребовалось пять минут, чтобы решить, ехать через туннель Джерси или на пароме на 23-ю улицу.

— Единственным человеком, кроме Кёртиса, который видел всё происшествие, был портье?

— Думаю, да.

— Позовите его в кабинет.

Подвергнутый новому допросу, портье утверждал всё, кроме связи Кёртиса с нападением. Репортеры, так сказать, выжали из него всё, и его разум был в смятении. Он говорил „нет“, когда имел в виду „да“, и „да“ — когда хотел сказать „нет“, противореча самому себе при каждой новой версии того кошмара, что озарил его мир молниями.

В конце концов Стейнгалл решил, что в ту ночь с ним бесполезно разговаривать. Возможно, на следующее утро, после сна и еды, он снова придёт в себя.

— Странно, что Кёртис ушёл вот так, в странном пальто, — задумчиво произнёс детектив.

— Он, должно быть, это знает, — значительно сказал полицейский капитан.

— Думаю, нам придётся взломать эту дверь, — сказал Стейнгалл.

Служащий не понял намека на пальто, но был готов принять предложение детектива.

— Мне позвать инженера и попросить его принести инструменты? — спросил он.

— Другого выхода нет, — пожав плечами, согласился Стейнгалл. Нужно было помнить, что он видел Кертиса и слышал его рассказ. Если такой человек совершил самое смелое преступление за последнее десятилетие в Нью-Йорке и с такой наглостью проигнорировал полицию, то он (Стейнгалл) больше никогда не будет полагаться на свои впечатления.

Полицейские, служащий и крепкий мастер поднялись на лифте. После резкого стука и громкого призыва открыть дверь изнутри квартиры номер 605 не последовало никакого ответа, и мастер приступил к работе. Дверь была прочной и оказывала сильное сопротивление. Её пришлось силой оторвать от верхнего петля; затем она так внезапно уступила, что упала в комнату, а инженер рухнул прямо на неё. Мужчина закричал, подумав, что попадает прямо в трагедию, но Стейнгалл включил свет, и четыре пары внимательных глаз уставились в пустоту. Они нашли клюшки для гольфа, что частично объясняло причину заблокированной двери, хотя никому из них сразу не пришло в голову, что открытое окно могло стать причиной падения сумки. Они обыскали чемоданы и багаж Кертиса и нашли множество доказательств того, что он не был просто человеком, выдававшим себя за кого-то другого. Но это было всё. Они не могли придумать никакой теории, объясняющей его исчезновение, пока Стейнгалл не заметил ключ, лежавший на туалетном столике — месте, где вряд ли кто-то стал бы искать что-либо. Он смотрел на ключ, когда занавеска дрогнула, а дверца шкафа скрипнула.

— Черт возьми! — воскликнул он. — Дверь спальни закрылась случайно! Человек забыл свой ключ. Смотрите! Я покажу вам, как это произошло.

Он объяснил, как клюшки соскользнули, и его теория позже подтвердил чернокожий портье, который принес вещи Кертиса наверх. Но вокруг пропавшего человека сложилась атмосфера подозрений и недоумения, которую даже острый ум Стейнгалла не смог развеять, превратив загадку заблокированной двери в обычный инцидент, который может произойти в любом отеле в любой день.

Оставив механика и негра на месте, чтобы те как следует починили разбитую дверь — хотя бы настолько, чтобы она могла выполнять свою функцию до замены её другой утром, — клерк сопроводил представителей закона вниз. Разумеется, их уход из зала и длительное отсутствие были замечены толпой репортеров, и они тут же оказались в окружении. Им задавали множество вопросов, но Стайнгалл, который умел использовать прессу в своих целях, ответил дружелюбно:

— В своих поисках информации кто-нибудь из вас встречал мистера Джона Д. Кертиса?

— Того, кто действительно видел беспорядки? Думаю, нет. Нам он очень нужен.

Согласные улыбки его коллег подтвердили правильность его слов.

— Кто же вообще погиб, Стайнгалл? — спросил журналист, который только что отвечал детективу.

— Пока не знаем.

— А Кертис знает?

— Он сказал, что нет, но скажу вам кое-что: я не успокоюсь, пока снова не поговорю с ним.

— Может ли кто-нибудь сказать, кто на самом деле такой «Джон Д. Кертис из Пекина»? — продолжил репортер.

— Это именно тот человек, которого мы ищем. Если здесь есть полицейские, я хочу, чтобы они понимали: Кертиса следует арестовать при первой же возможности.

Все обернулись на звук авторитетного английского голоса, который столь неожиданно прервал эту встречу. Они увидели пожилого мужчину в хорошем костюме, от которого исходили явные признаки высокого социального статуса. Рядом с ним был иностранец, выглядевший крайне агрессивно; на его воротнике, рубашке и жилете также были заметны не менее очевидные знаки, но они казались тревожными в свете причины собрания в зале отеля.

— Могу ли я спросить, кто вы, сэр? — сказал Стейнголл.
— Я граф Валлеторт, — ответил незнакомец, — а это граф Ладислав Вассилан.
— А! Граф Вассилан не англичанин?
— Нет, но...
— Может быть, он венгр?
— Граф Вассилан — венгерский принц. Но национальность ни для кого из нас не имеет значения. Вы связаны с полицией Нью-Йорка?
— Да, — ответил Стейнголл. Он обращался к графу, но его проницательный взгляд был устремлен на графа.
— Что ж, тогда. Я повторяю: Джона Д. Кёртиса необходимо найти и арестовать — сегодня вечером.
— Почему?
— Потому что он опасный авантюрист. Я...
— Это ложь! — перебил другой голос. — Я имею честь быть другом Джона Д. Кёртиса. Меня зовут Говард Девар, и я всегда буду защищать Джона Д. от этого благородного графа и всех этих аристократичных венгров.
Все присутствующие смотрели на молодое, уверенное в себе и красиво очерченное лицо Девара, когда новое вмешательство заставило их замереть. В круг ворвались крепкий мужчина средних лет и ещё более крепкая женщина. Новоприбывшие были так же явно американцами, как и граф — англичанином. Мужчина гневно воскликнул:
— Кто сказал, что Джон Д. Кёртис — опасный человек? Я его дядя.
— А я его тетя, — добавила женщина.

— Из Блумингтона, округ Монро, штат Индиана, — сказал мужчина.

— Мистер и миссис Хорас П. Кёртис, — объявила женщина.

— Руку! — сказал Девар. — Я слышал о вас сегодня на борту «Луситании»... Ну что ж, господин мой, теперь у нас трое против двух. Какие обвинения вы предъявляете против Джона Д. Кёртиса?

ГЛАВА V

ДЕВЯТЬ ЧАСОВ

В голосе водителя такси появилась новая нотка, когда он остановил свой автомобиль на Мэдисон-авеню и стал дожидаться дальнейших указаний от Кёртиса. Он больше не обращался к своему пассажиру с добродушной терпимостью, почти с сарказмом; его отношение теперь стало уважительным, даже почти благоговейным. Чуть позже, куря трубку в своей уютной квартире где-то рядом со Второй авеню, он попытался объяснить своей жене эту странную перемену.

— Понимаешь, дорогая, — сказал он, — я взял пассажира на Бродвее и отвез его туда, куда он хотел попасть. Когда он вышел, казалось, он сам не был уверен, действительно ли хочет там находиться. Я, конечно, улыбнулся, когда он сказал, что, по-видимому, женщина, к которой он собирался зайти, живет где-то поблизости. В любом случае, после некоторых колебаний и слов о том, что он не будет задерживать меня ни минуты, он снова зашел внутрь и заставил меня ждать целых четверть часа. Я начал беспокоиться, потому что сборы за ожидание бывают очень высокими, поэтому я подал знак работнику лифта по имени Рафферти, чтобы спросить, всё ли в порядке. Когда Рафферти вернулся, мы поговорили, и он сказал мне, что эта мисс Грандисон — она тоже довольно умная девушка — собирается сразу выйти замуж за какого-то француза; она ждала, что он придет в восемь часов и отведет её к священнику. Поэтому мы с Рафферти были удивлены, когда мой клиент появился вместе с девушкой и потребовал указать ему какой-нибудь адрес, где можно было бы...

Женат. Ну, я помню номер магазина на 56-й улице… Мы шли вместе — мужчина, девушка и служанка, и нигде не было никаких признаков присутствия француза. И вот они подошли к дому священника и там соединились.

— Нет, Джордж! — воскликнул его очень заинтересованный собеседник.

— Правда. Клянусь, что это так. Когда они выходили, человек с странным видом, который открыл дверь, пожелал им счастья. «Хорошей погоды вам и вашей жене, сэр», — сказал он. А мистер Кёртис — так зовут моего пассажира, я спросил его — сказал что-то о том, что закончил одно долгое путешествие и начинает другое. Затем начались смешные события. Я только собирался завести двигатель, как подъехала личная машина, и из неё выскочил человек иностранного вида. Девушка увидела его и закричала его имя — кажется, это был граф Вазелин. Он крикнул: «Вот мы и здесь, Валтав» — наверное, это был его способ назвать Уолтера — «Я их поймал! Смотрите за Гермионой. Я разберусь с этим… Француз?»

— Не ругайтесь, Джордж, — упрекнула его жена.

— Я не ругаюсь. Разве я не говорю вам, что он сказал?

Этот вопрос был проигнорирован.

— А имя той женщины было Гермиона, верно? Это красивое имя.

— Вы не совсем правы. Оно звучало скорее так, как я его произнес.

И действительно, коррекция была обоснованной: жена таксиста произносила «Гермиона» так, чтобы оно рифмовалось с «кость», не акцентируя внимание на втором слоге. Будучи знатоком литературы — она читала все подряд, а в прошлый ноябрь были модными греческие имена — она также ошиблась в произношении.

— Ну? — с нетерпением спросила она.

— Ха-ха! — весело засмеялся рассказчик. — Этот француз напал на Кёртиса, словно был уверен в успехе, но ещё до того, как можно было произнести слово «нож», он уже лежал на спине на тротуаре. Я никогда не видел, чтобы кого-то так быстро повалили.

Я бы не смог так красиво его повалить, даже если бы ударил его гаечным ключом. Но это была лишь часть развлечения. Кертис — заметьте, до этого я относился к нему как к обычному парню в вечернем костюме — вел себя как человек из резины, наполненный молниями. Он толкнул «Валтава» обратно в машину, схватил тормоз и рычаг передач и вывел их из строя, затем затащил обеих девушек в мою машину и…»

В этот момент таксист вспомнил о чём-то и бессмысленно улыбнулся.

— Ну вот, — закончил он.

— Думаю, он хорошо заплатил за поездку, — сказала его жена.

— Да, он был довольно щедр. Оставил мне чаевых на несколько долларов сверх обычной суммы.

— Я думала, что будет больше. Мужчины обычно щедры, когда собираются жениться.

— По-моему, он брал с собой довольно дорогие вещи; возможно, просто вспомнил об этом.

Таким образом эта бедная женщина умело отвлекла внимание от возможности получить купюру в пятьдесят долларов. Своим следующим вопросом она вызвала новую серию вопросов.

— Какая же была на самом деле та молодая леди — как она была одета? — спросила она.

В такси почти не произносилось ни слова, пока они не свернули с 56-й улицы на Седьмую авеню. Кертис, сидевший спиной к водителю, встал, извинился за беспокойство и посмотрел в маленькое заднее окно.

— Все в порядке, — сказал он. — Та машина не сможет двигаться ещё несколько минут; но мы не должны рисковать. — Он снова сел и позволил водителю везти их куда угодно.

Первые слова Гермионы совсем не были похожи на слова девушки, находящейся в крайнем отчаянии.

— О, как здорово, когда можно быть уверенной, что сможешь попасть в такого негодяя, как граф Вассилан, и повалить его! — воскликнула она.

Кертис был удивлен. Он не видел её сияющих глаз, приоткрытых губ, румянца на лбу и щеках; скорее всего, он ожидал услышать тихие рыдания.

— Мне бы не хотелось, чтобы вы ненавидели меня так же сильно, как того парня, — сказал он.

— Я никогда не смогу этого сделать. В вашей природе нет стремления обращаться с женщинами так, как он это делает. Надеюсь, вы причинили ему боль.

— Я в этом уверен, по крайней мере, — засмеялся Кертис. — По-моему, он весил около ста девяноста фунтов. Если это принесет вам хоть некоторое удовлетворение, я воспользуюсь первой же возможностью, чтобы рассчитать приблизительную силу, необходимую для того, чтобы остановить объект такого веса, движущийся со скоростью, скажем, пятнадцать миль в час. Нужно также учитывать углы сопротивления, так что это довольно интересная задача. А пока главный вопрос: куда мы едем?

Гермиону легко было разозлить, выведя из её воинственного настроения. Он мог представить, как опускаются уголки её губ, когда она с отчаянием говорит:

— Я не знаю.

— Очевидно, — продолжил он, — что они получили адрес министра у служителя лифта в вашем доме.

— Ах, этот Рафферти! Подождите, пока я его увижу, — вмешалась Марсель.

— Пожалуйста, не причиняйте вреда Рафферти, если это его имя. Виноват скорее я, чем он, ведь я заверил вашу госпожу, что граф и граф Вассилан находятся в безопасности на борту «Швейцарии» до утра. Теперь я вижу, что они отправили телеграмму с просьбой о помощи, и лучше предположить, что их постоянно информировали по радио обо всех событиях… Вы согласны со мной, леди Гермиона, что возвращение в 1000-ю улицу, 59-й дом, невозможно?

— Да, если этот фиктивный брак должен иметь какую-то реальную цель, — сказала она.

— Но, пожалуйста, помните: это не фиктивный брак. Мы с вами так же тесно связаны законом, как будто… ну, как будто действительно собираемся быть вместе.

Она немного наклонилась вперед; её лицо освещалось светом из витрин магазинов.

— Мистер Кертис, — серьезно сказала она, — это ни справедливо, ни разумно, чтобы вы ставили себя в опасность ради девушки, которую встретили сегодня вечером впервые. Почему бы вам не уйти из моей жизни прямо сейчас?.. Мы с Марсель сможем найти убежище где-нибудь. Ещё рано… Зачем вам брать на себя всё это риско?

Он ожидал подобной просьбы от неё.

— В школе меня учили, что если я что-то делаю, то должен делать это до конца, — сказал он. — А опыт жизни только подтвердил этот принцип. Бросить вас сейчас было бы не только бесполезно, но и ужасно. Любые наказания, которые меня могут ждать по закону, уже неизбежны. Если меня будут искать, полиция точно знает, где меня найти, и мой проступок станет ещё ужаснее, если окажется, что я сбежал от своей жены в ночь нашей свадьбы. Нет, мы должны столкнуться с этим вместе.

Музыку — громко и вместе. Нам нужно пойти в какой-нибудь известный отель, зарегистрироваться открыто, забронировать номера и вести себя по образцу всех беглых пар, которые, предположительно, без ума друг от друга. К тому же утром или когда бы мы ни оказались в безвыходном положении, вы должны позволить мне встретиться с вашим отцом и сыграть роль возмущённого мужа. Крайне важно, чтобы наш брак казался настоящим, иначе вы вернётесь в рабство, а я — в тюрьму.

— В тюрьму! — Ужас в голосе девушки показывал, что она едва задумывалась о серьёзных последствиях своего побега.

— Да. Я не пытаюсь вас напугать, но какое милосердие может проявить судья к трусу, сбежавшему до начала битвы? Если же, так сказать, меня оторвут от ваших рук — если убедительный адвокат сможет изобразить вас в слезах и в отчаянии — тогда…

— У вас довольно убедительные аргументы, мистер Кёртис. Я уже говорила, что доверяю вам, и могу лишь повторить свою благодарность… Марсель, вы не оставите меня?

— Никогда, мисс, мадам… то есть, ваше сиятельство.

Таким образом, когда такси остановилось на Мэдисон-авеню, у Кёртиса уже было имя известного отеля на Пятой авеню. Он выбрал его почти случайно, определившись за один из самых новых отелей в верхней части города лишь потому, что тот находился на значительном расстоянии от 27-й улицы. В противном случае, поскольку его целью было избежать внимания среди модной толпы, он мог бы легко отвести свою «жену» в Waldorf-Astoria, и тогда определённые уже зарождающиеся проблемы не развивались бы так сложно, а будущее Гермионы пострадало бы гораздо сильнее.

— Полагаю, вы готовы согласиться на определённые условия, которые регулируют этот новый проект? — спросил Кёртис, когда такси снова помчалось к цели.

— Какие же они?

Было бы несправедливо называть тон Гермионы подозрительным — ведь она была преданной девушкой и в глубине души задавалась вопросом, каким же может быть этот рыцарь-бродяга. Однако его самообладание сбивало её с толку; она привыкла всегда думать и действовать в своих интересах, поэтому чувствовала тонкий страх перед этим спокойным, хладнокровным и уверенным в себе человеком, которого ей предстояло считать своим мужем.

— Что ж, — голос Кертиса был настолько безэмоциональным, что казалось, будто он описывает один из своих проектов на Маньчжурской железной дороге, — нам следует относиться друг к другу с определённой фамильярностью — даже использовать ласковые обращения на публике — и называть друг друга прозвищами. Моё прозвище — Чоу.

Несмотря на свои тревоги, девушка засмеялась, и Кертис вспомнил звон серебряных колокольчиков в храме в сумерках на берегах далёкой реки Вэй-хо.

— Но это же имя собаки! — засмеялась она.

— Да. В моём случае оно обозначало некоторые неприятные личные качества, когда какой-то глупый чиновник ставил мне препятствия. Я никогда не предупреждал, а просто бросался на него — конечно, не в самом прямом смысле, а на его незаконные действия, что раздражало его ещё больше, чем настоящий укус.

— Мне не нравится Чоу, — сказала она. — У вас же имя Джон. А как насчёт Джек?

— Хорошо. К счастью, она не может видеть улыбку, мелькнувшую на его лице. — А как вас зовут?

— Мама всегда использовала моё полное имя, и у меня никогда не было других прозвищ, кроме «Лохмотья» в школе.

— Можно отнести «Лохмотья» к «Чоу» и забыть обоих, — легко сказал он. — А мне очень нравится звучание имени Гермиона… Теперь вы, Марсель — помните, что леди теперь — леди Гермиона Кертис.

— О, не миссис Кертис?

— Нет. Дочь графа сохраняет свой титул после замужества.

— Хорошо, сэр. Я не забуду. — Действительно, Марсель была в восторге. Она очень хотела использовать титул своей госпожи, как только узнала о нем, но на Улице 59 это считалось табу.

За то короткое время, пока они беседовали в такси, Кертис прошел долгий путь, но Гермиона еще не была готова к логическому продолжению этого разговора в отеле.

Конечно, когда они вошли в отель, на них никто особо не обратил внимания. Остальные просто заметили проходящего мимо молодого человека элегантного вида в вечернем костюме — Кертис тут же снял этот зловещий пальто — и стройную женщину в вуали с изысканными манерами, которая направилась к стойке регистрации; за ней следовала красиво одетая девушка, озирающаяся по сторонам яркими, всезнающими глазами.

[Иллюстрация: Сцены из фотодрамы.]

— Мы с женой были неожиданно задержаны сегодня вечером в Нью-Йорке, — объяснил Кертис портье. — Нам нужен апартамент: гостиная, три спальни с ваннами. Вы бы хотели, чтобы комната Марсель была рядом с вашей, не так ли, дорогая? — и он резко обратился к Гермионе.

— Да… — запинаясь, ответила она; её застало врасплох.

— На каком этаже, сэр? У нас есть отличные апартаменты на десятом.

— Лучше не слишком высоко, — сказала Гермиона. Затем она сама предложила: — Я знаю, это глупо, Джек, дорогой, но я так боюсь пожара.

— Этот отель полностью устойчив к огню, мадам, — вмешался портье, подтверждая факт, в который верили все владельцы отелей в Нью-Йорке, касательно собственных зданий. — Но мы можем разместить вас на втором этаже, в апартаментах F, за пятьдесят долларов в день.

— Спасибо. Это будет прекрасно, — быстро сказал Кертис, ведь он хотел провести хотя бы одну ночь как принц, а о заботах будущего позаботится завтра. — Итак, вы понимаете, что у нас нет багажа. Горничная моей жены принесёт необходимое во время ужина, а я собираюсь купить одежду позже. Но если вы хотите получить залог, скажем, в сто долларов…

Он потянулся за кошельком, но, к чести портье, его предложение было отклонено с улыбкой.

— Вовсе не нужен никакой залог, сэр, — ответил тот. — Я бы не выполнял свою работу, если бы не знал, как и когда отличать подобные случаи. Будете регистрироваться?

Кертис взял ручку и написал: «Мистер и миссис Гермиона Кертис, а также горничная». В нём проснулся дух авантюры, и он решил указать в колонке с адресами гостей «Пекин». Однако портье, очевидно, был впечатлён титулом Гермионы не меньше, чем…

Пара происходила из чрезвычайно отдаленного места. Он откинулся на спинку кресла и взял ключ с крючка.

— Пейдж! — сказал он. — Покажите мистеру Кёртису и его жене номер F. Затем, уже подумав, добавил: — Хотите ли вы, чтобы ужин был подан в вашей гостиной, сэр?

— Думаю, да, — ответил Кёртис, — но моя жена решит это позже.

Гермиона молчала, пока они не оказались за закрытой дверью хорошо обставленной и просторной квартиры.

— Конечно, я оплачу все расходы, — твердо сказала она.

— Что, мы уже ссоримся? — спросил он.

— Нет, но…

— Вы считаете, что я слишком расточительный. Но, ради бога, этот отель даже не пытается брать такие высокие цены, как такси. Никаких споров до завтра. Американский миллионер иногда может оказаться действительно приличным человеком. Если предположить, что сегодня один из таких дней, позвольте мне хотя бы раз поиграть роль миллионера.

Она подняла вуаль и посмотрела ему прямо в глаза.

— Почему вы так отличаетесь от других мужчин? Почему я никогда раньше не разговаривала с мужчиной вроде вас? — спросила она.

— Но я не отличаюсь, и есть много мужчин, похожих на меня; просто у этих бедняг не было такого шанса, как у меня, служить вам — вот и всё. Теперь пойдите посмотрите, удобен ли ваш номер и подходят ли условия в комнате Марсель. Затем вернитесь сюда, и мы обсудим меню. Для этого я позову официанта.

— Это китайский язык?

— Нет, хиндустани. Это значит «немедленно», но каждый работник отеля к востоку от Суэца это понимает.

Но она всё ещё медлила.

— У вас есть сёстры? Жива ли мать? — спросила она.

— Нет. Я единственный выживший из своей семьи. Но я хочу насладиться возможностью полностью познакомиться с вами за ужином. Скажите же, что вы голодны.

— Я ничего не ела с обеда, — призналась она.

— О, как замечательно! Мне нужно поговорить с шеф-поваром. Обычный слуга не подойдёт. Пожалуйста, поторопитесь.

Она ушла, сделав импульсивное движение, словно собиралась сказать ещё что-то в знак благодарности, но в последний момент сдержалась. Когда замок двери спальни щёлкнул и он остался один, он попытался проанализировать странную череду событий, которые произошли с тех пор, как он вышел из столовой отеля «Централ». Он стоял неподвижно, с руками, глубоко засунутыми в карманы. Но когда он начал погружаться в размышления, в которых суждение и осторожность могли бы помочь ему принять решение, он случайно увидел своё отражение в продолговатом зеркале над камином. Апартаменты, напоминающие архитектуру позднего Нью-Йорка, имели открытую решётку, а мебель была выполнена в простом стиле эпохи Чиппендейла. В своей нынешней позе его отражение в зеркале странно напоминало полупортрет его деда — воина, который в 1861 году возглавлял Пятую кавалерийскую дивизию.

Затем Кёртис засмеялся, с уверенностью человека, для которого решение уже было принято обстоятельствами, находящимися вне его контроля.

— Это заложено в крови — типичный случай менделевского наследования, — тихо промолвил он, вспомнив, как полковник Кёртис, ещё до окончания войны и уменьшения её тяжести, решил проблему южанки, оказавшейся перед выбором между любовью и долгом, — проехав пятьдесят миль по Южной Каролине и увезя её с собой.

И дед, и внук были людьми действия. Кёртис редко использовал жесты и никогда не расстраивался из-за пролитого молока. Теперь он просто повернулся и вгляделся...

Он вошел в свою спальню, убедился, что Гермиона найдет там прототип, соответствующий ее вкусу, а затем позвал официанта.

За закрытой дверью соседней комнаты девушка также пыталась разобраться в ситуации; но у нее была женская помощница, поэтому неизбежно возникали разговоры.

— О, госпожа, разве это не самое романтическое из всего, что вы когда-либо читали? — воскликнула Марсель, войдя в комнату своей хозяйки через соединительную дверь.

— Все было бы более захватывающе, если бы это не было страницей из моей собственной жизни, — печально сказала Гермиона. Она тоже смотрелась в зеркало, но, будучи женщиной, среди всех забот у нее возникла мысль о том, что у нее, должно быть, растрепанные волосы, а у нее нет ни гребня, ни щетки.

— Но какая удача, госпожа, что в нужный момент появился такой джентльмен, как мистер Кертис! Это прямо спасательный круг для тонущих и богатые дяди из Калифорнии из пьес — кто когда-либо слышал, чтобы кто-то хотел хорошего мужа и находил его таким образом!

Глаза Марсель сверкали от восторга. Теперь эти двое уже не были хозяйкой и служанкой, а парой крайне взволнованных женщин, притом молодых.

— Вы потеряли рассудок от волнений этой ночи, Марсель, — сказала Гермиона. — Разве вы не понимаете, что я замужем лишь формально? Мистер Кертис ничего для меня не значит, и я ничего для него. Он был добр и великодушен, и я обязана ему чем-то, от чего никогда не смогу избавиться — но это не считается браком.

— Это ужасно, госпожа.

— Нет, нет. Избавьтесь от таких глупостей. Когда вы выходите замуж, разве вы не надеетесь полюбить выбранного вами мужчину и не будете уверены, что он любит вас?

— О, да, госпожа.

— Тогда как вообще может существовать какие-либо отношения такого рода между мистером Кёртисом и мной?

— Вы уже прошли долгий путь, мадам, — засмеялась Марсель.

— Пожалуйста, не называйте меня мадам. Это… это раздражает меня.

— Простите, миледи, но вы же признаете, что брак необходим, и что вам повезло найти мистера Кёртиса?

— Да, двойное счастье — именно это и усложняет мне всё.

— Что именно усложняет, миледи?

— О, я не знаю. Я едва узнаю собственный голос. Марсель, если я кажусь расстроенной и неразумной, пообещайте мне, что не будете обращать на это внимания. Ради милосердия, не оставляйте меня!

Глаза Гермионы наполнились слезами, а Марсель была на грани истерии.

— Я… не могу представить, что здесь есть причина для плача, — пробормотала она сломленным голосом. — Ничто на свете не заставит меня уйти сейчас… Но я очень надеюсь — и молюсь — что вы будете счастливы, хотя вы встретили своего мужа чуть больше часа назад!.. И я искренне верю, леди Гермиона, что вы скоро поймёте, насколько вам повезло избавиться от того тщеславного француза…

— Марсель, бедный человек умер.

— Тогда это лучшее, что могло с вами случиться, миледи. Я никогда его не любила. В нём было что-то коварное и подлое. Я видела его лицо, когда вы не смотрели, и уверена, что он был лицемером.

— Марсель, вы сводите меня с ума. Разве вы не понимаете, что я никогда не собиралась выходить замуж ни за кого — правда?

Стук в дверь, ведущую в гостиную, принёс Гермионе облегчение.

— Да? — спросила она.

— Если вы можете отпустить Марсель, я бы посоветовал ей зайти к вам домой за любой одеждой, которая может понадобиться, — прозвучал голос Кертиса.

Гермиона резко открыла дверь.

— Недавно вы сказали мне, что возвращаться туда невозможно, — сказала она.

— Для вас — да, но не для вашей служанки. Кто же будет мешать? Тот человек, Рафферти, казался приличным парнем.

— Я справлюсь с Рафферти, — добавила Марсель.

— Конечно, справитесь, — улыбнулся Кертис. — Просто соберите чемодан или пару сумок с вещами леди Гермионы — вы знаете, что нужно взять — и попросите Рафферти вызвать такси, не привлекая лишнего внимания. Если почувствуете, что за вами следят, сбейте преследователей с толку. Но, по моему мнению, улица 59-я, 1000 — это последнее место, о котором кто-либо подумает сегодня вечером.

— Мне идти сейчас же, миледи? — спросила Марсель, и Гермиона с кротостью, достойной жены, ответила: «Да».

Кертис посмотрел на шляпу своей красивой невесты.

— Я заказал ужин, — сказал он. — Он будет подан через несколько минут.

— Я буду готова, — ответила она, нервно начиная снимать перчатки. Обручальное кольцо собиралось улететь вместе с левой перчаткой, но после секундного колебания она снова его надела. Когда она появилась в гостиной, она сняла куртку — облегающую куртку в военном стиле с высоким воротником. Под ней на ней была белая шелковая блузка, и теперь сквозь её прозрачную ткань была видна нежно-розовая кожа её рук и шеи. На груди у неё висел алмазный крест на жемчужной цепочке, а на левом запястье — часы, украшенные маленькими алмазами и бирюзой, закрепленные на браслете из золотой филиграни. На ней было только одно...

Кольцо… одно лишь взгляд на него от Кертиса заставил её щеки покраснеть.

— Я не мастер искусства устраивания банкетов, — весело сказал он, тут же обращая её внимание на стол. — Но главный официант здесь — настоящий гурман. Он предложил икру, белый суп, рыбу-короля, турнедо и фазана. Вам это подходит?

— Вы сводите меня с ума, — сказала она, стараясь казаться спокойной.

— А что насчет вина?

— Я редко пью вино.

— Сегодня вечером оно поможет вам заснуть. Как насчет бокала вина Clos Vosgeot?

— Это красное вино?

— Да.

— Что ж, как раз это то вино, которое я пью.

Ужин прошел очень приятно. К удивлению самого Кертиса, у него появился аппетит, и он смог насладиться едой. Хотя он был готов съесть всё до последней крошки, лишь бы избавить свою очаровательную собеседницу от малейшего смущения. Но он лишь отпивал вино, ведь шестое чувство подсказывало ему, что этой ночью ему необходимо сохранять ясность ума.

С помощью намеков, а не прямых слов — ведь ловкий официант постоянно входил и выходил из комнаты — он рассказал Гермионе немного о своей карьере. Он также узнал от неё, что она получила услуги Марсель через посредство одной дамы, которая была его соседкой по кораблю.

— Она родом из Нового Орлеана, но, несмотря на свою фамилию, не говорит по-французски, — сказала Гермиона. — Думаю, именно поэтому…

Она замолчала, и Кертис не стал настаивать на объяснении, но она, сделав паузу в секунду, продолжила:

— Марсель не любила мсье де Куртуа. Думаю, она раздражалась из-за того, что он всегда разговаривал со мной на языке, которого она не понимала.

— Тогда я буду избегать китайского, — засмеялся он.

— Марсель…

Опять она колебалась. Её очень беспокоила мысль о скором раскрытии секрета, но она была слишком воспитанной, чтобы казаться скрытницей.

— Вы уже завоевали расположение Марсель, — сказала она. — Но давайте поговорим о чём-нибудь другом.

На мгновение они остались вдвоём, и она взглянула на часы на своём запястье.

— У вас есть какие-нибудь планы? — спросила она тихим, но достаточно спокойным голосом.

— На будущее?

— Да.

— Когда приедет Марсель, я поеду в свой отель за багажом. А вы, думаю, лучше лягте спать.

— Вы вернётесь?

— В течение часа — если я буду жив.

— А завтра?

— Завтра, если ваша светлость позволит, мы вместе позавтракаем в девять часов.

— Значит, ваш план заключается в основном в еде и сне?

— Что ещё — наш принцип — плыть по течению.

— Вы крайне добры ко мне, мистер Кертис.

— В этом соглашении я называю вас «Джек».

Она вздохнула.

— Увы, это соглашение позволяет действовать только в одном направлении: вы отдаёте, а я принимаю. Поверите ли вы в будущем, что только отчаяние могло побудить меня к таким действиям?

— Нет, — твёрдо сказал он.

— Нет? Это единственное грубое слово, которое вы сказали.

— Я отказываюсь порочить счастливый случай во имя мрачного отчаяния. Но — вот Марсель, и слуги с багажом. Я слышу стуки из соседней комнаты.

И действительно, в этот момент вошёл официант с кофе, а из коридора резко донёсся голос Марсель:

— Ну-ка, парень, осторожнее с этой шкатулкой для шляп! Думаешь, ты курьер или что?

ГЛАВА VI

Девять тридцать

Случай часто бывает искусным режиссёром, и на этот раз он устроил по-настоящему эффектную сцену в холле отеля «Центральный». Граф Валлеторт, казалось, не очень-то хотел сразу браться за дело.

Девар и семья Кертиса свалили его на землю, и на несколько секунд круг репортеров был ошеломлен происходящим — ситуация обещала быть чрезвычайно интересной в связи с крайне важным вопросом о копии документа.

Затем полицейский капитан, дождавшись, пока Стейнгалл возьмет инициативу в свои руки, толкнул своего молчаливого коллегу и грубо сказал:

— Это дело нельзя рассматривать здесь. Те, у кого есть какие-либо значимые свидетельства, должны прийти в полицейский участок вместе с мистером Стейнгаллом и мной.

— Зачем терять время, которое нельзя будет восстановить позже? — настаивал граф, обращаясь к Стейнгаллу, ведь именно детектив первым заговорил с ним.

— Похоже, мы имеем противоположные мнения, — сказал Стейнгалл. — Как вы, господа, узнали о совершении убийства?

— Убийство! — воскликнул граф Вассилан.

— Мы говорим не об убийстве, а о крайне скандальном похищении, что станет лишь одним из многочисленных серьезных обвинений против этого человека, Кертиса, — воскликнул граф.

Вассилан взволнованно схватил его за руку.

— Разве вы не понимаете, дорогой друг? — пробормотал он по-французски. — Этот негодяй, должно быть, убил де Куртуа, чтобы завладеть свидетельством о браке.

— Будет проще, если вы будете говорить по-английски, — сказал Стейнгалл. Затем он обратился к портье отеля:

— Немедленно предоставьте нам номер. Лорд Валлеторт абсолютно прав. У нас нет ни секунды до потери.

Среди журналистов послышались протестующие возгласы, хотя было очевидно, что полиция не может вести расследование среди все увеличивающейся толпы жителей и слуг.

— Скажите, Стейнгалл, — прошептал репортер, который ранее говорил от имени остальных, — не могли бы вы позволить нам присутствовать при этом? Мы сделаем всё, что вы пожелаете — я гарантирую это, абсолютно без каких-либо оговорок.

— У меня нет возражений, но эти странные люди из высших кругов могут этого не одобрить, — тихо сказал детектив.

Когда вопрос был поднят перед графом, он совершенно не возражал против присутствия журналистов — более того, он даже приветствовал возможность получения широкой огласки.

— Лучше, чтобы появилась правда, чем искажённая и вводящая в заблуждение версия, — дружелюбно сказал он. — Я нуждаюсь в вашей помощи, господа. Я достаточно хорошо знаю порядки в газетах, чтобы быть уверенным: завтра во всех новостных изданиях Нью-Йорка появится какая-нибудь статья на эту тему. Поэтому мой друг, граф Вассилан, и я очень хотим, чтобы вы были полностью осведомлены.

Именно этот аспект проблемы, по-видимому, крайне беспокоил графа Ладисласа Вассилана. Он казался крайне взволнованным. Его румяное лицо побледнело, когда он услышал ужасное слово «Убийство», и с каждой минутой его беспокойство только усиливалось. Стейнгалл, по сути, уделял этому человеку меньше внимания, чем любому другому присутствующему, но не упустил ни одного тяжёлого вздоха, ни одного подёргивания века, ни одного нервного жеста. Его феноменальный инстинкт в раскрытии преступлений точно указал на одну необычную совпадение. Кертис предположил, что настоящие преступники — венгры, а вот венгерский граф обвиняет Кертиса. Безусловно, вопрос национальности обещал привести к значительным развитиям событий.

Когда вся группа, состоящая примерно из пятнадцати человек, собралась за закрытой дверью частного кабинета отеля, Стейнгалл взял на себя руководство процессом.

— Это поможет прояснить ситуацию, если я расскажу точно, что здесь произошло сегодня вечером — то есть, насколько мы можем судить, — сказал он. — Есть все основания полагать, что мистер Джон Д. Кертис прибыл в Нью-Йорк сегодня днём из Европы…

— Верно, — перебил Девар. — Я путешествовал с ним на «Луситании».
— Да, о его присутствии на борту сообщалось в большинстве газет, — добавил журналист.
— Пожалуйста, не перебивайте, — сказал детектив. — Вы тоже будете высказаны. Итак, мистеру Кёртису был выделен номер 605, и есть доказательства того, что он вел себя как обычный человек, только что сошедший с корабля: он следил за разборкой своей одежды, взял необходимое количество белья для стирки, переоделся в вечернее платье и поужинал в одиночестве. Пока что есть множество подтверждений его рассказа, ведь его действия можно отследить благодаря наблюдению нескольких сотрудников отеля. Кстати, он говорит, что, покупая марки у прилавка с сигарами перед тем, как идти в ресторан, его толкнул какой-то грубоватый иностранец, который извинился на ломаном французском языке; Кёртис принял его за чеха или венгра. Похоже, никто не видел этого инцидента, но я не расспрашивал человека, который продал ему марки. В любом случае, после ужина, ровно в восемь двадцать, он вышел в холл, чтобы сообщить портье, что запер дверь спальни и оставил ключ в комнате. Мы установили, что это утверждение верно: дверь пришлось взламывать, потому что сумка с клюшками для гольфа упала и застряла между дверью и боковой стенкой стального чемодана. Кёртис так и не говорил портье о ключе; по его словам, в тот момент его внимание привлекло странное поведение того иностранца, который толкнул его, а к нему присоединился ещё один мужчина похожего вида. Они казались очень взволнованными и, по-видимому, ожидали кого-то — либо с улицы, либо из отеля; Кёртис предположил, что они ожидали помех или новостей из обоих направлений. Портье, дежуривший у двери (который сегодня вечером плохо говорит), помнит, что спросил этих мужчин, не нужен ли им такси, но они не обратили на него внимания. Затем, согласно версии Кёртиса, снаружи подъехала машина, и из неё вышел молодой человек в вечернем платье с пальто; он попросил шофера не выключать двигатель, сказав, что его не задержат дольше минуты. В тот момент оба иностранца — по словам Кёртиса, венгры — бросились на новоприбывшего и попытались затолкнуть его обратно в машину. Не сумев этого сделать, один из них достал нож и так сильно ударил его, что тот умер через несколько минут, даже не произнеся ни слова.

Кертис побежал на помощь, но был слишком далеко, чтобы предотвратить преступление. Его попытки схватить одного из преступников были заблокированы тем, что тело умирающего человека бросили ему под ноги. Он пытался помешать бегству преступников на автомобиле, но потерпел неудачу, поскольку водитель, очевидно, был с ними заодно. Когда он вернулся к толпе, собравшейся вокруг лежащего человека, по-видимому, кто-то по ошибке дал ему пальто жертвы вместо собственного. Эта ошибка была обнаружена лишь тогда, когда полиция начала обыскивать одежду умершего; различные документы безошибочно показали, что пальто, которое считалось его, на самом деле принадлежало Кертису. Кертис рассказал свою историю ясно и прямо, и я лично не вижу причин сомневаться в ней. Странно, что он так полностью исчез всего через несколько минут после преступления, но для этого может быть простое объяснение: возможно, он ещё не заметил смены пальто, или же он определённо вернулся бы и сообщил нам об ошибке. Разумеется, я предполагаю, что он поступил бы так, как ожидалось бы от любого разумного гражданина, ставшего свидетелем серьёзного преступления… Ну а вы, лорд Валлеторт, что можете сказать о мистере Кертисе?

Громкий крик графа Вассилана привлёк все взгляды к нему. Казалось, он находится на грани обморока и был в полном ужасе. В других обстоятельствах такое проявление страха со стороны крепко сложенного, зловещего на вид человека показалось бы почти смешным; но Штайнгалл не находил ничего смешного в этой сцене. Он с любопытством смотрел на венгра, а капитан полиции, который изначально считал, что его коллега слишком много говорит и склонен был не соглашаться с некоторыми его выводами, теперь полагал, что может увидеть в его безумии какую-то систему.

Вассилан снова прошептал что-то графу на странном языке, и Валлеторт, с трудом сдерживая раздражение, объяснил, что его друг страдает от последствий удара, полученного ранее вечером, и хочет немедленно вернуться в свой номер в отеле «Уолдорф-Астория».

— Конечно, — мягко сказал Штайнгалл. — По-видимому, граф Вассилан не имеет никакого отношения к расследованию — на самом деле, его это совершенно не интересует.

— В некотором смысле он… — начал граф, но Вассилан схватил его за руку и, очевидно, попросил уйти, не произнося больше ни слова. Хотя Валлеторт был в ярости, он, видимо, решил согласиться с мнением своего спутника.

— Видите, как обстоят дела, — сказал он с небрежным жестом, который противоречил его резкому тону. — Боюсь, мне придётся отложить продолжение расследования до более позднего времени — вероятно, до утра.

— Вы снимаете все обвинения против Джона Д. Кёртиса? — спросил Девар; его чёткий, резкий голос звучал крайне враждебно.

— Нет, сэр. Я этого не делаю, — раздражённо ответил тот.

— Что ж, полагаю, вы сами лучше знаете, почему вы и венгерский правитель вдруг решили отступить, но…

— Буду вам благодарен, если вы не будете вмешиваться, мистер Девар, — решительно сказал Стейнголл. — Если лорд Валлеторт считает, что его дела могут подождать, пока граф Вассилан оправится от недомогания, это уже его личное дело.

— Я так не думаю, — резко возразил граф. — Вы все видите, что граф болен, и чувство сострадания заставляет меня сначала позаботиться о нём. Возможно, это поможет унять язык этого молодого человека, если я скажу…

Но Вассилан не позволил ему ничего сказать. Хотя сам он и был больным, он буквально вытащил Валлеторта из комнаты на улицу.

Стейнголл посмотрел на капитана полиции, который тут же покинул квартиру. Затем детектив оглядел остальных с спокойной улыбкой, которая, казалось, свидетельствовала о том, что он сам вполне доволен необычным поворотом событий.

— Полагаю, у вас есть точные записи всего сказанного, — спросил он, обращаясь ко всей группе журналистов.

— Каждое слово, — заверили они.

— Что ж, тогда прошу вас не публиковать всё это в газетах.

— Если мы это сделаем, Стейнгалл, что тогда останется? — весело спросил один из них.

— Самое главное событие этого года; если я сильно не ошибаюсь, настоящий сенс для всех, кто здесь присутствует. Я не собираюсь притворяться, что кто-то из вас слеп или глух, и полиции будет очень полезно, если вы не будете комментировать то, что слышали и видели. Я предпочитаю формулировать это как дружеский совет; но мне может понадобиться, чтобы все вы были свидетелями до конца всего этого, поэтому вам следует молчать о происходящем в этой комнате.

Раздался слабый смех, и кто-то спросил:

— Нам же нужно написать какую-нибудь статью — если мы опустим некоторые детали, ведь можно воспользоваться другими?

— Я сказал «происшествия в этой комнате», — повторил детектив.

— Значит, мы можем упомянуть прибытие графа и герцога на место происшествия?

— Почему бы и нет?

— Минутку, сэр, — вмешался мистер Горас П. Кёртис. — Если эти господа поверят вашим словам, обвинения против моего племянника будут опубликованы по всей территории Соединённых Штатов уже завтра.

— Я не вижу, как можно избежать чего-то подобного, — сказал Стейнгалл.

— Тогда, ради справедливости, газеты должны указать, что мы с женой, а также мистер Девар, по сути, сказали графу, что он лжёт.

— Думаю, вы можете безопасно поручить это дело очень компетентным репортёрам, которые здесь присутствуют, — сказал Стейнгалл.

— Пожалуйста, помните, что на самом деле против Кёртиса никаких обвинений не было выдвинуто, — сказал Девар. — Граф Валлеторт потребовал, чтобы его нашли и арестовали, и описал его как опасного авантюриста, но не предоставил ни малейших доказательств своих безосновательных утверждений о том, что Кёртис был замешан в скандальных действиях.

«Похищение… Когда его спросили об этом, оказалось, что у него срочные дела в другом месте».
Стейнголл поднял руку в знак тихого упрека.

«По моему мнению, на данном этапе лучше просто сказать, что двое дворян пришли сюда и спрашивали о Кертисе, и на этом остановиться. Я не хочу лишать прессу сенсаций. В первой главе достаточно информации на сегодняшний вечер; те репортеры, которым посчастливилось быть здесь, смогут заполнить пробелы во второй и третьей главах, когда придут завтра или послезавтра».

«Хорошо», — сказал журналист, который, по негласному соглашению, казался представителем своих коллег. «Есть один-два момента, которые мы хотели бы, чтобы вы прояснили, если вы не против. Во-первых, заметил ли Кертис или кто-то ещё номер автомобиля?»

«Да», — тут же ответил Стейнголл. «Номер — X24-305. Кертис слышал, как убитый обращался к шоферу по имени „Анатоль“. Он также говорил с ним по-французски».

«Вы пропустили оба этих интересных факта из своего краткого изложения», — заметил репортер с улыбкой.

«Правда? Это было просто забывчивость с моей стороны».

«Вы не забыли вовлечь нас всех в качестве свидетелей, когда появился венгерский принц. Я понял, что у вас есть какой-то секрет, как только вы начали рассказывать детали. Но что касается самого преступления — вы выяснили имя убитого?»

«Нет. В его одежде не было документов, но это можно объяснить странной случайностью с обменом пальто. На его белье была надпись „H. R. H.“».

„H. R. H.“, — воскликнул очкарик-журналист, который до этого молча слушал. „Это довольно странно. Это инициалы Генри Р. Хантера, одного из сотрудников нашей редакции. Редактор новостей хотел, чтобы он занялся этим делом в первую очередь“.

Был случай, когда о том, что произошло убийство, сообщили по телефону в офис, но его нигде не могли найти, поэтому я здесь вместо него.

— Я не помню никого с таким именем, — резко сказал Стейнголл.

— Да, вы и не могли бы помнить. Он работал в нашем офисе в Чикаго до начала сентября. Там он совершил один-два выдающихся поступка, которые привлекли внимание начальника, поэтому его перевели в Нью-Йорк… Боже мой, Хантер — отличный специалист по французскому языку. Именно благодаря этому ему удалось выйти на след банды чикагских анархистов.

В комнате воцарилась странная тишина. Казалось, будто злой дух внезапно проявил свое присутствие; даже электрические лампы, казалось, потускнели.

— Опишите Хантера.

Голос Стейнголла прозвучал резко; репортер снял очки и начал их полирать, так как его лицо покрылось потом.

— Его рост около пяти футов десяти дюймов, вес — примерно 150 фунтов. У него прямая, крепкая статура; лицо изящной формы, с большими, светлыми глазами, глубоко посаженными…

— У него есть белый шрам через левую бровь?

— Да.

По какой-то причине журналист не продолжил описание внешности Хантера. В этом не было необходимости. Прежде чем Стейнголл произнес еще хоть слово, все в комнате почувствовали предчувствие, что они находятся на пороге открытия, которое превратит эту трагедию в нечто гораздо более значимое, чем они могли себе представить.

Кроме мимолетного выражения удивления в тоне детектива, из его манер поведения ничего нельзя было понять. Но у него всегда была привычка говорить прямо, без малейшей двусмысленности в словах.

— Господа, я очень боюсь, что убитым является мистер Генри Б. Хантер, — сказал он. — Прошу вас пойти со мной, чтобы окончательно разрешить вопрос о его личности. Надеюсь, вы, мистер и миссис Кёртис, а также вы, мистер Девар, найдете возможность подождать моего возвращения. Есть вещи, по которым вы можете дать мне ценную информацию.

Через несколько секунд они остались вдвоем. У клерка были дела, но он вежливо попросил их остаться в офисе до возвращения детектива.

— Вы когда-нибудь слышали такую чушь о том, что Кёртис причастен к похищению? — начал Девар, желая развеять любые ложные представления у родственников своего друга. — Ведь он не знал ни одного человека в Соединенных Штатах, кроме вас самих, — добавил он тактично.

Дядя, который в течение последней четверти часа время от времени протирал свой лоб большим платком, прочистил горло, собираясь сделать важное заявление, но его жена молчала из-за настоящего страха, что её племянник с момента прибытия в Нью-Йорк занимался серьезными преступлениями. Теперь она решительно вступила в разговор.

— Мы мало что о нем знаем, и это правда, мистер Девар, — воскликнула она. — Много лет назад у нас были семейные разногласия, и братья потеряли друг друга из виду, но Хорас никогда не забывает имена. И зачем ему их забывать, ведь Джон — имя его отца, а Делэнси — имя его матери, а у нашего племянника есть оба имени. Поэтому, как только мы прочитали в газетах в Чикаго статью о выдающемся американском инженере, строившем железные дороги в Китае, который находился на борту «Луситании», я сказала Хорасу: „Хорас, будет позором, если мы позволим сыну твоего брата и нашему собственному племяннику прибыть в Нью-Йорк без того, чтобы кто-то из его родственников встретил его“. И мы поспешили сесть на следующий поезд на восток, но пароход добрался быстрее, чем мы ожидали, и мы едва успели добраться до причала. Если бы не наше счастье — мы нашли человека, который помог Джону с багажом и помнил название отеля, которое тот указал таксисту, — мы могли бы всю эту ночь искать в Нью-Йорке, даже не думая прийти в такое место. Ведь газеты так хвалили Джона, что мы были уверены, что он…

Остановиться в одном из отелей на Пятой авеню, таких как Waldorf-Astoria или Hoffman House, или, возможно, ещё выше, в Ritz-Carlton или Plaza.

Миссис Кертис была полной женщиной, поэтому из-за нехватки дыхания была вынуждена остановиться, и Девар с улыбкой смог объяснить, что именно он, а никто другой, ответственен за сообщения в газетах.

«Дело в том, — сказал он, — что я очень полюбил Джона Д. Он такой замечательный человек и настолько неосознаёт своих достоинств, что я хотел сделать ему сюрприз, спровоцировав небольшой ажиотаж в прессе. Поэтому я отправил телеграмму с информацией о нём своему другу-журналисту в Нью-Йорке. Я задавался вопросом, почему репортёры не смогли с ним связаться, когда прибыли на станцию карантина, но теперь вспоминаю, что по какой-то странной игре судьбы мы с ним спрятались в той части корабля, где нас вряд ли кто-то мог найти. Я совершенно забыл подсказать им, где его искать, когда спустился вниз».

«Полагаю, мой племянник сам занялся этим делом», — сказал наконец Хорас.

Девар засмеялся, но миссис Кертис была шокирована.

«Хорас! — возмущённо воскликнула она. — Это единственная грубая фраза, которую я слышала от вас за многие годы. О, да…» — её муж развёл руками в знак мирного протеста, — «Я знаю, что вы это не так имели в виду, но колкие шутки часто попадают туда, где причиняют боль. Ужасно думать о том, что ваш племянник оказался втянутым в убийство, похищение и…»

Она замолчала на полуслове и строго посмотрела на Девара.

«Вы уверены, что он не заводил роман с какой-нибудь легкомысленной девушкой на борту? — спросила она. — Я слышала и читала о странных происшествиях среди людей, пересекающих Атлантику. Я могла бы рассказать вам о двух браках и не менее пяти разводах…»

Девар был вежливым молодым человеком, но считал, что в данной ситуации требуется твёрдость.

— Насколько я могу судить, ваш племянник даже не разговаривал ни с одной женщиной на корабле, — пообещал он. — Он много читал, иногда играл в карты и гулял со мной по палубе, когда позволяла погода, но он даже не упомянул имени ни одной женщины, кроме вашего собственного, мадам.

— Удивительно даже то, что он вообще упомянул о нас, — сказал Гораций.

Девар подумал про себя, что старший Кёртис может быть медлительным как в движениях, так и в речи, но, когда он открывал рот, явно проявлял здравый смысл.

— И чья это была вина, интересно знать? — воскликнула миссис Кёртис. — Разве ваш собственный брат не ссорился с вами из-за того, что вы сказали, будто ему следовало жениться на женщине с устойчивым характером, а не на красивой, легкомысленной девушке, которая дни проводила за чтением стихов, а ночи — на лекциях, и которая даже не знала основ домашних обязанностей жены?

— Возможно, я ошибался, а он был прав, — сказал её муж.

— Гораций!

Миссис Кёртис собиралась с силами для решительных действий, когда дверь открылась, и вошёл Стейнголл в сопровождении высокого, крепко сложённого мужчины в вечернем костюме, в расстёгнутом пальто и зелёной шляпе-хомбурге.

— Ну что ж, — воскликнул Девар, шагнув вперёд с протянутой рукой, — я очень рад видеть вас, Джон Д.!

Лицо новоприбывшего озарилось радостью, но прежде чем он успел что-либо сказать в ответ, миссис Кёртис произнесла:

— Джон Д.!.. Вы что, Джон Делэнси Кёртис?.. Гораций, это ваш племянник?

— Судя по его внешности, Луиза, да, должно быть, он и есть, — сказал крепкий мужчина, с удивлением глядя на незнакомца.

Христианские имена супругов подействовали на Кертиса как гальваническая батарея. Сначала он едва мог поверить своим ушам, но некоторое сходство полного Кертиса с его собственным отцом заставило его понять, что эта самая страшная из ночей ещё не исчерпала своих поразительных сюрпризов.

— Как же так! — воскликнул он, весело улыбаясь. — Вы, должно быть, мой дядя и тетя из Блумингтона, штат Индиана!

— Если вы Джон Делэнси Кертис, то это точное описание, — сказал Горас.

— Конечно, он он, — засмеялась миссис Кертис. — Он так похож на вас в день нашей свадьбы, как две бобы в одном стручке. А если бы наш маленький Горас выжил, он был бы его живым отражением. Племянник, я рада с вами познакомиться, — и миссис Кертис крепко обняла своего родственника.

Кертис легко справился с сложной ситуацией. Он поцеловал тетю, пожал руку дяде и собирался ответить на поток вопросов женщины о себе и своей семье, когда вмешался Стайнголл.

— Простите, что прерываю, — сказал он, — но развитие событий сегодняшнего преступления требует вашего немедленного внимания, мистер Кертис. Разве вы не знаете, что на вас пальто убитого?

— Да. Я обнаружил это некоторое время назад.

Быстрое признание Кертиса оказалось для него более выгодным, чем он мог тогда себе представить, хотя он видел, что исключительно проницательные глаза детектива были устремлены на окровавленный рукав одежды.

— А вы узнали имя владельца? — тихо спросил Стайнголл.

— Да, я думаю, что да, благодаря документу, который я нашел в одном из карманов.

— Ах, что это было?

«Речь шла о другом человеке, но я готов рассказать вам о сути дела, если это действительно необходимо».
«Поверьте мне, сейчас нельзя ничего скрывать».
В тоне детектива слышалась нотка опасности и подозрения, что было заметно для такого человека, как Кёртис, привыкшего иметь дело с людьми. Но он отбросил предчувствие беды и решил окончательно быть крайне откровенным по отношению к властям.
«Это была свидетельство о браке», — сказал он.
«А имена на нем?»
«Это были имя француза Жана де Куртуа и имя английской леди Гермионы Борегард Грандисон».
«Значит, вы предполагаете, что убитый — это этот мсье Жан де Куртуа?»
Кёртис никак не мог сдержать бурное сердцебиение, из-за которого его лицо побледнело.
«Кто же ещё?» — спросил он, не отводя взгляда от пронизывающего взгляда Стайнголла.
«Неважно, кому принадлежала куртка или кому предназначалось свидетельство — убитый не был французом, а новыйоркским журналистом по имени Генри Р. Хантер», — сказал Стайнголл.
Тогда Кёртис понял, что невольно втянул леди Гермиону в брак на основаниях, которые были недостаточными и ложными.
«Боже мой!» — пробормотал он. В тот момент его слушатели не могли не подумать, что он каким-то образом причастен к этому преступлению. Миссис Кёртис хотела закричать, но не осмелилась. Даже Девар был поражён непонятным поведением своего друга. Единственным, кто оставался внешне спокойным…

Присутствовал Хорас П. Кёртис. Он повернулся и нажал на электрический звонок; Стейнголл сердито посмотрел на него, и тогда он объяснил свой поступок.

— Мне хочется хайбола, — равнодушно сказал он. — Думаю, миссис Кёртис тоже не помешает такой напиток. Вообще, пять хайболов были бы просто отличной идеей.

ГЛАВА VII

ДЕСЯТЬ ЧАСОВ

Кёртис воспользовался моментом, когда Гермиона была у себя в комнате перед ужином, чтобы протерать окровавленную рукав шубы влажной тканью. Конечно, ему не удалось полностью устранить ужасный пятно с толстой ткани, но теперь одежда всё же можно было носить, по крайней мере ночью, и он почти не боялся привлечь внимание, проходя через ярко освещенный фойе отеля.

Выйдя через выход на Пятую авеню, он закурил вторую сигару за вечер и на мгновение остановился на веранде, чтобы прийти в себя. Было пять минут десятого, а он был женат уже около полутора часов. Он только что закончил второй ужин, и ради компании очаровательной и любезной девушки, которую судьба буквально бросила ему в объятия, он с радостью съел бы третью тарелку, не беспокоясь о последующих проблемах с пищеварением.

Но, шутки в сторону, он был женат. Это было главное в его жизни — факт, который затмевал все остальные обстоятельства, подобно тому как мрачно величественный замок Уиндзор возвышается над крошечным городком у его стен. Сам акт заключения брака его не беспокоил. Тогда у него было спокойное сердце и свободные мысли — или, не используя метафору, он мог бы похвастаться этими качествами чуть раньше вечером — и он не задумывался о серьезных юридических последствиях своего поступка. Но, как и все молодые люди, иногда его мысли устремлялись к…

Молодая женщина — не какая-то особенная молодая женщина, а та неопределенная фигура, которая неизбежно связана с представлением о том, что однажды, где-то, каким-то образом мужчина встретит девушку, в чьих ясных глазах скрыта его судьба. Он представлял себе идеальную женщину в мечтах, и лишь из-за своей сильной антипатии к евразийскому типу людей на Дальнем Востоке эта идеальная красавица всегда выглядела как высокая, стройная девушка с самыми светлыми льняными волосами и самыми серыми глазами. Но теперь, благодаря какой-то «алхимии», придуманной «магическим духом» Нью-Йорка, его идеал стал не таким высоким, но все еще стройным; у нее было множество каштановых волос, которые сверкали и переливались на любом свете, а ее глаза были либо синими, либо фиолетовыми — в зависимости от того, как падал свет на них. У нее были еще и очаровательные манеры, которые женщина из его фантазий никогда бы не смогла проявить; иначе он бы не отказался от своего образа так легко. Когда она улыбалась, это происходило одновременно с движением губ и глаз. Когда она говорила, он слышал мелодии, не выраженные словами; тогда как другая красавица, без сомнения, была глухонемой.

Действительно, хотя его взгляд, казалось, был устремлен на проезжающий транспорт на одной из самых оживленных улиц Нью-Йорка, на самом деле он признавал себе, что глубоко и бесповоротно влюблен. Это осознание было почти ошеломляющим. Для человека с таким темпераментом, как у Кертиса, казалось чрезмерно фантастичным, что он сдался так быстро. Два часа назад он даже не видел Гермиону, не знал ее имени; теперь же он произносил его с глубоким почтением. Однако, вопреки обычным правилам в подобных ситуациях, тот факт, что она была его женой, создавал непреодолимый барьер, против которого бесполезно бушевала волна новообразовавшегося желания. Ведь прежде всего он ценил свое данное слово. Теперь он понимал, что брак представляет собой почти непреодолимое препятствие для любых его попыток завоевать сердце этой девушки. В отчаянии она доверилась ему, и он с чувством вины осознал, что если у нее возникнут хоть малейшие подозрения в том, что у него есть другие, чем альтруистические, мотивы, когда он предложил ей свою защиту, ее прекрасное лицо исказится от нового ужаса.

Возможно, со временем… Ну, теперь он избавился от своей безумной мечты. Он решительно пошел по аллее, полный решимости рискнуть всем ради своей жены и оставить будущее на волю богов.

Следует отметить, что это была его первая прогулка по Нью-Йорку. Ночь была прекрасной и ясной: диагноз Рафферти о «небольшом холодке в воздухе» оказался верным. Ни одна дорога в мире не могла бы лучше способствовать романтике такой прогулки, чем этот замечательный променад, ведущий от Центрального парка к Мэдисон-сквер. За немногими исключениями, плутократы XIX века были вытеснены из этой части Пятой авеню; вместо них здесь возникли огромные здания в виде отелей и офисных комплексов, достигающих небес, а также магазины, соперничающие по великолепию с самыми впечатляющими особняками Венеции в её расцвете и Флоренции при правлении Лоренцо Медичи. Кертис никогда в жизни не забывал тот взгляд на великолепие и богатство своего родного города. Днем, придя сюда из порта, он был поражен гордым противостоянием Нью-Йорка ограничениям, налагаемым природой; но теперь, частично скрытый тайнами ночи, город обретал женственную красоту, одновременно очаровательную и недосягаемую.

На перекрестке он на мгновение остановился, чтобы полюбоваться архитектурным шедевром, вырванным Брунеллески из своего исторического контекста и перенесенным сюда для удовлетворения роскошных потребностей торговца драгоценными камнями и металлами. На участке темно-синего неба, видимом над прекрасно пропорционированной карнизной частью здания, он увидел две планеты, светящиеся высоко на западе, рядом друг с другом. Обстоятельства сделали его своего рода астрономом; в свободное время он изучал китайскую астрологию. Он узнал в этих «огнях небес» Марс и Венеру, и, будучи современным американцем, нашел утешение в этом благоприятном знаке. Затем, переходя с дороги на тротуар, он споткнулся о тяжелый бордюр и засмеялся, вспомнив, что наблюдение за звездами не предупреждает о подводных камнях для невнимательных людей.

Этот инцидент лишил его части поэтического настроения, и вскоре после десяти часов в Центральный отель вошел совершенно обычный и трезвомыслящий молодой человек. Он увидел, что детектив Стейнгалл с задумчивым видом смотрит на него от стойки с сигарами.

Прежде чем вернуться к троице, ожидавшей его в офисе, Стейнгалл беседовал с молодым человеком, ответственным за отдел табака и современной литературы.

История, которую рассказал этот парень, совсем не способствовала Кертису.

— Этот джентльмен пришел сюда купить марки, и он с человеком, который читал в кафе, переговаривались на каком-то иностранном языке, — продолжил рассказчик. — Нет, я не думаю, что смог бы распознать французский, даже если бы его услышал; для меня американский язык вполне достаточен. Но споров не было, ничего похожего на ссору. Англичанин говорил дважды, а другой парень — трижды.

— Мистер Кёртис — американец, — объяснил Стейнголл.

— Ну, в любом случае он не говорит как американец, — заявил молодой житель Нью-Йорка — в этот раз представитель ярко выраженной еврейской внешности, что, пожалуй, является проявлением самой догматичной молодеческой наивности, существующей в наше время.

Затем вошел Кёртис. Он огляделся и, по-видимому, обрадовался, обнаружив, что в отеле больше нет любопытных посетителей. Он не подозревал, что во всех газетных офисах Нью-Йорка царят догадки относительно того, кто он такой, и что телеграф и телефон распространяют его имя и славу по всей стране.

— Здравствуйте! — приветливо обратился он к Стейнголлу. — Вы все еще здесь? Есть ли какие-нибудь новости насчет этих негодяев и их автомобиля?

— Ни слова — ничего о них, — ответил детектив.

Продавец сигар и новостей был просто поражен. Он знал о репутации Стейнголла как «человека с микроскопическим зрением» и полностью ожидал, что проницательный взгляд этого «детектива» уже разглядел на лацкане пиджака Кёртиса слово «убийца».

— Во сколько вы хотите, чтобы я пришел утром? — продолжил Кёртис, глядя в сторону офиса. На самом деле он думал о потерянном ключе; ни на мгновение он не подумал, что этим простым жестом он почти полностью устранил из сознания Стейнголла зерно сомнения, которое, безусловно, было там засеяно событиями.

— Я хочу, чтобы вы пришли сейчас, — последовал довольно удивительный ответ.

— Э-э, почему?

— Некоторые ваши друзья очень хотят вас видеть. Они находятся в том частном кабинете вон там, — сказал Стейнголл, выставив подбородок в том жесте, который римляне называли annuens.

— О, наверное, Ховард Девар. А кто ещё?

— Пойдёмте, мистер Кёртис. Уверен, вас ждёт приятный сюрприз, — и, сказав это, детектив повёл его через холл, оставив молодого еврея в лабиринте противоречивых чувств. Ведь согласно всем правилам, принятым в детективных романах, детектив должен был напасть на свою жертву, как тигр. Ещё одним человеком, чей нервный система пострадала от шока, был старший клерк. Он, как и мальчик, знал о сети подозрений, сомкнувшейся вокруг Кёртиса за последние два часа, и наблюдал за дружеской встречей этих двух мужчин с чем-то вроде оцепенения.

Но ни один из этих зрителей не понял самого важного: Стейнголл не сказал ни слова о переполохе, вызванном странным исчезновением Кёртиса. Детектив был мастером сдержанности. Своим способом он применял к своей профессии изречение Горация: «Искусство — это умение скрывать искусство».

И он получил свою награду в виде крика отчаяния, почти ужаса, который вырвался из уст Кёртиса, когда он услышал настоящее имя убитого.

Казалось бы, неуклюжее вмешательство дяди Горация (это только усилило его авторитет в глазах Девара, и он так и остался на этом месте впоследствии) помешало каким-либо значимым событиям до тех пор, пока не вошёл радостный официант и не взял заказ на четыре коктейля. Даже миссис Кёртис признала необходимость чего-то стимулирующего, но Кёртис категорически отказывался от любых алкогольных напитков, даже самых слабых. Стейнголл стоически терпел задержку. Он даже подождал достаточно долго, чтобы Горас П. Кёртис смог выпить содержимое своего бокала одним глотком. Затем он с наполеоновской прямотой подошёл к делу.

— Полагаю, вы предположили, что умерший — это Жан де Куртуа, упомянутый в свидетельстве о браке? — спросил он.

Он поставил этот вопрос на первое место из-за странной идеи, которая пришла ему в голову во время принудительного перерыва. Но если он серьезно размышлял, то и Кёртис тоже, и последний разработал план действий, предназначенный сорвать планы Стейнголла — так же, как невинно выглядящая запальная шашка может нарушить спокойствие порохового склада.

— Да, — сказал Кёртис, кивнув, как судья, излагающий относительно очевидный факт.

— У вас есть это разрешение?

— Нет.

— Где оно?

— Лежит на письменном столе священника Томаса Дж. Хьюза из Протестантской епархиальной церкви, который живет на 56-й улице, рядом с Седьмой авеню.

— И что оно там делает?

— Я им воспользовался. Я женился на леди Гермионе Грандисон.

Стейнголл позволил себе редкий люкс — проявить полуистерические нотки в голосе.

— Что! — воскликнул он. — Она дочь графа Валлеторта?

— Именно. Хотя вы удивляете меня тем, с какой легкостью связываете два столь разных имени. Такие знания обычно указывают на близкое знакомство с слабостями британской аристократии.

Безусловно, было хорошо, что миссис Горас П. Кёртис выпила тоник в виде хайбола.

— Ну! — выдохнула она.

В этот раз она была практически безмолвна, но бросила ошеломленному Девару безжалостный взгляд, который ясно говорил:

— Подождите, пока я восстановлю дыхание, молодой человек, и я лишу вас некоторой из вашей самоуверенности!

Стейнгалл вскоре собрался с мыслями.

— Вы действительно говорите серьезно, мистер Кёртис? — спросил он.

— Вполне серьезно.

— Этот брак был устроен заранее?

— О, да. Сам брак был организован заранее.

— Честно говоря, я вас не понимаю.

— Не понимаете? Я не удивлен. Но я не хочу, чтобы у вас сложились ложные представления о истинном положении дел. Леди Гермиона Грандисон собиралась выйти замуж за французского музыкального наставника по имени Жан де Куртуа. Я, честно, но ошибочно, считал, что этот человек мертв, и поскольку было крайне важно, чтобы леди вышла замуж сегодня вечером, я предложил свои услуги в качестве замены Жана де Куртуа, и они были приняты.

— Мне следует воспринимать это заявление как абсолютную правду?

— Абсолютно.

— Раньше вы не знали эту леди?

— Нет.

— Никогда ее не видели и не слышали о ней?

— Нет.

— Тогда как же вы оказались вовлечены в этот… странный брак?

Кёртис пристально посмотрел на Стейнгалла.

— Вас просят усвоить новую идею, и поэтому вы плохо подбираете слова, — сказал он. — Это не был случайный брак. Хотя я, возможно, нарушил законы штата Нью-Йорк, используя лицензию, выданную кому-то другому, леди Гермиона и я юридически являемся мужем и женой, и никакая сила в мире не может расторгнуть этот союз без явного согласия одного из нас или обоих.

— Вы хотите, чтобы я поверила в такую абсурдную теорию: что вы впервые узнали имя и адрес этой дамы из документа, найденного в пальто другого мужчины, пришли к ней домой, сказали ей, что тот мужчина мертв, и предложили стать её женихом вместо него?

— Как прилагательное, «абсурдный» означает… ну, абсурдный. Но в остальном вы точно оценили ситуацию.

— О, бесстыдная стерва! — воскликнула миссис Хорас с гневом.

Стейнголл резко обратился к ней:

— Пожалуйста, не перебивайте, мадам, — воскликнул он.

— Лучше воздержаться от суждений, тетушка, пока вы не встретите мою жену, — сказал Кертис. Он говорил довольно мягко. Он почти мгновенно оценил своих родственников и был достаточно терпим, чтобы понять естественное беспокойство порядочной женщины средних лет, которую, так сказать, вырвали из привычной среды и затянули в мир некромантии и «Тысячи и одной ночи».

Стейнголл отмахнулся от этих прерываний решительным жестом, как адвокат, ведущий допрос.

— Вы говорите, что «крайне важно было, чтобы эта дама вышла замуж сегодня вечером». Что это значит?

— Хотите, чтобы я выразился иначе?

— Я хочу знать, в чем заключалась эта крайне важная причина. Полагаю, она её указала?

— Ах, но какое отношение это имеет к полиции Нью-Йорка, мистер Стайнгалл?

— Каждый аспект этого дела касается нас. Лицензия была у Хантера — нес он её кому-то по имени де Куртуа? Или же он скрывался под псевдонимом?

— Что касается вашего второго вопроса, думаю, что нет. У меня есть веские основания полагать, что Жан де Куртуа существует. Жаль только, что у меня такие основания. Разве вы не понимаете, Стайнгалл, в какой ужасной ситуации я оказался? Я женился на этой женщине из-за недоразумения. Возможно, на самом деле она предпочла бы этого парня, де Куртуа.

Стайнгалл, как и любой другой человек в Нью-Йорке, любил шутки и совсем не против был подшутить над своими менее способными коллегами, когда их тупость или слепое следование инструкциям позволяли преступнику обмануть их; но сейчас его раздражала легкомысленность тона Кертиса, хотя в глубине души он признавал, что ему нравится этот человек.

— Похоже, вы не осознаёте той крайне неловкой ситуации, в которой оказались, — сказал он с должной официальной серьёзностью.

— Напротив, я отчётливо это чувствую. Что мне сказать своей жене...?

— Я не мучаюсь от боли из-за чувствительности этой женщины, — сухо перебил детектив. — Многие считают, что вы причастны к этому убийству. Есть достаточно косвенных доказательств, подтверждающих это мнение. Я не преувеличиваю, если скажу, что некоторые люди на моём месте арестовали бы вас немедленно.

Кертис с недоумением посмотрел на Стайнгалла и даже засмеялся, искренне оценив шутку.

— К счастью для меня, я попал в руки разумного человека, — сказал он.

— Позвольте мне заметить, — торжественно вставил дядя Горас, — что мистер Стайнгалл завоевал моё безграничное восхищение тем, как он вёл это расследование.

Девар начинал получать удовольствие от происходящего. Только он один мог оценить Кертиса по его истинной цене; даже это поразительное бракосочетание теряло часть своих странных черт, поскольку Кертис начал рассказывать об этом.

— Молодец вам, мистер Кертис, — воскликнул он с радостью. — Если бы Индиана знала, чего на самом деле хочет, она бы выдвинула вас кандидатом в губернаторы.

Стейнголл чуть не разозлился. Впрочем, скорее всего, он бы выразил свои чувства резкими словами, если бы рядом не была миссис Кертис.

— Ну что ж, сэр, — сказал он, явно напрягшись, — давайте прекратим притворство. Вы кажетесь мне разумным человеком, но просите меня поверить, что вели себя как сумасшедший. Ладно, пусть будет так. Кто этот Жан де Куртуа, за которого леди Гермиона Грандисон должна была выйти замуж сегодня вечером?

— Моя жена говорит, что это французский музыкальный наставник, которого она наняла, чтобы он женился на ней и помог ей сбежать от опасного человека по имени граф Ладислав Вассилан, — спокойно и прямо ответил Кертис. — Она привезла его с собой из Парижа с этой целью и заплатила ему тысячу долларов в качестве вознаграждения. Судя по тому немногому, что я о ней видел, она кажется мне очаровательной девушкой, совершенно лишенной опыта общения с миром, который, хоть и не совсем злой, тем не менее жесток и эгоистичен. Среди прочих недостатков она начала этот фантастический проект, полностью доверяя честности француза. Я восхищаюсь Францией как страной, но когда речь идет о женщинах, я не доверяю французам как расе. Я подозреваю — имейте в виду, я лишь догадываюсь — но я повторяю: я подозреваю честность мсье Жана де Куртуа в этом вопросе. Не было никаких причин, по которым он не мог бы жениться на леди Гермионе несколько недель назад, но очевидно, что он использовал все уловки, чтобы отложить церемонию до сегодняшнего вечера — а, возможно, когда мы узнаем все факты, окажется, что он собирался отложить ее еще на завтра или послезавтра. Почему? По моему мнению, причина не так уж далеко. Граф Валлеторт и граф Ладислав Вассилан пересекали Атлантику, стремясь догнать нежелающую стать женой девушку. Они прибыли в Нью-Йорк сегодня вечером и, хорошо осведомленные о прошлых и будущих событиях, направились прямо в квартиру, где жила леди Гермиона со своей служанкой. Естественно, меня очень интересуют причины, приведшие к столь жестокому и неоправданному…

Убийство… И как муж жены, у меня есть ещё один стимул — надежда привлечь к ответственности тех, кто её преследовал; я не могу не связывать их косвенно с преступлением, в котором, полагаю, я был одним из самых достоверных и умных свидетелей. До того, как я узнал о существовании такой очаровательной женщины, как леди Гермиона Кёртис, я считал, что убийцами являются венгры — по крайней мере, двое из них; за шофёра же я вряд ли могу поручиться. Граф Ладислаус Вассилан — венгр. Бедняга, который был убит, хотя его имя и звучит американски, говорил по-французски с чистым акцентом. Один из венгров говорил по-французски бегло, но ужасно. Жан де Куртуа, безусловно, француз. Я не детектив, мистер Стайнголл, но как обычный человек дела я вынужден прийти к выводу, что редко бывали подобные загадочные преступления, в которых определённые следы расследования так настойчиво направляли бы воображение. Подводя итог, я советую вам найти Жана де Куртуа — если только его тоже не убили — и тогда вы сможете лучше понять суть всего этого ужасного дела.

— Отлично! — воскликнул неудержимый Девар. — Жаль, что вас не было с нами на «Лузитании», мистер Стайнголл; тогда бы вы поняли, что когда Джон Д. встаёт на задние лапы и начинает так говорить, больше не о чем говорить.

— А леди Гермиона красивая девушка? — с нетерпением спросила миссис Кёртис. Её демократическая душа радовалась тому, что жена её племянника не потеряла свой титул из-за брака. Конечно, раньше никто никогда не слышал о подобной глупости, как этот брак без всяких оснований, но, когда он уже состоялся, было приятно думать, что невеста — дочь графа. К тому же она читала о подобных странных делах среди британской аристократии, поэтому брак по любви казался относительно незначительным проступком.

Кёртис заверил свою тётю, что Гермиона — самый красивый и очаровательный человек, которого он когда-либо встречал, а Стайнголл слушал эти похвалы с кривой улыбкой. За всю свою профессиональную карьеру он никогда не сталкивался ни с чем, сравнимым с этой капризной смесью комедии и трагедии.

Конечно, его проницательный ум сразу понял, что Кёртис прав, предполагая, что ключ к разгадке находится у Жана де Куртуа. Мёртвый или…

Француза необходимо найти, и найти как можно скорее. Необычная история, рассказанная Кертисом, если она правдива — а детектив был убеждён, что этот странный молодой человек ни в коем случае не пытается его обмануть, — указывала на конкретный путь для расследования. Несчастный журналист Хантер собирался войти в отель «Централ», когда на него была совершена безжалостная атака. В результате у того, кто будет первым задавать вопросы при расследовании, вероятно, уже имелись некоторые сведения о де Куртуа. Каким бы абсурдным было это стало, если бы ему сказали, что французский музыкальный мастер, вокруг которого строилось расследование, всё это время находился совсем рядом! Он действительно повернулся к двери, чтобы позвать портье, когда сам портье постучал и вошёл.

— Граф Валлеторт здесь и хочет поговорить с вами, мистер Стейнголл, — сказал он.

В тот момент детектив был настолько уверен в себе, что если он пробудет в отеле «Централ» достаточно долго, то соберёт достаточно улик, чтобы казнить по крайней мере трёх преступников и отправить других в тюрьму. Но он лишь кивнул и сказал:

— Проводите его сюда.

Он почувствовал драматическую паузу в разговоре, возникшем между остальными. Миссис Кертис снова осталась безмолвной от шока из-за неожиданного развития событий. Девар, который проводил лучший вечер в своей жизни, откинулся на панель стены; дядя Горас безнадёжно смотрел в пустой бокал, но не осмеливался предложить ещё один коктейль; а Кертис, бросив резкий взгляд на детектива, которого считал виновником этого сюрприза, засунул руки в карманы брюк и с спокойствием, которое сам едва мог объяснить, ожидал прихода отца Гермионы. До сих пор его авантюрная жизнь состояла из усилий, сдерживаемых англосаксонским спокойствием, не обращающим внимания на опасности и трудности. Длительное эмоциональное напряжение было для него чем-то новым. Он понимал, но не применял этот принцип на практике: когда человеческое сердце переполнено волнением, земля может содрогаться, а небеса рушиться, но это не добавит ни капли дополнительного страдания. В тот момент, если бы графа Валлеторта сопровождал кто-то ещё…

Духи его предков не внушили бы Кертису никакой тревоги; он бы спокойно наблюдал за процессией.

Граф — красивый мужчина средних лет, ростом высокий, с орлиным носом, проницательными глазами, опущенной бородой и аккуратно уложенными тонкими седыми волосами — взглянул на Кертиса так, как смотрел бы на любого другого незнакомца.

— Я расправился со своим другом, — сказал он Стейнгаллу, — и поспешил сюда в надежде, что вы, возможно, все еще заняты…

— Прежде чем ваша светлость перейдет к деталям, позвольте мне представить мистера Джона Д. Кертиса, — сказал Стейнгалл, в душе благодаря судьбу за то, что она устроила столь своевременную встречу, которая была полезна для его собственных целей, хотя и создавала неловкость для главных участников событий.

— Мистер Джон Д. Кертис — тот самый человек, который сговорился с моей дочерью, чтобы заключить незаконный брак! — рявкнул граф, тут же потеряв свой спокойный вид.

— Джон Делэнси Кертис, во всяком случае, — серьезно сказал Кертис. — Как ваш зять, позвольте мне заметить, что несколько минут разговора с адвокатом помогут вам исправить две ошибки в вашем описании ситуации. Никакого заговора не было, а церемония, безусловно, была законной.

Граф бросил на него пронизывающий и полный ненависти взгляд, а затем обратился к детективу:

— Я обвиняю этого человека в похищении и подделке документов! — воскликнул он, и его голос стал хриплым от гнева. — Факты неоспоримы. Моя дочь действительно договорилась о браке с месье Жаном де Куртуа. Брак должен был состояться сегодня вечером в восемь часов, но по каким-то мне неизвестным причинам свидетельство о браке попало в руки этого известного преступника. Очевидно, он уговорил глупую и импульсивную девушку принять его вместо де Куртуа. Я не специалист по законам штата Нью-Йорк, но готов поставить свою репутацию на то, что было совершено явное нарушение правил любого порядочного общества. Я прошу вас арестовать его, или, если требуются официальные процедуры, указать мне нужные инстанции.

— У вас есть какие-нибудь доказательства этих обвинений? — спросил Стейнгалл, который не упустил из виду безразличный вид Кертиса на фоне пылких обвинений графа.

— Доказательств хватает, — прорычал тот в ответ. — Я видел лицензию и подписанный журнал, к тому же мсье де Куртуа мне лично знаком. Кроме того, разве у вас нет собственных признаний этого негодяя?

— Почему вы пропускаете столь же убедительные доказательства заговора? — потребовал Кертис.

— Что вы имеете в виду, вы, вы...

— Неуместный вмешивающийся. К чему это? Это вы говорили о заговоре, хотя, признаю, похоже, вы упустили этот пункт из обвинения. Но мистер Стейнгалл, будучи представителем закона, должен услышать всю правду об этих преступлениях. Если ваша светлость предоставит письма, телеграммы и радиосообщения де Куртуа, адресованные вам и вашему сообщнику, графу Ладиславу Вассилану, он начнет понимать истинную суть этого довольно сложного расследования.

Это была рискованная попытка, но она сработала. Кертис не провел десять лет, борясь с коварством и двуличием маньчжуров, не выработав определенных основных принципов для разоблачения методов обмана, и граф Валлеторт явно был смущен этим холодным анализом фактов, которые, по его мнению, были известны лишь очень узкому кругу людей в Нью-Йорке.

Но у него хватило самообладания проигнорировать обвинения Кертиса как недостойные обсуждения.

— Я обращаюсь к вам, — сказал он Стейнгаллу. — Я ясно выразил свою просьбу или мне повторить ее?

— Есть ли у вас возражения против ответов на несколько вопросов, ваша светлость? — спросил детектив.

— Абсолютно никаких.

— Когда вы с графом Вассиланом прибыли в Нью-Йорк?

— Через двадцать минут после восьми сегодня вечером.

— Как вы узнали, что происходит с вашей дочерью?

— Путем расспросов.

— Конечно, но у кого?

— У священника, который провёл несанкционированную церемонию.

— Как вам удалось так быстро выяснить, куда обратиться за информацией?

— Меня информировали о передвижениях моей дочери агенты.

— Кто они были?

— Их имена будут сообщены в подходящее время.

— Подходящее время — сейчас.

— Вы не судья. Полагаю, вы полицейский.

— Можете быть уверены: именно потому, что я полицейский, я настаиваю на ответе. Ваша жалоба на мистера Джона Д. Кёртиса скорее относится к гражданскому, чем к уголовному суду. Думаю, он нарушил закон, но механизмы для привлечения его к ответственности не находятся под моим контролем. Я расследую убийство, и каждое ваше слово лишь укрепляет мою уверенность в том, что запланированный брак вашей дочери стал косвенной, но всё же определённой причиной преступления. Ну что ж, лорд Валлеторт, кто были ваши агенты, которые проводили расследование?

— Ха! — пробормотал дядя Горас.

Это было довольно простое выражение, но оно лишь укрепило то, что уже было сказано детективом и что глубоко запало в сознание графа. На самом деле это была новая, тревожная стадия брачного конфликта, устроенного Гермионой при помощи этого зловредного негодяя Кёртиса. Однако он не был из тех, кого легко загнать в угол.

— По сути, вы советуете мне обратиться за советом к адвокату; я верю вашим словам, — сказал он, снова приняв самообладание опытного человека света.

— Значит, вы отказываетесь ответить на единственный крайне важный вопрос, который я вам задал? — спросил Стейнголл.

— Я откажусь отвечать на этот вопрос, пока не посоветуюсь с кем-то более компетентным — или, скорее, более готовым — подсказать мне самый быстрый способ наказания преступника.

— Этот знатный лорд не годится для выполнения этой задачи, — вмешался Девар. — Это уже второй раз с тех пор, как упала флаг, когда он отказывается от своих обязанностей.

— Если вы снова будете перебивать, я вышвырну вас из комнаты, мистер Девар, — раздраженно воскликнул Стейнголл.

— Но, черт возьми, Стейнголл, кто-то же должен позаботиться о том, чтобы с Джоном Д. обошлись честно. Он сместился с курса всего один раз, и то на один шаг, в то время как…

— Я не буду предупреждать вас во второй раз, — и Девар понял, что детектив говорит серьезно, и замолчал.

— Могу ли я спросить, где находится полицейский участок? — спросил граф самым холодным тоном, на который был способен в тот момент.

— На углу Сентер-стрит и Гранд-стрит, — равнодушно ответил Стейнголл. Он собирался добавить неприятную информацию — неприятную для лорда Валлеторта, а именно, что сотрудник детективного бюро наверняка направит посетителя к нему, к Стейнголлу, но в этот момент снова появился клерк.

— Патрульный принес вам записку, — сказал он, передавая Стейнголлу запечатанный письмо. Детектив тут же открыл его, взглянув на адресата. Письмо было от начальника полиции и гласило:

— Граф Вассилан только что уехал из отеля «Вальдорф-Астория» на такси. Водителем является Клэнси.

Лицо Стейнгалла не выражало никаких эмоций, как у Сфинкса, хотя внутри он смеялся до слез; сам он был руководителем Бюро, а Клэнси — его самым доверенным помощником! Безусловно, боги придумали что-то по-настоящему интересное для жителей Нью-Йорка, обожающих новости.

ГЛАВА VIII

10:30

Граф Валлеторт резко развернулся и ушел. Поэтому он не услышал первых слов Стейнгалла, обращенных к портье отеля, которые заставили бы его сильно задуматься; разумно предположить, что он бы заплатил немалую сумму денег, чтобы услышать ответ портье.

Ведь детектив спросил:

— Не знаете ли вы чего-нибудь о французе по имени Жан де Куртуа?

А портье ответил:

— Да, конечно. Думаю, сейчас он в своем номере.

— В своем номере — где?

— Здесь, конечно. Он пришел около 6:30, взял свой ключ и маркониграмму, и с тех пор его не было видно.

Дядя Горас больше не мог выдерживать этого напряжения.

— Не могли бы вы снова позвать официанта? — прохрипел он. — Если я срочно не получу чего-нибудь, что восстановит мои силы, я упаду.

Тетя Луиза очень хотела бы что-то сказать, но не знала, что именно. Жизнь в Блумингтоне не имела ничего общего с такой стремительностью событий, как в Нью-Йорке в тот вечер. Она слышала фразы, звучавшие ей знакомо, но они не имели никакого смысла для её запутанного разума — словно бессвязная болтовня человека с деменцией.

Стингалл был самым менее удивленным из пяти человек, которые слушали слова клерка. У него уже возникла мысль о том, что де Куртуа может находиться где-то рядом; однако он не ожидал услышать, что этот человек действительно проживает в отеле.

— Месье де Куртуа живет здесь уже некоторое время? — спросил он, бросив пронзительный взгляд на Кертиса, чтобы понять, как подозреваемый воспринимает этот новый поворот событий.

— Примерно месяц, — ответил клерк.

— У него было много посетителей?

— Несколько, в основном иностранцы. Господин Хантер иногда заходил сюда, и вчера вечером они вместе ужинали. Думаю, господин Хантер связан с прессой.

Клерк не понимал, почему его расспрашивают об этом французе. Он так же мало знал о связи де Куртуа и Хантера с трагедией, как и человек на Луне.

— Отведите меня в номер месье де Куртуа, — сказал Стингалл после краткой паузы.

— Могу ли я пойти с вами? — спросил Кертис.

— Зачем?

— Я очень интересуюсь де Куртуа, и, возможно, смогу помочь вам в допросе. Я хорошо говорю по-французски.

— Я тоже, — сказал Стейнгалл. — Но приходи, если хочешь.

— Ради всего святого, не исключай меня из этого, Стейнгалл, — умолял Девар.

У детектива был чувство юмора; он понимал, что расследование уже давно вышло за рамки официальных правил, а его необычности оказались настолько показательными, что он не спешил их проверять в ближайшее время.

— Да, — сказал он, — вам не повредит промолчать.

— Вы вернётесь к нам, Джон, не так ли? — вмешалась миссис Кертис, отчаянно произнеся первую пришедшую ей в голову банальную фразу.

— Да, тётя. Я вернусь сюда к вам. Может, принести вам обеим ужин?

— Нет, мой мальчик, — сказал дядя Горас, который оживился при мысли о долгом питье. — Если позже будет пир, то это я должен всё устроить. Ночь ещё молода. Надеюсь, у меня будет честь выпить тост за вашу жену перед сном.

Кертис улыбнулся, но ничего не ответил — момент был неподходящим для объяснений. Но Девар пробормотал, пока они шли по вестибюлю вместе со Стейнгаллом и клерком:

— Ваш дядя — настоящий чудак, Джон Д. Он указывает на суть дела, как греческий хор.

— Боюсь, он сочтёт меня безрассудным племянником, — сказал Кертис. — Что касается моей тёти, бедная женщина, она, наверное, считает меня самым необычным человеком, которого когда-либо видела. Что меня больше всего беспокоит —...

— Ух ты! Я знаю, на что способны тёти, — быстро вмешался Девар, потому что теперь он сомневался, как его друг отнесётся к той publicity, которую он...

— Миссис Кёртис, старшая, в эту минуту благодарит своих богов за то, что у неё есть шанс парализовать Блумингтон полными подробностями о женитьбе её племянника в ряды британской аристократии. Смешно то, что меня до смерти развеселила мысль о том, что именно я, маленький Говард, привёл вас на это великолепное мероприятие. Разве вы не задавались вопросом, почему я отказался представить вас моей тёте и двоюродным братьям в здании таможни? Честное слово, если бы миссис Морган Эпджон познакомилась с вами сегодня, она бы настояла на том, чтобы вы поужинали с семьёй сегодня вечером, и в 19:30 ваши ноги уже лежали бы под махагоновым столом в её доме на Риверсайд-Драйв, вместо того чтобы завести вас в лабиринт, который, похоже, так легко нашёлся для вас. Всё, чего я хотел, — это повода как можно скорее уйти. Ух ты! Какой же фейерверк вы тем временем устроили!

— Пятый, — сказал клерк оператору лифта, и все четверо помчались вверх.

Поскольку каждый этаж над уровнем улицы был копией следующего выше, Кёртис заметил, что путь к комнате француза был похож на путь к номеру 605.

— Какой номер занимает мсье де Куртуа? — спросил он.

— 505, — ответил клерк.

— Значит, он прямо под моим?

— Да, сэр. Видимо, он слышал, как мы взламывали вашу дверь.

— Простите. Что слышал?

— Мы совершили некоторые незначительные проступки против вашего имущества в ваше отсутствие, — сказал Стайнголл, — но они были незначительны по сравнению с вашими собственными расточительствами. Позвольте предупредить вас: не говорите слишком много перед де Куртуа. Даже если принять вашу версию событий, мистер Кёртис, лорд Валлеторт, скорее всего, устроит у вас уши как у осы утром.

— Но зачем взламывать дверь? Ведь наверняка был ключ...

«Ш-ш-ш! Мы здесь!»

Стайнгалл легко постучал по панели 505, и все четверо внимательно прислушивались к любому ответу. Ответа не было — то есть не было ничего, что можно было бы принять за звук голоса или движения человека внутри комнаты. Тем не менее им казалось, что они что-то слышат, и детектив постучал снова, уже более настойчиво. Теперь они сосредоточенно прислушивались к малейшему шуму за закрытой дверью и услышали тихий стон или вой, за которым последовал металлический скрип каркаса кровати.

В этот момент подбежала комнатная прислуга.

— Я как раз собиралась позвонить в офис, — сказала она клерку. — Недавно я пыталась войти в ту комнату, но мой ключ не входил в замок.

— Вы слышали там какие-нибудь движения? — спросил клерк.

— Нет, сэр. Я стучала, но ответа не было.

— Тогда прислушайтесь.

Стайнгалл в третий раз постучал в дверь, и странный вой повторился; не было никаких сомнений в том, что кровать тащили или толкали туда-сюда по ковровому полу.

— Боже мой! — прошептала девушка с ужасом. — Там что-то не так!

— Дайте я попробую ваш ключ, — сказал клерк. Он попробовал использовать главный ключ в замке, но безуспешно.

— Полагаю, он работает во всех остальных замках? — прорычал он.

— О, да, сэр. Я пользуюсь им всё вечером.

— Кто-то повредил замок снаружи, — жестоко сказал он. — Нечего делать, кроме как вызвать мастера. Когда мы закончим с этим делом, мы разнесем этот отель на куски. Прекрасно…

Репутация этого места, если обо всем этом взломе станет известно в газетах уже завтра…
Беднягу служащего действительно было жаль. Никогда раньше достоинство Центрального отеля не нарушалось до такой степени. Его видимость порядочности и уважаемости, казалось, исчезла без следа. Даже в воображении самого служащего это заведение вдруг показалось низкопробным; его тусклая краска и просторная мебель напоминали костюм и маску злобного трагика.

Пришел крепкий рабочий. Благодаря своему предыдущему опыту он уже считался одним из работников отеля, и для него было приятно, что его снова позвали ночью для участия в расследовании загадки, несомненно связанной с убийством на улице.

Прежде чем прибегнуть к более радикальным методам, он вставил кусок прочной проволоки в замочную скважину, надеясь таким образом взломать замок; но вскоре отказался от этой идеи.

— Кто-то уже пытался это сделать до меня, — сказал он. — Проволока была вставлена туда после того, как дверь была заперта.

— Снаружи? — спросил Стейнголл.

— Да, сэр. Эти замки открываются только ключом снаружи. Внутри есть ручка… Ну, начинаем!

Несколько ударов острым резцом позволили удалить достаточное количество деталей дверной рамы, чтобы можно было открыть дверь. На этот раз, поскольку посередине не было клина, не требовалось воздействовать на петли; как только замок был освобожден, дверь легко открылась во тьму комнаты.

Инженер, вспомнив о своем ненужном испуге, когда он упал прямо в комнату Кертиса, теперь смело шагнул вперед, но заплатил за свою безрассудность. Он так хотел первым узнать, какое ужасное зрелище там царит, что поспешил в центр комнаты, не дожидаясь, пока включится свет. В результате, споткнувшись о то, что оказалось человеческим телом, и услышав тихий, но жуткий стон, он испугался ещё больше, чем раньше.

Но никто не беспокоился ни о нем, ни о его чувствах, когда Стейнгалл нажал на электрический выключатель и обнаружил связанного и заткнутого кляпом мужчину, привязанного к ножке кровати. Сначала из-за необычной позы тела возникла опасения, что произошла ещё одна трагедия. Жертва этого ужасного преступления лежала на боку, а его руки и ноги были грубо, но умело связаны толстой веревкой таким образом, что он напоминал птицу, приготовленную для запекания. Закрепив его в таком положении, нападавшие привязали концы веревки к железной раме кровати; единственным движением, которое он мог совершать, было постыдное катание туда-сюда на расстоянии менее восьми дюймов. Очевидно, он начал это делать сразу, как только услышал голоса и стуки снаружи, но у него был наложен настолько жестокий кляп, что единственной попыткой заговорить был своего рода стон через нос.

Нож детектива быстро освободил его; когда его подняли с пола и осторожно положили на кровать, он остался там, совершенно безмолвный и ошеломленный.

Стейнгалл обратился к взволнованной комнатной девушке, чьи глаза были расширены от ужаса; она, наверное, вызвала бы панику в отеле своими криками, если бы застала жителя комнаты во время своего обхода.

— Принесите стакан горячего молока как можно скорее, — сказал он, и девушка поспешила к служебному телефону.

— Разве бренди не лучше? — спросил Девар.

— Нет. В таких случаях молоко — самый успокаивающий напиток. У мужчины болят и ноют челюсти. Вероятно, он также в обмороке от страха и голода. Если мы сможем заставить его выпить немного молока, возможно, он сможет рассказать нам, что именно произошло.

Пока они ждали возвращения комнатной девушки, спасатели с любопытством смотрели на лежащую на кровати фигуру. Они увидели невысокого, худощавого мужчину аккуратной статуры, одетого в вечернее платье; его желтоватое лицо сочеталось с прядью черных волос. Большой и довольно зловещий рот был частично скрыт густыми черными усами, а длинные пальцы…

Дрожащие руки были явным признаком художественного темперамента. Не могло быть никаких сомнений в том, что этот несчастный человек — Жан де Куртуа. Он выглядел именно как французский музыкант, а инициалы на его коробках и несколько писем на туалетном столике свидетельствовали о его личности.

Кертис, Девар и портье отеля, по-видимому, проявляли больший интерес к состоянию полубессознательного де Куртуа, чем Стейнгалл. Тот бросил на него проницательный взгляд и смог бы узнать этого человека даже спустя десять лет, если бы они расстались в тот момент; однако, хотя он уделял французу немного внимания, он без колебаний изучил документы на столе, хотя первым делом поблагодарил слугу и отправил его из комнаты.

— Ну, — пробормотал он тихим голосом остальным, — позвольте мне задавать вопросы, и не упоминайте имён.

Он взял маркониграмму, лежавшую среди писем, и прочитал её. Не произнеся ни слова, но слегка улыбнувшись, он незаметно передал её Кертису. На ней была указана дата того дня, а расшифрованное время доставки — 4 часа дня.

«Прибуду сегодня вечером, — гласило сообщение. — Приеду прямо на Пятьдесят девятую улицу. Ожидайте нас там около восьми тридцати».

Кертис тоже улыбнулся. Он понял невысказанную мысль детектива. Стейнгалл фактически сказал, что это сообщение подтверждает обвинения Кертиса против графа Вассилана и графа Валлеторта в сговоре с самим де Куртуа с целью сорвать брак леди Гермионы. Действительно, прежде чем положить листок бумаги обратно на стол, детектив достал блокнот и записал в него детали, которые при необходимости могли бы служить доказательством происхождения маркониграммы.

Горничная вошла с молоком, а Стейнгалл, который изучил французскую переписку де Куртуа гораздо тщательнее, чем другие считали возможным, теперь выполнял роль няни. С некоторыми трудностями ему удалось убедить больного человека на кровати расслабить плотно сжатые челюсти и попытаться проглотить жидкость. Это была трудная задача, но прогресс стал быстрее, когда де Куртуа понял, что находится в руках людей, желающих ему добра. Также было заметно, что его чувства возвращались.

И паника исчезла из его глаз; выражение лица изменилось с крайнего страха на недоверчивое, неуверенное выражение. Он несколько раз взглянул на Стейнгалла и портье отеля, но лишь поверхностно взглянул на Кертиса и Девара. Как ни странно, тот факт, что эти двое были одеты в вечерние наряды, казался ему ободряющим, и позже стало ясно, что присутствие портье заставило его считать этих незнакомцев гостями отеля, которые случайно оказались рядом с его номером.

Его первые разборчивые слова, произнесенные на ломаном английском, звучали так:

— Который час?

— Десять тридцать, — ответил Стейнгалл.

— Ах, черт возьми! Мне нужно идти, быстро!

— Куда?

— Неважно. Спасибо вам всем завтра. Я все объясню тогда. А сейчас мне пора.

— Вам лучше остаться на месте, мсье де Куртуа, — сказал Стейнгалл по-французски. — Лорд Валлеторт и граф Вассилан прибыли. Я их видел, и сегодня вечером уже ничего нельзя сделать по их делу. Я — начальник Нью-Йоркского детективного бюро, и я хочу, чтобы вы рассказали мне, как оказались в том состоянии, в котором вас нашли.

Но де Куртуа быстро приходил в себя, и, когда его сознание прояснилось, он явно не хотел давать никаких объяснений относительно причин своего положения. Он также отказывался говорить по-французски. По какой-то причине, вероятно из-за возможной нечеткости формулировок на иностранном языке, он настаивал на использовании английского.

— Если вы видели моих друзей, скажите мне, где их найти. Я приду к вам в офис завтра и дам полное объяснение, — сказал он.

— Прошу вас, я должен попросить вас остаться сегодня вечером, — настаивал тихо Стейнгалл. — Вы не понимаете, что произошло, пока вы были здесь заперты. Вы…

— Вы знаете мистера Генри Р. Хантера?

— Да, да. Я его знаю.

— Ну, его ударили ножом, когда он выходил из автомобиля у этого отеля незадолго до восьми часов. Думаю, он приехал к вам.

— Ударили ножом! Они его убили?

— Да. А теперь скажите мне, кто были «они».

Мсье Жан де Куртуа мгновенно сильно заболел. Он рухнул обратно на кровать, с которой так старался встать, и едва слышно произнес, что не может понять, о чём говорит детектив.

— Ах, Боже мой! — пробормотал он. — Я больной; приведите врача. Мой мозг… что вы говорите, голова кружится…

— Вы скоро поправитесь. Ну же, взяли себя в руки и скажите мне, кто были люди, которые вас связали, и почему, если можете объяснить.

Француз закрыл глаза и застонал.

— Я здесь чужак, мсье комиссар, — сломленным голосом сказал он. — Я никого не знаю. Милорд Валлеторт — единственный знакомый. Позовите его и приведите врача.

— Разве вы не понимаете, что ваш друг, мистер Хантер, журналист, который помогал вам в вопросе брака леди Гермионы Грандисон, был убит?

Остальные люди в комнате заметили новую интонацию в голосе Стейнголла. В каждом слоге чувствовалось презрение, отвращение, полное пренебрежение к таким негодяям, с которыми он предпочёл бы разобраться, просто пнув их. Но Жан де Куртуа, по-видимому, не слышал того презрения, которое его поведение вызывало у тех, кто вытащил его из неприятной, хоть и не смертельно опасной ситуации. Он корчился от боли и наполовину плакал.

его невозможность понять истинную природу всего того, что произошло либо с ним самим, либо с кем-либо ещё.

— Что ж, — сказал детектив, — если вы настолько ошеломлены, я позабочусь о том, чтобы вы оставались в тишине до конца вечера.

Он обратился к клерку:

— Пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы двое надежных людей раздели этого избитого джентльмена. Ему можно дать всё, что он пожелает поесть или выпить, но если у него появятся признаки бреда — желание выйти, написать письма или воспользоваться телефоном, его следует остановить, при необходимости силой. Если он станет агрессивным, позвоните в ближайший полицейский участок. Я пришлю к нему врача через несколько минут.

Под воздействием этих решительных указаний де Куртуа немного пришел в себя.

— Я не сделал ничего плохого, — протестовал он. — Это меня мучают, и я не потерплю вмешательства в мою свободу.

— Видите ли, — холодно сказал Стейнголл, — его разум уже блуждает. Просто позвоните за парой помощников, пожалуйста, я им дам указания. Конечно, я беру на себя полную ответственность.

— Но, мсье... — воскликнул француз.

— Не могли бы вы поторопиться? Я теряю здесь время, — тихо сказал Стейнголл клерку.

— Я требую защиты своего консула, — пробормотал де Куртуа.

— Бедняга! У него сильная головокружение, — с сочувствием сказал детектив, обращаясь ко всем присутствующим, но говоря по-французски. — Я искренне надеюсь сегодня вечером арестовать этих проклятых венгров. Они не только убили Хантера, но и привели этого человека к порогу смерти.

Эффект от этих нескольких на первый взгляд безобидных слов был огромным. Разгневанный вид мсье де Куртуа внезапно сменился выражением человека, серьезно раненного, как это описывал Стейнголл. Он полностью сломался и даже не поднял головы, хотя нескольким крепким неграм были даны строгие указания относительно того, как следует заботиться об этом больном.

По пути к лифту Стейнголл откровенно говорил с Кертисом и Деваром:

— Удивительно, что этот негодяй смог спастись, — сказал он. — Обычно в подобных случаях тот, кто предает своих друзей, быстро попадает в беду от тех, кто им пользовался. Он знает слишком много для их безопасности, и ему вонзают нож в ребра, как только его услуги становятся бесполезными.

— Должен признаться, я совсем не понимаю сути всего этого, — признался Кертис. — Почти жутко представлять, что в Нью-Йорке могут найтись люди, готовые совершить любой преступление, каким бы безумным оно ни было, лишь бы помешать молодой леди выйти замуж вопреки желанию её отца.

— Конечно, в ваших глазах эта молодая леди играет важную роль, — сухо засмеялся Стейнголл. — Вы ещё не всё обдумали, мистер Кертис. Когда вы хорошенько всё обдумаете и поймёте, что в мире есть ещё люди, кроме очаровательной леди Гермионы, вы поймёте, что она — всего лишь пешка, за которую соперничают многие важные люди. Я не хочу ничего говорить, чтобы умалять её статус звезды первой величины, но я сильно ошибусь, если не существует другой женщины, будь то здесь или в Европе, чья личность, если бы о ней стало известно, привлекла бы гораздо больше внимания со стороны полиции… Кстати, приходило ли вам в голову, что сегодня вечером Провидение, по-видимому, благоволит вам? Те безумцы, что убили Хантера, собирались убить и вас по ошибке… Теперь я хочу, чтобы вы сосредоточились на лице и выражении лица того шофера, Анатоля. Постоянно держите его в мыслях. Если вы сможете опознать его, когда мы приведём его к вам вместе с полудюжиной других мужчин, я скоро разгадаю все тайны этого дела.

В холле их окружила группа репортеров, а трое фотографов делали снимки при свете фонариков.

— Привет! — пробормотал детектив Кертису. — Они вас нашли! Теперь нам нужно использовать ум, чтобы вытащить вас отсюда.

Они спаслись от журналистов, закрыв за собой дверь офиса. Затем был вызван служащий, который решил первую проблему, показав выход через задние лестницы, ведущие в подвал. Компаньону было поручено отправиться в комнату Кертиса, чтобы собрать там одежду и белье, и благодаря умелым маневрам вся группа смогла покинуть отель.

Стейнголл настоял на том, чтобы в тот же вечер взять интервью у леди Гермионы. Он справедливо указал на то, что у неё может быть много ценной информации о графе Ладиславе Вассилане; если, как полагал Кертис, она уже легла спать, её необходимо было разбудить. Было ещё не так поздно, и действия Вассилана в Нью-Йорке можно было прояснить, зная о его прошлой карьере.

Поэтому Кертис сообщил, что его невеста разместилась в отеле «Плаза», а пока он и Девар сбегали через подвалы, Стейнголл смело повёл дядю Гораса и тётю Луизу через вестибюль. Там уже ждал такси, и он дал водителю адрес полицейского участка в центре города, но, когда они оказались в безопасности от преследования, скорректировал направление. Эти трое, столь необычно составленная компания, прибыли в отель «Плаза» менее чем через минуту после двух молодых людей.

Стейнголл сразу пошёл в телефонную комнату, а Кертис поднялся в свой номер. Он постучал в дверь Гермионы, и её ответ «Да, кто там?» прозвучал удивительно быстро. Очевидно, она ещё совсем не спала.

— Это я, дорогая, — сказал Кертис. Одна лишь мысль о том, что он рядом со своей «женой», вызывала у него чувство головокружения. На самом деле он был ужасно нервным, так как совершенно не представлял, как она воспримет последние новости о де Куртуа.

Дверь открылась без промедления, и появилась Гермиона — одетая точно так же, как тогда, когда он прощался с ней.

— Простите, что беспокою вас, — сказал он, — но ничего не поделаешь. С тех пор, как я вас покинул, произошло много всего.

Её лицо побледнело, но она попыталась улыбнуться, хотя уголки губ жалобно опустились.

— Их ещё нет здесь? — воскликнула она, и ему даже не пришлось спрашивать, кто такие «они».

— Нет, — ответил он с весельем, которого совсем не чувствовал. — Дело в том, что я... привёл к вам нескольких друзей. То есть, надеюсь, некоторые из них станут вашими очень хорошими друзьями — мой дядя и тётя, а также молодой Говард Девар, о котором я рассказывал ранее. Есть ещё детектив — очень порядочный человек по имени Стайнголл. Может, привести их сюда? Будет приятнее, чем сидеть под пристальными взглядами в переполненной столовой.

Она была удивлена, но облегчение в её голосе было неопровержимым.

— Я не хочу ужина, — сказала она. — Конечно, я буду рада познакомиться с вашими родственниками, хотя...

— Хотя вы думаете, что я мог бы упомянуть их раньше? Что ж, самое странное во всём этом — то, что они вообще оказались в Нью-Йорке. У меня нет ни малейшего представления, почему они здесь и как они ко мне попали. Но разве это не удача? Они могут пригодиться сотнями способов.

— Пожалуйста, не заставляйте их ждать. Чего хочет детектив?

— Каждого слова, которое вы можете рассказать ему о графе Вассилане.

— Я почти совсем не знаю этого человека. В Париже я всегда старалась его избегать.

— Вас может удивить количество фактов, которые вы вспомните, когда Стайнголл будет вас допрашивать. И, лучше я вас предупрежу: мой дядя даже...

Сейчас он обсуждает с главным официантом детали свадебного банкета. Он принял её без каких-либо колебаний, несмотря на моё скудное описание. Его искренне восхищённый взгляд заставил её щеки покраснеть; но она лишь немного натянуто улыбнулась и прошептала, что постарается вести себя так, как того требует случай. Похоже, все обстоятельства способствовали тому, чтобы её свадебная ночь была крайне похожа на настоящую. Когда Кёртис спустился в фойе, чтобы позвать приглашённых гостей, он решил прямо там не портить праздник никакими объяснениями относительно второго прихода Жана де Куртуа в этот мир. Стейнголл практически решил этот вопрос, заперев француза в его комнате на всю оставшуюся ночь. Зачем портить такое замечательное решение? Пусть этот проклятый интриган будет забыт хотя бы до утра!

ГЛАВА IX

ОДИННАДЦАТЬ ЧАСОВ

«В множестве советников — безопасность», — говорится в Книге Притч. Обычно философия, приписываемая Соломону, демонстрирует непревзойдённую разумность суждений, поэтому разумно предположить, что в еврейской гностической мысли четверо не считаются множеством. Четверо людей согласились с Кёртисом в том, что в тот вечер совершенно не нужно было упоминать Жана де Куртуа перед Гермионой, а пятеро ошиблись, хотя в девяносто девяти случаях из ста они могли бы быть правы. Сама Гермиона позже признала, что поверила бы Кёртису безоговорочно, если бы он объяснил обстоятельства, лежащие в основе его несомненной уверенности в том, что де Куртуа мёртв. Более того, она даже сказала, что по собственному выбору предпочла бы американца французу в роли временного мужа. Она никогда не рассматривала де Куртуа иначе, как своего наёмного союзника, и начинала разделять убеждение Кёртиса в том, что этот человек — двуличник.

Это помогло смягчить её естественное сожаление по поводу известия о его смерти.

В более спокойном настроении Кертис тоже быстро понял бы, что девушка, которая так безоговорочно доверяла его честности, имеет право знать всё о той особой связи, которая их объединяла. Но в течение получаса он поддался соображениям практичности, а практичность часто оказывает разрушительное влияние на дружбу, основанную на доверии. Он просто хотел избавить её от отчаяния, которое неизбежно возникло бы, когда бы она узнала, что де Куртуа жив, и что теперь возникнут дополнительные сложности из-за незаконного использования свидетельства о браке; на самом деле он приносил себе большую несправедливость.

Но, выбрав определённый курс действий, он не был человеком, который мог бы отступить от него хотя бы на волос. Когда люди в вестибюле отеля «Плаза» пообещали молчать на тему де Куртуа, он отбросил этот вопрос, считая, что он больше не влияет на события той ночи.

«Есть ли способ вернуть мой пальто?» — спросил он Стейнголла, вспомнив, как они меняли одежду, когда официант спросил, не хотят ли господа оставить шляпы и пальто в гардеробе.

«Да», — ответил детектив. «Просто вытащите содержимое карманов пальто, которое вы сейчас носите, и я пошлю курьера в полицейский участок с запиской. Вы не возражаете, если я оставлю у себя ваши документы до окончания расследования? Никогда не знаешь, какие вопросы могут возникнуть, и нужно помнить, что могут попытаться свалить преступление на вас».

Кертис рассмеялся над абсурдностью такой мысли, но впервые методично осмотрел содержимое карманов пальто умершего. Карман, в котором лежало свидетельство, был пуст. В другом кармане находилась тетрадь и карандаш. Там также были некоторые вырезки из газет — новости, представляющие интерес в Нью-Йорке, но не имеющие отношения к преступлению или связанным с ним событиям.

Резинка удерживала книгу на определённой странице. Стейнголл, знавший немного обо всём и много о всём, что касалось…

В связи со своей профессией он расшифровал некоторые сокращения, которые обещали пролить свет на суть дела. Однако он не прокомментировал этого, а просто положил книгу в карман, нарисовал несколько строк на листке бумаги с названием отеля и поручил слуге свое пальто и письмо.

Дядя Хорас, после краткого колебания, отдал указания шеф-повару тем способом, который был характерен для богатых вельмож.

— Теперь у нас трудности, Луиза, — прошептал он confidenzialно своей жене. — Давайте проведем этот вечер так, чтобы он остался незабываемым, если у нас больше не будет таких возможностей.

Миссис Кёртис кивнула в знак полного согласия. Она бы согласилась даже на ипотеку своего дома, лишь бы не упустить возможность испытать то, что привлечет внимание многих женщин в будущем в далеком Блумингтоне.

Леди Гермиона встретила гостей с застенчивой приветливостью, что сразу же завоевало их одобрение. Тетя Луиза не знала, что сказать и как поступить при встрече с невестой, но один взгляд ее проницательных, материнских глаз на краснеющую и робкую девушку развеял все сомнения.

— Да благословит вас Бог, дорогая! — сказала она, обняв Гермиону за шею и крепко поцеловав ее. — Возможно, все идет к лучшему. К тому же вы вышли замуж за человека из семьи честных мужчин и искренних женщин.

— Мадам, — сказал дядя Хорас, когда пришла его очередь представиться, — как бы это ни звучало странно, я знаю о своем племяннике меньше, чем вы сами. Но если он по характеру похож на своего отца, как и по внешности, значит, вы сделали правильный выбор. Позвольте мне добавить, мадам, что, похоже, он сам сделал отличный выбор с первого взгляда.

Конечно, такие поздравления были совершенно неуместны, но Гермиона была слишком воспитанной, чтобы показать какие-либо признаки беспокойства, кроме обычного смущения, которое испытывает любая молодая женщина в подобных обстоятельствах.

Кёртис тоже сказал несколько слов, которые прояснили ситуацию.

— Как я уже говорил несколько минут назад, я не знал, что мой дядя и тетя находятся в Нью-Йорке, — сказал он. — Я даже не могу догадаться, как им удалось так вовремя меня найти. Мы едва успели перекинуться парой слов, потому что когда я встретил их в отеле, они были заняты полицейским расследованием.

— Ну, это же совершенно просто, — воскликнула тетя Луиза, радуясь долгожданной возможности услышать свой голос в полном объеме. — Этот молодой человек, — она кивнула в сторону растерянного Девара, — рассказал нам, что выяснил что-то удивительное на борту парохода относительно вашего мужа. Поэтому он отправил телеграмму редактору нью-йоркской газеты с просьбой сообщить Америке, что один из её граждан, отличившийся в Китае, возвращается на родину. Редактор опубликовал об этом очень хороший отчет. У меня просто перехватило дыхание, когда в понедельник миссис Харви, жена нашего мэра — такая милая женщина, дорогая, и я очень надеюсь иметь удовольствие пригласить вас на один из её чудесных чаепитий с бриджем, — сказала мне: „Наверняка, миссис Кёртис, этот Джон Деланси Кёртис, который находится на борту „Луситании“, — сын того брата вашего мужа, который умер в Китае несколько лет назад?“ Я спросила: „О чем вы говорите, миссис Харви?“ Тогда она показала мне газету, и я была настолько поражена, что сразу же отказалась от игры. Единственная подленькая игрокиня в нашем клубе забрала себе три трюка без помощи партнеров и выиграла партию. Это была женщина, у которой нет ни мужа, ни детей, но которая тратит слишком много времени и денег на собачек-игрушек. В любом случае, в тот день я уже не могла сосредоточиться на картах, поэтому поспешила домой и позвонила Горацию. И вот мы здесь, после всей этой суматохи, которую вы и представить себе не можете: нужно было спешно собираться в путешествие на восток, мы опоздали на прибытие парохода почти на час, но все же добрались до отеля „Централ“ как раз вовремя, чтобы услышать…“ Затем тетя Луиза, которая, конечно, не испытывала недостатка в словах, но смутно вспомнила договоренность, достигнутую в вестибюле, посчитала своим долгом отвлечься от основного повествования и закончила: „Как раз вовремя, чтобы услышать то, что говорили о нашем племяннике, и мы посчитали своим долгом это опровергнуть, ради него самого и ради самих себя.“

Кёртис бросил на Девара вопросительный взгляд, когда узнал, что его прибытие было анонсировано в прессе, но Девар лишь ответил ему…

Дерзкий взгляд — и в следующую же секунду сама Гермиона стала его бессознательной и наиболее убедительной защитницей.

— Я изо всех сил пыталась вспомнить, где и когда уже видела имя мистера Кёртиса — до нашей встречи сегодня вечером, — сказала она, улыбнувшись абсурдной неопределенности собственных слов. — Теперь я вспомнила. Я читала газетные сообщения обо всех прибывших кораблях и заметила тот же самый отрывок.

— Спасибо, леди Гермиона, — воскликнул Девар, радуясь про себя затруднению своего друга. — Джон Д. скоро поверит в то, что я ему рассказывал последние полчаса — что я и есть настоящий „Deus ex machina“ всей этой истории. Ведь без меня вы бы никогда не поженились, и эта веселая вечеринка бы не состоялась!

Стук в дверь заставил Гермиону обернуться с встревоженным видом. Как бы она ни старалась, каждый такой случай казался ей предвестником бурного разговора с отцом.

— Если я сильно не ошибаюсь, мадам, — мягко вмешался дядя Горас, — это, должно быть, официант, который сообщает нам, что ужин готов.

Как обычно, он сказал правильное слово, и Штайнгалл отвел Гермиону в сторону, пока накрывали стол к ужину. Он не терял времени и сразу перешел к сути. Его первое требование показало, что он ничего не принимает как должное.

— Я вынужден говорить прямо, ваша светлость, — сказал он. — Правдива ли удивительная история, рассказанная мистером Джоном Д. Кёртисом?

— О браке? — быстро спросила Гермиона.

— Да.

— Что ж, поскольку я не знаю, что он мог сказать, вы можете сами решить этот вопрос после того, как выслушаете мою версию. Я беглянка из Парижа, где мой отец пытался заставить меня вступить в отвратительный брак; в Нью-Йорке я практически полная незнакомка. Я договорилась с мсье де Куртуа стать его женой на основании четкого соглашения…

Были выплачены деньги, чтобы брак служил лишь щитом от моих преследователей; его помешали какие-то зловещие люди сдержать обещание о встрече сегодня вечером, и к мне пришёл мистер Кёртис, намереваясь сообщить эту новость более мягко, чем можно было бы ожидать. Он выслушал моё печальное объяснение и посочувствовал мне. Как оказалось, он понимал истинную суть моего положения и, не имея никаких препятствий, мешающих совершить такой смелый шаг, предложил мне защиту своего имени до тех пор, пока я не стану хозяйкой своей судьбы и смогу добиться расторжения брака.

— Скажете ли вы мне точно, что вы имеете в виду? — спросил детектив. Его голос был добрым, а выражение лица — серьёзно сочувствующим, и Гермиона не смогла разглядеть скрытую за маской этих проницательных глаз насмешливую терпимость.

— Я имею в виду, что я всё ещё то, что юристы называют несовершеннолетней. Через шесть месяцев мне будет двадцать один год, и принуждение, использовавшееся для того, чтобы заставить меня выйти замуж за графа Ладисласа Вассилана, больше не будет возможным.

— Разве вы теряете наследство, отказываясь подчиняться желаниям лорда Валлеторта?

— Нет, если только речь не идёт о имуществе моего отца. Моя мать была богата, и её деньги надёжно переданы мне.

— В форме доверительного управления?

— Да, у меня есть опекуны — английский банкир и священник.

— Но если это люди с хорошей репутацией, они должны были защитить вас от чрезмерного вмешательства.

— В моей стране граф тоже считается человеком с хорошей репутацией, а граф Вассилан претендует на королевский титул в Венгрии. Я ненавижу этого человека, но все мои друзья и родственники уговаривали меня принять его.

— Почему?

— Потому что у него есть шанс получить трон, когда распадётся Австро-Венгерская империя, и моё богатство существенно поможет его делу.

Стайнгалл притворился удивленным.

— Значит, ваш доход так велик? — спросил он.

— Да, думаю, что так. Мои опекуны говорят мне, что моя состояние составляет почти сто тысяч в год.

— В долларах?

— Нет — в фунтах стерлингов.

Они разговаривали тихими голосами, но детектив вел себя как обычный человек: краем глаза поглядывал по сторонам, чтобы убедиться, не слышали ли другие поразительных слов девушки. Однако члены семьи Кёртисов — честные мужчины и искренние женщины — намеренно отошли в дальний угол комнаты. Девар пытался убедить своего друга, что тот поступил мудро, распространив информацию о своем имени и славе по всей Соединенной Америке.

— Насколько вам известно, леди Гермиона, знает ли кто-нибудь еще в Нью-Йорке, что вы несколько раз миллионерка?

— Думаю, нет. Бедный Жан де Куртуа, возможно, что-то подозревал, но я жила в Париже так скромно, что он, неизбежно, стремился преуменьшить размер моего состояния. Скажите, мистер Стайнгалл, вы действительно думаете, что он…

Детектив покачал головой и сухо рассмеялся.

— Простите меня, леди Гермиона, — сказал он, — но я не должен пока выдвигать никаких гипотез. А теперь, что касается графа Вассилана… Как давно вы его знаете?

— Примерно год.

— Он был вашим ухажером почти все это время?

— Да. В первый же день нашей встречи отец сказал мне, что я должна гордиться, если он выберет меня в жены. Поэтому я ненавидела его с самого начала.

— Полагаю, он вам не понравился?

— Да, с первого взгляда — сильная неприязнь. Но дело не только в этом. Есть вещи, о которых я не могу говорить, хотя они характерны для всех, кто общался в парижском обществе за последние двенадцать месяцев. Наверняка вы сможете найти в этом великом городе мужчин и женщин, которые расскажут вам достаточно парижских сплетен, чтобы вы ясно поняли, какой на самом деле человек этот венгерский принц!

На лице Гермионы отразилось беспокойство, а натура Стейнголла была слишком великодушной, чтобы продолжать расспросы в этом направлении, когда они причиняли боль молодой и наивной девушке.

— Завтра, — сурово сказал он, — я смогу прочитать несколько глав из жизни графа Вассилана. Но очень многое зависит от работы сегодня вечером. В любой момент — конечно, в течение часа — у меня появятся новости, которые могут сильно измениться благодаря какому-нибудь случайному намеку от вас. Я хочу, чтобы вы поняли, леди Гермиона, что роль мистера Кёртиса в этой странной ситуации последних нескольких часов не так проста и незначительна, как вам кажется. Я верю, что он действовал из лучших побуждений…

— О, да, я в этом уверена, — с энтузиазмом перебила она. — Если судьба не позволит мне больше видеть его после сегодняшнего вечера, я всегда буду помнить его как истинного друга и джентльмена.

Стейнголл сдержал слова, которые непроизвольно пришли ему на ум. С тех пор, как телефонный звонок позвал его в отель «Централь», он явно погружался в романтические фантазии, но даже в страницах художественной литературы он никогда не встречал более абсурдной теории, чем возможность того, что Джон Делэнси Кёртис позволит чему-либо, кроме смерти, разлучить его с такой невестой, как леди Гермиона, в течение короткого времени, которое она, по-видимому, считала возможным сроком своей супружеской жизни.

— Ах, — промурлыкал он, — если он будет мудр, он позовет вас, чтобы вы дали показания в его пользу. Судьи проявляют в таких делах большую свободу действий.

— Но его арестуют за то, что он женился на мне? Если что-то пошло не так с свидетельством о браке, я тоже виновата, — сказала она.

Верно.

Стайнгалл судебным тоном нахмурился. Их разговор опасно приближался к запретной теме де Куртуа.

— В праве, как и в большинстве житейских дел, бесполезно встречаться с проблемами на полпути, ваше сиятельство, — сказал он. — А теперь вернёмся к венгерскому принцу: помните ли вы имена кого-либо, мужчин или женщин, с кем он общался в Париже? Разумеется, такой человек был хорошо известен в так называемом обществе, но я хочу, чтобы вы попытались вспомнить некоторых из его близких друзей.

— Думаю, вы найдёте его близких спутников в некоторых кафе на Гран-Бульваре и в театрах водевиля на Монмартре; но не поможет ли вам немного, если я расскажу о его врагах?

— Безусловно.

— Что ж, я знаю, что его особенно ненавидит графиня Мария Заполья, которая живёт в отеле «Ритц».

— В Париже?

— Да. Она посоветовала мне избегать его, как чумы.

— Она дала какую-нибудь причину?

— Это может показаться странным, но я действительно считаю, что она хочет, чтобы он женился на её дочери.

— Ах, это интересно. Продолжайте, пожалуйста.

— Я так и не до конца поняла всю ситуацию, но однажды от слуги услышала, что от графа Вассилана ожидали брака с Элизабеттой Заполья — речь шла о престолонаследии венгерской монархии, если бы она восстановилась, — но граф Вассилан отверг эту даму. Графиня в ярости из-за того, что её дочь была отвергнута, но всё же хочет заставить его выполнить свои обязательства.

— В таком случае она, наверное, будет очень хотеть, чтобы вы счастливо вышли замуж за кого-то другого?

— О, да. Она несколько раз приходила ко мне и советовала мне не рисковать всей жизнью из-за несчастья, попадая в лабиринт политики Центральной Европы. И ещё кое-что… Бедная Элизабетта Заполя, которая немного старше меня, влюблена в атташе из австрийско-венгерского посольства в Париже.

— У вас есть его имя?

— Да. Капитан Эжен де Карели.

— Каковы его отношения с графом Вассиланом?

— Мне сказали, что он неоднократно бросал ему вызов на дуэль, но граф Вассилан не может с ним встретиться, потому что они не равны по статусу в венгерской аристократии. Я рада, что мистер Кёртис не стал ждать, пока найдёт «Альманах Готы», прежде чем разобраться с этим негодяем. Он рассказывал вам, что ударил его?

— Я видел графа, — сказал Стайнголл.

— Где?

Детектив не проигнорировал тревогу в её голосе, но об этом всё равно пришлось бы поговорить, так почему бы не сейчас?

— В отеле „Централ“, примерно час назад, — ответил он.

— Мой отец был с ним?

— Да. Граф тоже имел удовольствие побеседовать с мистером Кёртисом несколько минут.

Гермиона с удивлением расширила глаза.

— Мистер Кёртис ничего об этом мне не сказал, — воскликнула она, и её громкий голос разнёсся по комнате.

— О чем именно вы сказали что-то? — спросил Кертис, желая вмешаться в разговор, который, по его мнению, уже длился слишком долго.
— Что мой отец и граф Вассилен встречались с вами в вашем отеле.
— Нет, не граф Вассилен, — пояснил детектив. — Он ушел до прихода мистера Кертиса, но лорд Валлеторт вернулся.
— Он спрашивал у вас, где я? — с трудом дыша, спросила девушка, обращаясь к Кертису.
— Нет. Он пытался заставить меня арестовать вас, но у него ничего не получилось. Думаю, он считал меня человеком, который вряд ли станет предоставлять ненужную информацию.
— Ужин готов, сэр, — сказал шеф официантов дяде Горасу, и дальнейшее обсуждение запутанных брачных планов графа Вассилена на время стало затруднительным.
Стайнголла попросили присоединиться к компании — без ущерба для каких-либо официальных обязанностей, которые могли потребоваться от него на следующий день, как вежливо сказал Кертис, — и он согласился. Его инстинкт снова оказался верным: он был уверен, что воспоминания леди Гермионы о Париже окажутся важными каким-то еще не определенным образом. К тому же его коллеги знали, что он находится в отеле «Плаза», и он был согласен оставаться там, пока его надежный помощник Клэнси выполнял роль водителя во время опоздавшей поездки графа Вассилена.
Капитан полиции следил за отелем «Вальдорф-Астория», детектив обыскивал квартиру, арендованную убитым журналистом, а другие сотрудники бюро пытались найти информацию об автомобиле. Однако Стайнголл был уверен, что это расследование завершится тупиком, ведь автомобиль, несомненно, был украден, и его законный владелец сможет лишь подтвердить, что, насколько он знает, в момент совершения преступления автомобиль находился в гараже. Стайнголл предположил, что несчастного Хантера — или это мог быть де Куртуа — заставили взять именно этот автомобиль благодаря хитрым лживым заявлениям каких-то неизвестных негодяев, которые знали о планируемом браке. Краткие записи в книжке Хантера подтверждали эту теорию, поскольку это были явно данные, предоставленные де…

Де Куртоа, что позволило бы журналисту на следующий день написать по-настоящему сенсационную статью. Он был уверен, что когда правда станет известна, выяснится, что Хантер познакомился с французом благодаря своей привычке общаться с странными элементами европейского подполья, имеющими свои ячейки в Нью-Йорке. Де Куртоа был именно тем тщеславным мелким человеком, который с радостью принял бы известность, связанную с таким приключением, как сорванная свадебная церемония, в которой его имя оказалось бы рядом с именами знатных людей; последним, чего он ожидал, было убийство писца, который обещал ему статьи с описанием произошедшего в прессе. Этот нахальный музыкант не был ни первым, ни последним, кто обнаружил, что роль посредника оказывается гораздо более сложной, чем предполагалось. К его разочарованию, он вдруг оказался не доверенным агентом, а обманутым человеком; его полный коллапс при известии об убийстве полностью соответствовал теории, формирующейся в голове детектива: в ту ночь в Нью-Йорке сражались две непримиримые силы, брак леди Гермионы с графом Вассиланом или с французом стал прямой причиной конфликта, а борьбу усложнило слишком буквальное выполнение указаний сторонниками обеих сторон.

Посреди оживленного разговора телефон издал свой настойчивый сигнал из кронштейна на стене. Девар находился ближе всего к аппарату и ответил на звонок.

— Звонят для вас, мистер Стайнголл, — сказал он.

Детектив предпочел бы больше уединения, но тут же встал и ответил.

— А кто такой мистер Кранц? — спросил он. Затем, после паузы: — Ах, да... Действительно ли это он?.. Вам совсем не нужно беспокоиться по этому поводу. Судмедэксперт по моей просьбе дал ему достаточное количество бромида, чтобы он молчал до утра... Да, я понимаю. Скажите им, что это невозможно, и направьте их в бюро на Центральной улице... Что?.. Нет, насколько я могу догадаться, инженера сегодня вечером больше не понадобятся.

Он положил трубку и вернулся на свое место, хотя только что узнал, что граф Валлеторт и еще один человек, каким-то образом узнав, что де Куртоа все еще жив, собираются...

Беспорядки в отеле «Централ» и требования дать доступ в номер француза.

[Иллюстрация: Сцены из фотодрамы.]

— Пожалуйста, неужели меня перепутали с мистером Кранцем? — спросила Гермиона с улыбкой, ведь было довольно странно чувствовать интерес ко всему подряд.

Условия жизни людей, о которых она никогда не слышала.

— Мистер Кранц — сотрудник ресепшена в отеле „Централ“, — прозвучал ответ, который содержал более полную информацию, чем та, что могла услышать девушка. Затем Стайнголл взглянул на часы.

— Думаю, некоторые из вас устали после напряженного дня, — сказал он. — Я скоро должен уйти, и возможно, мне понадобится потревожить вас, мистер Кёртис, прежде чем вы ляжете спать. Вы собираетесь остаться здесь?

— Да.

На мгновение в комнате воцарилось напряжение; дядя Горас не проявил своей обычной тактичности, лишь сухо хихикнул без особой причины. Кёртис снял напряжение после небольшого колебания.

— Полагаю, леди Гермиона сейчас пойдет спать, — холодно сказал он. — И, если она будет разумна, откажется открывать дверь до прихода служанки утром. Я собираюсь переодеться на случай, если мне придется сопровождать вас в какую-нибудь ночную экспедицию. Мой дядя и тетя скажут нам, где они остановились, и договорятся встретиться с нами здесь завтра за обедом. А вы, Девар, будучи опытным ночным охотником, присоединитесь ко мне за сигарой. Как вам такое разумное распоряжение делами, мистер Стайнголл?

Как бы в ответ, телефон снова зазвонил, и детектив поднял трубку.

— Алло! Это вы, Клэнси? — сказал он. — Хорошо. Я приеду на метро с 59-й улицы — это будет быстрее, чем на такси... да... да.

Он повернулся, и пятеро людей в комнате увидели, что его лицо сияет от предвкушения действий.

— Можете отложить смену костюма, мистер Кёртис. Нам нужно немедленно выезжать... Мистер Девар, у вас есть автомобиль? Можете его достать прямо сейчас? Ну что ж, позвоните своему шоферу, чтобы он был в штаб-квартире на Центральной улице как можно скорее...

Менее чем за полчаса, насколько это возможно. Таксисты болтают между собой, поэтому лучше взять частную машину… Простите за спешку, леди Гермиона, и вы тоже, миссис Кёртис. У меня нет ни минуты свободного времени.

К счастью, Кёртис обнаружил свой пальто, ожидавшее его в гардеробе; иначе у него могли бы возникнуть проблемы, ведь Нью-Йорк в ноябре — не тот город, где можно путешествовать посреди ночи в вечернем платье.

Дядя Хорас и тетя Луиза поспешно сели в такси, и пока их везли в тихий отель, куда уже был доставлен их багаж, крепкий мужчина снова начал полировать свой лоб.

— Лу, — сказал он, — я совершенно не понимаю всей этой ситуации. А ты?

— Пока нет, Хорас, — ответила она с надеждой.

— Но что это вообще за брак?

— О, все в порядке. Эти двое еще даже не начали ухаживать друг за другом. Но скоро это произойдет. Ты заметила…

Детали, замеченные тетей Луизой, оставались в памяти до тех пор, пока такси не остановилось.

ГЛАВА X

ПОСРЕДИ НОЧИ

После короткой поездки на непревзойденной системе быстрого транспорта Нью-Йорка трое мужчин сошли на улице Спринг-стрит. Еще несколько минут быстрой ходьбы привели их к большому зданию с белым фасадом и строгой архитектурой. Над главным входом два зеленых фонаря мрачно смотрели в ночь; их свет казался призывом к злодеям: «Осторожно!» В этом представлении не было ничего нереального, ведь именно из этого внушительного центра стражи Нью-Йорка следили за городом.

— Клэнси все еще ждет? — спросил Штайнгалл у полицейского в униформе, дежурившего в отделе расследований.
— Да, сэр. Он попросил меня следить за ситуацией на случай, если вы появитесь неожиданно, ведь он не хотел пропустить вас.
Старший инспектор повел своих спутников прямо в бюро детективов, стараясь избегать комнаты, где собрались «прикрывающие» репортеры. Ведь штаб полиции Нью-Йорка, в отличие от любых аналогичных органов за пределами Соединенных Штатов, приветствует прессу и немедленно сообщает подробности обо всех арестах, пожарах, авариях и других значимых событиях, как только факты поступают телеграфом или по телефону из отдаленных районов.
Пройдя через общий кабинет, Штайнгалл вошел в свой личный кабинет. Невысокий мужчина с худощавым телосложением сидел за столом и внимательно рассматривал фотографии преступников в большом альбоме. Когда дверь открылась, он обернулся, выпрямился, и стало видно его сморщенное лицо, напоминающее лицо актера; выдающимися чертами были выразительный рот, тонкий кривой нос и пара особенно пронзительных и глубоко ушедших в глазницы глаз.
— Здравствуйте, Боб, — сказал он Штайнгаллу. Затем, без малейшего колебания, добавил: — Добрый вечер, мистер Кертис… Рад видеть вас, мистер Девар.
— Добрый вечер, мистер Клэнси, — ответил Кертис, не желая уступать ему в обмене комплиментами, хотя и не мог понять, как человек, который никогда его не видел, может не только знать его имя, но и использовать его так уверенно.
— Можем мы здесь курить? — спросил Девар, который закурил сигару, выходя из станции метро.
— О, да, — сказал Штайнгалл. — Чувствуйте себя как дома в этом отношении. Я сильный курильщик. Позвольте предложить вам хорошую американскую сигару, мистер Кертис.
— Спасибо. Возможно, вы попробуете одну из моих. Я купил их в Лондоне, но это довольно приличный бренд. А вы, мистер Клэнси?

— Я возьму одну, с удовольствием, хотя и не курю, — сказал маленький человек.
Увидев вопросы на лицах обоих посетителей, он засмеялся странным, высоким голосом:

— Я отказываюсь отравлять свои желудочные соки никотином, но мне нравится запах табака. У бедного старика Стейнгалла довольно хорошее зрение, но его нос не почувствует даже серы из вулкана — всё потому, что он настаивает на курении.

— Желудочные соки! — засмеялся Стейнгалл. — У вас их нет. Ваша основа — кожа, кости и язык. Не удивительно, что время от времени вам удаётся раскрывать дела как детективу: обычный преступник никогда бы не заподозрил такого смешного малыша, как вы, в том, что вы тот самый знаменитый следователь Эуген Клэнси.

Длинные, нервные пальцы Клэнси разорвали обёртку сигары, которую ему дал Кёртис, и теперь он проводил ею туда-сюда под своими ноздрями.

— Вы заметите разницу между говядиной и мозгами, господа, — сказал он, насмешливо кивнув в сторону крупного главного инспектора. — Он притворяется крутым бойцом, ведь он похож на боксёра и может пробить кулаком доску толщиной в три четверти дюйма. Но мы хорошо охотимся вместе, будучи уникальным сочетанием науки и физической силы... Кстати, это напоминает мне: если я правильно помню, граф Ладислаус Вассилан прибыл в Нью-Йорк только сегодня вечером. Он поехал сразу на боксёрский матч или что?

— Подождите минутку, Клэнси, — перебил Стейнгалл. — Что-нибудь происходит? Сколько у нас времени?

— Ровно двадцать минут. В половине первого я должен быть на Ист-Бродвее.

— Хорошо. А теперь, мистер Кёртис, расскажите Клэнси точно, что произошло с тех пор, как вы надели пальто бедного Хантера на углу Бродвея и 27-й улицы.

Кёртис повиновался, хотя ему казалось, что он никогда не встречал более неформального «официального лица», чем Клэнси. Будучи проницательным ценителем характеров, от него вряд ли можно было ожидать, что после такого краткого знакомства с человеком исключительного гения в раскрытии преступлений он догадается, что Клэнси никогда...

Он становился более рассудительным, реже проявлял насмешки и сарказм по отношению к своему близкому другу Стейнгаллу, чем тогда, когда охотился за каким-нибудь особенно хитрым и смелым преступником. Руководитель бюро, конечно же, по этим признакам понимал, что его надежный помощник получил информацию поистине шокирующего характера, но ни Кертис, ни Девар не знали о особенностях характера Клэнси; прошло несколько минут, прежде чем они начали подозревать, что у него есть гораздо больше карт в рукаве, чем они изначально предполагали.

С самого начала у него было своеобразное мнение о браке Кертиса.

— Девушка молода и красива, говорите? — спросил он в качестве первого вопроса.

— Ей ещё нет двадцати одного года, и она очень привлекательна, — ответил Кертис, хотя совсем не был готов к интересу детектива к этой теме.

— Наверное, она образованна и ведет себя как настоящая леди?

— Да, как и подобает её положению.

— А что касается её положения… оно совершенно незначительно с точки зрения интеллекта… В любом случае мужчина никогда по-настоящему не знает женщину, а то немногое, что он узнает, он понимает лишь после женитьбы.

— Могу ли я спросить, что вы имеете в виду?

— Судя по вашему прошлому и возрасту, мистер Кертис, я полагаю, у вас не было времени заниматься любовными авантюрами с девушками?

— В этом вы определенно правы.

— Разумеется, иначе вы бы не были таким невежественным в отношении этих прекрасных созданий. Поздравляю вас, честно говоря. У вас будет редкий опыт — создания из жены своего рода «богини», в то время как обычный мужчина сначала выбирает себе «богиню», а потом понимает, что получил всего лишь жену.

Кертис засмеялся, но смело встретил проницательный взгляд детектива.

— Ваша горькая философия, возможно, разумна, мистер Клэнси, — сказал он, — но она основана на ложной предпосылке. Мой брак — лишь формальность. Он может быть законным — действительно, я так считаю — но не может быть никаких сомнений относительно характера связи между леди Гермионой и мной. Она считает меня мужем лишь по имени и расторгнет эти узы, когда ей будет удобно.

— Вы не станете создавать ей препятствий?

— Никаких.

— Абсолютно уверены?

— Полностью.

Клэнси засмеялся, словно комик, который добился успеха у публики.

— Значит, вы женат навсегда, — объявил он с улыбкой человека, решившего забавную загадку. — Отказываясь препятствовать этой женщине, вы теряете свой последний слабый шанс на свободу, и, когда вы выйдете, вы найдете её у ворот государственной тюрьмы. Боже мой, вы действуете довольно быстро. Неудивительно, что люди говорят, будто Восток просыпается. Есть ли ещё много таких, как вы, в Китае?

Кертиса совсем не порадовала эта шутка, и он даже не стал скрывать своего мнения о том, что Нью-Йоркское детективное бюро относится к серьезному преступлению с скандальной легкомысленностью.

— То, вышла ли замуж за меня леди Гермиона или Жан де Куртуа, — это довольно незначительный вопрос, — сказал он довольно решительно. — Судя по тому немногому, что я могу понять в этой запутанной истории, мне кажется, что на кону стоят более важные интересы, чем наши. И, если позволите мне не согласиться с вами, многое может произойти, прежде чем я окажусь в тюрьме.

— После вашей стремительной карьеры за последние несколько часов я склонен согласиться с этим последним замечанием, — тон Клэнси стал настолько серьезным, что Девар громко рассмеялся. — Не поймите меня неправильно, мистер Кертис. Я в замешательстве…

Я восхищаюсь вашей смелостью, но вы сказали мне именно то, что я хотел узнать.

Я не высказывал никаких мнений. Я ограничился фактами.

Разве не очень важным фактом является то, что вы без памяти влюблены в свою жену? Боже мой! Разве это не усложняет ситуацию ещё больше, чем китайская головоломка?

Я действительно не понимаю... — начал Кертис, поддаваясь чувству раздражения, которое было вполне обоснованным, но Клэнси резко отдернул руки, словно они принадлежали кукле, управляемой нитями.

Конечно, вы не понимаете! — воскликнул он. — Вы влюблены! Вы поражены микробом амококком! Это худший случай из всех, о которых я когда-либо слышал. Я когда-то знал человека, который впервые встретил девушку у конца моста Бруклин на Парк-Роу и сделал ей предложение ещё до того, как они пересекли реку Ист-Ривер, но вы установили рекорд, который никогда не будет побит. Вы находите свидетельство о браке в карманах убитого человека, спешите на такси по адресу, указанному в нём, женитесь на этой женщине, бьёте её соперника по носу, уводите красавицу в отель, пренебрегаете её отцом — британским дворянином — и устраиваете банкет, на котором глава Нью-Йоркского детективного бюро является почётным гостем; а потом у вас ещё хватает наглости сказать мне, что ваши действия представляют собой незначительную деталь в самом грандиозном событии года в Нью-Йорке. Молодой человек, подождите до завтра, когда к вам придут интервьюеры! Подождите, пока эти журналистки не начнут восторгаться вашей невестой — красавицей с титулом! Проклятье! Они превратят ваши «незначительные детали» в главную новость первой полосы! Прежде чем вы успеете что-либо понять, они заставят вас бормотать о цвете её глаз, о прекрасной форме её губ и о том, как светилось её волосы под электрическим светом, а она, со своей стороны, с подозрительной интонацией в голосе будет рассказывать, какой вы прекрасный образец американского мужчины в лучшем проявлении. Мистер Кертис, вы серьёзно влипли в неприятности, и если хотите всё исправить, вам следует на время сесть в тюрьму.

Без сомнения, двое присутствующих гражданских считали, что Клэнси немного сумасшедший, поэтому вмешался Стайнголл.

— Слезай с своего места, Юджин, — сказал он, — и расскажи нам, как ты оказался за рулем такси графа Василана и куда ты его отвез.

— Это было результатом умелого предвидения будущих событий, — ответил Клэнси. Его возбуждение мгновенно исчезло, и он стал спокойным и чрезвычайно ясно выражаться. — Когда Эванс (начальник полиции) сообщил мне об обстоятельствах дела — хотя, конечно, будучи человеком, привыкшим пользоваться наручниками и дубинками, он считал, что наш друг Кертис — настоящий негодяй, — я сразу понял, что недомогание Василана было проявлением серьезного приступа мигрени. Такой человек не мог оставаться спокойно в своем номере в отеле, так же как фокстерьер не может просто стоять в стороне во время собачьей драки. Как только я увидел, что граф вышел один, и услышал, как он указал таксисту направление — в отель «Централ» на 27-й улице, я решил, что лучшее место для меня — это руль другого такси. Я выбрал человека из очереди, примерно моего роста, которого в полумраке можно было спутать со мной, и попросил у него пиджак и шляпу. Он взял мои вещи, а пара слов портье помогли мне так, что меня естественным образом позвали, когда появился граф. Он сменил одежду и белье, но один взгляд на его нос показал мне, что я уже определил его местоположение, даже если бы портье не дал мне нужный знак в подходящий момент. Я получил указания, и мы отправились в путь; за нами следовало второе такси, а водитель моего такси ехал в качестве пассажира. Очевидно, граф плохо знал расстояния в Нью-Йорке, потому что стал беспокоиться и задаваться вопросом, куда я его везу. Он пытался быть хитрым: когда мы дошли до Ист-Бродвея, он остановил меня на углу Маркет-стрит, попросил подождать и оставил в залог купюру в пять долларов, сказав, что у меня будут проблемы, когда мы вернемся в отель. Разве это не упростило дело? Он скрылся в толпе — вы же знаете, какая там собирается толпа русских, венгров и польских евреев на Ист-Бродвее около десяти тридцати, — поэтому я поспешил к второму такси, снова поменялся с водителем пиджаком и шляпой, отдал ему купюру в пять долларов и оставил его за рулем своего такси. Менее чем через минуту я догнал графа, когда он переходил улицу, и увидел, как он вошел в дом, сказав что-то продавцу подержанных вещей, который кричал о своем товаре из магазина на первом этаже. К тому времени, как я купил два шелковых платка и пару ботинок и начал упорно торговаться из-за набора льняных воротничков размера 16 — в подарок вам, Стейнгалл, — его светлость спустился вниз, но не один; с ним была девушка. К счастью, она была не венгеркой, а итальянкой, и они разговаривали на ломаном английском. «Они сейчас сюда не придут».

— Время идет, экселенция, — сказала она, — но вы можете найти их в ресторане Морриса Сигельмана, на углу двенадцатой улицы. Он что-то сказал — думаю, на чистом венгерском — и пошел к такси. Это все, или почти все. Я попыталась отказаться от договоренностей с тем израильтянином в магазине, но он так нагло вел себя, что мне пришлось заплатить ему. Когда я добралась до второго такси, водитель сказал мне, что мой человек кивнул проходя мимо, давая понять, что Вассилан возвращается в отель. Поэтому я пришла сюда и позвонила вам.

Стейнголл взглянул на часы на каминной полке. Он встал, распахнул дверь и включил свет.

— Мистер Кертис, — сказал он, — нам придется рискнуть, но я думаю, что смогу привести вас в такой вид, чтобы вас не узнали, по крайней мере, не граф и другие, кто может присутствовать на том ужине. Вы тоже пойдете, мистер Девар. Вместе безопаснее.

С ловкостью, достойной театрального костюмера, детективы превратили себя и двух молодых людей в морских пожарных. Более эффективной или простой маскировки придумать в спешке было невозможно, да и ее было бы трудно носить. Главной проблемой стали ботинки, но ботинки, купленные Клэнси, подошли Девару; Кертис сделал что мог из пары хлопковых туфель. Смесь смазки и кофейного экстракта, нанесенная на лицо и руки, превратила четырех прилично выглядящих людей в компанию, которая определенно привлекла бы внимание полиции где угодно, кроме как в том районе, куда они направлялись.

На случай, если обстоятельства погони заставят их разойтись, Стейнголл дал несколько указаний сотруднику в отделе расследований. Девар проверил реалистичность своего вида, проигнорировав шофера роскошно оборудованного автомобиля, стоявшего у выхода. Подойдя к машине, он открыл дверь и грубо сказал:

— Залезайте, ребята!

Шофер тут же выбрался из своего сиденья и прыгнул на тротуар.

— Эй, что за черт… — начал он, на что Девар рассмеялся.

— Всё в порядке, Артур, — сказал он.

— Что в порядке? Эта машина предназначена для мистера Говарда Девара, — сердито крикнул мужчина.

— Ну а кто же я, по-вашему?

Что-то знакомое в голосе заставило шофёра внимательно посмотреть на собеседника, которого он не видел уже довольно давно, за исключением краткого взгляда при прибытии «Луситании» в Нью-Йорк тем днём. Он был озадачен, но, очевидно, не лишён чувства юмора.

— Это либо вы, либо ваш призрак, сэр, — сказал он. — А если это ваш призрак, значит, в загробном мире с вами обошлись очень плохо.

В этот момент в штаб вошёл полицейский и бросил пронзительный взгляд на четверых.

— Слушай, Паркер, — сказал Стейнгалл, — скажи этому человеку моё имя.

Полицейский подошёл, посмотрел на детектива и рассмеялся.

— Это мистер Стейнгалл, начальник детективного бюро, — сказал он озадаченному водителю. Тот без промедления снова взял управление машиной, но всё равно оставался встревоженным. И не без причины: он, бедняга, непроизвольно оказался в сети, чьи сети так широко раскинулись в Нью-Йорке в ту ночь. Он не мог понять, почему сын его работодателя разгуливает по городу в компании людей с таким сомнительным видом, хотя один из них мог быть знаменитым «человеком с микроскопическим глазом». Но он даже не подозревал, что он и его машина помогут создать историю ещё до рассвета.

По приказу он поехал по Гранд-стрит и остановил машину на южной стороне парка У. Х. Сьюард.

— Оставайтесь здесь, если мы не вернёмся раньше, до одиннадцати часов, — сказал ему Стейнгалл. — А потом медленно поезжайте по Ист-Бродвею до угла Монтгомери-стрит. Мы направляемся в ресторан Морриса Зигельмана, который…

Он находится на несколько дверей выше, с северной стороны. Если мы пройдём мимо вас, не обращайте внимания, а просто следуйте за нами на некотором расстоянии. Вы всё поняли?

— Да, сэр.

Девар был крайне доволен смущённым тоном этого человека.

— Взбодритесь, Артур, — сказал он. — Завтра, когда вы прочитаете газеты и узнаете, какую роль сыграли в важной новости, вы до смерти смеясь.

— Не забудьте ходить, как будто спотыкаетесь, — последовал следующий приказ Стейнгалла адресованный этих любителям. — Вспомните все грубые выражения, которые когда-либо слышали, и используйте их. Мы — крутые парни, и должны вести себя соответственно. Кто-нибудь из вас умеет петь?

— Я умею, — признался Кёртис.

— Это будет полезно. Когда мы окажемся в ресторане, запойте какую-нибудь морскую песню.

Несмотря на позднее время, Ист-Бродвей был переполнен космополитичной толпой. Был четверг вечером, а еврейский субботний день начинался на закате следующего дня, поэтому бедные евреи этого района вышли тысячами: кто-то покупал продукты к предстоящему празднику, кто-то привлекался огнями и суетой. Крепкого телосложения русские, люди с оливковой кожей — итальянцы, спокойные немцы, дикие и бледные чехи прогуливались по улицам, беседуя с соотечественниками или собираясь в группы, чтобы послушать странные рассказы какого-нибудь разговорчивого торговца, продающего товары с тележки. Из помещений маленьких магазинчиков и подвалов доносились странные голоса, описывающие свойства товаров. На каждой тележке стояла горящая нафтовая лампа, и свет этих бесчисленных факелов создавал яркое освещение и мерцающие тени, которые порадовали бы сердце Рембрандта, если бы его художественный дух мог бродить по улицам города, о котором он, возможно, даже не слышал в его раннем голландском обличии — как Нью-Амстердам.

Высокие дома казались такими же переполненными, как и улицы. На площади в один квадратный миль в этой части Нью-Йорка проживало двести пятьдесят тысяч человек.

жилье, еда и работа. Они удовлетворяют взаимные потребности, говорят на своих странных языках и постепенно сливаются с огромным континентом, который их принимает; лишь когда появляется второе или третье поколение, они становятся американцами.

Среди такой разнородной толпы четверо матросов, прибывших на берег на ночную вечеринку, привлекали мало внимания, и дверь Морриса Сигельмана была открыта без происшествий. У обочины стояла такси; водитель, глядя на живописную картину улицы, даже не подозревал, что два часа назад он поменялся одеждой с одним из наполовину пьяных пожарных.

— Вот мы и здесь, ребята! — воскликнул Стейнголл, с радостью рассматривая надпись на этикетке среди бутылок в убогом баре, расположенном рядом с квартирой, которая когда-то была гостиной величественного дома. — Это именно то, что нужно — водка, такая же, какую поставляют царю всех русских. Выпейте пинту водки, и вам покажется, будто вы проглотили кусок раскаленного железа.

Клэнси забрался на высокий стул и свернулся калачиком на его выпуклом сиденье в характерной позе Будды; Девар, будучи гимнастом, стоял на руках и стучал ногами по краю стойки. Чтобы не отставать, Кертис начал петь. У него был хороший баритон, и с энтузиазмом он включился в безумную атмосферу веселья. Песня, которую он выбрал, напоминала о море; в ней рассказывалось о приключениях моряка среди ведьм, круизных лайнеров и девушек. Три из последних одновременно захотели заполучить его — так что «Что же делать моряку? Ео-хо, ео-хо, ео-хо!» Припев решал вопрос: «Мы гуляли вдоль волнующегося моря. Если вы не можете быть верны одной или двум, лучше иметь трех».

Очевидно, шалости матросов понравились посетителям Морриса Сигельмана; громкие возгласы «Браво!», «Ещё!», «Бис!», «Прекрасно!» отмечали его лирические усилия. В комнате находилось около тридцати человек, в основном маленькими группами, сидящими вокруг…

Столы с мраморными столешницами. Любимым напитком было пиво; немногие ели — меню было странным и необычным, — и все курили сигареты. Когда Кертис получил свою долю этого ядовитого напитка, о котором так хвалил Стейнгалл, он встал лицом к компании, держа в руке бокал, и увидел графа Вассилана, сидящего в углу рядом с окном. Рядом с ним находились красивая итальянская девушка и юноша; все трое увлеченно беседовали, не обращая внимания на других гостей, а скорее используя шум разговоров и звуков посуды, чтобы обсудить ту тему, которая казалась им настолько интересной.

В глазах Стейнгалла читался вопрос, но Кертис покачал головой. Мужской спутник Вассилана имел лишь слабое сходство с представителями той же национальности, что и убийцы; к тому же он сильно отличался от коварного «Анатоля».

— Жаль, что твоя девушка не может сейчас тебя видеть, Джон Д., — прошептал Девар, только что оправившийся от сильного кашля, вызванного сырым виски, который Сигельман подавал под видом водки. Кертис рассмеялся над этой самонадеянностью, которая была чрезвычайно гротескной по своей сути. Какими бы дикими и странными ни были его переживания в ту ночь, ничто не могло сравниться с этим безумием: пение баллады в салуне на Ист-Бродвее под предлогом того, что он моряк, одетый в простыню.

— Здесь в основном венгры, — пробормотал Стейнгалл. — В любом случае, похоже, мы в правильном месте.

— Давайте поедим, — вдруг сказал Клэнси.

В треснувшем зеркале он увидел, как мужчина и две женщины встали и покинули столик в углу, за которым сидел граф. Он спрыгнул с стула и направился к свободному месту; остальные последовали за ним, и Кертиса провожали несколькими тостами в его честь, пока он проходил среди веселящихся гостей.

Клэнси громко позвал официантку и заказал четыре тарелки спагетти с томатами. Он сел спиной к веселящейся компании под окном и извинился с преувеличенной вежливостью, когда его стул коснулся стула итальянской девушки; его акцент, разумеется, напоминал акцент жителей Восточного Бродвея.

— Значит, они не придут? — нетерпеливо услышал он слова Вассилана.

— Возможно, сегодня вечером нет, — сказала девушка, — но вы обязательно встретите их здесь, может быть, завтра, а может быть, в следующий день.

Граф оторвал листок из блокнота и быстро что-то на нем написал. Когда он заговорил, то обращался к венгру по-венгерски, но было легко догадаться, что он давал четкие указания относительно передачи записки.

— Сейчас было бы подходящее время устроить беспорядок, если бы мы смогли это сделать, — прорычал Штайнгалл.

Кертис уже успел съесть четвертую порцию еды с захода солнца и признался, что готов на что угодно, лишь бы не есть спагетти с томатами.

— Если на улице достаточно венгров и славян, я смогу устроить бунт меньше чем за минуту, — признался Девар.

— Как? — спросил детектив.

— Вот так, — и Девар начал петь. У него был светлый тенор, чистый и мелодичный; мелодия имела странно варварский оттенок, который с музыкальной точки зрения напоминал хор цыган в опере «Девушка-богемка». Но слова были произнесены на странном языке, звучном и с многочисленными гласными. Венгры в комнате были крайне взволнованы, когда поняли, что полуопьянный американский работник парохода поет запрещенную национальную мелодию. Он пел гораздо лучше, чем сам осознавал, проникая в неизведанные глубины человеческой натуры. Эндрю Флетчер из Солтоуна высказал вечную истину, написав маркизу Монтрозу: «Я знаю одного очень мудрого человека, который считал, что если человеку разрешить сочинять все баллады, ему не стоит беспокоиться о том, кто будет устанавливать законы в стране». Еще до того, как Девар закончил первый куплет, люди с улицы начали собираться в дверном проеме; их блестящие глаза и странные возгласы показывали, что чехи считали, будто стали свидетелями чуда. Когда раздался второй куплет, полный энергии и вызова, толпа, желая разделить внутреннее волнение, устремилась к входу. Многие могли слышать, но немногие могли видеть; всех охватило восторженное состояние от мелодии, публичное исполнение которой в их собственной стране привело бы к тюремному заключению или смерти.

— Ну, давайте! — рявкнул Штайнгалл, и стол с посудой с грохотом рухнул. Это, конечно, усугубило беспорядок, и несколько женщин в кафе начали кричать. Не понимая, что вызвало суматоху, толпа устремилась в тот угол, а Штайнгалл, видимо в панике, подбежал к окну, открыл его и сказал графу Вассилану:

— Уходите скорее! Сейчас они убьют вас ножом!

Итальянская девушка закричала, поэтому её вынесли в безопасность на улицу. Вассилан последовал за ней, или, точнее, его практически вытолкнули, а молодой венгр мог бы ловко забраться вслед за ним, если бы Кертис не настоял на том, чтобы помочь ему: он схватил его за руки и заставил пролезть через подоконник, но не так быстро, чтобы Штайнгалл не смог «научным способом» пройти сквозь него ради записки.

— Убирайтесь оба! Берите машину и езжайте домой!

Не было времени на споры. И Кертис, и Девар поняли из бормотания Штайнгалла, что охота на сегодня окончена. Они знали, что детективы сами справятся, поэтому выбрались через окно и быстро уехали в направлении ожидавшей машины, прежде чем ошеломлённый венгр смог прийти в себя. Было почти час ночи, так что шофёр всё ещё не сдвинулся с места в парке. Девар велел ему завести двигатель и быть готовым немедленно уехать. Затем они ждали и наблюдали за углом площади, где пересекалась Ист-Бродвей, но ни Штайнгалл, ни Клэнси не появились, поэтому они решили лучше подчиниться приказам и отправиться в полицейский участок. Там они умылись и надели свою одежду; это заняло ещё четверть часа. Детективов всё ещё не было, и они, довольно неохотно, решили сделать то, что им велели, — вернуться домой.

— Что это было за волшебное заклинание, которое вы достали у Зигельмана? — спросил Кертис, пока машина спокойно ехала по Бродвею.

— О, это было вдохновение, — усмехнулся Девар.

«Вдохновение, основанное на прочных фактах. Ну, давайте уже!»

«Ну, я год провёл в Гейдельберге, знаете, и один парень там рассказал мне, что одним вечером в кафе в Темешваре студент устроил беспорядок, пев эту песню. Менее чем за минуту офицера зарезали его собственным мечом, а полицейского застрелили; потребовалась целая эскадрилья кавалерии, чтобы очистить улицу. Он выучил эту проклятую песню из чистого любопытства, а я перенял её у него».

«О чём она?»

«Не знаю. Думаю, в ней говорится настоящее имя австрийцев, но я не могу перевести ни строчки, даже если бы от этого зависела моя жизнь».

Кёртис откинулся на спинку сиденья в машине и засмеялся.

«Вы, по сути, гений», — сказал он. «Я видел, как толпа сходила с ума от ярости лишь потому, что какой-то идиот махал чёрным флагом, но это был символ восстания боксеров, и он имел определённый смысл. В данном случае, среди людей, находящихся так далеко от своей страны, вряд ли можно ожидать...»

Он внезапно замолчал и наклонился вперёд.

Машина только что въехала на Мэдисон-сквер, на перекрёстке Бродвея и Пятой авеню, к югу от 23-й улицы. Трамвай по Колумбус-авеню остановился, чтобы пропустить транспорт, а серый автомобиль, ехавший с Пятой авеню, был остановлен полицейским, стоявшим там. Внимание Кёртиса привлекли цвет и форма автомобиля; в свете мощных фонарей и ярких электрических устройств, сосредоточенных на этом важном перекрёстке, он успел разглядеть лицо водителя.

«Девар», — сказал он, и какая-то электрическая интонация в его голосе напугала его переменчивого спутника, — «скажи своему человеку обогнать ту машину и врезаться в тротуар. Водитель — „Анатоль“, и наш долг — остановить его!»

В тот момент полицейский дал сигнал транспорту, ехавшему вверх по улице, двигаться дальше.

ГЛАВА XI

Час ночи

У Девара был ловкий ум, подобный у лисы, а кровь в его венах была столь же бурной, как ртуть. Тот же взгляд, который позволил ему заметить серую машину, тихо пробирающуюся среди других автомобилей на одной из главных улиц города, позволил ему также увидеть полицейского, пересекающего площадь.

— Возможно, друг Анатоль находится под наблюдением, — сказал он. — Нужно вызвать помощь.

Выгнувшись наружу, он крикнул Артуру, который также был известен под именем Броди:

— Подъедьте рядом с полицейским. Я хочу с ним поговорить.

Шофер подчинился, а полицейский с подозрением посмотрел на машину, подумав, что какой-то идиот пытается его сбить. Девар мгновенно открыл дверь.

— Вы слышали о убийстве на 27-й улице, возле отеля „Центральный“? — спросил он, своей прямотой почти сбивая человека с толку.

— Конечно, слышал, — был ответ, данный довольно быстро.

— Ну, машина, причастная к этому делу, находится прямо перед нами. Вот она, движется в сторону Пятой авеню. Садитесь! Мы объясним по дороге.

Полицейскому не понадобилось второе приглашение. Очевидно, если только какой-нибудь глупый юнец не пытался пошутить, времени на разговоры не было. Он бросился в машину, а Девар крикнул удивленному шоферу:

— Следуйте за той серой машиной. Не убивайте никого, но увеличьте скорость, чтобы мы оказались прямо за ней, а потом я скажу вам, что делать дальше.

Почти не задумываясь о том, что на самом деле означает этот приказ — ведь его истинная суть в тот момент была скрыта от тех, кто гораздо лучше его разбирался в сложившейся ситуации, — Броди сменил передачу и нажал на газ. Машина промчалась мимо статуи адмирала Фаррагута такой скоростью, что даже храбрый «Старый Саламандер» от удивления бы заморгал.

Пока четыре пары глаз наблюдали за быстро движущимся автомобилем, Кёртис кратко рассказал полицейскому о событиях прошедшей ночи, начиная с того момента, как он и Девар пошли вместе со Штайнгаллом в полицейский участок. Не было нужды подробно описывать самое преступление, ведь у полицейского в записной книжке уже были все детали, включая описание убийц.

Это был также проницательный человек. Его звали МакКаллок; его отец эмигрировал из Белфаста, и человек с таким происхождением редко что-либо воспринимает как должное.

— Полагаю, вы не совсем уверены, мистер Кёртис, что водитель той машины — это тот самый „Анатоль“, причастный к смерти мистера Хантера? — спросил он.

Но Кёртис тоже был осторожным человеком.

— Нет, — ответил он, — я не осмеливаюсь утверждать это даже в том случае, если бы у меня была возможность внимательно его рассмотреть. У меня есть лишь то, что можно назвать „впечатлением“ от него. Это, вместе с значительным сходством машины с той, что я видел у отеля, по крайней мере, дает основания для расследования.

— Вы заметили номер этой машины?

— Нет, не совсем. Думаю, он отличается от того, который я, без сомнения, видел и записал.

— Конечно, номерной знак, должно быть, был сменен, иначе он бы больше никогда не осмелился появляться в этом районе. Если вы правы, сэр, у этого человека должны быть очень крепкие нервы, ведь он сейчас проезжает мимо 27-й улицы, в нескольких ярдах от отеля.

По какой-то причине Кертис забыл об этом факте; каким бы отличным ни было у него топографическое чутье, он всё равно оставался чужаком в Нью-Йорке и не мог с такой же скоростью определять местоположение конкретных объектов, как это делал полицейский.

В течение следующих нескольких секунд никто из пассажиров лимузина не произнёс ни слова. Девар стоял на коленях на одном из передних сидений, а патрульный, снявший форменную шапку, чтобы не привлекать внимания, когда свет фонаря падал прямо в салон, тихо оценивал ситуацию среди людей, которые так безцеремонно прервали его рейд. Очевидно, он убедился, что его не втягивают в бесполезную погоню. Их напряжённое поведение не могло быть притворством — они действовали крайне серьёзно и решительно; поэтому он поблагодарил судьбу за то, что она свела его с местом совершения важного преступления, и сосредоточился на решении стоящих перед ним задач. Несколько сложных вопросов требовали тщательного и быстрого решения. Преследуемый автомобиль мог оказаться невинным, а его водитель — человеком, не вызывающим подозрений; если же владелец автомобиля окажется высокопоставленной личностью, его, патрульного, могли строго пожурить за превышение полномочий при аресте или за проведение неправомерных расследований.

Броуди воспринял указания буквально, и расстояние между двумя автомобилями значительно сокращалось. Казалось также, что водитель серого автомобиля снизил скорость после проезда 27-й улицы, хотя на Пятой авеню почти не было транспорта — в основном это были автомобили, ехавшие вверх по улице, то есть в том же направлении, что и преследуемый автомобиль и его преследователь.

На 34-й улице возникла препятствие: трамвай, идущий перпендикулярно, заставил серый автомобиль резко свернуть, чтобы избежать столкновения. Броуди, методичный человек с сильным чувством закона, потерял почти пятьдесят ярдов, позволяя трамваю проскочить.

«Кто бы он ни был, он не собирается делать никаких лишних остановок», — прокомментировал патрульный, полностью осознавая значение этого инцидента, ведь девяносто девять из ста водителей затормозили бы, чтобы дать проехать тяжёлому общественному транспорту.

— Если только венгерские убийцы из Нью-Йорка хорошо не разбираются в топливе, наше авто преодолеет следующие два квартала без проблем, — сказал Девар, не оборачиваясь.

И действительно, казалось, что Броди услышал сказанное. Он слегка наклонился вперед, ловкими пальцами коснулся нескольких элементов приборной панели, выпрямил плечи и начал гонку с видом человека, считающего, что она уже длилась достаточно долго.

Приблизившись к 42-й улице, он сократил расстояние до чуть более чем вдвое большего, чем длина самого автомобиля, и трое мужчин ясно увидели номерной знак. Номер был не только другим, но и принадлежал к другой серии.

— Это автомобиль из Нью-Джерси, — объявил полицейский.

— Возможно, это номер из Нью-Джерси, — поправил его Кёртис, — но я по-прежнему уверен, что мы следуем за правильным человеком и правильным автомобилем.

В этот момент в поле зрения появились целых четыре электрических трамвая, которые полностью перекрыли проспект на пересечении с 42-й улицей. Серый автомобиль был вынужден резко затормозить, а Броди — совершить точный полукруг, чтобы освободить задние колеса. В результате оба автомобиля остановились рядом друг с другом, но Кёртис оказался слишком далеко, чтобы ещё раз взглянуть на подозреваемого.

Полицейский сидел низко, чтобы его униформа не была видна, но он, как и его спутники, бросил быстрый взгляд внутрь другого автомобиля. Там никого не было.

Однако он сидел с ближней стороны и заметил, что нижняя панель за дверью была отчищена после того, как была обработана остальная часть кузова; на ступеньке также были следы недавней чистки.

Девар опустил одну из передних створок окна на несколько дюймов.

— Не оглядывайся, Артур, — тихо сказал он, — и не обращай внимания на шофера. Просто подъедь на фут-два вперед, а затем позволь ему снова выехать вперед.

Броди сидел, как сфинкс, и, по-видимому, ничего не делал, однако машина двигалась. Пожертвовав собой, Раундсман МакКаллок отступил в свой угол, освободив окно для Кертиса.

— Ну? — спросил он. И хотя он уже был насыщен новыми впечатлениями из Нью-Йорка, остальные заметили легкую дрожь в его голосе.

— Это, почти наверняка, Анатоль, — сказал Кертис.

— Почему бы не выскочить и не схватить его прямо сейчас? — предложил Девар.

— Господа, не могли бы вы последовать за ним некоторое время? — спросил полицейский.

— Нет, я готов к чему угодно. А вы, Кертис?

— О, я готов начать всю эту ночь заново.

Трамваи продолжали двигаться, а серая машина метнулась в первую же возможную щель.

— Видите, дорога вот здесь, — объяснил офицер. — Я готов арестовать этого человека на основании показаний мистера Кертиса, ведь лучшего свидетельства, чем показания главного свидетеля, и быть не может. Но я уже несколько минут обдумываю эту ситуацию, и мне кажется, что спешка нам ничего не даст. Можете быть уверены: этот парень, даже если он и есть тот, кого мы ищем, будет отрицать это, и на подтверждение его личности или сбор фактов, подтверждающих его причастность к преступлению, может уйти день-два. Если же мы позволим ему уйти, у нас, безусловно, появятся лучшие шансы его поймать. Мы выясним его место назначения — возможно, получим очень полезный адрес или, при большой удаче, узнаем, что он встречается с кем-то ещё.

— Одним словом, нам нужно следить и надеяться, — сказал Девар.

— Ну, в любом случае мы можем подождать и посмотреть, — сказал практичный МакКаллок.

Его совет показался разумным, и остальные согласились с ним, тем самым подвергнув себя и пациента Броди опасности возникновения неожиданных обстоятельств в ходе дела, которое началось из-за простого совпадения и было предназначено закончиться так, как никто из них даже не мог себе представить.

Девар снова открыл окно.

— Артур, — сказал он, — ты случайно не заметил, несёт ли этот парень с собой отражатель?

— Да, сэр. У него есть. Я видел, как он смотрел в него, когда я подъехал рядом.

— Ах, это меняет всю картину, как сказал тот молодой человек, когда поцеловал свою любимую и почувствовал запах косметики «Somebody’s Beauty Powder». Не спеши, Артур. Просто продолжай следить за ним, пока я не проконсультируюсь с юристами.

В результате поспешных обсуждений у Броди появились новые указания: во время прямого участка дороги ему запрещалось приближаться к серому автомобилю на расстояние более шестидесяти ярдов — по возможности нужно было оставаться в пределах одного квартала; если же серый автомобиль останавливался перед каким-либо домом, он должен был снизить скорость, обогнать его, двигаясь по центру дороги, и быть готовым в любой момент остановиться или свернуть по указанию.

— Кстати, у тебя достаточно бензина? — добавил Девар.

— Я заполнил баки, сэр, перед тем как выйти из гаража. Нам хватит на поездку в Олбани и обратно.

Тон Броди был весьма весёлым. Он тоже переосмыслил ситуацию, и присутствие полицейского в униформе развеяло последние сомнения в том, что снаружи полицейского управления произошла какая-то глупая шутка, когда его представили как начальника детективного бюро Нью-Йорка.

Девар собирался поздравить Броди с возможностью провести всю ночь в пути, если его случайная фраза сбудется, но, взглянув на Кертиса, решил промолчать. Они проезжали мимо отеля «Плаза», и его друг смотрел на его квадратную белую структуру. Очевидно, он…

Он пытался найти комнату Гермионы. Скорее всего, у него это не получилось, ведь в огромном здании совсем не просто определить окна конкретной группы комнат, когда двигаешься со скоростью двадцать пять миль в час и больше. К тому же уже было после первого часа ночи, и большинство порядочных людей спали, поэтому мрачная тишина отеля нарушалась лишь несколькими прямоугольниками света.

Но Кёртис, как и Девар, полагал, что освещенные жалюзи трех окон на втором этаже могут принадлежать номеру F. Оба задавались вопросом: если их догадка верна, почему ее светлость остается бодрствующей до такой поздней поры.

Девар решил ничего не говорить, но Кёртис считал, что должен заговорить, хотя бы ради того, чтобы услышать собственный голос. Обычно он был человеком молчаливым — результат долгих бдений среди чуждого и зачастую враждебного народа в полукивилизованной стране. За пять с половиной часов, прошедших с тех пор, как он покинул столовую отеля «Централ», он пережил столько всего, что жаждал человеческого сочувствия, даже по такому тривиальному поводу.

— Мне показалось, я видел свет в комнате моей жены, — сказал он.

— Как только вы об этом упомянули, я тоже это заметил, — согласился Девар.

— Надеюсь, она не ждет моего возвращения?

— Возможно, она беспокоится за вас?

— Но почему?

— У женщин такая природа. Она знает, что вы ушли с Стейнгаллом, а он — опасный человек.

— Миссис Кёртис остановилась в отеле «Плаза»? — спросил озадаченный МакКаллок.

— Да.

— Но я думал, что вы снимаете комнату в отеле «Централ» на 27-й улице?

— Да, так и было. Я женился в половине девятого, а затем мы поехали на Плазу.

— Женились в половине девятого — сразу после убийства! — слова полицейского выражали крайнее удивление. По какой-то неопределенной причине это странное сочетание преступления и свадьбы выходило за рамки его понимания.

— Да, все произошло именно так. Возможно, этого можно было избежать, но, оглядываясь теперь на всю ситуацию, кажется, что я пошел по неизбежному пути, подобному смерти.

Конечно, полицейский не мог понять мрачные мысли, скрытые в словах Кертиса, но некое неопределенное подозрение побудило его задать следующий вопрос.

— Вы приехали с мистером Стайнгаллом с Плазы, если я не ошибаюсь, сэр?

— Да. Мы ужинали там вместе с мистером Деваром, моим дядей и тетей, когда мистер Клэнси позвонил ему по телефону и пригласил нас поехать с ним в полицейский участок. Остальное вы знаете.

Разумеется, объяснение звучало вполне убедительно. Поведение этих двух молодых людей и их шофера было совершенно правильным, а мнение полицейского еще больше укрепилось благодаря следам, которые он заметил на серой машине, хотя и решил не упоминать об этом. Если Стайнгалл действительно присутствовал на ужине на Плазе, он, должно быть, убедил себя в том, что в том странном факте, что человек, причастный к страшному убийству, сразу же отправился на свадьбу, нет ничего необычного или сомнительного.

Чтобы немного прояснить ситуацию, он подождал немного, а затем спросил:

— С какой стороны машины, напротив двери, находились те двое мужчин, когда они напали на мистера Хантера?

— С левой. Машина въехала на улицу с Бродвея.

— Почему вы спрашиваете? — поинтересовался Девар, сразу же заметив странность такой смены темы.

— Мои мысли вернулись к делу, которое у нас есть, — без колебаний ответил патрульный. — Я просто задумался, какой угол зрения имел мистер Кёртис на шофера. Конечно, теперь я понимаю, что он смотрел на этого человека в точно таких же условиях, когда мы останавливались на 42-й улице.

Таким образом, без ведома обеих сторон альянса был предотвращен небольшой кризис, ведь можно с уверенностью сказать, что решительный полицейский отказался бы принять любые заявления от такого сумасшедшего, как Джон Делэнси Кёртис, если бы ему представили полное, правдивое и подробное описание происшествий той ночи, когда он ехал по Пятой авеню на быстро движущемся автомобиле.

Роман, чтобы его можно было принять без вопросов, требует наличия уютного кресла или укромного уголка в летнем саду. Там, забыв о мире и будучи забытыми им, человек может действительно путешествовать на Волшебном ковре Тангу, но когда это подается двума незнакомцами скучному полицейскому, сидящему в автомобиле, и направляется, бог знает куда, уже далеко после полуночи, это скорее напоминает сказку о луне и колдовстве.

Вдоль прямой дороги Пятой авеню мчались два автомобиля. Слева раскинулась темная тишина Центрального парка, справа — разнообразная архитектура особняков нью-йоркских миллионеров.

Девар и полицейский весело беседовали, но Кёртис был поглощен собственными мыслями, пока задний фонарь серого автомобиля внезапно не свернул влево и не исчез.

— Он свернул на Паркуэй на 110-й улице, — сказал МакКаллок, и Кёртис вздрогнул, возвращаясь к реальности.

— Думаю, он направляется на Улицу Святого Николая, — продолжил патрульный.

— Почему? — спросил Кёртис; его знания карты в других обстоятельствах напомнили бы ему, что улица, упомянутая МакКаллоком…

Один из немногих маршрутов, проходящих через прямоугольные участки города.

— Ну, сэр, это всего лишь догадка, но улица Сент-Николас — это короткий путь в Уэст-Хайтс, и машины часто едут по этому маршруту. Да, вот он!

На мгновение они увидели улицу Ленокс, идущую параллельно Пятой улице, а затем снова двинулись по улице Сент-Николас. Через полмили или чуть меньше они пересекли Восьмую улицу под крутым углом, но серая машина продолжала двигаться вперед и вскоре оказалась у парка Сент-Николас.

Ещё полторы мили не имели особого значения, пока автомобиль не достиг трассы у реки Гарлем. Здесь скорость возросла. Теперь практически не было препятствий на пути, и Броди должен был сохранять постоянную скорость в сорок миль в час, чтобы оставаться на виду у своей цели.

Наконец, через улицы Нэйгл и Амстердам они снова оказались на Бродвее, там, где его многочисленные изгибы заканчиваются у мостов через реку Гарлем и ручей Спуйтен-Крик.

К этому времени МакКаллок явно волновался. Много миль отделяли его от оживленной жизни Мэдисон-сквер и его окрестностей, а главные дороги штата Нью-Йорк открывали перед ним новые возможности. Однако он был потомком шотландцев и ирландцев, и даже самый страстный националист не стал бы утверждать, что люди с другой стороны реки Бойн — это те, кого обычно называют «трусами».

— Я был бы более доволен, если бы знал, куда направляется этот шутник, — сказал он с мрачной улыбкой. — Я не рассчитывал на такую прогулку в такое раннее утро.

Это было его единственное уступление требованиям формальности. Он принял сигару и сразу же смирился с необходимостью преследования, которое зависело не от него, а от зловещих планов коварного Анатоля.

Однако конец был ближе, чем кто-либо из них мог себе представить. Быстрый спуск по главной дороге через Йонкерс привел их в Хастингс и к берегам реки Гудзон. Сравнительно ровные участки Нью-Йорка сменились холмистой местностью, и если они хотели избежать любых подозрений, было необходимо позволить серому автомобилю действовать более свободно. Фактически, было почти очевидно, что такой опытный преступник, как тот, кого они преследовали — если он действительно был союзником убийц Хантера — вряд ли мог не заметить гораздо раньше, что за ним следят. К тому же, будучи опытным водителем, он знал, что автомобиль позади может не только держаться на том же расстоянии, но и приблизиться к нему, когда водители последнего захотят этого. Нынешнее увеличение расстояния между автомобилями не могло ввести его в заблуждение, поскольку это была явная тактика, обусловленная изменением обстоятельств. Одним словом, теперь не оставалось никаких шансов догнать его в каком-либо месте встречи; однако, учитывая его способности преступника, стало срочно необходимо обогнать его и заставить остановиться, умышленно перекрыв ему путь.

Они тщательно обсудили ситуацию, и Девар собирался приказать Броди действовать, когда серый автомобиль исчез.

Не желая вмешиваться в критический момент, Девар отошел от окна. Броди помчался вниз по склону и по короткой ровной дороге, окруженной пригородными виллами; он сбавил скорость, чтобы повернуть на острый угол, а затем автомобиль поехал по извилистой дороге, ведущей только к берегу воды. Была кромешная темнота, а туман с реки Гудзон заполнял долину. Здравый смысл подсказывал ехать осторожно, ведь было невозможно остановиться и настроить мощные фары, а слабый свет электрических фонарей лишь позволял разглядеть узкость дороги и наличие хижин и складов.

Спуск был довольно крутым, поэтому Броди выключил двигатель, и большой автомобиль продолжил движение тихо и быстро, что, казалось, свидетельствовало о реальной опасности.

Вдруг они услышали громкий всплеск, сопровождаемый приглушенным взрывом, и МакКаллок выплеснул свои эмоции несколькими словами, использование которых строго запрещено полицейским руководством. Но смысл этих слов...

Всё было невероятно ясно: серая машина упала в реку Гудзон, и никто не мог сказать, поехал ли Анатоль вместе с ней. Кертис первым выдвинул четкую логику: он взял на себя командование с уверенностью человека, привыкшего оказываться в сложных ситуациях и полагаться на собственный ум для спасения.

— Езжайте медленно, пока здания не закончатся, Броди, — сказал он. Два передних окна были опущены, и трое мужчин стояли у них. — Этот парень точно знал, куда едет. Как только остановитесь, зажгите ацетиленовые фонари, и мы возьмем другую пару и обыщем причал, с которого машину столкнули в реку.

Через несколько ярдов тормоза резко сработали, и впереди смутно вырисовалась высокая крановая установка. Все четверо мужчин выпрыгнули на землю, и пока шофер занимался большими фонарями, Кертис и Девар отключили меньшие.

Они оказались на деревянном причале, очевидно, использовавшемся для перегрузки строительных материалов. Быстрый осмотр показал, что это был единственный возможный путь для отступления. На одном конце причала стояли худые сараи, а на другом — кучи обработанного камня. Мелкие волны реки шумели среди тяжелых грузов, подпирающих причал. Острые глаза Девара вскоре заметили уголок серой лимузина, вокруг которого образовалась волна. Скорее всего, при входе воды лопнули нагретые цилиндры, и взрыв повредил шасси; иначе река, неизбежно глубокая у причала, полностью скрыла бы обломки.

Из тумана появился белый свет. Броди зажег фонари, и теперь квадратная форма затонувшей машины стала отчетливо видна. Немного в стороне стояла баржа, и полицейский, достав пистолет, решил её обыскать.

Между причалом и неровной палубой была доска, перекрывающая промежуток в фут или два. В суматохе трое мужчин перешли на другую сторону, не сообщив шоферу о своих действиях. У этой низкой лодки посередине была открытая кабина, но с обеих сторон были закрытые части. МакКаллок, взяв один из фонарей, заглянул в ближайший люк.

— Если там кто-то есть, говорите, — сказал он, — иначе предупреждаю: я выстрелю при малейшем движении.

Ответа не последовало; он присел, опустил фонарь и заглянул внутрь.

— Пусто! — объявил он. — Теперь следующая щель.

Он повторил ту же процедуру, но внутри не оказалось никого. Его спутники, конечно, сосредоточились на действиях МакКаллоха, ведь они знали, что в любой момент из темноты может вырваться ослепительный поток пламени, а пуля может повалить его на землю. Из троих Кёртис лучше всех привык к необычной и странной обстановке, и именно он первым заметил, что баржа меняет свое положение относительно белых световых кругов, создаваемых фарами автомобиля в тумане. Шум от падающей доски лишь укрепил его тревогу.

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что произошло. Они уже находились в десяти-двенадцати футах от причала, который возвышался над палубой баржи на целых два фута. Ещё до того, как у него возникла эта фантастическая мысль, прыжок к берегу, едва осуществимый даже для лучшего спортсмена, стал совершенно невозможным.

— Боже мой! — воскликнул он, чуть не смеясь от раздражения. — Баржа отошла от своих якорей!

Девар и МакКаллох отреагировали на это открытие соответствующими комментариями, но ситуация требовала действий, а не слов. Громоздкое судно легко двигалось по течению, проявляя такую легкость и изящество движений, которые, безусловно, не были бы возможны, если бы его экипаж не хотел, чтобы оно отправилось в плавание.

Местоположение Броди и автомобиля все ещё можно было различить благодаря двум быстро сближающимся световым кругам, находившимся примерно в двадцати ярдах от них. Им стало болезненно ясно, что через несколько секунд эти ориентиры исчезнут в море тумана и водоворотов.

Кертис, привыкший к капризам китайских джонок в быстрых течениях реки Янцзы, принял единственные меры, которые могли обеспечить хоть какой-то успех. Он подбежал к рулю, который был привязан с правого борта, чтобы он не зацепился за подводные сваи у берега. Освободив его, он резко повернул корабль влево и крикнул полицейскому и Девару принести пару досок с дна колодца, чтобы использовать их для того, чтобы приблизить корабль к берегу.

Ночь была кромешной; туман окутывал их, словно непроницаемая завеса. Лесистые холмы, расположенные по обеим сторонам реки, не позволяли ни одному лучу света достичь их. Тем не менее у них были два фонаря, которые, по крайней мере, позволяли им видеть друг друга. Кертис мог довольно точно определять направление движения по течению реки. Казалось, что они долго боролись с течением, прежде чем рулевой смог разглядеть что-то в темноте. Он был уверен, что, как бы медленно это ни происходило, они все же двигаются к берегу. Он собирался попросить Девара прекратить попытки превратить длинную доску в весло и продолжить движение вперед, чтобы следить за окружающей обстановкой, но в этот момент баржа с сильным грохотом врезалась в корму какого-то судна и одновременно ударилась о причал. Шум был ужасным; он возник так неожиданно на фоне тишины. Их корабль опасно закачался под воздействием препятствия.

Теперь не требовались никакие приказы. Они поспешно выбрались на берег, забыв в спешке один из фонарей. Полицейский тут же погасил свет другого фонаря, прижав стекло к груди. В этот момент раздались ругательства — на палубу вышли двое мужчин, которых громкий удар баржи разбудил от сна на судне.

ГЛАВА XII

Два тридцать утра

Немногие люди доброжелательной натуры, обладающие обычными способностями к наблюдению, могут прожить всю жизнь, не узнав в какой-то момент своей карьеры о том, что обстоятельства, полностью выходящие за пределы человеческого контроля, могут иногда проявлять дьявольскую способность превращать явную честность в кажущуюся нечестность — и то, что верно для мотивов, с той же степенью верности относится и к поведению.

Трое мужчин, стоявших, запыхавшись и неподвижно, на каком-то неизвестном причале на левом берегу Гудзона, можно было бы считать чрезвычайно честными людьми; они также не совершили ничего, что могло бы быть интерпретировано как противозаконное даже самым придирчивым критиком. Однако то, что МакКаллок скрыл фонарь, наводило на мысль о краже и противозаконных действиях. И хотя только он мог дать вескую причину для проявления крайней осторожности, поскольку лучше других понимал, какой ценный материал для прессы представит эта история, если она когда-либо станет известна, Кертис и Девар, как и он сам, с затаенным дыханием слушали крики и возгласы, доносившиеся из задней части причаленного судна.

— Черт возьми! — воскликнул один из напуганных членов экипажа. — Смотрите, что врезалось в нас — это же бортовой щит одной из шхун, да ещё с каким-то уродливым фонарем на её корпусе!

Фонарь судна мерцал в темноте, и другой голос грубо произнес:

— К счастью, у нас были буи, иначе она бы пробила в нас дыру. Похоже, она застряла прочно под нашими канатами; но иди-ка, Пэт, привяжи её крепко. У этого судна должен быть владелец, и придется платить за ущерб, а может быть, и компенсацию за спасение имущества.

Ирландец спустился в баржу. Трое мужчин на причале слышали, как он идет к фонарю, и видели, как его тусклый свет поднялся над палубой.

— Черт побери, это просто сказка, — прокомментировал кто-то. — Здесь нет никаких ваших стандартных формулировок, а просто отличный фонарь, подходящий для каюты дамы на яхте Вандербильта. И, ради всего святого, посмотрите…

— Сделайте так, чтобы там была ручка вместо нижней части, и всё должно быть отполировано, как у серебра в салуне Кейси.
— О, поторопись, Пэт, привяжи её, — сказал другой голос. — Бог знает, который уже час, а завтра у нас впереди долгий день.

Лампа переместилась назад, и ирландец начал более тщательно осматривать ситуацию.
— Здесь произошла какая-то подлость, Джордж, — крикнул он. — Канат для стоянки совсем не повреждён. Его просто перерезали.

Резкий шепот сквозь зубы МакКаллоха выдал его эмоциональное напряжение. Как же так — он, опытный полицейский из отряда Бродвея, должен был так полностью проиграть какому-то жалкому чужаку-водителю! Этот человек просто спустился с края причала и цеплялся, как морской улитка, за грубые деревянные балки; когда преследователи оказались на барже, один резкий удар острым ножом отправил их вниз по корме, а передний канат, освободившись от нагрузки, вероятно, сам собой размотался с опоры с той дьявольской изобретательностью, которую могут проявить неживые предметы в неожиданные моменты.

— Брось сюда кусок верёвки, — продолжил говоривший. — Этот парень совершенно бесполезен.

Шум падающей верёвки и различные возгласы ирландца показывали, что баржа закрепляется. Трое всё ещё ждали. Необходимость сохранять секретность, инстинкт оставаться незамеченными, уже исчезли, но не было смысла вести долгие и сложные объяснения с матросами; гораздо проще было вернуть владельца баржи, чтобы он оплатил возможные убытки от повреждения судна, если ответственность лежала на нём, а не на других.

Ругаясь и бормоча себе под нос, Пэт шатаясь шёл по причалу, неся лампу. Он прошёл в нескольких футах от неподвижной группы, и вскоре они услышали, как он и его напарник спускаются в свои каюты.

— Теперь нужен свет, — сказал полицейский, — и давайте убираться отсюда!

Стараясь не направлять фонарь на корабль, чтобы их движения не были услышаны и кто-нибудь не выглянул из люка, он тихо повел их к задней части причала. Крутая дорога вела вверх по холму слева, и поскольку это был единственный вероятный путь к машине, они пошли по ней.

После долгого подъема они добрались до лучшей дороги, которая в конце концов привела их на главную магистраль. Тут Кертис вспомнил о своих часах и с удивлением обнаружил, что уже половина третьего.

— Боже мой! — воскликнул он. — Мы, должно быть, потратили целых полчаса на этот путь. Интересно, ждет ли ваш человек, Девар, или он считает нас пропавшими и уходит домой?

— Что! Артур возвращается один и рассказывает моей тете, что в последний раз видел меня плывущим по реке Гудзон на барже вместе с полицейским и авантюристом из Пекина? Не очень-то!

— Надеюсь, вы правы, сэр, — сказал МакКаллох. — Даже когда мы доберемся до Нью-Йорка, мне придется попросить вас обоих прийти в полицейский участок и рассказать обо всем произошедшем. Я должен был быть там час назад, и к этому времени весь район уже, наверное, обыскали в поисках меня.

Девар громко засмеялся.

— Я не хочу вас пугать, МакКаллох, — не то чтобы вы были невротиком, судя по тому, как вы рискнули, позволив просверлить дыру в себе во время поисков на той проклятой барже, — но если вы думаете, что сможете разработать четкий план за время, пока у вас есть возможность использовать Джона Д. Кертиса в качестве гида, философа и друга, то вы заблуждаетесь. Вчера вечером я отправился из своего счастливого дома с намерением найти одинокого незнакомца и показать ему типичные достопримечательности Нью-Йорка. Ну и ну! Посмотрите на меня сейчас! Я опоздал на несколько минут к Джону Д., но оказался среди толпы у места убийства, в котором он играл важную роль. С тех пор я помогал взламывать двери отелей, нашел злодея, связанного и с завязанным ртом другими злодеями, стоял на голове в заведении Морриса Зигельмана, устроил беспорядки на Ист-Бродвее, помог детективу совершить кражу, оскорбил британского лорда и насмехался над венгром.

Принц… не говоря уже о всем этом беспорядке. Так что пока не стоит строить планы на вечер, МакКаллох — Джон Д. займет вас настолько, что у вас не будет времени использовать свой мозг для решения каких-либо проблем.

Полицейский даже не пытался понять скрытый смысл этих слов. Он был искренне рад, что смог выбраться из неловкой ситуации.

— В любом случае, — коротко сказал он, — если все закончится плохо, я могу позвонить своему начальнику из ближайшего полицейского участка. По крайней мере, он будет знать, где я нахожусь.

— Не будьте так уверены в этом. Предположим, вы позвонили своему начальнику до того, как сели на баржу — разве это что-то изменит? Чтобы доказать правильность моих слов, знаете ли вы, где вы сейчас находитесь? А я — нет.

Полицейский остановился и с новой тревогой посмотрел вперед. Здесь туман был реже, и точки света от ряда фонарей виднелись на протяжении довольно большого расстояния. Наступила неловкая пауза: все трое не могли вспомнить, чтобы они проезжали по подобной ровной дороге после спуска с холма и поворота на дорогу, ведущую к Гудзону.

— Заметили ли вы несколько минут назад, что по обеим сторонам дороги была низкая стена? — спросил Кертис, нарушая напряженное молчание.

Да, каждый из них ее видел.

— Я склонен считать, — продолжил он, — что эта стена была частью подвесного моста; автомобиль проехал под ним в темноте, а мы этого даже не заметили. Я уверен, что если мы вернемся по этой главной дороге, мы найдем нашу дорогу справа, примерно в трехстах ярдах отсюда.

Они решили попробовать. Девар широко улыбнулся, когда дорога действительно оказалась такой, как предсказывал Кертис.

— Что я вам говорил? — засмеялся он. — Джон Д. — китайский некромант. Я уже привыкаю к его уловкам, а вы привыкнете ещё через час-два. К четырем часам вы совсем не удивитесь, если окажетесь, что летите над равнинами Нью-Джерси на самолёте или пьёте чашку горячего кофе на пароходе у Сэнди-Хука.

— Я готов рискнуть и тем, и другим, сэр, если мы найдём вашу машину там, где оставили, — ответили они и быстро вышли наружу. В конце концов никто из троих не хотел оказаться заблокированным в какой-нибудь неизвестной дороге округа Уэстчестер в такое позднее время, и они были очень рады, когда сквозь сплошную стену темноты стал виден силуэт крана.

— Боже мой! Машина действительно здесь, — радостно воскликнул Девар.

Через несколько шагов автомобиль показался в поле зрения; свет его фар освещал причал. Броди стоял там, где раньше стояла баржа, и безразлично смотрел на реку; услышав их шаги, он обернулся и быстро подбежал к машине.

— Всё в порядке, Артур, — крикнул Девар, понимая, что шофёр, возможно, боится атаки сзади. — Маленький Уилли вернулся и больше не собирается плавать на разбитой барже в два часа ночи, если сможет этого избежать.

— О, это вы, сэр! — раздался ответ с явным облегчением. — Боже, как же я рад вас видеть! Я не знал, что делать. Я думал, что вы в безопасности, ведь слышал ваши голоса, когда вы уплывали, и предположил, что вы сможете добраться до берега поближе, но искать вас казалось бесполезным делом, поэтому, когда всё немного утихло, я решил остаться прямо здесь.

После первого вздоха волнения в спокойном голосе Броди появилась нотка тихой радости, указывающая на какие-то изменения.

— Что-нибудь произошло после того, как мы уплыли? — спросил Девар.

— Вы кого-нибудь видели? — спросил полицейский.

— Долгое время после того, как вы исчезли, вокруг царила тишина, подобная могильной, — сказал Броди медленно и приторно, как человек, которому дали шанс всей его жизни и который схватил его обеими руками.
— Значит, что-то всё-таки произошло? — нетерпеливо спросил Девар.
— Сначала ничего особенного, сэр, — раздражающе ответил он. — Я видел, как вы садились на баржу, и заметил, что она выходит в реку. Было совершенно ясно, что никто из вас не отпускал её, ведь по вашим словам вы были ещё более удивлены, чем я. Тогда я сказал себе: „Артур, дружище, баржи не отвязываются от пристани так просто, да ещё и в самый подходящий момент, если кто-то хочет избавиться от полицейского“. Простите, господин полицейский, но это были мои мысли.
— Попробуйте акселератор, Артур, — простонал Девар.
— Если со мной когда-нибудь случится авария, сэр, я всегда останавливаюсь и делаю заметки о следах колес; у меня есть лента для этой цели, и это экономит много времени на ругательства в суде позже, — серьёзно сказал Броди. Девар поклялся больше не перебивать его, так как это лишь стимулировало его тупую сообразительность.
Водитель продолжал ждать, позволяя своей философии проникнуть в умы тех, кто, возможно, не был склонен её принять. Убедившись, что споров не будет, он продолжил:
— Мне также показалось, что человек, который без колебаний бросает хорошую машину в реку, должен быть очень жестоким типом — таким, кто не побоится выстрелить в меня пару раз и уехать с машиной, так что никто ничего не заметит. Поэтому я вышел из-за руля и, стараясь держаться в тени, прокрался за ту кучу камней, — он кивнул в сторону груды обработанных камней, занимавшей один конец пристани.
Он ждал, словно хотел убедиться, что они оценили его пронырливость. Зубы Девара стиснулись, а МакКаллок беспокойно заёрзал, но никто не произнёс ни слова.

— Вы заметите, что до него всего несколько футов, — сказал он, внимательно измеряя расстояние, — но чтобы быть уверенным, что смогу добраться до того, кто может попытаться что-то сделать с машиной, я нащупал два полукирпича. Затем я стал ждать. К тому времени, а это заняло гораздо меньше времени, чем нужно, чтобы рассказать об этом, не было слышно ни звука, кроме шума реки. Последние слова, которые я от вас услышал, мистер Ховард, были…

— Я использовал такие выражения, которые ни один порядочный шофер не осмелился бы повторить, — отчаянно перебил его Девар.

— Возможно, сэр. Обстоятельства меняют ситуацию, как вы увидите, когда я закончу свой рассказ. Ну, я прислушивался к шуму реки, который напоминал плач ребенка, но никто не двигался; я начал чувствовать себя скованным и думал, что, возможно, поступаю глупо из-за всех этих усилий, когда над краем причала показалась голова.

Очевидно, после этой фразы требовалась драматическая пауза, и Броди хорошо знал свое дело. Возможно, он ожидал криков ужаса от своей аудитории, но их не последовало, поэтому, вздохнув, он продолжил:

— Могу вас заверить, господа, это избавило меня от ощущения скованности. Я положил один из полукирпичей в левую руку — я левша во многих вещах — и стал наблюдать за головой; было видно, что она тоже смотрит на машину. «Ну вот, — подумал я, — это тот самый парень, который плохо обращался с машиной, которая так хорошо ему служила, и он думает, что моя машина так же подойдет ему, как и та, которую он потерял». Думаю, я правильно понял его мысли. Возможно, он произнес бы вслух: «Эти спортсмены — идиоты. Они все на борту парохода на Гудзоне, включая шофера». Простите меня, господа, если я выразился не очень точно, но я пытаюсь понять его чувства, словно блуждаю в темноте, если можно так сказать.

Несмотря на все усилия сдерживаться, Девар почувствовал, что должен что-то сказать, иначе взорвется.

— Продолжайте, Артур, — сказал он. — Объясните всё подробно. Туман рассеивается, и у нас еще много времени до рассвета.

— Вся эта история — довольно странная штука, сэр, — серьезно сказал Броди.
— Местный специалист расскажет вам, насколько важно быть осторожным в подобных делах. У меня за время работы было пара судебных дел, и адвокаты могут полностью перевернуть всё с ног на голову, если вы начнёте выдумывать. Например, то, что я только что вам рассказал, не является доказательством. Тот человек ничего не сказал; я тоже. Мы вели настоящую игру в кошки-мышки, только я оказался кошкой... Ладно, уже поздно, так что продолжу рассказ. Голова того человека долго не двигалась, но в конце концов он всё же сделал ход, и вскоре тот самый водитель, который ускорился на 23-й улице, поднялся на причал и спрятался за краном. В его правой руке тоже было что-то, от вида чего у меня появилось плохое предчувствие, поэтому я крепко сжал свой кусок кирпича. На этот раз он не стал ждать так долго, а подкрался вперёд, как убийца с подмостков, заглядывая то сюда, то туда, но направляясь к машине. Однажды он посмотрел прямо туда, где я прятался, и я сильно испугался, ведь кирпич — это совсем не соперник для одного из этих новомодных пистолетов на расстоянии шести ярдов; но, видимо, он сам тоже нервничал, потому что не заметил ничего необычного в мою сторону. Затем он обошёл машину сзади и вернулся с той стороны, что была ближе ко мне. Полагаю, к тому времени он решил, что всё безопасно, поэтому взялся за ручку завода и начал запускать двигатель. «Сейчас или никогда!» — сказал я себе, встал и ударил его коленом прямо в поясницу. Он упал с криком, а я оказался сверху. У меня уже был готов второй кусок кирпича, чтобы разбить ему череп, если он будет сопротивляться, но первый удар уже достаточно его оглушил, что и было моей целью — захватить его.

Рука Броди скрылась в кармане, и он достал особенно зловещего вида автоматический пистолет.

Тогда МакКаллок повелительно сказал:
— Вы его поймали. Где он?

Броди действительно был мастером. Некоторые люди улыбнулись бы от торжества, но он лишь небрежно указал большим пальцем в сторону автомобиля:
— Там! — сказал он.

Полицейский подбежал к двери и с силой распахнул её. Он направил луч света от фонаря, который всё ещё держал в руке, на фигуру, стоявшую на коленях на полу в необычной позе. Из белого лица на него смотрели пара блестящих глаз — взгляд, полный ненависти и страха. Но из плотно сжатых губ не слетело ни слова. Быстрый осмотр показал, что пленника связали по рукам и ногам. Руки и ноги были соединены прочным веревкой, которая затем обмотала его шею; это создавало опасность удушья, если бы он попытался вырваться или даже выпрямить спину, согнутую к каблукам.

— С ним всё в порядке, — сказал Броди, который спокойно следовал за остальными. — Я сказал ему, что не хочу рисковать и вынужден сделать так, чтобы ему было неудобно, но что он не задохнётся, если будет молчать. Конечно, ему пришлось долго ждать, но я ничего не мог поделать, не так ли?

— Мы даём тебе всё лучшее, — прорычал МакКаллок. — Значит, ты использовал полкирпич, чтобы он не двигался, а потом уже нашёл верёвку?

— Это помогло, но я также сказал, что если он пошевелится, этот «игрушечный» предмет может случайно сработать, и, похоже, он понял, что это может причинить боль.

МакКаллок приблизил фонарь к бледному, искажённому лицу.

— Это Анатоль? — вдруг спросил он.

— Да, — ответил Кёртис, сразу же оценив его ловкость.

Их ждало раздражённое выражение лица, напоминающего маску; на нём читался явный страх. Из согнутой фигуры донёсся резкий металлический голос:

— Разрежите эту проклятую верёвку и позвольте мне встать!

— Нет никакой спешки, — хладнокровно сказал полицейский. — Мы не будем возражать против того, чтобы сделать вам жизнь более комфортной, если вы пообещаете отвести нас прямо к вашим венгерским друзьям.

Снова накатила волна ужаса, свидетельствующая о трепете сердца пойманного преступника, но он лишь снова выругался и заявил, что у них нет права мучить его.

МакКаллох понял, что ему предстоит иметь дело с закоренелым преступником, от которого не добьёшься признания под давлением совести. Он передал фонарь Кертису, наклонился и вытащил заключённого на землю. Развязав верёвку, кроме той, что была на лодыжках, он привёл его безжизненные руки вперёд и надел на запястья наручники.

— Ну, — сказал он, — если у вас ещё остался разум, вы будете молчать и наслаждаться поездкой обратно в Нью-Йорк.

— Почему меня арестовали? У меня есть право знать! — эти слова были скорее выкрикнуты, чем произнесены.

— Всё в своё время, Анатоль. Вам всё объяснят честно и ясно.

— Это не моё имя. Это имя француза.

— Оно прекрасно подошло вам несколько часов назад на 27-й улице.

— Меня там не было. Я могу это доказать.

— Конечно, можете. Вы были бы плохим вором, если бы не смогли. Но что это? — служитель нашёл несколько писем и кошелёк во внутреннем кармане плотно застёгнутой куртки шофёра. — «М. Анатоль Лабержери, адресату: Моррис Сигельман, владелец бара, Ист-Бродвей, Нью-Йорк», — сказал он. — Значит, вы знаете кого-то по имени Анатоль, так что мы уже в хорошем положении, как говорят дети, — саркастически продолжил он.

— Я ничего не скажу. Ничего не признаю. Требую присутствия адвоката, — был ответ полным вызова.

— Вы увидите кучу адвокатов, прежде чем штат Нью-Йорк перестанет вами интересоваться. А теперь я отведу вас в приличный тихий отель на ночь. Заходите... Осторожно с шагом. Дайте я помогу вам... Нет, тот стул, если...

Пожалуйста, присаживайтесь в уголок. Я пойду следом. Мистер Кёртис, я уверен, вы не будете против того, чтобы вас немного прижали — ведь мы втроем займем заднее сиденье. Если бы этот молчаливый и ничего не признающий господин всё-таки изменил своё решение и рассказал нам точно, как он провёл этот довольно захватывающий вечер, его рассказ помог бы сделать поездку более приятной.

Но Анатоль Лабержери, у которого был акцент француза, хорошо владевшего английским, явно решил сохранять молчание; большую часть долгой поездки до полицейского участка на 30-й улице, в районе которого произошло убийство, он не произнёс ни слова. Его присутствие в машине сильно сдерживало разговоры, по крайней мере, с Кёртисом и Деваром. Если их подозрения были обоснованными, он был соучастником ужасного преступления, и одна лишь близость к такому негодяю вызывала чувство отвращения, сравнимое лишь с тем отвращением, которое испытывает человек при контакте с проказой в её самой ужасной форме.

Но МакКаллок был в восторге. Он смотрел на своего пленника с почти дружеским интересом, подобным тому, с которым охотник на диких зверей смотрит на особенно редкий и опасный экземпляр. Он рассказывал анекдоты о знаменитых преступниках, и каждая история неизменно заканчивалась шуткой о «стуле» или пожизненном заключении. Однажды или дважды он рассказывал подробности о разгроме какой-то известной банды благодаря информации, полученной от одного из её членов, который в результате либо избежал наказания, либо получил лёгкий приговор. Но пленник оставался молчаливым и, по-видимому, равнодушным. Тогда Кёртис, который размышлял над некоторыми аспектами этой чрезвычайно сложной загадки, предложил новую версию:

— Самой странной деталью в этом деле, вероятно, вы не знаете, мистер МакКаллок. По сути, люди, убившие журналиста, действовали совместно с французом по имени Жан де Куртуа; их общей целью было помешать браку, запланированному на прошлую ночь. Однако этого же де Куртуа нашли с заткнутым ртом и связанным в его номере в отеле „Централ“ незадолго до полуночи. Кто-то жестоко обошёлся с ним, и удивительно только то, что его не убили сразу.

Теперь охранник, стоявший совсем близко к пленнику, почувствовал, как тот едва заметно и совершенно непроизвольно вздрогнул при упоминании имени де Куртуа; не было никаких сомнений в том, что он напрягал слух, чтобы расслышать каждое слово, произнесенное Кёртисом.

Подтолкнув последнего, МакКаллох спросил:

— Значит, вчера вечером чуть не произошло вмешательство в две свадьбы, сэр?

— Нет, не в две, а только в одну. Я женился на этой даме.

— Вы действительно женились!

Недоумение полицейского было явно искренним, но, несмотря на удивление, он внимательно следил за малейшими движениями или проявлениями эмоций со стороны пленника.

— Да, — сказал Кёртис. — Я женился на ней до половины девятого.

— Значит, вы должны были знать кого-то из тех, кто был причастен к этому делу?

— Нет, не в том смысле, который вы имеете в виду. Я не могу сейчас сообщить все подробности, но вы узнаете их в свое время. Я хочу подчеркнуть следующее: смерть бедного мистера Хантера была совершенно ненужной. Думаю, он оказался втянутым в эту интригу из-за своего журналистского инстинкта, стремления получить эксклюзивные сведения о сенсационном событии, связанном с несколькими известными людьми. Негодяи, использованные теми, кто хотел достичь собственных целей, даже не держались друг за друга, и, без сомнения, напали на Хантера по ошибке.

— Значит, они хотели убить вас?

— О, нет. Они даже не слышали обо мне. Я появился из ниоткуда, или почти так, ведь вчера в это время я находился в Атлантическом океане.

МакКаллох понимал, что француз был сильно потрясен словами Кёртиса, и продолжил разговор. Это имя, де…

Куртуа, по-видимому, дал ключ к пониманию причин беспокойства этого человека, поэтому тот продолжал настаивать на этом.

— Видел ли мистер Стейнголл де Куртуа? — спросил он.

— Да. Мы с мистером Деваром сопроводили его в комнату де Куртуа и освободили этого негодяя.

— Тогда всё ясно, — решительно сказал полицейский. — Если человек с камерой осмотрел де Куртуа, значит, все они в одной компании. Вы слушаете, Анатоль? Для вас это должно быть действительно интересное зрелище.

— Мсье де Куртуа — мой друг, — угрюмо ответил тот.

— О, правда? Значит, вы что-то знаете о происшествиях на 27-й улице, да?

— Я вам ничего не скажу, но зачем мне отрицать, что я знаю мсье де Куртуа?

— Или то, что вы француз, — тихо добавил Кертис. — Одно из немногих слов на французском языке, которое иностранец никогда не сможет произнести, — это слово «мсье», особенно когда после него стоит «де». Я говорю по-французски достаточно хорошо, чтобы понимать свои ограничения.

— Ну же, Анатоль, говорите уже, — шутливо сказал МакКаллок. — У вас нет никаких шансов на успех, как у куска льда в пламенах ада.

— Оставьте меня в покое, я устал, — сказал тот, снова погрузившись в равнодушие; это состояние не исчезло даже тогда, когда Броди остановил машину перед полицейским участком на Уэст-30-й улице.

Появление полицейского с пленником и сопровождающими вызвало некоторый переполох среди его коллег. Начальник полиции был тем самым офицером, который ещё несколько часов назад подозревал Кертиса; его мнение не изменилось полностью, лишь слегка изменилось.

Он мрачно взглянул на Кертиса и Девара, но, очевидно, обрадовался, увидев МакКаллока с пленным шофером.

— Здравствуйте! — крикнул он. — И где же вы пропадали?

— Далеко от дома, мистер Эванс, — ответил полицейский. — Но это того стоило. Это Анатоль, его ещё зовут Лабержери — человек, разыскиваемый за убийство на 27-й улице.

— Черт возьми! Где вы его взяли?

— Далеко, за Йонкерсом.

— Подождите минутку.

Он быстро подошёл к телефону и позвонил в штаб.

— Алло, — сказал он, когда кто-то ответил. — Мистер Стайнголл или мистер Клэнси здесь? Оба? Хорошо, соедините меня... Это вы, мистер Стайнголл? Это Эванс из 23-го района... Сержант МакКаллок только что привёз заключённого — шофёра Анатоля; мистер Кёртис тоже здесь... Полное имя — Анатоль Лабержери.

Следовала небольшая беседа. Остальные слышали странный хриплый голос, который в остальном был неузнаваем, но было ясно, что начальник полиции сильно смущён. Наконец он позвал Кёртиса.

— Вас просят, — лаконично сказал он.

Кёртис подошёл к телефону, и вскоре стало понятно, почему голос Стайнголла звучал так насмешливо.

— Где-то что-то не так, — сказал он. — Анатоль Лабержери — порядочный владелец автомастерской. Я хорошо его знаю. Полчаса назад я разбудил его, в основном из-за его имени, и он сказал мне, что мистер Хантер вчера вечером арендовал у него машину, но так и не появился в назначенном месте и время, а шофёр вернул машину в мастерскую в ожидании дальнейших указаний.

— Я не хочу клеветать на Анатоля Лабержери, — сказал Кёртис, — но я абсолютно уверен, что арестованный — это водитель машины, в которой...

Венгры сбежали. Он также признал, что Жан де Куртуа — его друг.

Тихий свист выразил пересмотренное мнение Стейнголла относительно ситуации.

— Не уходите, — сказал он. — Мы с Клэнси будем у вас менее чем через четверть часа.

Кертис положил трубку и сообщил о новом развитии событий. Француз не показал никакого интереса к этому. Он рухнул в кресло и выглядел как настоящий дегенерат.

Но Девар похлопал МакКаллока по широким плечам.

— Разве я вам не говорил? — воскликнул он. — У нас впереди ещё целая ночь. Ух ты! Я напишу книгу, когда всё это закончится!

ГЛАВА XIII

В которой леди Гермиона «действует в лучших интересах»

Вскоре после того, как ему, по-видимому, удалось избавиться от большинства людей, причастных к хаосу, царившему в течение нескольких часов в этом убежище среднего класса — отеле „Центральный“ на 27-й улице, его призвали столкнуться с новым кризисом.

Как он объяснял в последующие дни благословенного спокойствия:

— Самое странное во всей этой истории было то, что у меня не было ни малейшего представления о том, что произойдёт дальше. Всё происходило как молния: мгновенно и так же внезапно, не повторяясь дважды в одном месте.

Не стоило ожидать, что человек такого социального положения и с таким опытом, как граф Валлеторт, позволит себе быть униженным полицейским и кучкой непонятных людей вроде Девара и членов семьи Кертисов. Когда прохладный ночной воздух успокоил его гнев, и он оказался вдали от атмосферы негативного презрения своего зятя и равнодушия Стайнголла, он начал осмысливать ситуацию. Хотя он и не был совсем чужаком в Нью-Йорке, он совсем не разбирался в технических аспектах правовых и полицейских процедур, поэтому решил обратиться за профессиональной помощью. Было уже поздно, но это лишь создавало трудности, которые человек с средним уровнем интеллекта мог преодолеть. Он зашел в импозантный отель на Бродвее, показал свою визитку и попросил позвать менеджера.

К нему тут же подошел приветливый служащий, подумав, что его отель вот-вот получит новые похвалы; он был немного удивлен объяснением графа о том, что ему нужен известный адвокат, и он обратился к владельцу важного отеля как к человеку, который вряд ли сможет помочь, но все же ответил с быстрой вежливостью.

«В нашем отеле сейчас находится несколько адвокатов, милорд», — сказал он. «Каждый из них — выдающийся специалист в своей области. Могу ли я спросить, нужна ли вам помощь по вопросам недвижимости, коммерческим делам или уголовным обвинениям?»

«В некотором смысле — последнее», — ответил граф. «Один из моих родственников вступил в брак при условиях, которые являются незаконными, или, по крайней мере, крайне нерегулярными».

Служащий погладил себя по подбородку.

«Мистер Отто Шмидт только что завершил дело о признании брака недействительным», — задумчиво сказал он.

«Именно тот человек, который мне нужен. Он здесь?»

Через пять минут граф оказался наедине с мистером Отто Шмидтом в его личном кабинете. Адвокат был невысоким человеком, который поразительно походил на яйцо: круглая голова, круглое тело…

Чрезвычайно толстые ноги, сужающиеся к крайне маленьким ступням, образовывали идеальный овал; его кожа слоновой белизны, а также странная складка, проходящая вокруг лба и ушей под совершенно лысой головой, создавали впечатление, будто яйцо было сварено, а верхняя часть отрезана и заменена.

Но вскоре он показал, что это «яйцо» на самом деле целое и неповреждённое. Он слушал в полной тишине, пока его светлость не рассказал всю историю. Учитывая всё, рассказ в основном соответствовал действительности.

В нём были упущения — например, не упоминалось о сговоре между встревоженным отцом и графом Ладиславом Вассиланом с одной стороны и Жаном де Куртуа с другой, — а также существовали совершенно необоснованные обвинения против характера и качеств Кертиса. Но в целом мистер Шмидт смог, как он сам выразился, «довольно точно оценить ситуацию».

Как и любой другой человек здравого смысла, узнавший о происшествиях той ночи из полного рассказа, он сначала выразил своё удивление.

— За долгую и разнообразную профессиональную карьеру мне доводилось иметь дело с некоторыми странными случаями, — сказал он; веки, почти лишённые ресниц, на мгновение опустились над парой тёмных и необычайно пронзительных глаз. — Но я никогда не слышал ничего подобного. Вы говорите, что имя детектива, который рассказал вам об убийстве и о связи Джона Делэнси Кертиса с ним, — Стейнгалл?

— Да.

Веки снова опустились. Поскольку у мистера Шмидта также не было бровей, его лицо было бледным и безжизненным; губы сомкнулись в тонкую линию над подбородком, который переходил в складки мягкой плоти там, где должна была быть шея. В такой момент его черты приобретали неприятный вид маски смерти, хотя это впечатление исчезало, когда его яркие глаза смотрели из выпуклых глазниц.

— Но я знаю Стейнгалла, — сказал он. — Он возглавляет Нью-Йоркское бюро детективов, человек с высочайшей репутацией, способный…

«Доверие к судам, не говоря уже о его отделе», — сказал граф раздраженно.

«Мне показался он способным человеком, но я абсолютно уверен, что он не осознал той роли, которую сыграл этот парень, Кёртис, во всем этом деле», — сказал граф.

«Мне кажется, что ваша дочь, леди Гермиона, вряд ли могла быть влюблена в де Куртуа, как это обычно называют. Как бы глупо это ни звучало, мне необходимо найти мотив».

«Уважаемый сэр, эта идея абсурдна. У меня есть основания полагать, что она хотела сделать этот брак щитом или прикрытием для собственных целей, которые, к сожалению, были обусловлены упрямым желанием не выходить замуж за человека, подходящего во всех отношениях — по происхождению, социальному статусу и перспективам».

«Ее собственные цели. Что это именно значит?»

«Это значит, что она заключала брак лишь формально. Разве вы не видите, что именно это позволило такому наглому постороннему, как Кёртис, предложить свои услуги в качестве замены де Куртуа, в то время как моя ошибочно настроенная дочь была готова их принять?»

«Ах!»

Веки снова плотно сомкнулись, и граф, чувствуя раздражение и беспокойство из-за этой неприятной привычки, шумно передвинул кресло. Однако он обнаружил, что мистер Шмидт держит веки закрытыми гораздо дольше, чем раньше. Поскольку адвокат производил на него впечатление силы и компетентности, граф решил терпеть эту странность, которая, безусловно, была тревожной.

«Могу ли я спросить, является ли ваша дочь той самой красавицей, о которой все говорят, милорд?» — внезапно спросил Шмидт.

«Да. Она очень красива, но…»

— Мотив, милорд, мотив! Я задавался вопросом, почему Кертис ведет себя как полный идиот. Ну а помимо вашей естественной неприязни к этому человеку, как бы вы его описали?

— Он выглядит джентльменом, и при обычных обстоятельствах я считал бы его своим равным в обществе, — признал граф.

— Значит, какими бы печальными ни были обстоятельства, он предпочтительнее французского учителя музыки?

Тогда знатный лорд разозлился.

— Черт возьми! — воскликнул он. — Вы почти такие же плохие, как тот детектив. Я не собираюсь размышлять о том, подходит ли Кертис или нет, или сравнивать его с таким червем, как де Куртуа. Я хочу, чтобы это брак был аннулирован. Я хочу, чтобы его арестовали. Я хочу, чтобы закон помог мне избавить дочь от последствий её собственной глупости. Ведь такой брак не может быть законным!

Шмидт взвесил ситуацию, находясь за завесой, и его спокойный ответ успокоил разъяренного клиента.

— Эта идея, возможно, нежизнеспособна — почти отталкивающа, — сказал он, — но закон в этом вопросе регулируется столькими противоречивыми решениями, что я не могу сразу высказать обоснованное мнение. Видите, здесь вступает в игру вопрос о приданом. И... где сейчас леди?

— Я не знаю.

— Вы оставили Кертиса в отеле «Централ»!

— Да.

— В компании со Стайнгаллом, двумя пожилыми Кертисами и молодым Деваром?

— Да.

— Почему вы не спросили адрес вашей дочери?

— Я был настолько шокирован тем, что считал официальным одобрением такого возмутительного поступка, что ушел в ярости.

Мистер Отто Шмидт встал, или, точнее, поднял свою вытянутую фигуру с небольшого угла на стуле в горизонтальное положение.

— Пойдемте в отель, — сказал он. — И больше никакой ярости. Оставьте расследование в моих руках, милорд; будет странно, если я не сумею прояснить те вопросы, которые сейчас сбивают нас с толку — более того, можно сказать, что они вызывают психический дискомфорт.

Таким образом, когда граф и мистер Шмидт вошли, Кранц, служащий ресепшена в Отеле «Централ», как раз видел, как врач, пришедший ввести де Куртуа бромид, покидал здание.

Как оказалось, этого адвоката он знал: Шмидт руководил юридической частью компании, которая восстанавливала отель, поэтому служащему было невозможно скрыть от него то, о чем сразу же шла речь.

— Мистер Стайнголл ушел? — вежливо спросил Шмидт.

— Да, сэр. Он ушел отсюда почти полчаса назад, — ответил служащий, внешне сохраняя спокойствие, но в душе задаваясь вопросом, какая еще новая «бомба» взорвется в его измотанном разуме.

— Это убийство и связанные с ним обстоятельства представляют собой чрезвычайно странную ситуацию, — сказал адвокат.

— Да, сэр.

Кранц не обманывался. В тот вечер он уже сотни раз отвечал на подобные вопросы, но, безусловно, сейчас его ждет пытка из-за какого-нибудь фантастического откровения, о котором только сумасшедший мог бы подумать.

— А теперь о мистере Джоне Делэнси Кертисе, — промурлыкал Шмидт. — Было ли окончательно установлено, что он прибыл в Нью-Йорк из Европы сегодня вечером?

— Думаю, да, сэр, — равнодушно ответили они. — Думаю, полиция в этом вопросе удовлетворена, и он сам указал свой последний адрес как Пекин.

— Пекин!

— Да, сэр.

Все неизменно удивлялись, когда слышали о Пекине. Если бы Кертис назвал свое недавнее место жительства «Луной», это было бы воспринято лишь как еще более загадочное место.

— Значит, — сказал Шмидт, закрыв глаза, — если предположить, что он действительно тот странник, за кого себя выдает, то у него не может быть никакой личной причастности к убийству мсье Жана де Куртуа?

Вот еще один «комет» упал на 27-ю улицу. Кранц поморщился, словно адвокат ударил его.

— Мсье де Куртуа! — выдохнул он. — Кто сказал, что его убили? Да, с ним действительно не все в порядке, но, насколько я знаю, в эту минуту он крепко спит в постели.

— Крепко спит! — рявкнул граф, который был абсолютно уверен, что Кертис должен быть причастен к смерти француза ради собственных целей.

Отто Шмидт положил умиротворяющую руку на плечо лорда.

— Успокойтесь, — прошептал он. — Помните мои указания. Расследование пока находится в моих руках.

— Но, черт возьми, человек...

— Да, это поразительно, это меняет всю картину дела. Но вы же видите ценность спокойствия и разумного подхода.

Человек в форме яйца определенно имел право претендовать на заслуги за это открытие, и во многих последующих объяснениях он редко упускал возможность это сделать.

Друзья восхищались этим необычным случаем, но он так и не понял, насколько глубоко граф был обманут из-за своей первоначальной ошибки.

— Но, сэр, — возразил клерк, — с самого начала не предполагалось, что мистера де Куртуа убили. Сначала никто не знал, кто этот бедный человек, потому что пальто мистера Кертиса и его собственное случайно поменялись в суматохе после совершения преступления. Полиция обнаружила на его одежде инициалы H. R. H., и это позволило опознать его как мистера Генри Р. Хантера, известного журналиста из Нью-Йорка. Если бы я сам его видел, я бы сразу всё прояснил, ведь он часто приходил сюда навещать мистера де Куртуа.

— Действительно! Это очень интересно, поистине интересно.

— Вы уверены, что то, что вы говорите, верно? Мистер Хантер, убитый человек, был знаком с мсье де Куртуа?

Этот вопрос задал граф Валлеторт; его ранее гневное замешательство вдруг сменилось серьезным выражением лица, что свидетельствовало о серьезных последствиях, связанных с словами клерка.

Бедный Кранц мог бы укусить себя за язык за свою болтливость. Он был совершенно измотан и хотел как можно скорее вернуться в свою комнату, чтобы восстановить силы долгим сном. Теперь, по-видимому, он ненароком снова разжег всю эту ужасную ситуацию. Но уже не было выхода. Взявшись за дело, он был вынужден до конца его довести.

— Да, милорд, абсолютно уверен, — процедил он сквозь зубы.

— Ах! — Шмидт начал думать, что это удивительное бракосочетание может превратиться в настоящую сенсацию. — В таком случае становится крайне важным, можно даже сказать необходимым, чтобы мы с милордом немедленно встретились с мсье де Куртуа.

— Простите, сэр, — сказал клерк, отчаянно опираясь на указания детектива, — но мистер Штайнгалл приказал, чтобы никому не разрешали навещать мистера де Куртуа сегодня вечером.

— Оставленные приказы? Этот человек находится в этом отеле?

— О, да, я всё время об этом знал, — вмешался граф. — Он жил здесь… Разве вы не понимаете? Именно поэтому я и совершил ошибку, предположив, что…

— Простите меня. — Адвокат снова поднял руку и обратился к клерку: — Вы ведь не можете ожидать, мистер Кранц, что я буду считать „приказы“ мистера Штайнгалла чем-то, что может повлиять на мои действия. Пожалуйста, немедленно проводите нас с лордом в комнату мсье де Куртуа.

Не оставалось ничего другого, как подчиниться. Кранц прекрасно понимал, что утром его ждут гневные акционеры отеля, которые разорвут его на куски, если Отто Шмидт сообщит о каких-либо его действиях негативную информацию.

Но визит к де Куртуа закончился неожиданно. Француз, все еще одетый в вечернее платье — ведь это традиционная свадебная одежда его народа, — лежал на кровати и спал крепким сном, усиленным действием бромида. Два чернокожих слуги, надеявшиеся на что-то более захватывающее, сидели на полу и играли в пинокль. Все попытки лорда Валлеторта разбудить спящего оказались бесполезными. Но — и это было важно — он видел де Куртуа и теперь не сомневался, что тот жив и, по-видимому, находится в хорошем здравии, или, по крайней мере, физически не пострадал.

— Этого человека опоили, — сказал адвокат, наблюдая за безуспешными попытками графа разбудить француза. — Неужели комната мистера Кертиса находится рядом с этой?

— Она прямо над нами, — ответил клерк.

— Боже мой!

Шмидт посмотрел в потолок, словно надеясь увидеть потайную дверь. — Мистер Кертис сейчас там?

— Нет, сэр.

— Где он?

— Он ушел вместе с мистером Деваром.

— О! Вы знаете, куда они пошли?

Кранцу хотелось солгать, но Шмидт был влиятельной фигурой в отеле «Централ».

— Думаю, сэр, он в отеле «Плаза».

— Это большой отель, рядом с Центральным парком, не так ли? — с нетерпением спросил граф.

— Простите меня, милорд. — Адвокат не любил делиться своими секретами, а манера служащего показывала, что тот плохо осведомлен о некоторых деталях дела.

Валлеторт хотел немедленно поехать на такси в отель «Плаза», но Шмидт возражал против этой идеи. Он разделял уверенность графа в том, что там можно будет найти Гермиону, но перед встречей с ней он хотел получить множество деталей, отсутствие которых его юридический ум уже заметил в предыдущих рассказах его клиента.

Поэтому он отвел нетерпеливого дворянина в тихий угол ресторана и вытянул из его нежелающих отвечать уст информацию о графе Вассилане и планах на брак, которая ранее не сообщалась.

Кранц воспользовался возможностью, чтобы позвонить Стейнгаллу и рассказать ему часть произошедшего. Он не сказал, что граф и Шмидт действительно видели де Куртуа, и умолчал о том, что тот раскрыл информацию о местонахождении Кертиса. Не то чтобы он хотел умышленно ввести детектива в заблуждение, но он считал, что поступил неосторожно, и не было нужды об этом объявлять. К тому же он никогда не слышал, чтобы упоминалось имя Гермионы, или же был достаточно благороден, чтобы рискнуть возможными проблемами на следующий день ради спасения женщины от беды.

Юридическая осторожность Шмидта должна была иметь далеко идущие последствия для событий той ночи. Она стала одним из небольших факторов, повлиявших на развитие событий…

Это движение набирало неудержимую силу и могло поглотить многих людей, прежде чем его бесконтрольный хаос иссякнет. Если бы он поддался на уговоры графа и сразу же поспешил на площадь, он встретил бы там Кертиса и Стайнголла, и эти двое, возможно, смогли бы направить стремительно развивающиеся события в другое русло. Но, конечно же, он хотел точно понять, в каком положении находится. Одним словом, это яйцо было отлично по своему составу, но ему не хватало свежести только что снесенного яйца.

Поэтому, пока граф чуть не задохнулся от возмущения, увидев запись в книге посетителей на площади: «Мистер и миссис Гермиона Кертис, Пекин», госпожа и служанка снова обсуждали поразительные события, произошедшие с того момента, как Джон Деланси Кертис позвонил в дверь квартиры номер 10 по адресу: улица 59-я, дом 1000.

«Если бы только я знала, как поступить правильно!» — вздохнула Гермиона со слезами на глазах. «Боюсь, Марсель, я была слишком эгоистичной, слишком заботилась только о себе и совершенно не думала о других. Я позволила мистеру Кертису оказаться в ужасном положении…»

«Я уверена, мадам, что он так не думает», — перебила её Марсель, запыхавшись.

«Для меня самое ужасное именно в этом. Все жертвы приносит он».

«Что! Чтобы получить жену вроде вас, мадам!»

«Я не его жена».

«Ну, вы не замужем, как те, кто уезжает в медовый месяц и целую неделю находит рис в своей одежде. Но мистер Кертис говорит, мадам, что по закону вы все равно его жена. Я уверена, что он уже очень вас восхищается, так что кто знает…»

«Марсель, вы действительно думаете, что я могла бы выйти замуж за любого мужчину, который воспользовался бы мной из вежливости, возложил бы на меня обязанности, пришел бы на помощь в момент отчаяния?»

— Нет, мадам, не если он действительно так думает. Но у меня есть предчувствие, что мистер Кёртис причинит вред любому другому мужчине, который осмелится что-то подобное предложить. Это легко понять по тому, как он смотрит на вас…

— О, пожалуйста, перестаньте! Я для него ничто. Вы принимаете его доброту за нечто совершенно невозможное; от одних только слов об этом у меня начинается истерика.

Марсель знала лучше. В глубине своего проницательного ума она чувствовала, что покрасневшее лицо и сверкающие глаза леди Гермионы были следствием именно той безрассудной и неразумной гордыни, о которой они говорили. Действительно, Гермиона не могла оставить эту тему. Она запрещала её, отвергала, возмущалась её абсурдностью, но снова и снова возвращалась к ней, словно ребёнок, очарованный каким-то ужасающим, но в то же время завораживающим объектом.

Горничная ломала голову, пытаясь придумать какие-нибудь женские аргументы, которые могли бы убедить импульсивную хозяйку в том, что Кёртис может считать свои брачные отношения совсем не такими безнадёжными, как считает его «жена». Вдруг раздался стук в дверь гостиной, что насторожило их обеих.

И действительно, постоянный страх, который их преследовал, оказался обоснованным: слуга объявил: «Граф Валлеторт и мистер Отто Шмидт». Прежде чем ошеломлённая Марсель успела произнести хоть слово протеста, оба мужчины уже вошли в комнату.

Позже Марсель сказала, что ничто из событий тех бурных часов не удивило её так, как то, как леди Гермиона встретила своих нежелательных гостей. Незадолго до их прихода она была безрассудной, сомневающейся и колеблющейся девушкой, раздираемой эмоциями, колеблющейся между полуутешением и полным отчаянием. Но теперь она вышла из своей спальни без малейших колебаний и встретила своего отца и адвоката с гордым спокойствием, что явно сбило их с толку и совершенно ошеломило Марсель.

— Ах! Наконец! — сказал граф, пытаясь говорить самодовольно, но у него это плохо получилось, потому что его поведение и слова были крайне драматичными.

— И слишком поздно! — сказала её дочь, пристально глядя на Шмидта тем внимательным взглядом, каким обычно рассматривают экспонаты в музее естественной истории.

— Простите, ваше сиятельство, не слишком поздно, а скорее вовремя, как я думаю.

Отто Шмидт без колебаний встретил её взгляд. Он был человеком, который, несомненно, привлекал внимание, когда говорил. Его тон был уважительным, но решительным. Его черные глаза внимательно изучали эту очаровательную и умную женщину. Её редкая красота, естественная походка, изящество фигуры, гармоничность наряда — всё это имело свою привлекательность. Он даже дождался её ответа, создавая таким образом атмосферу доверия, показывая, что не собирается давить на неё или неправильно её понимать.

— Я слышала ваше имя, но могу ли я спросить, зачем вы здесь? — спокойно спросила она.

Ему было приятно убедиться, что он не ошибся, недооценив его интеллект.

— Очень разумный вопрос, леди Гермиона, — сказал он. — Я юрист, довольно известный в Нью-Йорке. Ваш отец обратился ко мне по поводу брака, который вы заключили сегодня вечером.

— Раз, как вы говорите, брак уже заключен, то это объяснение вряд ли может оправдать ваше присутствие здесь.

Он улыбнулся, и лорд Валлеторт, который за прошедший час ни разу не видел, чтобы Отто Шмидт улыбался, понял, что до сих пор не оценил по достоинству качеств своего нового союзника.

— Это юридическая привычка — излагать события в правильном порядке, — мягко ответил он. — Но эти вопросы следует обсудить наедине.

— Нет, Марсель, не уходи, — сказала Гермиона, скрывая свой страх под маской холодного равнодушия и останавливая движение служанки.

Ответ на намек адвоката: «Марсель Леру полностью заслуживает моего доверия, — объяснила она. — Вы не можете сказать ничего такого, чего бы она не услышала».

«Я обязан вашей светлости, но мне пришлось упомянуть о её присутствии», — сказал Шмидт. «Что ж, мне жаль быть носителем неприятных новостей, но вас ввели в заблуждение, заставив принять участие в церемонии бракосочетания с Джоном Делэнси Кертисом с помощью грубых и обманных действий. Полагаю, он сказал вам, что мсье Жан де Куртуа мёртв. Это неправда. Мсье де Куртуа жив и в этот момент находится в своём номере в отеле „Централ“ на 27-й улице. Его держали там в то время, когда вы его ждали — принудительно, с помощью методов, которые необходимо расследовать. Но самое важное сейчас — это то, что он жив. Нужно ли мне объяснять, что это означает? Нужно ли подчеркивать ложь, с помощью которой этот человек, Кертис, достиг своей цели? Ваш отец, граф, и я сам видели Жана де Куртуа несколько минут назад. Вероятно, и не без причины, вы сомневаетесь в моих словах. Если так, пожалуйста, сами позвоните в отель „Централ“ и спросите, там ли мсье де Куртуа. Вы вряд ли поверите, что персонал отеля сговорится с нами, чтобы обмануть вас. Также вы можете позвать сюда менеджера. Он меня знает и заверит вас, что я не из тех, кто прибегает к хитростям или лжи».

«Но кто-то же был убит, не так ли?»

Губы Гермионы побелели, но её храбрость была великолепной, хотя её бедное сердце готово было взорваться от бешеных ударов — она была уверена, что этот спокойный человек говорит правду. А если он говорит правду, значит, её герой с золотой головой оказался обычным человеком.

«Да, к сожалению, журналист по имени Хантер».

Шмидт был мастером своего дела. Он знал, когда следует говорить мало.

«Но сам мистер Кертис тоже мог быть обманут».

«Мистер Кертис был среди тех, кто притворялся, что освобождает де Куртуа от оков. Ваш несчастный друг был жестоко связан и заклеен ртом в своём номере в отеле, и сейчас восстанавливается после пыток, которым его подвергли».

— Мистер Кёртис не мог знать об этом, когда был зда, чуть более получаса назад.
— Он знал об этом два часа назад. Не только он, но и мистер Стейнголл тоже знал. Разве никто из них вам не сказал?

В полном отчаянии, с разбитым сердцем — не из-за собственных трудностей, а скорее из-за потери веры, — Гермиона обратилась к графу.
— Отец, это правда?
— Абсолютная правда, до последней буквы. Я действительно считаю, что вам следует подтвердить показания мистера Шмидта, сверившись с информацией в Центральном отеле.
— И распространить мою печальную историю как можно шире!.. Не могли бы вы теперь оставить меня? Мне нужно подумать и принять решение.
— Ещё одно слово, ваша светлость, и я закончу, — сказал адвокат медленным, серьёзным тоном, который не мог не быть убедительным. — Ущерб пока ещё не необратим. Но вам нельзя оставаться здесь. Вы зарегистрированы в книгах отеля как жена Джона Делэнси Кёртиса, и, если можно так сказать, ваш собственный смысл добра и правильности не позволит вам оставаться в отеле до завтра. Я клянусь своей репутацией, что это значительно упростит юридические процедуры для аннулирования брака, если вы как можно скорее разорвете отношения со своим так называемым мужем после того, как узнаете о его преступлениях.

Гермиона не была из тех женщин, которые теряют сознание в кризисные моменты, хотя сейчас она с радостью нашла бы в бессознательном состоянии утешение от острой боли, разрывавшей её душу.
— Я думаю… я понимаю, — слабым голосом сказала она. — Не могли бы вы уйти?
— Но разве вы не пойдёте со мной, Гермиона? — спросил её отец. — Я даю вам слово чести, что не будет никаких обвинений.
— Сегодня вечером мне нужно побыть одной, — воскликнула она, вспыхнув страстным гневом. — Мы с Марселль вернёмся в мою квартиру. Вы знаете, где она.

Да. Приходите утром, в любое время, которое выберете, но уходите сейчас же, иначе я откажусь покидать отель, какими бы ни были последствия.

Её голос поднялся почти до крика, и Шмидт, глубоко изучавший человеческую природу, понял, что любое дополнительное давление будет фатальным. Он добился своего. Она сдержит обещание — в этом он был абсолютно уверен, — но если её раздражительный темперамент подвергнется чрезмерному давлению, она прижмётся к стене и будет противостоять как закону, так и обычаям.

— Пойдёмте, — сказал он графу и, вежливо поклонившись Гермионе, буквально вытащил её отца из комнаты.

Гермиона не плакала. У неё больше не было слёз, она была измотана тщетными сожалениями, но была полна решимости. Как только дверь закрылась, она взяла телефон, и вскоре появился проклятый Кранц, чтобы подтвердить слова адвоката.

Марсель плакала, словно потеряла возлюбленного или какого-то близкого родственника; когда Гермиона попросила её подготовиться к отъезду, та не обратила на это внимания, а лишь громко стенала от горя.

— Я не верю им, мадам, — всхлипывала она. — Мистер Кёртис сломает шею этому адвокату завтра... Я знаю, что он это сделает... Неужели мистер Кёртис убил бедного мистера Хантера? Если нет, то зачем ему связывать того француза?.. И разве он не свяжет двадцать французов, если захочет жениться на вас!

Гермиона наклонилась и погладила девушку по плечам, ведь Марсель упала на колени прямо на коврик у камина, пока её хозяйка разговаривала по телефону.

— Ты была моей очень хорошей подругой, Марсель, — сказала она, и печаль в её голосе заглушила более громкий плач служанки. — Не подведи меня теперь, дорогая! Я хочу написать письмо, и никаких сомнений быть не может: мы с тобой должны уехать до возвращения мистера Кёртиса. Не волнуйся и не теряй веры в провидение. Один великий человек когда-то написал: «Бог на небесах, и со всем в мире всё в порядке». Мы с тобой должны стараться в это верить и полностью доверять его обещанию... Вот так! Поторопись, я скоро присоединюсь к тебе.

Утром мы попросим принести наш багаж, тем самым избегнув привлечения внимания в отеле сегодня вечером.

Как бы храбрая она ни была, оставшись одна в комнате, она прижала руки к лицу от чистого отчаяния. Но буря прошла, и она села писать.

ГЛАВА XIV

ТРИ ЧАСА УТРОМ

Эванс, начальник полиции 23-го района, должен был выслушать довольно длинный рассказ от МакКаллоха. Тот не пощадил себя в своем повествовании. Он признал свои три ошибки в оценке ситуации. Во-первых, ему следовало послушаться совета Девара во время остановки на 42-й улице и арестовать предполагаемого «Анатоля» прямо там; во-вторых, он мог бы получить дополнительные доказательства того, что части автомобиля были очищены — доказательства, которые теперь уничтожены водами Гудзона; в-третьих, ему следовало попросить Броди перехватить беглеца задолго до того, как стало возможным бросить автомобиль в реку.

«Всё, что я могу сказать, — это то, что я оценил ситуацию и поступил соответственно», — с сожалением заметил он. «Похоже, это был хороший план — дать ему достаточно возможностей для побега», — здесь он замолчал и взглянул на унылого заключенного, — «но он полностью одолел меня, когда я сел на ту баржу. Мне следовало оставить кого-нибудь из этих господ для наблюдения за причалом. Мое оправдание в том, что баржа казалась единственным вероятным местом укрытия, и всегда существовала возможность, что он ушел в реку с автомобилем».

«В любом случае, вы его поймали», — с сочувствием сказал Эванс, ведь МакКаллох был ценным и надежным офицером.

— Ну, он здесь, но мистер Броди его поймал, — сказал он, стараясь не выглядеть виноватым.

Стейнголл и Клэнси прибыли раньше, чем человек, рассказывавший о произошедшем, закончил свой рассказ ради них. Оба детектива снова были в своей обычной одежде. Они выглядели уставшими, но в то же время счастливыми; было заметно, что переменчивый характер Клэнси, казалось, исчез. Те, кто знал его, могли бы из этого сделать вывод, что погоня подходит к концу, но Кёртис и Девар считали, что этот маленький человек полностью истощен и жаждет отдыха. Но они сильно ошибались. Он напоминал охотничьего пса, который лает от волнения, почуяв добычу, но сдерживает все свои силы для последней отчаянной атаки, когда добыча уже на виду.

Француз сидел, словно в оцепенении, и, казалось, совсем не обращал внимания на детали охоты. Но он внезапно вскочил от ужаса, когда Стейнголл подошел к нему и строго сказал:

— Ну что ж, Антуан Ламотт, послушайте, что я скажу.

— Значит, меня предали? — злобно прорычал он, хотя его голос превратился в странный крик боли, когда вспомнился мощный удар Броди половинкой кирпича.

— Да, игра окончена. Я знаю ваших сообщников, и вы столкнетесь с ними до рассвета… Нет, я не шучу. Это не в моем стиле. Их зовут Грегор Мартини и Фердинанд Росси. Теперь вы довольны?

Ламотт снова опустился в кресло. Его лицо искажала боль, но мимолетное волнение исчезло, и он снова стал мрачным.

— Если вы так много знаете, то я вам ничего не могу сказать, — прорычал он.

— Нет. Вы можете дать мне лишь ту информацию, которой у меня еще нет. Но если вы не глупее, чем подлец, вы можете хотя бы попытаться спасти свою жалкую жизнь.

— Как?

— Через полное признание. Вы знали, что Мартини и Росси собирались убить мистера Хантера?

— Нет, клянусь.

— Тогда почему бы вам не воспользоваться намеком, который я вам дал? Будет слишком поздно, когда вас приведут к судье. Поверьте мне, я не стану тратить больше времени на попытки убедить вас. Сейчас или никогда.

Француз снова встал, на этот раз медленнее. Он оглядел круг лиц и на мгновение задумчиво посмотрел на Клэнси. Возможно, у него была интуиция, что этого человека следует бояться, но Клэнси оставался безразличным, как индеец-сиу. Когда он заговорил, то с определенным достоинством, и, что странно, его слова, хотя и произнесенные по-английски, имели оттенок буквального перевода с французского языка.

— Мсье, — сказал он, — я человек, для которого верность друзьям превыше всего.

— Отличное качество, даже у преступника, если его друзья ему верны, — ответил Стайнголл с такой же серьезностью.

— Но женщина, которая нас предала — пусть её сожрет рак! — не является моей подругой. А те другие — да.

— Я не встречал никакой женщины. У меня есть веские основания полагать, что вы совершенно не понимаете тех причин, которые побудили ваших венгерских друзей, как вы их называете, совершить убийство. Но я весьма ценю ваши чувства, поэтому, чтобы дать вам последний шанс, я расскажу вам прямо, как вы оказались втянутыми в это дело. Вы вор и сообщник воров, но, согласно нашим записям, вы никогда раньше не осуждались. Ваше настоящее имя — не Ламотт, хотя вы достаточно долго использовали его в Нью-Йорке, чтобы создать видимость права на него, и восемь лет назад в Тулоне вас приговорили к двум годам тюремного заключения за нарушение воинской дисциплины. После освобождения вы общались с анархистами в Париже и, чтобы избежать ареста как

Подозреваемый в теракте с использованием динамита на Гранд-Бульваре, вы эмигрировали в Америку. Вы умелый механик, и если бы попытались зарабатывать на жизнь честным трудом, то добились бы успеха, но какая-то особенность вашей натуры побудила вас к преступлениям, сопровождавшимся множеством политических интриг. Когда вы узнали, что эти два фанатика, Мартини и Росси, замышляют в кафе Морриса Сигельмана помешать браку очень богатой английской леди и бедного француза, чтобы это способствовало целям венгерской партии — если бы граф Ладислав Вассилан смог завладеть леди и деньгами, особенно деньгами, — вы решили, что нашли способ нанести удар по австрийской монархии и в то же время извлечь выгоду для себя. Поэтому вы предложили свои услуги, и ваш острый ум помог им придумать хитрость, о которой они сами бы никогда не подумали. Для достижения ваших целей было необходимо, чтобы вы выглядели порядочным человеком, поэтому вы распечатали карты от имени Анатоля Лабержери и адресовали письма себе под тем же именем в ресторан Морриса Сигельмана. Я ещё не знаю, откуда у вас была машина, но узнаю завтра — сейчас это не имеет значения. Настоящее значение имеет метод, с помощью которого вы обманули дворника в офисе мистера Хантера, сделав вид, что вас туда прислал мистер Лабержери, поскольку машина стала доступна раньше, чем ожидалось. Бедный журналист принял это за комплимент, поехал к себе домой, переоделся и вернулся в офис, тем самым попав в ваши руки, потому что машина, отправленная к нему по приказу мистера Лабержери, не смогла забрать его в назначенное время. Умно с вашей стороны было предположить, что занятый человек из редакции газеты будет рад воспользоваться автомобилем, который неожиданно оказался у него в распоряжении. Судьба также сыграла вам на руку из-за задержки с выдачей дубликата свидетельства о браке, которое он обещал де Куртуа получить в мэрии.

— Сэр, я ничего не знал о каком-либо свидетельстве о браке.

— Вероятно, нет. Вас интересовало только получение денег от ваших сообщников и роль умного организатора всей операции. Но я думаю — и больше ничего не скажу — что они зашли слишком далеко, когда убили мистера Хантера.

Ламотт, чтобы описать его под именем, под которым он числился в анналах преступности, протянул руки в жесте решительного протеста.

— Что бы со мной ни случилось, — с нетерпением сказал он, — прошу вас поверить, что я даже не знал о том, что они убили мистера Хантера, пока не увидел кровь на панели, когда отвозил их на Маркет-стрит.

— Значит, вы медлили с принятием предложенного мной следа. Но зачем, ради Бога, они ударили этого человека ножом? Вряд ли это был их заранее спланированный поступок.

— Это была своего рода случайность. Так они сказали. Они действительно хотели затолкнуть его в машину и подавить сопротивление. План состоял в том, чтобы привезти его на Маркет-стрит и держать там до тех пор, пока…

Он замолчал. Он потерял надежду на себя, но не стал упоминать других имён.

— До тех пор, пока «Швейцария» не прибудет в Нью-Йорк, с графом Ладисласом Вассиланом и английским лордом на борту.

Тогда Ламотт сдался.

— Вы знаете всё, — сказал он с унылым пожатием плеч. — Либо вы волшебник, либо Грегор и Росси — полные дураки.

Стейнгалл загадочно улыбнулся, но Клэнси, который до сих пор оставался странно молчаливым, не переставал внимательно следить за каждым словом и жестом француза. Примерно в это время Кертис заметил полное погружение маленького детектива в свои мысли и удивился этому, ведь Клэнси и его начальник, казалось, раскрыли всю тайну таким образом, который был одновременно восхитительным и запутанным.

— Тогда почему бы вам не использовать свой ум, парень? Я был крайне честен в своих показаниях, но именно ваши слова будут записаны здешним полицейским капитаном, ведь вам предъявлено обвинение в соучастии в убийстве прямо перед ним, и эти записи станут основанием для вашей защиты или обвинения, когда вас приведут к суду.

— Вы хотите, чтобы я признал, что то, что вы сказали, — правда?

— Как пожелаете, — сказал Штайнгалл с ноткой презрения. — Теперь я официально обвиняю вас в участии в убийстве мистера Хантера. Если у вас есть что сказать, говорите, и это сразу же будет записано, а вы сможете подписать его, если захотите.

Он подождал мгновение, затем отвернулся.

— Положите его в камеру, — сказал он. — Я больше не буду беспокоиться о нём.

— Минутку, сударь, — воскликнул Ламотт, очевидно полагая, что, не последовав столь открыто данному совету, он серьёзно рискует своей жизнью. — Я признаю, что вы хорошо осведомлены, но должен добавить, что не знал о убийстве почти полчаса после того, как оно произошло.

— Фу, это бесполезно. Дайте полное показание или примите последствия. — Тон Штайнгалла был настолько безразличным, что Ламотт испугался, что упустил хорошую возможность спасти себя.

— Но что там рассказывать? — воскликнул он.

— Просто то, что произошло у Центрального отеля, а затем.

— Я привёз туда мистера Хантера и кивнул Мартини и Росси, которые ждали на тротуаре, чтобы показать, что он находится в машине. Я оставался за рулём, и любой может понять, что из-за моего положения я не мог видеть, что происходит, когда открылась дверь. Мартини был ближе ко мне, и я уверен, что он не использовал нож, значит, это должен был быть Росси. Верно?

— Думаю, да, абсолютно. Что дальше?

— Мартини сказал: «Витэ, алле!», так я нажал на сцепление и уехал на полной скорости. На Пятой авеню я оглянулся, чтобы посмотреть на мистера Хантера и узнать, сопротивляется ли он, но с заднего сиденья были видны только мои друзья, поэтому я решил, что они положили его на пол, и больше не останавливался и не смотрел на них, пока не доехал до дома Де Сильвы на Маркет-стрит. Затем, к моему раздражению, когда я вышел, чтобы помочь занести мистера Хантера внутрь, я…

На ступеньках и на панели была кровь, а эти идиоты рассказали мне, что они сделали. Справедливо будет сказать, что Де Сильва не причастен ни к чему из этого. Он даже не знал, что мы приводим кого-то в комнату Росси, и мы позаботились о том, чтобы его там не было в момент нашего прибытия на Маркет-стрит.

Вы не напали на мистера Хантера раньше, потому что у вас был приказ ждать до самого последнего момента?

Верно.

[Иллюстрация: Сцены из фотодрамы.]

Девар не заметил никаких изменений в поведении обоих детективов, потому что смотрел на побагровевшее лицо Ламотта с каким-то видом…

У Кертиса было чувство ужаса, но он, который неоднократно вынужден был вести подобные расследования в связи с преступлениями, совершенными китайскими рабочими, проявил гораздо больший интерес к наблюдению за Клэнси. Когда впервые была упомянута улица Маркет-стрит, на выразительных чертах маленького франко-ирландца вдруг появилось выражение радости; его угольно-черные глаза зажглись, когда прозвучало имя Де Сильва.

В голове Кертиса мелькнула странная мысль, но он отбросил её, так как Стейнгалл снова заговорил.

— Ну, вы избавились от своих друзей. Что же вы сделали потом?

— Остальное было просто. Я поспешно очистил машину с помощью немного масляных отходов, отвез её на автосервис, который я иногда использую, по адресу, который прошу вас позволить мне забыть, сменил номерной знак и в подходящее время поехал в центр города, чтобы выбросить машину, оставив её без присмотра рядом с гаражом, откуда она приехала. Дом владельца находится на Риверсайд-Драйв. Его зовут Моррис; он в командировке в Чикаго, а его шофер, как я узнал, болен.

Неконтролируемый вздох восторга от Девара привлек все взгляды к нему.

— Боже мой! — воскликнул он. — Это же дом рядом с домом моей тети!

— Где-то здесь ошибка, — вмешался Броди. — Я знаю машину мистера Морриса, и это не она.

Ламотт явно разозлился из-за того, что его слова подверглись сомнению.

— Господа, — величественно сказал он, — клянусь вам, что я не вводю вас в заблуждение.

И он действительно не вводил их в заблуждение. Разногласие было прояснено на следующий день: автомобиль Морриса находился на ремонте, и производители предоставили временную серую машину.

Стейнгалл нетерпеливо отмахнулся от этого вопроса.

— Продолжайте, — сказал он французу. — Вы записываете всё это? — добавил он, взглянув на капитана полиции Эванса.
— Всё записано, — был лаконичный ответ.
— Больше ничего нет, — сказал Ламотт. — Я заметил, что за мной следят, и вскоре понял, что не могу оторваться от более мощной машины. У меня было оружие, но я не хотел попадать в неприятности из-за собственных действий, к тому же я знал, что мне придётся иметь дело с трьмя людьми. Поэтому я решил бросить машину в реку и положиться на свой ум, чтобы найти способ сбежать. У меня бы всё получилось, если бы я знал, что среди них есть ещё четвёртый человек. С того места, где я прятался под причалом, я мог сосчитать только тех, кто перешёл на баржу. Я не мог их видеть, поэтому включил шофёра в число троих. Я ошибся. Возможно, это даже к лучшему, ведь я собирался сбежать и сражался бы… Всё. Не мог бы кто-нибудь дать мне сигарету?
Девар достал пачку сигарет, и по кивку Стейнголла предложил её узнику; тот взял две сигареты и не согласился взять больше. Несмотря на свой унылый вид, у него была несомненная изысканность манер. Деградация завладела им, но какая-то черта благородного происхождения пыталась проявиться, однако безуспешно.
Стейнголл больше не задавал вопросов, а Ламотт снова замолчал, небрежно куря, пока ручка капитана полиции записывала содержание его стенографических заметок.
Кёртис встретился взглядом со Стейнголлом и отвёл его в сторону.
— Думаю, этот парень сказал правду о самом убийстве, — сказал он. — Моя версия совпадает с его во всех деталях.
— Я уверен, что вы правы, — согласился детектив. — Странно то, что Клэнси должен был заметить его по вашему описанию, когда вы звонили в штаб-квартиру. Вы помните, Клэнси смотрел альбом с фотографиями, когда я привёл вас в бюро?
— Да.

— Он уже нашел его тогда. Некоторое время спустя, во время анархистских беспорядков в Чикаго, французская полиция прислала нам множество фотографий, и среди них была и фотография этого парня.

— Почему он не спросил меня, узнаю ли я его?

— Это не в духе Фанни. Клэнси никогда не поступает так, как поступил бы любой другой человек. Он не хочет, чтобы кто-либо проверял мнение, которое он уже сформировал. Если бы вы сказали, что фотография похожа на человека, которого вы видели у отеля, Клэнси, возможно, начал бы верить, что ошибается.

— В любом случае, — с улыбкой сказал Кертис, — похоже, вы оба сделали огромный прогресс в расследовании с тех пор, как группа пьяных работников разрушила спокойную встречу у Морриса Зигельмана.

— У нас все получилось довольно хорошо, но это… — Стейнголл взглянул на Ламотта, — …это значительно превосходит все, на что мы могли надеяться сегодня вечером или сегодня утром, ведь новый день уже подходит к концу.

Кертис был сбит с толку. Он понимал, что поимка шофера имеет большое значение, но это казалось незначительным по сравнению с целой цепью событий, которые, по-видимому, были известны детективу.

— Полагаю, мне не стоит задавать вопросов, — сказал он, с недоумением глядя в эти необычные глаза, которые принесли начальнику детективного бюро такое яркое описание от одного энтузиастичного репортера.

— Не нужно, — ответил Стейнголл. — Если только вы не устали от волнений, я собираюсь снова взять вас и мистера Девара в город, как только Эванс закончит свою работу. Тогда вы поймете важность того, что здесь было сказано.

Кертис вспомнил тот краткий впечатление, которое у него сложилось, когда он наблюдал за Клэнси во время его показаний; однако это лишь подтверждало уже имеющуюся у Стейнголла информацию. Но его мысли снова отвлеклись из-за следующих слов Стейнголла.

— Полагаю, вы не заходили в отель „Плаза“ с тех пор, как мы уехали вместе? — спросил он. — Вряд ли вы могли остановиться там во время суматохи после исчезновения шофера, и, наверное, МакКаллох привез вас сюда сразу после ареста?

— Да. Мы проезжали мимо отеля по пути отъезда, и мне показалось, что в номере моей жены горит свет, но мы вернулись другим путем.

Ему показалось, что детектив собирается задать какой-то довольно странный вопрос, но в этот момент капитан полиции позвал Ламотта к своему столу.

— Я прочитаю то, что написал, — сказал он, — и если всё верно, вы подпишете это. Вы можете не подписывать, если не хотите, но заявление будет представлено в суде, и если вы подтвердите его сейчас, это может сыграть вам на руку.

Он дословно перечислил слова француза, и Ламотт взял ручку и написал своё имя. Затем, по кивку Эванса, охранник отвёл заключённого в камеру.

— Боже мой! Джордж, или, может быть, стоит сказать: „Боже, Джордж!“ Вы отлично справились! — воскликнул Клэнси, впервые заговорив с момента прибытия в полицейский участок, обращаясь к Стайнгаллу.

— Я думал, что провалюсь, но держался своего плана, и всё получилось, — был скромный, но довольно загадочный ответ.

— Мы тоже сражались с этими людьми в Эфегусе, так позвольте нам вмешаться, — воскликнул Девар. — Что именно получилось, и где была опасность провала? По-моему, вы всё время держали Ламотта в своих руках.

— В этом-то и ваша ошибка, молодой человек, — весело сказал Стайнгалл. — Иногда выгодно притворяться, что у вас есть знания, которых на самом деле нет, и это был один из таких случаев. Мы с мистером Клэнси знали, что где-то в Нью-Йорке находятся двое венгров по имени Грегор Мартини и Фердинанд Росси. Мы знали, что это они убили мистера Хантера, но не имели ни малейшего представления, где они прячутся и как их поймать.

— Боже мой! Разве вы их ещё не арестовали?
— Нет, сэр. Это удовольствие откладывается.
— Вы хотите сказать, что вы выведали этот адрес у француза?
— Примерно так. Я мог бы искать Мартини и Росси целую неделю, но никто на Ист-Бродвее не признался бы, что видел или даже слышал о них.
— Но у вас всё же были их имена?
— Да, — сказал детектив, обрезая кончик сигары, — у нас были их имена, и мы выяснили, почему они убили Хантера, или почему хотели убить любого другого, кто попытался бы помешать их замыслу. Но наши сведения на этом заканчиваются.

Стейнголл, обычно столь беседчивый, явно решил сохранить в тайне источник своей информации. Через несколько минут Броди уже вез четверых мужчин в полицейский участок.

Они прибыли в детективное бюро, и Стейнголл позвонил в полицейский участок на Клинтон-стрит.
— Вы знаете адрес Де Сильвы на Маркет-стрит? — спросил он. — Через десять минут пусть полдюжины человек тихо соберутся у двери… Ещё двое должны следить за задней частью здания и не позволять кому-либо сбежать туда… Да, конечно, может быть стрельба. Я приеду на личном автомобиле и остановлюсь на углу Ист-Бродвея… Остальное — дело Клэнси и меня… Нет, только двое, но они очень опасные парни.

Он открыл ящик стола и достал пару револьверов. Проверив, чтобы они были полностью заряжены, он передал один из них Клэнси.
— Надеюсь, они нам не понадобятся, Юджин, но никогда не знаешь, — сказал он.

— Полагаю, мне не разрешено стрелять в кого-либо, так что, может быть, вы одолжите мне палку? — предложил Девар.

— Вы и мистер Кёртис останетесь прямо здесь, — сказал детектив.

— О, будьте же мужчиной, Стейнгалл! — возмущенно воскликнул Девар. — Не ведите себя как собака, когда есть шанс на настоящую драку. Вспомните, как я размахивал предметами в вашу сторону у Морриса Зигельмана!

— Вы в любом случае могли бы позволить нам заглянуть за угол, — улыбнулся Кёртис.

Стейнгалл хотел проявить упрямство, но все же уступил. И хорошо, что его симпатии повлияли на решение — иначе главного инспектора могло не стать так скоро.

В это полночное время даже ночные бродяги Нью-Йорка ушли в свои грязные убежища. Улицы были почти пусты, а свет от газовых и нафтовых фонарей исчез. Дома в венгерском квартале теперь выглядели мрачными и безжизненными; многие из них были наполовину разрушены и казались зловещими. Когда автомобиль бесшумно остановился на углу Маркет-стрит — довольно широкой, но ветхой улицы, — единственными видимыми фигурами были трое-четверо патрульных, бесцельно прогуливавшихся по тротуару. Но были и глаза, наблюдавшие через щели в ставнях или сквозь грязные занавески за пыльными окнами; очевидно, что сосредоточение полиции в одном конкретном районе не осталось незамеченным.

Когда началась драка, она напоминала настоящее сражение, начавшееся внезапно.

Позже выяснилось, что двое мужчин, словно тени, выскочили из переулка на Маркет-стрит и тут же разошлись. Один из них направился к Ист-Бродвею, где детективы и их спутники только что вышли из автомобиля, а другой, пустившись бегом, скрылся на Хенри-стрит, за ним последовали двое патрульных. Именно он начал драку, и спокойствие ночи было внезапно нарушено громкими выстрелами из автоматического пистолета. Было сделано три выстрела с быстрой перестрелкой, после чего раздался более глубокий звук выстрела из служебного револьвера.

Стейнгалл и Клэнси бросились вперед; беглец, направлявшийся к ним, на самом деле уже прошел мимо них, а за ним гнались еще двое полицейских. В этот момент Стейнгалл увидел его и мгновенно развернулся.

— Стой! — крикнул он.

Мужчина лишь ускорил шаг, а детектив, для своего размера удивительно проворный, побежал с максимальной скоростью.

— Стой, или я стреляю! — снова крикнул он.

К тому времени самопровозглашенный преступник оказался почти напротив автомобиля. Он сбавил скорость, слегка повернулся — к счастью, не в сторону, где стояли Кертис и остальные, — и нацелил пистолет Браунинг на детектива. Он даже на мгновение замешкался, целясь, но прежде чем его палец коснулся спускового крючка, Кертис бросился на него. Ударить не было времени, но точный удар ногой сбил будущего убийцу с ног, а выстрел прозвучал на долю секунды слишком поздно. Пуля попала в фонарь выше по улице, а последующие исследования показали, что она прошла всего в нескольких дюймах от Стейнгалла.

Преступник пошатнулся и потерял равновесие. Затем Кертис приблизился к нему, схватил его за правый запястье и с силой бросил на землю. Но из-за безумной решимости этого человека не попадаться в руки полиции он снова выстрелил дважды, прежде чем смертоносное оружие выпало у него из рук. Он не причинил вреда, но шум привлек толпу жителей из соседних домов. Улица Маркет, которая казалась спящей или мертвой, оказалась весьма оживленной, но вид полицейских, спешащих со всех сторон, сдержал чрезмерную любопытность ее жителей.

Бандита на земле тут же заковали в наручники. Пока один из полицейских быстро обыскивал его карманы, чтобы выяснить, нет ли у него еще пистолета, Стейнгалл схватил Кертиса за плечо.

— Я должен вам за это, — тихо сказал он. — Думаю, он бы бросил меня, если бы не вы... О, я понимаю, что говорю. Я не забуду... Принесите сюда свет, — добавил он полицейскому, который подбежал.

с Ист-Бродвея, услышав выстрелы. «Ну что, мистер Кёртис, вы узнаёте его?»

«Да», — сказал Кёртис. Его опыт в Нью-Йорке показывал неожиданную сторону его характера: на 56-й улице, у Морриса Сигельмана, а теперь снова на Маркет-стрит он доказал, что является тем, кого Аллен Брек назвал бы «хорошим бойцом». «Да, это тот человек, который разговаривал со мной в отеле „Централ“. Думаю, это Мартини».

«Отлично! Положите его в машину!»

Детектив убежал, но вскоре вернулся.

«Извините за беспокойство, но не могли бы вы на минутку подойти сюда?» — спросил он.

Кёртис пошёл с ним. На Генри-стрит на дороге собралась небольшая группа людей. Полицейский оказался лучшим стрелком, чем Росси, и убийство Хантера уже было отчасти отомщено.

Тело убитого оставили полиции района, чтобы его доставили в морг на скорой помощи. Стайнгалл вместе со своим пленником вернулся в штаб-квартиру, а Клэнси тщательно обыскал комнату, которую они занимали в доме Де Сильва.

Венгр не отрицал ни своего имени, ни своей причастности к предыдущему преступлению.

«Это судьба», — упорно сказал он на своём ломаном французском. «Когда мне говорят, что мы убили этого человека, я понимаю, что полиция нас поймает».

Он больше ничего не сказал. Его слова, казалось, указывали на то, что ни он, ни Росси не собирались делать ничего другого, кроме как ранить журналиста, которого они считали опасным помощником де Куртуа; однако он не настаивал на своих словах. Возможно, он считал, что когда венгр использует нож, незначительная ошибка в направлении — это простительно.

«Я сейчас не пойду домой», — сказал Стайнгалл, прощаясь со своими сообщниками после того, как Мартини был официально идентифицирован и обвинён. «Я должен полностью разобраться во всём до утра, хотя расследование и…»

Судебные заседания по делу о полицейских преступлениях будут лишь отсрочками. Спокойной ночи, мистер Девар. Спокойной ночи, мистер Кёртис. Ещё раз спасибо. И кстати, если в «Плазе» что-то пойдёт не так, сразу позвоните мне. Помните об этом, хорошо? Спокойной ночи!

ГЛАВА XV

ГДЕ ТЕМП СНИЖАЕТСЯ — НО ТОЛЬКО НА НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ

— Слушай, старик, — пробормотал Девар, уставившись на широкие плечи Броди, пока автомобиль ехал по ровной дороге вверх по городу, — мы все еще та самая пара идиотов, которые встретились в коридоре туалета на палубе «Б», рядом с каютами 51 и 52 на пароходе компании Кунард «Луситания» примерно двадцать один час назад? Или мы уже перестали существовать?

Кертис знал, что мальчик дрожит от волнения, но было бесполезно советовать ему успокоиться, поэтому он просто сказал:

— Ты чувствуешь себя махатмой?

— Если махатма — это человек с головой, похожей на воздушный шар, не по размеру, а по содержимому, то да. У тебя когда-нибудь бывала настоящая пьянка, а не эта имитация: большой ужин, большая бутылка, большая сигара, а на самом деле — безумие, опьянение до потери сознания?

— Нет. У тебя тоже.

— Раньше я бы отрицал это. Но теперь я понимаю, что это такое. Это головная боль, вызванная ромом. Существует много других видов, как минимум пятьдесят семь, и за девять часов я пробовал пятьдесят шесть разных видов. Понимаешь, прошло всего девять часов с тех пор, как я вошел в отель «Централ» и оркестр начал играть. Боже мой! Девять часов! И помнишь, Кертис, я говорил, когда мы въезжали в гавань, что у тебя будет потрясающее время в Нью-Йорке? Ха-ха! Так же, как и «хо-хо»! Потрясающее время! Еда, драки, свадьбы, переход от одного безумного веселья к другому. Это и есть делирий тременс, с его маленькими зелеными дьяволами…

Маленькие розовые глаза… Это ведь обычное дело, просто такое же бессмысленное мечтание по сравнению с реальностью жизни в Нью-Йорке, которую можно увидеть в компании Джона Деланси Кертиса из Пекина.

Девар был отнюдь не первым человеком в городе, кто связывал название столицы Китая с каким-то странным и туманным элементом фантазии, связанным с человеком, указавшим «Пекин» в качестве своего адреса. Эту высокомерную привычку было невозможно объяснить; это была просто одна из тех прихотей, которые кажутся правдоподобными, но в то же время остаются загадочными. Если бы Кертис назвал себя уроженцем Лондона, Парижа или даже Йокогамы, его личность не приобрела бы такого таинственного оттенка. Но для всего мира Пекин олицетворяет неизведанное, а значит, и несоответствующее здравому смыслу. Это Запретный город, внутренний храм Востока, символический центр народа, не имеющего ничего общего с народами Европы или Америки. Если бы Кертис написал, что он родом из Лхасы, его юридический адрес потерял бы свою таинственную эксцентричность, за исключением случаев, когда бы это заметили лишь немногие.

Упоминание Пекина снова напомнило Кертису о последний раз, когда он писал это слово, а также о том, как Стайнголл дважды намекал на отель «Плаза». Он ничего об этом не сказал Девару. Он считал — и с полным основанием — что чем скорее этот молодой человек ляжет спать, тем лучше для его здоровья, ведь переменчивый темперамент сильно истощает физические силы. Поэтому он не выразил никаких сомнений, возникших из-за слов детектива.

— Сегодняшний приказ — ложиться спать, — сказал он, прощаясь с другом у двери отеля. — Поэтому я не смогу предложить вам никакого гостеприимства в это время, кроме как поскорее попрощаться. Вы ведь придете на обед, не так ли?

— Обед! — серьезно покачал головой Девар. Он был совершенно бодр, но в то же время наполовину спал. — Не говорите мне о обеде. Вы еще даже не завтракали, Джон Д. Нью-Йорк еще некоторое время будет занят вами… Хороший старый Нью-Йорк! Разве он не прекрасен? Ну, до свидания! Если понадоблюсь, позвоните. Я просто положу диван под телефон и буду спать в одежде. Если просто положу голову под кран, все будет в порядке. Домой, Артур.

Затем Кертис вошел в отель, и ночной портье отвез его на лифте наверх. Когда он открыл дверь апартаментов F, крошечный холл был погружен в темноту, но свет в гостиной горел. Очевидно, ни он, ни Девар не ошиблись, узнав эти освещенные окна, когда погоня привела их мимо отеля. Но его сразу же поразил тот факт, что дверь, ведущая в комнату Гермионы, была широко открыта, и прежде чем он успел осмыслить эту странную деталь, он увидел записку, лежащую на маленьком столике — как раз там, где она должна была броситься ему в глаза при входе в собственную спальню.

Кертис не был провидцем, но обладал проницательным и обычно точным суждением, и сразу понял, что Гермиона его покинула. Хотя он видел ее почерк лишь тогда, когда она подписывала регистрационную форму в доме священника, он узнал тот же свободный, аккуратный почерк в надписи «Джон Делэнси Кертис, юрист» на конверте. Возможно, он побледнел, и его сердце сжала боль, жестокая даже по сравнению с физической болезнью, но он не колебался ни секунды, прежде чем открыть письмо.

Затем он прочитал:

«Уважаемый мистер Кертис! Мой отец был здесь, а вместе с ним — мистер Отто Шмидт, адвокат. Они сказали мне, что Жан де Куртуа жив, и что вы об этом знаете и всегда знали. Я бы с радостью отказалась им верить, но бывают утверждения, которые не могут быть ложью — которые по своей сути содержат долю правды — и которые проникают в сознание, как раскаленное железо обжигает плоть. Тем не менее, благодаря доверию к вам, я цеплялась за слабую надежду на то, что может быть какая-то ошибка. Поэтому, когда они ушли, я позвонила в отель „Централ“; сотрудник там заверил меня, что мсье де Куртуа в постели и спит.

Что мне сказать? Возможно, лучше молчать. Мы с Марселль возвращаемся в мои апартаменты на 59-й улице. Пожалуйста, не приходите туда. Теперь я понимаю, что была эгоисткой и заблуждалась. Я боюсь, что причиню вам боль, если попрошу возместить огромные расходы, которые вам придется понести из-за этого ужасного инцидента, в который я втянула вас, хоть и ненамеренно… или, скажем так, в попытке помочь тому, кто тонет в глубоких водах. Но сделайте для меня последнюю услугу — позвольте мне возместить ваши расходы. Это будет небольшой уступкой моему гордости, ведь, несмотря на сильную боль, я буду считать себя всегда вашим должником.

С искренним уважением,
ГЕРМИОНА.

P.S. Этот человек, Шмидт, кажется надежным. Вы можете договориться с ним».

Кроме всех прочих качеств, Кертис был справедлив. Он прочитал письмо девушки один раз, чтобы узнать, что произошло и почему она ушла; затем перечитал его внимательно, слово за словом, пытаясь из её неразборчивых фраз выделить «ту суть правды», о которой говорила Гермиона. Очевидно, она решила ограничиться лишь необходимым количеством слов. Стиль письма был резким, чего определённо не было в её речи, и это свидетельствовало о том, что она заставляла себя писать с сдержанностью. Она была полна упрёков, скорби и отчаяния, без сомнения, шокирована до крайности, но всё же заставила себя подумать: «У меня нет никаких реальных претензий к этому человеку, и я не могу винить его; хотя он меня обманул, я всё равно имею перед ним большие обязательства, поэтому я не должна ни осуждать, ни упрекать, а лишь дать умеренное объяснение своих действий».

Сама подпись свидетельствовала о внутренней борьбе, царившей в её расстроенном разуме в тот момент, когда она писала эти формальные предложения. Девушки из хороших семей не подписываются своими именами в письмах к молодым джентльменам, с которыми они познакомились за вечер. Но что ей было делать? «Гермиона Борегард Грандисон» уже не имела значения после свадебной церемонии, но «Гермиона Кертис» казалась просто смешной, учитывая содержание этого первого письма, написанного её «мужу».

Это была лишь одна сторона самостоятельной натуры Кертиса — способность анализировать, критиковать и взвешивать всё с таким спокойствием. Была ещё другая сторона, которая придавала его глазам жёсткий блеск и заставляла руку, сжимавшую спинку лёгкого стула, оказывать такое давление, о котором он сам не подозревал, пока деревянная перила не сломались.

Затем он вспомнил Стейнгалла и его загадочные вопросы и подошёл к телефону.

Услышав его голос, детектив развеял все сомнения относительно причин, побудивших его задать эти неопределённые вопросы.

— Леди Гермиона ушла, не так ли? — с сочувствием спросил он. — Я так и думал. Не было смысла беспокоить вас раньше времени, но мне сказали, что граф и Шмидт навещали её, и что она вместе с служанкой покинули отель на такси через несколько минут после ухода гостей. Примете ли вы мой совет?

— Какой же?

— Вам следовало сразу сказать «да». Идите спать и заставьте себя заснуть. Не просите, чтобы вас будили; просто встаньте, когда проснётесь, и начните новый день с ясной головой. Она вам понадобится.

— Я не собираюсь нарушать спокойствие в апартаментах леди Гермионы на 59-й улице, если вы это имеете в виду.

— Не совсем. На самом деле — совсем нет. Вы не из тех людей. Она оставила какое-нибудь сообщение?

— Да, письмо. Хотите его прочитать?

— Если вы не возражаете.

Кертис тут же прочитал записку, и благодаря своей острой чуткости он почти мог следить за невысказанными мыслями детектива по шепоту или бормотанию «Хм», когда упоминалось имя или объяснялась причина какого-то действия.

— Как и большинство женщин, она передаёт самую важную информацию в послесловии, — сухо заметил Стайнголл, когда Кертис дочитал до конца.

— Где мне найти этого человека, Шмидта? — спросил Кертис.

— Значит, вы спешите начать процедуру расторжения брака?

— Это не объясняет моего стремления встретиться с Шмидтом.

— Это крепко сложенный мужчина с большой мягкой шеей и глазами, которые очень удачно выпучатся под давлением. Вы это имеете в виду?

— Я хочу познакомиться с ним, и как можно скорее — вот и всё.

— Ну что ж, мистер Кертис, не портите хорошее мнение, которое у меня о вас сложилось. Оставьте всё как есть. Шмидт оказал вам огромную услугу, и было бы глупо с вашей стороны отплатить благодетелю тем, что попытаетесь его задушить.

— Мистер Стайнголл, я устал и крайне неуверен в себе…

— Значит, вы даже не хотите притворяться, что в этой ситуации есть что-то смешное. Однако, если я сильно не ошибаюсь, через несколько часов вы согласитесь со мной, что для вас не могло случиться ничего более удачного, чем вмешательство Шмидта в качестве юридического советника лорда Валлеторта. Я знаю Шмидта, и Шмидт знает меня. В этом деле вы были бы как ребёнок в его руках, так же как он был бы как свиная почка в ваших. Моя проблема в том, что я действительно не могу привести причины, но вы поймёте ситуацию, когда я скажу, что в настоящее время убийство мистера Хантера стало делом государственной важности, и вся информация о последних событиях будет скрыта от прессы. Понимаете?

— Да.

— Я также полагаю, что если бы леди Гермиона вернулась к вам, и вам двоим пришлось бы решить, станет ли брак, заключённый в таких необычных обстоятельствах, настоящим союзом, вы бы были довольны?

— Не понимаю, как это возможно…

— Вы можете хотя бы поверить моим словам, мистер Кертис: шансы на такой исход значительно возрастут, если вы сразу ляжете спать. В то время как любые ваши планы нападения на Отто Шмидта, если они будут осуществлены, скорее всего, помешают достижению более важной цели или, по крайней мере, снизят шансы на успех.

— Вы действительно это имеете в виду?

— Я почти уверен в этом. Есть только одна вещь, в которой я сейчас уверен ещё больше.

— И что же это?

— А то, что если бы не ваша быстрая реакция глаз и рук — а также ног, кстати, — я бы сейчас лежал в морге или на больничной койке. Я ценю такие качества, проявленные по отношению к человеку вроде Мартини, чье главное оружие — автоматический пистолет, но они были бы совершенно бесполезны, если бы пришлось применять их против Отто Шмидта, поддерживаемого законами Соединённых Штатов, которые, как бы это ни казалось странным, также представляю я.

— Если вы так говорите, Стайнгалл…

— Именно так, и очень настойчиво. Позвольте уточнить. Обещайте мне сейчас, что не будете покидать отель «Плаза», пока я к вам не приду.

— Это действительно необходимо?

— Я бы не просил вас об этом, если бы это не было важно.

— Во сколько я могу ожидать вас?

— Дайте подумать… Сейчас почти пять часов. Я хочу поспать до восьми. Даю вам время до девяти. Процедуры в ванной и завтрак — до десяти. Скажем, одиннадцать.

— Я много вам обязан, поэтому буду ждать вас до полудня. После этого времени я сохраняю за собой свободу действий.

Детектив засмеялся.

— До свидания, — сказал он, и, словно в соответствии с другими фантазиями той ночи, Кёртис уже через четверть часа крепко спал. Он обладал способностью спать в любых условиях психического или физического стресса, за исключением болезни или сильной боли в теле, и мог проснуться в любое заранее определённое время. Так что за несколько минут до девяти он уже был в ванной. В четверть десятого он позвал официанта и заказал завтрак.

— Для одного, сэр? — спросил тот, который вечером ранее не работал, но постарался узнать имена гостей в своём отделении отеля.

— Да, во-первых, — сказал Кёртис. — Моя жена и её горничная не будут завтракать в отеле. Не могли бы вы принести партию утренних газет?

Можно было ожидать, что острый и проницательный ум нью-йоркской прессы сразу же распознает убийство на 27-й улице как нечто необычное. Но методы работы прессы были новы для человека, который провёл всю взрослую жизнь далеко от родного города; он был поражён тем, как репортёры при помощи фотографов описали и детально проанализировали почти все аспекты преступления. В одном вопросе пресса пока молчала: не упоминалась леди Гермиона, а граф Валлеторт и граф Вассилан, с учётом особой близости отношений между полицией и репортёрами, были представлены лишь как люди, «спрашивающие» о Джоне Делэнси Кёртисе, «человеке из Пекина».

Кёртис разложил газеты на столе, и когда стук в дверь гостиной, казалось, указал на возвращение официанта, он собрал их в кучу, решив просмотреть позже, после завтрака.

— Входите, — небрежно сказал он.

Дверь открылась, и вошла Гермиона.

Это был тот самый «психологический момент», о котором говорят драматурги; по словам Беркли, одним из аксиом психологии является то, что она никогда не выходит за рамки индивида. Безусловно, в тот момент истина этого утверждения проявилась таким образом, что это могло бы удивить даже самого выдающегося философа.

Кёртис ничего не видел, ничего не знал, ни о чём не думал, кроме того факта, что там стоит именно Гермиона, и никто другой. Он смотрел на неё, как заворожённый, секунду-две. Он не двигался и не говорил, оставаясь неподвижным, с собранными в руках газетами, в то время как его взгляд пылал, не скрывая своей страсти.

Её щёки были розово-красными — отчасти из-за утреннего воздуха, напоминающего вино, по которому она быстро шла, но, возможно, больше из-за чего-то более реального.

Смущение и раскаяние в душе.

— Я пришла, — запинаясь произнесла она, — я здесь… Простите ли вы меня когда-нибудь?

Бумаги упали на пол, и сильные руки Кертиса обняли Гермиону. Он был крепким мужчиной, против которого хрупкая девушка не могла ничего поделать. Она совсем не ожидала, что её сразу же обнимут при встрече. Это то, чего не ожидает ни одна женщина, но что заставляет её чаще всего сдаться. И действительно, несмотря на её протестующий крик, в этом мужском объятии было что-то очень утешительное и надежное. Гермиона никогда раньше не была в объятиях мужчины. Она была крайне склонна к поцелуям, и женщины охотно её обнимали, но полное отсутствие каких-либо правил в способе Кертиса выражения радости от встречи с ней было одновременно озадачивающим и поразительным.

В изучении такой «сухой», как пыль, дисциплины, как психология, тоже есть много вещей, которые сразу не бросаются в глаза. Три основных принципа психологии гласят: «Опыт — это процесс становления экспертом через эксперименты», «В наивном реализме здравого смысла можно найти определенную долю истины» и «Действие и реакция строго взаимосвязаны».

Если применить эти принципы к поразительной скорости принятия решений и твердости намерений Кертиса, проявленным при том, как он лишал Гермиону дыхания и смотрел ей в глаза, пока её гордая голова не склонилась, а лицо не спряталось у него на груди в поисках укрытия, то становится ясно: во-первых, для мужчины, не имевшего опыта любовных отношений, Кертис очень быстро становился экспертом; во-вторых, здравый смысл подсказывает, что чтобы завоевать жену, нужно сначала добиваться её расположения; в-третьих, отличным способом получить удовлетворительный ответ от Гермионы было показать ей образовательную ценность объятий.

Наконец, хотя и не раньше, чем руки Гермионы сами обвили его шею, а её губы встретились с его губами в вздохе полного удовлетворения, он позволил ей говорить. И из всех возможных слов она сказала именно то, что так его взволновало.

— Джон, дорогой, — прошептала она, — мы стали мужем и женой странным, безумным образом, но, возможно, это к лучшему. Я постараюсь никогда не давать тебе причин для сожалений.

К этому времени одна рука крепко обхватила её талию, а другая свободно подняла её подбородок, чтобы её полные слез глаза встретились с его глазами.

— Гермиона, — сказал он, — вчера вечером я поклялся, что ни все мужчины, ни законы Америки не разлучат нас. Если мы и расстанемся, то только ты, и только ты можешь отправить меня прочь. И я так рад, о, как я рад, что ты вернулась ко мне.

— Дорогой, это звучит как сон, — прерывисто сказала она. — Могут ли мужчина и женщина по-настоящему любить друг друга, если они встретились всего лишь так, как мы?

— Думаю, мы раз и навсегда решили эту проблему, — сказал он, с радостной беззаботностью сдвигая её шляпку, словно любовник, ревнующий даже к цветам и плетеным соломинкам, которые могли бы скрыть любую из прекрасных черт его возлюбленной.

— Но ты вверг меня в своего рода транс, — прошептала она. — Я пришла сюда, чтобы объяснить…

Зловещий звук подноса у входной двери заставил их разойтись, словно между ними ударила молния. Гермиона бросилась в свою комнату, чтобы посмотреться в зеркало, поправить шляпку, вуаль и растрепанные волосы. Тем временем Кертис встретил спешащего официанта.

— Простите за беспокойство, — сказал он, — но моя жена пришла неожиданно, и нам понадобится завтрак на двоих. — Он повысил голос: — Кофе для вас, Гермиона, или вы предпочитаете чай?

— Кофе, конечно, — ответила она таким спокойным и собранным тоном, что официант подумал, будто ошибся в своем первом впечатлении.

— Никаких проблем, сэр, — сказал он с типичной для своего класса вежливостью. — Если только вы не хотите подождать, я принесу ещё одну чашку и горячие тарелки, а также заказаю добавку из кухни.

— Вы человек изобретательный, — весело воскликнул Кертис. — Я с уверенностью оставляю все распоряжения на ваше усмотрение... Пойдемте, Гермиона. Не говорите, что уже позавтракали.

— Я не буду, потому что ещё не позавтракала, — ответила она, снова появившись с улыбкой, которая полностью развеяла последние сомнения у официанта. Однако всё же она бросила на Кертиса робкий, благодарный взгляд — она ценила его заботу о том, чтобы дать ей возможность прийти в себя. Ей действительно был нужен такой перерыв; у неё было много чего рассказать, подумала она, прежде чем он сможет понять мотивы её бегства.

Всего полчаса назад в её квартиру зашёл мистер Штайнгалл. Он кратко и убедительно объяснил ей, почему Кертис воздержался от того, чтобы усугубить её замешательство, сообщив о относительном благополучии Жан де Куртуа.

— Он был очень добр, — сказала Гермиона с лёгким раскаянием, — но он заставил меня почувствовать себя настоящим червём, когда сказал, что если бы я была его дочерью, он бы благодарил Бога за то, что я попала в руки такого человека, как вы. Он также сказал, что если я кому-то что-то должна, то он должен вам ещё больше, потому что вы спасли ему жизнь прошлой ночью. Поэтому, будучи импульсивной, я поспешила сюда, чтобы попросить у вас прощения за ту ужасную записку.

— Нет лжи, с которой было бы так трудно бороться, как с полуправдой, — сказал Джон. — Этот парень, Шмидт, произвёл на вас впечатление, потому что, вероятно, сам верил в то, что говорил. Что касается Штайнгалла, то он слишком высоко оценивает то, что я для него сделал, но если у него и был какой-то долг, то он уже выплатил мне его с щедрыми процентами.

Официант покинул комнату, и Гермиона могла свободно краснеть — она в полной мере воспользовалась этой возможностью.

— Но, дорогой, мы с вами вряд ли можем считать себя настоящими мужем и женой, — сказала она. — Вчера всё было иначе. Я не могу оставаться здесь сейчас. Возможно, ваши дядя и тётя примут меня — до тех пор, пока...

— Удивительно, как легко можно пожениться, если действительно этого хочешь, — сказал Кертис, обсуждая этот вопрос так спокойно, словно это был просто вопрос...

туда, где они собирались пообедать. «В любом случае мы решим эту проблему так, чтобы вы были полностью довольны. Я ожидаю прибытия Стейнгалла здесь менее чем через час. Тем временем у нас много чего, что нужно обсудить. Я хочу, чтобы вы знали, какого мужа вы выиграли в лотерее».

«Значит, вы доверяете мне?»

«Абсолютно безоговорочно».

Очевидно, разговор не прервался до тех пор, пока не объявили о прибытии детектива. Когда он вошёл, он выглядел уставшим и задумчивым, но его проницательное, приятное лицо озарилось весёлой улыбкой, когда он увидел Гермиону, которая делала вид, что интересуется газетой.

«Я рад, что, по крайней мере, два человека последовали моему совету», — сказал он. «А теперь, мистер Кёртис, я хочу поговорить с вами в течение часа. Различные официальные расследования отложены до следующей недели, и ваше присутствие не требуется. Но сейчас мы отправляемся в офис мистера Отто Шмидта, где у нас будет возможность встретиться с графом Валлетортом, графом Ладиславом Вассиланом и, возможно, мсье Жаном де Куртуа... Ни в коем случае, мисс», — обратился он к Гермионе, — «вам нельзя снова сбежать в наше отсутствие».

«Я не сбегу», — твёрдо сказала Гермиона, от чего все засмеялись.

ГЛАВА XVI

ПЕРЕГОВОРЫ

Утром погода была щедрой. Кёртиса встретил поток солнечного света, когда он свернул на Пятую авеню вместе с детективом; тот предложил им пройтись немного пешком перед тем, как взять такси, ведь до назначенной встречи в офисе Шмидта ещё было много времени. Это было утро, когда жизнь и хорошее здоровье занимали свои должные места среди множества различных факторов, составляющих суть...

человеческое счастье. Мир внезапно вернулся к своему обычному ритму суеты и удовлетворения. Нью-Йорк улыбался своему новому гражданину, а тот с благодарностью смотрел на Нью-Йорк.

— Я пока не могу полностью объяснить вам всё… — говорил Стейнголл, когда автомобиль остановился у обочины, и знакомый голос весело воскликнул:

— Как раз вовремя. Где пожар? Уж точно будет пламя, когда вы двое будете бегать вместе.

Девар выскочил из машины, а Броди радостно улыбнулся. Шоферу начинала нравиться возможность работать в качестве дополнительного сотрудника в Бюро детективов.

— Вы сядете в машину или мне идти с вами по Пятой авеню? — спросил Девар, полностью игнорируя несколько напряжённое приветствие Стейнголла.

— У нас есть встреча, — сказал Кёртис. — Лично я буду очень рад, если комбинация, которая оказалась такой эффективной прошлой ночью, останется нетронутой и сегодня утром.

— Стейнголл не посмеет от меня отделиться, — сказал Девар. — Если бы вы знали правду о нём, вы бы поняли, что он крайне суеверен, а я — настоящий талисман, приносящий удачу. Возможно, Джон Д., он даже не знает, что именно я был тем импресарио, который «представил» вас восхищённой публике. Скажите ему это и посмотрите, хватит ли у него смелости сказать, что я не нужен.

— Пойдёмте, мистер Девар, — сказал детектив, видимо, приняв внезапное решение. — Думаю, я смогу воспользоваться вашими услугами — то есть обосновать ваше присутствие. Скажите своему шофёру ждать нас на 42-й улице.

Броди уехал, радуясь перспективе снова понадобиться. Он ещё не освоил применение к всем повседневным вещам слов Дизраэли о том, что происходит именно неожиданное.

— Теперь я хочу, чтобы вы оба внимательно слушали то, что я скажу, — серьёзно произнёс Стейнголл, встав между ними, чтобы его слова

Возможно, они не дойдут до других ушей, кроме тех, для которых и предназначались. Убийство мистера Хантера уже давно вышло за рамки обычных преступлений. Конечно, его тщательно расследуют, и наказание будет наложено беспристрастно на тех, кто несет ответственность за это преступление. Но — и это то, что я хочу подчеркнуть — ни вы оба не знаете, и я не имею права вам говорить, какие границы могут быть у властей или на чем они могут остановиться. Я ясно выразил свою мысль?

— Да, — сказал Кёртис.

— Мы должны вести себя как хорошие мальчики: сидеть спокойно, ничего не говорить и делать то, что нам говорят, — сказал Девар.

— Я не прошу невозможного, — сказал Штайнгалл, у которого был сухой юмор, и который редко упускал возможность его проявить. — Я лишь изложил условие, которое необходимо соблюдать — не на один день или неделю, а пока хотя бы кто-то из нас жив. Государственные дела не принадлежат отдельным людям. Они всегда на первом месте. Если они не соответствуют нашим интересам, нам просто придется приспособиться к новым условиям.

— Вы меня пугаете, Штайнгалл, — воскликнул Девар. — Разве мы попали в международный конфликт? Не говорите мне, что консервированный лосось Девара на самом деле является смертельной бомбой.

— Я слышал и более невероятные вещи. Но вы бы не были сыном своего отца, мистер Девар, если бы не умели держать язык за зубами, когда в вашем присутствии делаются заявления, которые могут вас удивить. Мистер Кёртис и вы сейчас встретитесь с очень умным человеком — адвокатом Отто Шмидтом, и, думаю, ваше имя поможет в разговоре. Ваш отец в Нью-Йорке?

— Он прибывает сюда из Чикаго сегодня вечером.

— Он никогда раньше не встречался с мистером Кёртисом?

— Нет, но скоро встретится.

— Но если бы сегодня можно было связаться с ним по телефону или телеграфу, он бы сказал, что никогда о нем не слышал?

— Полагаю, так и есть. К чему вы клоните?

— Шмидт, должно быть, знает вашего отца. Они наверняка имели дело друг с другом во многих важных сделках.

— Ну и что?

— Мне кажется, если улик против отца нет, то слова сына приобретают несколько больший вес.

— Если я не ошибаюсь, я понятия не имею, к чему вы ведёте, Стейнгалл.

— Вы считаете мистера Кёртиса другом?

— Я горжусь этим.

— Держитесь за это, и вы окажете ему хорошую услугу.

— Ну, это просто.

Детектив, казалось, очень тщательно подбирал слова. Он прошёл несколько шагов в молчании, а Кёртис, вернувшийся к своему обычному серьёзному настроению, не участвовал в разговоре. Его представление о его сути отличалось от представления Девара. Этот весёлый юноша был немного раздражён намёком детектива на то, что его дружба с Кёртисом основана не более чем на поверхностном знакомстве и вряд ли выдержит тщательную проверку, если речь пойдёт об известных им ранее фактах или если потребуется его свидетельство о прошлой карьере Кёртиса. Но у него хватило ума понять, что Стейнгалл действует не по лёгкомысленным мотивам, поэтому он промолчал. Кёртис пошёл ещё дальше: он считал, что детектив указывает Девару, что говорить и как это говорить.

— Теперь, когда мы разобрались с рекомендациями мистера Кёртиса, — сказал Стейнгалл, возобновляя разговор, как будто его никто не прерывал, — перехожу к следующему вопросу. Вы оба знаете, что двое мужчин были арестованы, один из них мёртв, и все трое были причастны к нападению на мистера Хантера.

— Да, — раздался одновременный ответ.

— Я хочу, чтобы вы забыли имена, кроме имени Ламотта, шофера. Мартини и Росси на время исчезают в Эйвигкейте.

— Что? Навсегда? — не смог удержаться от вопроса Кертис.

— Нет, примерно на неделю. — Штайнгалл бросил быстрый взгляд на своего собеседника. — У меня есть глупая привычка заимствовать фразы у своих любимых авторов, — сказал он. — «Эйвигкейт» означает вечность?

— Да.

— Что ж, тогда я отзываю свой вопрос.

— Попробуйте «Нифльхейм».

— Или «Рюдесхайм», — зловеще предложил Девар.

Штайнгалл рассмеялся. Несмотря на немецки звучащее имя, он свободно говорил по-французски, но совсем не по-немецки.

— Этих мест нет на карте, — сказал он. — Вот так, это настоящий американский английский. А теперь я продолжу свой рассказ, или, скорее, его отсутствие. Конечно, я не могу предсказать, как именно пройдет наш разговор со Шмидтом и его клиентами, но если мне удалось донести до вас мысль о том, что ваша совместная роль заключается в том, чтобы говорить мало и оставаться совершенно нейтральными во всем, что вы можете сказать, я доволен.

— Вы такой же загадочный, как астролог, — поклялся Девар. — Однажды, когда у меня было достаточно денег, чтобы потратить их в Париже, я обратился к одному из этих шарлатанов. Он сказал мне, что я родился в Козероге, под знаком Овна. Я чуть не сказал ему, что он лжец, ведь я родился на Манхэттене, под обычной крышей. Боже мой! Это напоминает мне: Джон Д., вы же эксперт по звездам. Вы видели те две звезды прошлой ночью, низко на западе?

— Да.

— И что они предсказали?

— Чтобы мы с вами пообещали мистеру Стайнгаллу не сорвать никаких планов, которые у него могут быть, вмешиваясь в неподходящий момент.

— Думаю, я должен чувствовать себя униженным, но не чувствую, — сказал Девар.

— Дорогой мой, если бы не вы и ваша преданная поддержка в нужный момент, меня легко могли бы посадить в тюрьму как соучастника тех неизвестных негодяев, которые убили мистера Хантера.

— Вот такие слова нужны, — вмешался детектив. — Думаю, после окончания всего этого я предложу каждому из вас работу в Бюро.

— Дайте мне совет по одному вопросу, — сказал Девар. — Вы говорили о клиентах Шмидта. Кто они?

Он тихо свистнул, услышав имена Валлеторта, Вассилана и де Куртуа.

— Опять по уши в этом деле! — воскликнул он. — О, счастливый же я парень, что вчера прибыл в Нью-Йорк в нужное время.

Офис Отто Шмидта находился на Мэдисон-сквер, высоко над шумом 23-й улицы. Из окон личного кабинета адвоката открывался великолепный вид на город на юг и запад; в этом удивительно чистом воздухе Статуя Свободы казалась находящейся всего в миле отсюда, а виллы в Монтклэре и дома на других возвышенностях соседнего штата были хорошо видны.

Стайнгалл и его друзья прибыли первыми, и Шмидт встретил их с тем нейтральным отношением, которое адвокат проявляет по отношению к противоположной стороне. Он попросил их сесть, приятно улыбнулся, когда Кертис попросил разрешения полюбоваться захватывающим панорамным видом перед собой, но бросил задумчивый взгляд на Девара, когда Стайнгалл его представил.

— Мистер Говард Девар, сын моего друга Уильяма Б. Девара? — спросил он.

— Да, — ответил Девар, чувствуя, что здесь безопасно. — Мой отец и вы так говорили, когда вместе осуществили проект «Саскачеван Комбайн», но…

Я слышал, как он описывал вас иначе.

Шмидт, который в это утреннее время выглядел ещё более похожим на яйцо, не одобрял такого легкомыслия.

— Уильям Б. Девар — хороший боец, — сказал он. — Он с радостью принимает и наносит сильные удары, сохраняя при этом полное спокойствие. Но могу ли я спросить, почему вы оказались замешаны в деле, которое, если я правильно понял сообщение от мистера Стейнголла, касается людей, с которыми у вас мало общего?

— Решать было трудно: мне или моему другу, Джону Делэнси Кертису, выступать против группы знатных лордов, которые наняли вас для защиты своих интересов… Но судьба благоволила ему, так что я остался всего лишь человеком, держащим бутылку. Если продолжить эту аналогию, мистер Шмидт, можно сказать, что мистер Стейнголл — это судья и сторож часов: когда он скажет „Время“, кто-то отправится в Синг-Синг.

Возможно, какая-то черта отца проявилась у сына, потому что Стейнголл, сначала подумавший, что Девар перестарался с словами, решил, что адвокат внезапно прекратил свои вопросы.

— Граф Валлеторт и граф Вассилан должны быть здесь сейчас, — сказал он, взглянув на часы.

— О, они обязательно придут, — ответил детектив. — Мистер Клэнси из бюро приводит де Куртуа.

— Приводит его? — переспросил Шмидт.

— Да.

— Неофициально?

— Это полностью зависит от де Куртуа. Он должен прийти, хочет он того или нет. А сможет ли он уйти снова — это уже другой вопрос.

Веки Шмидта опустились в раздумьях. Вероятно, он задумался о том, что у каждого аргумента есть две стороны, а он услышал лишь одну. Конечно, Джон Делэнси…

Кертису он не показался смелым и навязчивым человеком; если уж и что, то хуже того — таким его изобразил вспыльчивый граф.

— Граф Валлеторт и граф Ладислав Вассилен, — объявил служащий. Кертис бросил на своего соперника краткий взгляд. Этого было достаточно, чтобы подтвердить негативное мнение Гермионы. Внешность графа не вызывала впечатления: его нос всё ещё был опухшим, а все усилия врача скрыть синяки под глазами оказались не совсем успешными.

Лорд выглядел крайне недовольным, обнаружив присутствие Кертиса и Девара, но он был уверенным в себе человеком, считавшим себя настолько важной персоной, что сразу же взял на себя руководство в этой компании. Более того, было очевидно, что он решил строго контролировать свой гнев.

— Ну что ж, мистер Шмидт, — резко сказал он, — у нас обоих дорого стоит время. Почему нас с графом Вассиленом сегодня утром вызвали сюда полицейские?

Шмидт посмотрел на Штайнгалла, и казалось, что детектив совершенно не знает, что сказать.

— Я… не знаю, есть ли какая-то особая необходимость спешить, — сказал он. — Вы, милорд, и граф Вассилен, собираетесь вернуться в Европу завтра?

Венгр засмеялся, но это не был радостный смех — скорее принудительная веселость человека, который уже продумал, как поступить, и решил занять твёрдую позицию.

— Конечно нет, — строго сказал граф, приподняв брови.

Штайнгалл сжал губы, а на его лбу появились морщины от размышлений.

— Я должен пояснить, — сказал он, — что задал этот вопрос, предлагая, на мой взгляд, простой выход из ситуации, которая иначе полна трудностей.

Его колебания внезапно сменились медлительностью в речи, но вполне разумно предположить, что среди присутствующих только Кертис и Шмидт заметили это значительное отличие.

— Мой дорогой друг, — сказал граф, — у вас, должно быть, самое странное представление о причинах моего присутствия в Нью-Йорке. Я приехал сюда, чтобы спасти свою дочь от группы коварных негодяев: некоторых из них я знал, а о других даже не слышал. Не могу понять, почему вы думаете, что я могу собираться покинуть страну без леди Гермионы Грандисон; к тому же крайне маловероятно, что она согласится отправиться в плавание завтра. Помимо личных дел, я собираюсь остаться здесь, пока не накажу хотя бы одного человека так, как он этого заслуживает.

— Жан де Куртуа? — спросил Стейнгалл.

— Нет, сэр. Этот человек, который стоит там, его зовут Кертис.

Граф чуть не разозлился. Его раздражало то, что Кертис совсем не смотрел на него, а был крайне заинтересован в Шмидте. Это была ещё одна черта Кертиса: он уже давно научился выбирать среди своих противников самых способных и внимательно наблюдать за их лицами. Простая бесстрастность не могла служить надежным прикрытием, ведь Кертис в прошлом имел дело с китайскими мандаринами, чьи лица не выражали никаких эмоций, подобно вырезанным из слоновой кости маскам.

— Но ведь именно де Куртуа хотел жениться на леди Гермионе? — настаивал Стейнгалл.

— Это ещё предстоит выяснить. Тот, кто действительно женился на ней, указал себя как Джона Деланси Кертиса.

Немедленно детектив обратился к Отто Шмидту:

— Это поможет в расследовании, если вы скажете нам, является ли такой брак законным, если он состоялся при условиях подделки документов, то есть с использованием свидетельства о браке, предназначенного не для одной из сторон, — сказал он.

«У меня нет никаких сомнений в том, что в данных обстоятельствах суды сочтут это незаконным», — был ответ.

«Какие обстоятельства?»

«То, что эта женщина покинула своего предполагаемого мужа сразу же, как только узнала о мошенничестве, совершённом против неё».

Стейнгалл на мгновение обдумал это.

«Понимаю», — кивнул он. «Если она отказалась оставаться с ним, брак будет признан недействительным. Но если она решит считать брак действительным актом, независимо от того, как он был заключён, и продолжит жить со своим мужем, то этот важный факт повлияет на вопрос о его действительности?»

«Как вы и говорите, это будет важным фактом».

Детектив явно был впечатлён, но лорд Валлеторт отмахнулся от этих юридических споров.

«Действия моей дочери будут подробно изложены судье», — величественно сказал он. «В настоящее время я не вижу, какое отношение они имеют к нашему обсуждению, разве что вы собираетесь немедленно арестовать Кёртиса по обвинению, которое я готов сформулировать».

«Нет, не поэтому я попросил ваше сиятельство и графа Вассилана прийти сюда сегодня утром», — сказал Стейнгалл, тревожно глядя на часы. «Я бы предпочёл дождаться прибытия детектива Клэнси вместе с Жаном де Куртуа, но если француз откажется прийти, у него есть на то право, и, полагаю, мне придётся запросить ордер, хотя, если захочу, я могу арестовать его просто по подозрению».

«Подозрение в чём?» — спросил граф.

«В соучастии в убийстве мистера Хантера прошлой ночью».

«В момент убийства этого человека был привязан в своей комнате», — хрипло воскликнул венгр, впервые заговорив с тех пор, как вошёл в кабинет Шмидта. Он явно был взволнован, а волнение — мощный фактор...

Враг добрых намерений — вот что покрывает моральный фундамент в Венгрии и в других местах.

— Это не влияет на обвинение в соучастии, — задумчиво сказал Стайнгалл. — Человек может быть соучастником, даже если сам преступление совершается в то время и в том месте, где он находится далеко оттуда. Соучастник может находиться в Париже или в открытом море, в то время как жертва погибает от удара убийцы в Нью-Йорке. Один человек или несколько людей могут даже быть тем, что я мог бы назвать бессознательными соучастниками: их действия и указания привели к преступлению, хотя их намерения, возможно, не доходили до фактического насилия. Уверяю вас, милорд, рука закона простирается далеко, когда уносится чья-то жизнь, и смерть такого популярного и известного журналиста, как мистер Хантер, будет тщательно расследована.

Детектив говорил настолько убедительно, что лорд Валлеторт посмотрел на него с некоторым беспокойством, а граф Вассилан, хорошо владевший английским языком, вспотел.

Вдруг раздался мягкий, приятный голос. Отто Шмидт решил взять на себя роль, для которой лорд Валлеторт явно не был подготовлен.

— Похоже, мы имеем дело с двумя вещами, которые, хотя и связаны между собой, однако сильно отличаются друг от друга. Граф Валлеторт интересуется лишь браком своей дочери, мистер Стайнгалл.

Детектив резко повернулся к нему.

— Именно так, мистер Шмидт. Но, к сожалению, брак леди Гермионы и мистера Кертиса стал прямым следствием убийства мистера Хантера. Более того, мистер Хантер погиб из-за интриг и контринтриг, связанных с предварительными приготовлениями к браку её светлости. Эти два события, настолько разные по своей природе, таким образом становятся неразрывно связанными.

— И поэтому мы собираемся иметь удовольствие видеть мсье де Куртуа?

— Да.

— Возможно, до его прихода вы сможете дать нам краткое представление, конечно, неофициально, о том, что он может сказать — или, скорее, о том, что он может раскрыть?

— Это слишком много требовать от полицейского чина, — с улыбкой сказал Стайнголл, — но если я уверен, что разговор действительно будет неофициальным, я готов говорить совершенно откровенно.

— Это одна из ваших черт, мистер Стайнголл, которая неоднократно вызывала восхищение юристов Нью-Йорка, — сказал Шмидт.

— Тогда, — сказал детектив, — я должен начать с того, что вчера поздно ночью, сразу после полуночи, мы с мистером Клэнси находились в баре Морриса Зигельмана на Ист-Бродвее.

Из горла этого выдающегося венгерского магната, графа Ладисласа Вассилана, донесся странный звук, и все присутствующие это заметили, кроме начальника Детективного бюро. По-видимому, он был занят тем, что собирал свои мысли.

— Фактически, наше расследование началось именно там, — продолжил он. — Мы перехватили записку, написанную одним джентльменом и предназначавшуюся для передачи поляку по имени Питер Балуски. Он, венгр Франц Вивиади и французский шофер, настоящее имя которого — Ламотт, но который в последнее время выдавал себя за Анатоля Лабержери, сейчас находятся под арестом. Мистер Кёртис узнал в Ламотте водителя автомобиля, из которого вышел мистер Хантер, чтобы встретить свою смерть, а сам Ламотт признался в своей причастности к преступлению. Точная связь Балуски и Вивиади с этим делом ещё предстоит установить. Без сомнения, они посещали Центральный отель прошлой ночью. Без сомнения, они были наемными агентами кого-то, кто хотел помешать браку леди Гермионы Грандисон. Без сомнения, они получали письма и телеграммы, в которых, по-видимому, упоминались другие люди, находящиеся на значительном расстоянии от них по социальному статусу, как соучастники заговора с целью не допустить брака леди. Как юрист, мистер Шмидт, вы понимаете, что я не могу вдаваться в все детали, но, думаю, я сказал достаточно, чтобы доказать свою основную мысль: как вы помните, будет очень сложно — почти невозможно — отделить эти два инцидента: я имею в виду брак и убийство.

В течение довольно длительного времени в просторной квартире не было ни звука, кроме тяжелого дыхания графа Ладисласа Вассилана. Он полностью отказался от всяких притворств. Теперь он был не более и не менее чем крепкий, хорошо питаемый, хорошо одетый злодей, дрожащий от страха.

— Сложно, говорите вы, мистер Стайнгалл? — повторил адвокат, как это у него было привычкой, выбирая слово, которое служило ключом ко всему предложению.

— Очень сложно, — поправил детектив.

— Но не невозможно?

— Я бы не стал высказывать основанный на размышлениях мнение, но мне кажется, что при определенных обстоятельствах окружной прокурор может решить ограничить расследование его основными аспектами, а именно причинами преступления и осуждением тех, кто его совершил.

— Зачем вы хотели привести сюда Жана де Куртуа?

— Потому что он является связующим звеном между одним набором обстоятельств и другим.

— Думаете, он придет?

Стайнгалл посмотрел на часы и показал разочарование, которое не пытался скрыть.

— Боюсь, что нет, — сказал он. — Я сказал Клэнси лишь попытаться убедить его прийти. Француз притворяется больным, но он не болен, он просто напуган.

— Чего он боится?

— Последствий собственных действий. В некотором смысле мистер Хантер был его союзником, но только с точки зрения журналиста, для которого важна была сенсация, которую могло бы принести предполагаемое бракосочетание.

В течение последних нескольких минут веки Шмидта регулярно опускались и поднимались. Теперь они опустились на более длительное время, чем обычно. Что касается лорда…

Валлеторт и его будущий зять чувствовали себя крайне некомфортно — и это было искреннее беспокойство. Даже британский граф не может позволить себе игнорировать закон, и было совершенно ясно, что их действия до прибытия в Нью-Йорк поставили их прямо под удар закона.

Странно, но сама возможная связь этих людей с убийством журналиста казалась им гораздо более очевидной, чем Кертису и Девару, которые лучше осведомлены о фактах, касающихся их дела. Ещё более странным было то, что о Мартини и Росси не было сказано ни слова.

— Допустим, — сказал Шмидт, когда снова открыл глаза, — что леди Гермиона решит немедленно вернуться в Европу со своим отцом, графом…

Стайнголл с усталой улыбкой покачал головой, и голос адвоката тут же замолк.

— Это невозможно, мистер Шмидт. Я в этом уверен. Ведь всего полчаса назад я видел её с мистером Кертисом в их апартаментах в отеле „Плаза“…

— Нелепо! — взвизгнул лорд Валлеторт пронзительным фальцетом. — Моя дочь провела ночь в своей квартире на 59-й улице. Я сам видел, как она туда пошла.

— Возможно. Вы бы знали правду, если бы наблюдали за её уходом из отеля „Плаза“. Но у женщины есть неотъемлемое право изменить своё решение, и леди Гермиона вернулась к своему мужу. Более того, мне сообщили, что они с мистером Кертисом планируют новую свадьбу — не потому, что предыдущая церемония была незаконной или может быть аннулирована, а из уважения к определённым природным скреплениям, которые неизбежно испытывает такая очаровательная молодая леди… Не может быть никаких сомнений в правильности моих слов, — тон детектива стал более настойчивым из-за жестов графа. — У вас там есть телефон, мистер Шмидт. Позвоните в отель „Плаза“ и поговорите с самой леди.

Адвокат ничего подобного не сделал. Он задумчиво посмотрел на Кертиса, понимая, что спокойный мужчина, стоящий у окна, имел какие-то причины для своего поведения.

предоставить ему своё полное внимание во время разбирательства.

Но лорд Валлеторт был теперь взволнован до крайности. Он был охвачен страстью и, казалось, совсем не заботился о возможном исходе, лишь бы продолжать обрушивать на Кертиса яростные упреки.

— Вы единственный человек в этом проклятом городе, чьи действия последовательны, — прорычал он ему. — Совершенно очевидно, что вы каким-то образом узнали, что моя дочь чрезвычайно богата, и сумели ввести её в заблуждение, заставив поверить, что ваше поведение альтруистично и безупречно. Но вы совершаете большую ошибку, если думаете, что меня можно считать некомпетентным дураком. Я сразу же отправлюсь из этого офиса к окружному прокурору и изложу ему все факты. Я…

— Желаете ли вы отказаться от моих услуг? — перебил его Шмидт, говоря спокойно и без всякого волнения. Разгневанный граф замолчал, но не произнес ни слова, а адвокат продолжил тем же ровным тоном:

— Могу ли я предложить, мистер Стейнгалл, чтобы вы, мистер Кертис и мистер Девар вышли в другую комнату, пока я проведу краткую беседу с лордом Валлетортом и графом Вассиланом?

— Я не могу стать участником никаких договоренностей… — начал Стейнгалл, но Отто Шмидт вежливо попросил его и его спутников уйти. Эти двое прекрасно понимали друг друга, независимо от возможных разногласий в других вопросах.

Когда дверь закрылась за трьмя мужчинами в меньшей комнате, Девар собирался что-то сказать, но Стейнгалл остановил его предупреждающим жестом. Подойдя к окну, он встал там, повернувшись спиной к своим спутникам, и уставился на площадь внизу. Однажды им показалось, что они видели, как он кивнул головой в знак какого-то сигнала, но это могло быть и ошибкой. В любом случае, их внимание вскоре отвлекло появление крепкого адвоката.

— Иногда самые короткие слова — самые эффективные, — сказал он. — Поэтому я хочу сообщить вам, мистер Стейнгалл, что лорд Валлеторт и граф Вассилан собираются отправиться в Европу на пароходе завтра. У них есть…

Это дало мне право предложить оплатить проезд во Францию учителю музыки Жану де Куртуа, хотя и не тем же судном, на котором они собирались путешествовать. Что касается вас, мистер Кёртис, граф отзывает все свои угрозы и оставляет вам возможность разрешить свой спор с властями так, как вы сочтете нужным. Могу добавить, что если вы решите обратиться ко мне, я с радостью помогу вам. Я бы не говорил этого, если бы речь шла лишь о профессиональных вопросах, но есть определенные обстоятельства… Конечно, я буду здесь в одиннадцать часов в понедельник. До тех пор, сэр, желаю вам доброго дня. До свидания, мистер Девар. Передайте привет моему отцу. Кстати, мистер Стейнголл. Мы с вами встретимся в Филиппи.

Как только все трое оказались на Мэдисон-сквер, Девара уже нельзя было сдерживать.

— Стейнголл, — сказал он, — если вы не скажете мне, как вам это удалось, я просто сяду прямо здесь на тротуаре и заплачу, как ребенок.

— Вы были там. Вы слышали каждое слово, — спокойно ответил детектив.

— Да, я знаю, что вы их сильно напугали. Но кто, ради всего святого, такие Питер Балуски и Франц Вивиади? Где вы их нашли? Они упали с неба или появились откуда-то еще? Ну, откуда вы их взяли?

— Мы с Клэнси легко поймали их после того, как вы с мистером Кёртисом покинули кафе Зигельмана. Нам оставалось только подождать, пока Вассилан уйдет. Они постоянно там находились, но боялись с ним встречаться… Теперь вы больше не должны задавать мне вопросов. Я иду к Клэнси. Он следит за Жаном де Куртуа.

— Вы собирались привести француза в офис Шмидта?

— Конечно. Какой вопрос! Прощайте. Вот ваша машина. Я ухожу, — и детектив сел в проезжающий трамвай.

— Знаете, — задумчиво сказал Девар, — я начинаю думать, что Стейнголл говорит много такого, чего на самом деле не имеет в виду. Я еще не решил, не сыграл ли он ужасную игру с этим благородным лордом и еще более благородным графом. И странно то, что Шмидт об этом не упомянул. Заметили ли вы это, Кёртис?..

Затем он посмотрел на своего друга — его молчаливое равнодушие к тому, что говорил тот, уже нельзя было оставить без внимания.

— Что случилось, старик? — спросил он с заботой. — Ты чувствуешь усталость или что-то в этом роде?

— Ничего, — ответил Кертис. — Прогулка на машине скоро прояснит мои мысли. Возможно, мы с тобой могли бы устроить долгие выходные где-нибудь далеко от Нью-Йорка.

Девар вновь посмотрел на своего друга, но, будучи добродушным и сочувствующим человеком, сдержал желание выразить свое удивление. Он каким-то образом понял, что именно причинило Кертису боль: это было ужасно — говорить такому человеку, что он женился на Гермионе ради её денег. Ужасно было даже думать о том, что в будущем могут сказать подобное и о нем. Возможно, сама Гермиона начнет в это верить, и рыцарский дух Джона Деланси Кертиса сжимался от этой мысли, даже когда воспоминание о первом поцелуе Гермионы все ещё было свежо в его памяти.

ГЛАВА XVII

В которой Джон и Гермиона становятся обычными членами общества

Но это состояние прошло, как тревожный сон. Сама Гермиона презрительно отнеслась к этой идее; а такая возможность для эффективного изгнания «злого духа» предоставила тактичность Девара.

Когда двое молодых людей прибыли в отель, Девар настоял на том, чтобы Кертис повез Гермиону на прогулку в парк на час.

— Вот машина, прекрасное утро, и у тебя есть девушка. Чего ещё ты хочешь? — воскликнул он. — Если дядя Горас и тётя Луиза появятся до твоего возвращения, я с ними разберусь. Ну а кто поможет леди надеть шляпу и пальто — ты или я? Однако эту обязанность выполнила улыбчивая и болтливая служанка по имени Марсель Леру.

И вот, когда Броди повёл своих спутников в Центральный парк через ворота Сколарс-Гейт, Кёртис вёл себя как человек, глубоко влюблённый, но крайне неспокойный; а Гермиона, также влюблённая, но охваченная божественным пламенем женской веры, поэтому спокойно игнорировавшая любые возможные препятствия на пути к возлюбленному, сразу поняла, что что-то не так. Кёртис был именно из тех мужчин, которые бесполезно мучают себя из-за какого-то фактора, который никак не сделал бы его возлюбленную менее привлекательной в глазах обычного ухажёра. Он знал, что всю жизнь ждал встречи с Гермионой — только с ней, и ни с кем другим, — и мысль о том, что, найдя её, словно вырвав её с жертвенника ложного бога, он теперь может её потерять, причиняла ему нестерпимую боль.

К счастью, его будущая жена была очаровательно женственной, и она без лишних вопросов решила, что именно она является причиной его печали.

— Скажи мне, Джон, — вдруг произнесла она. — Я смелая. Я смогу это вынести.

Эти неожиданные слова вывели его из состояния уныния.

— Вынести что, дорогая? — спросил он, глядя на неё с тоскливыми глазами Тантала, смотрящего на сочные плоды, которые гневные ветры постоянно уносили от его пересохших губ.

— Ты знаешь, что совершил ошибку и привёл меня сюда, чтобы… —

— Ах, боже! — вздохнул он. — Если бы у меня была сила воли использовать этот обман, это могло бы облегчить тебе жизнь. Но одного я сделать не могу, Гермиона. Я отказываюсь освободить тебя с помощью лжи. Я люблю тебя и буду любить до самой смерти.

Проблема была не так уж и серьезна. Она придвинулась ближе.

— Что случилось, дорогой Джон? — прошептала она, полностью уверенная в своей способности победить драконов, пока он говорит таким тоном.

Он слегка дрожал — настолько сильным было это горько-сладкое ощущение ее близости.

— Ужасно, что нам приходится обсуждать деньги, — сказал он медленно и отчетливо, словно выносил собственный приговор, — но твой отец насмехался надо мной, говоря, что ты очень богата. Это правда?

— Конечно, правда.

Она делала вид, что относится к этому серьезно. Было довольно забавно видеть, как ее возлюбленный беспокоится из-за денег, если это все, что его беспокоило.

— Каков твой доход? — резко спросил он.

— Я очень богата. Я зарабатываю около полумиллиона долларов в год.

Он застонал и отстранился от нее.

— Почему ты не сказала мне об этом раньше? — спросил он почти с раздражением.

— Зачем мне? Разве это важно? Разве не прекрасно иметь много денег?

— Боже мой! Это трудно… — Его руки закрыли лицо от чистой агонии.

— Джон, не будь глупцом. Зачем пугать меня так? Богатство не приносит счастья — скорее наоборот. Но разве мы с тобой не нашли друг друга до того… до того…

— Но теперь я знаю, — сказал он сломленным голосом, — и это абсурдно — думать, что женщина твоего положения может выйти замуж за бедного инженера. Ты понимаешь, что каждые две недели получаешь больше, чем я зарабатываю за двенадцать месяцев?

Месяцы? Женитьба короля Кофетуи на нищей служанке звучит прекрасно в романах, но кто когда-либо слышал о том, чтобы королева выходила замуж за бедняка?

— Ты довольно посредственно описываешь себя, Джон.

— Гермиона, не доводи меня до предела. Я больше не могу этого выносить, говорю тебе.

Она схватила его правую руку и нежно обхватила её своей. Её левая рука обвила его шею, и она притянула его ближе.

— Джон, — прошептала она, и её аромат был опьяняющим, — ты не должен разбить моё бедное сердце после того, как завоевал его. Я хочу тебя и останусь с тобой, даже если буду в десять раз богаче, а ты — в лохмотьях. Какую радость принесло мне деньги за всю мою короткую жизнь? Они убили мою мать и отдалили меня от отца. Они довели меня до грани безумия, от которого я сейчас дрожу. Они причинили смерть и страдания людям, которых я никогда не видела. Они разлучили мужчину и женщину, которые любят друг друга так же, как мы с тобой. Если бы я была бедной девушкой, работавшей в офисе или магазине, я бы знала, что такое смех, веселье и беззаботные часы, когда сердце легкое, а в мире всё хорошо. Ты принёс мне всё это, дорогой, и ты не должен забирать это у меня сейчас. Я запрещаю это. Я отказываю тебе в этом преступном поступке всей своей душой… Джон, ты хочешь видеть меня в слезах в наш первый день вместе?

Позже Броди с необычайной точностью описал всю ситуацию в своей речи перед восхищённой аудиторией в зале для слуг в доме миссис Морган Апджон.

— Обниматься — это правильно и приемлемо в подходящем месте, — сказал он, — но Центральный парк в прекрасный утренний день — не то место. Я спокойно катился, когда увидел нескольких парней на площади Колумбуса, которые возились с машиной и улыбались, как цирковые клowns. Тогда я немного ускорился, но полицейский на коне посмотрел на меня. Но, чёрт возьми, тем двоим внутри было всё равно, даже если бы пошёл снег. Когда я привёз их обратно в отель, мистер Кёртис сказал мне: „Нам очень понравилась эта поездка, Броди, но я думал, что Центральный парк больше“. Чёрт возьми, я проехал с ними почти девять миль, а они думали, что я въехал на 59-ю улицу и выехал на Восьмую авеню.

Девар тоже оценил успех своей тактики, увидев сияющие глаза Гермионы и самодовольное выражение лица Кертиса.

— У вас есть сестра, леди Гермиона? — спросил он без всякой связи с тем, что сказала она или кто-либо ещё.

— Нет, — ответила она, даже не покраснев.

— Я просто задумался, — сказал он. — Если бы у вас была сестра, вы могли бы отправить ей телеграмму. Я бы очень хотел показать ей парк на этой машине.

Но остаток того дня, не говоря уже о многих последующих днях, был посвящён совсем другим делам, чем любовные утехи. Толпы репортёров осаждали Кертиса и Гермиону, Девара, дядю Гораса и тётю Луизу, Броди, даже миссис Морган Апджон, когда выяснилось, что она пришла на обед, а также «Ванкувера» Девара, когда тот прибыл в центральный вокзал в тот вечер. Однако приказы Стайнгалла были категоричны: ни слова не должно было быть сказано по поводу единственной темы, информацию о которой жадно искала пресса. Ведь о стрельбе на Маркет-стрит уже стало известно, серую машину вытащили из реки Гудзон, и репортёры ждали новостей, скрываемых в штаб-квартире. Именно тогда волшебное слово «sub judice» оказалось очень полезным. Даже в открытой Америке свидетели не раскрывают свои показания всем подряд, когда на кону стоят человеческие жизни, и было быстро решено предъявить обвинения всем пятерым заключённым по одному и тому же обвинительному акту.

Однако по причинам, никогда не ставшим ясными общественности, Балуски и Вивиади были освобождены, а Жан де Куртуа депортирован. Мартини был приговорён к смертной казни, а Ламотт — к длительному тюремному заключению. Но все эти события произошли задолго после того, как Кертис и Гермиона снова поженились в строгой тайне, в присутствии небольшого, но избранного круга друзей. Это событие дало тёте Луизе бесконечный материал для разговоров, чтобы порадовать общество в Блумингтоне, штат Индиана.

На свадебном завтраке Стайнгалл произнёс речь.

— Однажды, — сказал он, — когда это счастливое событие казалось не таким уж лёгким для достижения, каким оно кажется нам сейчас, мой друг мистер Кертис…

Используя мою слабость в вопросах литературных аллюзий, он предложил заменить «Эвигкайт» на «Нифльхейм» в качестве сравнения. Я не знал, что означает «Нифльхейм», но позже узнал, что это скандинавское слово, обозначающее место холода и тьмы — место, где люди могут легко заблудиться. Возможно, это подходило бы для определенных обстоятельств, которые у меня тогда были в голове, но мистер Кёртис никогда не будет обращаться к скандинавской мифологии, когда захочет описать Нью-Йорк. По-моему мнению, в его представлении это место будет больше похоже на Элизиум.

Клэнси первым начал аплодировать с саркастическим одобрением; тогда его начальник бросил на него строгий взгляд, хотя его взгляд тут же переместился на купол из яичной скорлупы Отто Шмидта, чья помощь оказалась неоценимой для устранения определенных опасений у руководства.

«Мой чрезвычайно энергичный и очень уважаемый друг, мистер Клэнси, — продолжил он, — по-видимому, доволен успехом этого приема. Я мог бы порадовать вас еще некоторыми выражениями, придуманными им, ведь жених и невеста обязаны ему гораздо большим, чем они сейчас представляют. Я помню…»

Громкий крик «Нет, нет!» от Клэнси указывал на то, что скоро последуют разъяснения.

«Что ж, — сказал Стайнгалл, — я забыл точно, что он сказал в одну запоминающуюся ночь, когда четверо наполовину пьяных работников захватили бар в центре города, но я хочу заверить вас в одном: если бы не гений Клэнси как детектива, а также его прекрасные качества как человека, эта свадьба вообще могла бы не состояться, или, если это слишком сложно для вашего воображения, скажу так: ее участники столкнулись бы с трудностями, которые сейчас, к счастью, остались лишь тусклыми тенями того, что могло бы произойти».

Позже Кёртис воспользовался случаем, чтобы спросить Стайнгалла, что означали эти загадочные слова, и начальник бюро развеял сомнение, которое долго его беспокоило.

«Это Клэнси подсказал идею объединить два направления расследования, — сказал он. — Под его сухой внешностью скрывается золотое сердце. „Почему бы не сделать этих двух молодых людей счастливыми?“ — сказал он. „Я еще не…“

«Я не видел ту девушку», — сказал он. — «Но мне нравится Кертис, и она не найдёт лучшего мужа, даже если будет искать его по всему острову Манхэттен». Поэтому мы позволили лорду Валлеторту и графу думать, что именно их наёмники убили бедного Хантера, в то время как Балуски и Вивиади лишь связали де Куртоа; они тряслись от страха, узнав о убийстве, потому что предполагали, что его убили какие-то другие негодяи, и что им придётся нести ответственность. Именно они сообщили нам имена Росси и Мартини как возможной пары, а мой обман в отношении Ламотта сработал».

«Для кого действовали Росси и Мартини? Вы мне так и не сказали», — спросил Кертис.

«Не спрашивайте, сэр. Но я могу дать вам некое намёк. Вы, вероятно, лучше меня знаете, что Венгрия полна революционных партий, которые соперничают друг с другом ещё ожесточённее, чем с общим врагом — Австрией. Две из этих организаций хотели, чтобы граф Вассилан женился на леди Гермионе: одна — из патриотических побуждений, чтобы привлечь её деньги в военный фонд, другая — потому что подозревала его, и справедливо, в том, что он всего лишь инструмент в руках Австрии; они также считали, что после женитьбы ему предстоит весёлая жизнь в Париже, а не трон, который может быть разрушен австрийскими пулями. Граф Валлеторт превратился в нечто большее лишь посредника, и он заключил собственное соглашение с Вассиланом. К этим фактам добавьте ещё один: Элизабет Заполия, которую знает леди Гермиона, на прошлой неделе вышла замуж за атташе австрийского посольства в Париже. Скажите ей об этом. Ей будет интересно. Что касается остального, вам придётся самим составить свои теории».

Кертис на мгновение замолчал. Затем он схватил руку Штайнгалла и тепло сжал её.

«Мы с Гермионой задумывались, что можно сделать, чтобы выразить нашу благодарность вам и мистеру Клэнси», — сказал он.

«Ничего, сэр, — перебил детектив. — Всё это было, так сказать, в рамках дела».

— Да, и наша благодарность за ваши услуги проявится именно в этом направлении, — сказал Кертис. — Подумайте только: если бы не вы, меня могли бы обвинить в убийстве, а если бы не Клэнси и вы, Гермиона сейчас могла бы находиться в Париже со своим никчемным отцом... Я поговорю об этом со Шмидтом.

— Шмидт — хороший человек, но он не знает всего, хотя и умеет отлично догадываться, — сказал Стайнголл.

— Я расскажу ему столько, сколько подобает знать любому адвокату, — засмеялся Кертис. — Сейчас он представляет интересы моей жены и меня в вопросах помощи родственникам Хантера. Мы с нетерпением ждём встречи с Клэнси и вами по возвращении с Запада.

— Туда вы и собираетесь поехать в медовый месяц? — спросил детектив с дружелюбной улыбкой, которая всегда сопровождала его вопросы.

— Да. Мы целый день обсуждали это, но какой-то предприимчивый агент решил вопрос, показав привлекательный плакат: «Почему бы не посмотреть Америку?» И мы оба воскликнули: «Почему бы и нет?» Мистер Девар-старший, у которого, как вы говорите, есть талант в таких делах, обеспечил нам возможность использовать личный вагон начальника железной дороги для поездки, а в Чикаго к нам присоединится множество друзей. Вы тоже сможете приехать?

Стайнголл покачал головой.

— Нет, сэр, — с сожалением сказал он. — Я не могу уехать из штаб-квартиры. У меня слишком много дел. Что касается Клэнси, его уволят ещё до того, как он уйдёт.

Таким образом, по крайней мере для двух человек прекрасная ночь переросла в ещё более прекрасный месяц, а наступление нового года застало их у порога счастливой, а значит, по-настоящему wspaniałej жизни.

КОНЕЦ

*** КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ ЭЛЕКТРОННОЙ КНИГИ ПРОЕКТА ГУТЕНБЕРГ ***
ЧУДЕСНАЯ НОЧЬ: РОМАН О НЬЮ-ЙОРКЕ ***

Обновленные издания заменят предыдущие — старые издания будут переименованы.

Создание произведений на основе печатных версий, не защищённых законом США об авторском праве, означает, что никто не владеет авторскими правами на эти произведения в Соединённых Штатах, поэтому Фонд (и вы!) может копировать и распространять их в США без разрешения и без уплаты роялти за авторские права. Для копирования и распространения электронных произведений Project Gutenberg™ действуют особые правила, изложенные в разделе «Общие условия использования» данной лицензии, чтобы защитить концепцию и торговую марку PROJECT GUTENBERG™. Project Gutenberg является зарегистрированной торговой маркой, и её нельзя использовать, если вы берёте плату за электронную книгу, за исключением случаев соблюдения условий лицензии на торговую марку, включая уплату роялти за использование торговой марки Project Gutenberg. Если вы не берёте никакой платы за копии этой электронной книги, соблюдение лицензии на торговую марку очень просто. Вы можете использовать эту электронную книгу практически в любых целях, таких как создание производных работ, отчётов, выступлений и исследований. Электронные книги Project Gutenberg можно модифицировать, печатать и раздавать — в Соединённых Штатах с электронными книгами, не защищёнными законом США об авторском праве, можно делать практически всё. Перераспространение подлежит условиям лицензии на торговую марку, особенно в коммерческих целях.

НАЧАЛО: ПОЛНАЯ ЛИЦЕНЗИЯ

ПОЛНАЯ ЛИЦЕНЗИЯ ПРОЕКТА ГУТЕНБЕРГ™
Пожалуйста, прочитайте её перед тем, как распространять или использовать этот материал.

Для защиты миссии Проекта Гутенберг™, направленной на содействие свободному распространению электронных произведений, используя или распространяя это произведение (или любое другое произведение, связанное каким-либо образом с названием «Проект Гутенберг»), вы соглашаетесь соблюдать все условия Полной лицензии Проекта Гутенберг, доступной вместе с этим файлом или онлайн по адресу www.gutenberg.org/license.

Раздел 1. Общие условия использования и перераспространения электронных произведений Проекта Гутенберг

1.A. Читая или используя любую часть электронного произведения Проекта Гутенберг, вы подтверждаете, что ознакомились, поняли, согласились и приняли все условия данной лицензии, а также условия соглашения об интеллектуальной собственности (торговые марки/авторские права). Если вы не согласны соблюдать все условия данного соглашения, вы должны прекратить использование и вернуть или уничтожить все копии электронных произведений Проекта Гутенберг, находящиеся у вас. Если вы заплатили сумму за получение копии или доступа к электронному произведению Проекта Гутенберг и не согласны быть связанными условиями данного соглашения, вы можете получить возврат средств от лица или организации, которой выплатили сумму, как указано в пункте 1.E.8.

1.B. «Проект Гутенберг» является зарегистрированной торговой маркой. Её можно использовать только в отношении электронных произведений или в связи с ними лицами, согласными соблюдать условия данного соглашения. Существует несколько действий, которые можно совершать с большинством электронных произведений Проекта Гутенберг даже без соблюдения всех условий данного соглашения; см. пункт 1.C ниже. Множество действий можно совершать с электронными произведениями Проекта Гутенберг, если соблюдать условия данного соглашения и способствовать сохранению свободного доступа к ним в будущем; см. пункт 1.E ниже.

1.C. Фонд литературного архива Проекта Гутенберг («Фонд» или PGLAF) владеет авторскими правами на сборник электронных произведений Проекта Гутенберг. Почти все отдельные произведения в этом сборнике находятся в общественном достоянии в Соединённых Штатах. Если отдельное произведение не защищено законом об авторских правах в Соединённых Штатах, и вы…

Мы находимся в Соединенных Штатах, поэтому не претендуем на право мешать вам копировать, распространять, исполнять, отображать или создавать произведения, основанные на данном произведении, при условии удаления всех упоминаний Project Gutenberg. Конечно, мы надеемся, что вы будете поддерживать миссию Project Gutenberg, направленную на обеспечение свободного доступа к электронным произведениям, путем бесплатного распространения произведений Project Gutenberg в соответствии с условиями настоящего соглашения, чтобы имя Project Gutenberg оставалось связанным с этими произведениями. Вы можете легко соблюсти условия настоящего соглашения, сохраняя произведение в том же формате вместе с прилагаемой полной лицензией Project Gutenberg при его бесплатном распространении среди других людей.

1.D. Законы об авторском праве в стране, где вы находитесь, также определяют, что вы можете делать с этим произведением. Законы об авторском праве в большинстве стран постоянно меняются. Если вы находитесь за пределами Соединенных Штатов, прежде чем загружать, копировать, отображать, исполнять, распространять или создавать произведения, основанные на этом произведении или любом другом произведении Project Gutenberg, проверьте законы вашей страны наряду с условиями настоящего соглашения. Фонд не дает никаких гарантий относительно статуса авторских прав на какое-либо произведение в странах, отличных от Соединенных Штатов.

1.E. Если вы не удалили все упоминания Project Gutenberg:

1.E.1. Каждый раз, когда копия произведения Project Gutenberg (любого произведения, на котором указано «Project Gutenberg» или с которым связано это название), получает доступ, отображается, исполняется, просматривается, копируется или распространяется, необходимо четко указывать следующее предложение с активными ссылками или другими способами непосредственного доступа к полной лицензии Project Gutenberg:

Эта электронная книга предназначена для использования любым человеком в любой точке Соединенных Штатов и большинства других регионов мира бесплатно и практически без каких-либо ограничений. Вы можете копировать ее, передавать другим или использовать снова в соответствии с условиями лицензии Project Gutenberg™, прилагаемой к этой электронной книге или доступной онлайн по адресу www.gutenberg.org. Если вы находитесь не в Соединенных Штатах, вам необходимо проверить законы страны, где вы проживаете, перед использованием этой электронной книги.

1.E.2. Если отдельное электронное произведение проекта Project Gutenberg создано на основе текстов, не защищенных законом США об авторском праве (в нем отсутствует уведомление о том, что оно опубликовано с разрешения владельца авторских прав), то такое произведение можно копировать и распространять среди любых лиц в Соединенных Штатах без уплаты каких-либо сборов или платежей. Если вы перераспространяете произведение или предоставляете к нему доступ, при этом рядом с произведением или на нем присутствует фраза «Project Gutenberg», вы должны соблюдать требования пунктов 1.E.1–1.E.7 или получить разрешение на использование произведения и товарного знака Project Gutenberg, как это указано в пунктах 1.E.8 или 1.E.9.

1.E.3. Если отдельное электронное произведение проекта Project Gutenberg опубликовано с разрешения владельца авторских прав, то его использование и распространение должны соответствовать как требованиям пунктов 1.E.1–1.E.7, так и любым дополнительным условиям, установленным владельцем авторских прав. Дополнительные условия будут указаны в лицензии Project Gutenberg для всех произведений, опубликованных с разрешения владельца авторских прав; эта лицензия находится в начале данного произведения.

1.E.4. Не следует отделять или удалять полные условия лицензии Project Gutenberg из данного произведения, а также из любых файлов, содержащих часть этого произведения или любое другое произведение, связанное с Project Gutenberg.

1.E.5. Не следует копировать, отображать, исполнять, распространять или перераспространять это электронное произведение или любую его часть без явного указания фразы, приведенной в пункте 1.E.1, с активными ссылками или возможностью немедленного доступа к полным условиям лицензии Project Gutenberg.

1.E.6. Вы можете преобразовывать это произведение и распространять его в любой двоичной, сжатой, форматированной, непатентованной или патентованной форме, включая любые форматы для обработки текста или гипертекста. Однако, если вы предоставляете доступ к копиям произведения Project Gutenberg или распространяете их в формате, отличном от «Plain Vanilla ASCII» или другом формате, используемом в официальной версии, размещенной на официальном сайте Project Gutenberg (www.gutenberg.org), вы должны, без каких-либо дополнительных затрат для пользователя, предоставить копию произведения в его первоначальном формате «Plain Vanilla ASCII» или в другом формате, а также способ экспорта копии или получения копии по запросу. Любой альтернативный формат должен включать полную лицензию Project Gutenberg, как это указано в пункте 1.E.1.

1.E.7. Не взимайте плату за доступ к произведениям Project Gutenberg, их просмотр, отображение, исполнение, копирование или распространение, если только вы не соблюдаете положения пунктов 1.E.8 или 1.E.9.

1.E.8. Вы можете взимать разумную плату за копии электронных произведений Project Gutenberg, предоставление к ним доступа или их распространение при условии, что:

• Вы уплачиваете роялти в размере 20% от валовой прибыли, полученной от использования произведений Project Gutenberg, рассчитываемой с использованием того же метода, который вы используете для расчета налогов. Эта сумма предназначена для владельца товарного знака Project Gutenberg, но он согласился передавать эти роялти Фонду литературного архива Project Gutenberg. Уплата роялти должна осуществляться в течение 60 дней после каждой даты подготовки (или законодательно предусмотренной подготовки) вашей периодической налоговой декларации. Уплаченные суммы должны быть четко обозначены как таковые и отправлены Фонду литературного архива Project Gutenberg по адресу, указанному в разделе 4 «Информация о пожертвованиях в Фонд литературного архива Project Gutenberg».

• Вы полностью возвращаете деньги, уплаченные пользователем, который письменно (или по электронной почте) уведомляет вас в течение 30 дней с момента получения произведения о том, что он не согласен с условиями лицензии Project Gutenberg™. Вы обязаны потребовать от такого пользователя вернуть или уничтожить все копии произведений, находящиеся у него в физической форме, и прекратить любое использование и доступ к другим копиям произведений Project Gutenberg™.

• Вы полностью возвращаете деньги, уплаченные за произведение или его заменительную копию, в соответствии с положениями пункта 1.F.3, если в течение 90 дней с момента получения произведения у вас обнаруживается дефект в электронном виде произведения и вы сообщаете об этом.

• Вы соблюдаете все остальные условия настоящего соглашения, касающиеся бесплатного распространения произведений Project Gutenberg™.

1.E.9. Если вы хотите взимать плату или распространять электронные произведения Project Gutenberg™ или группу произведений на условиях, отличных от тех, которые указаны в настоящем соглашении, вы должны получить письменное разрешение от Фонда литературного архива Project Gutenberg, управляющего проектом.

Торговая марка Gutenberg™. Для связи обратитесь в Фонд в соответствии с положениями раздела 3 ниже.

1.F.

1.F.1. Волонтеры и сотрудники проекта Gutenberg прилагают значительные усилия для выявления, изучения авторских прав, транскрибирования и корректировки произведений, не защищенных законодательством США об авторских правах, с целью создания коллекции Project Gutenberg™. Несмотря на эти усилия, электронные произведения Project Gutenberg™ и носители, на которых они могут храниться, могут содержать «недостатки», такие как, но не ограничиваясь этим, неполные, неточные или поврежденные данные, ошибки в транскрипции, нарушение авторских прав или других прав интеллектуальной собственности, поврежденный диск или другой носитель, компьютерный вирус или компьютерные коды, которые портят данные или делают их недоступными для чтения на вашем оборудовании.

1.F.2. ОГРАНИЧЕННАЯ ГАРАНТИЯ, ОТКАЗ ОТ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ЗА УЩЕРБ – За исключением «права на замену или возврат средств», описанного в пункте 1.F.3, Фонд литературного архива Project Gutenberg, владелец торговой марки Project Gutenberg™, а также любые другие стороны, распространяющие электронные произведения Project Gutenberg™ в соответствии с настоящим соглашением, отказываются от любой ответственности перед вами за ущерб, расходы и издержки, включая судебные издержки. Вы соглашаетесь с тем, что у вас нет средств правовой защиты в случае халатности, строгой ответственности, нарушения гарантий или нарушения контракта, за исключением тех, которые предусмотрены в пункте 1.F.3. Вы соглашаетесь с тем, что Фонд, владелец торговой марки и любые дистрибьюторы в соответствии с настоящим соглашением не будут нести перед вами ответственности за фактический, прямой, косвенный, последственный, казнительный или случайный ущерб, даже если вы уведомите их о возможности такого ущерба.

1.F.3. ОГРАНИЧЕННОЕ ПРАВО НА ЗАМЕНУ ИЛИ ВОЗВРАТ СРЕДСТВ – Если вы обнаружите недостаток в этом электронном произведении в течение 90 дней с момента его получения, вы можете получить возврат уплаченных средств (если таковые были) путем отправки письменного объяснения лицу, от которого вы получили произведение. Если произведение было получено на физическом носителе, вы должны вернуть его вместе с письменным объяснением. Лицо или организация, предоставившие вам поврежденное произведение, могут предложить заменить его на новую копию вместо возврата средств. Если произведение было получено в электронном виде, лицо или организация, предоставившие его…

Вы можете решить получить вторую возможность получить работу в электронном виде вместо возврата средств. Если вторая копия также будет иметь дефекты, вы можете потребовать возврата средств в письменной форме, без дальнейших возможностей для устранения проблемы.

1.F.4. За исключением ограниченного права на замену или возврат средств, указанного в пункте 1.F.3, данная работа предоставляется вам «КАК ЕСТЬ», БЕЗ ЛЮБЫХ ДРУГИХ ГАРАНТИЙ ЛЮБОГО ВИДА, ПРЯМЫХ ИЛИ КАЖДЫХ, ВКЛЮЧАЯ, НО НЕ ОГРАНИЧИВАЯСЬ, ГАРАНТИЯМИ ПРИГОДНОСТИ ДЛЯ КОМЕРЧЕСКОГО ИСПОЛЬЗОВАНИЯ ИЛИ ДЛЯ ЛЮБОЙ ЦЕЛИ.

1.F.5. В некоторых штатах не разрешается отказ от определенных косвенных гарантий или исключение/ограничение определенных видов убытков. Если какой-либо отказ или ограничение, указанные в настоящем соглашении, нарушают законы штата, применимые к этому соглашению, то соглашение должно толковаться таким образом, чтобы был обеспечен максимально допустимый по законам данного штата отказ или ограничение. Недействительность или невыполнимость любого положения настоящего соглашения не приводит к аннулированию остальных положений.

1.F.6. ОБЕСПЕЧЕНИЕ ОТВЕТСТВЕННОСТИ – Вы соглашаетесь защищать Фонд, владельца товарного знака, любых агентов или сотрудников Фонда, всех, кто предоставляет копии электронных работ Project Gutenberg™ в соответствии с настоящим соглашением, а также всех волонтеров, участвующих в создании, продвижении и распространении электронных работ Project Gutenberg™, от любой ответственности, затрат и расходов, включая судебные издержки, которые возникают прямо или косвенно в результате действий, совершаемых вами или спровоцированных вами: (а) распространения данной работы или любой другой работы Project Gutenberg, (б) изменения, модификации, добавления или удаления элементов в любой работе Project Gutenberg, а также (в) любых дефектов, вызванных вами.

Раздел 2. Информация о миссии Project Gutenberg

Project Gutenberg – это синоним бесплатного распространения электронных работ в форматах, совместимых с самыми разными компьютерами, включая устаревшие, старые, среднего возраста и новые компьютеры. Он существует благодаря…

Усилия сотен волонтеров и пожертвования людей из самых разных слоев общества.

Волонтеры и финансовая поддержка, обеспечивающая им необходимую помощь, имеют решающее значение для достижения целей проекта Gutenberg и для того, чтобы коллекция проекта оставалась свободно доступной для будущих поколений. В 2001 году был создан Фонд литературного архива Project Gutenberg с целью обеспечения безопасного и стабильного будущего проекта и будущих поколений. Чтобы узнать больше о Фонде литературного архива Project Gutenberg и о том, как ваше участие и пожертвования могут помочь, ознакомьтесь с разделами 3 и 4, а также с информационной страницей фонда на сайте www.gutenberg.org.

Раздел 3. Информация о Фонде литературного архива Project Gutenberg

Фонд литературного архива Project Gutenberg — это некоммерческая организация типа 501(c)(3), действующая в соответствии с законодательством штата Миссисипи и получившая статус освобожденной от уплаты налогов от Управления внутренних доходов. Номер налоговой идентификации фонда — 64-6221541. Пожертвования в Фонд литературного архива Project Gutenberg могут быть вычтены из налогооблагаемой базы в полном объеме, предусмотренном федеральным законодательством США и законодательством вашего штата.

Адрес офиса фонда: 41 Watchung Plaza #516, Montclair NJ 07042, США, телефон: +1 (862) 621-9288. Электронные адреса для связи и актуальная информация о контактах можно найти на веб-сайте фонда и на официальной странице www.gutenberg.org/contact.

Раздел 4. Информация о пожертвованиях в Фонд литературного архива Project Gutenberg

Проект Project Gutenberg™ зависит от широкой общественной поддержки и пожертвований для выполнения своей миссии по увеличению количества произведений, находящихся в общественном достоянии или лицензированных для свободного распространения в формате, пригодном для работы с компьютерами, доступном для самого широкого круга устройств.

Включая устаревшее оборудование. Многие небольшие пожертвования (от 1 до 5000 долларов) имеют особое значение для сохранения статуса освобождения от уплаты налогов в Институте внутренних доходов.

Фонд стремится соблюдать законы, регулирующие деятельность благотворительных организаций и пожертвования во всех 50 штатах Соединенных Штатов. Требования к соблюдению этих законов неодинаковы, и для их выполнения требуется значительные усилия, много бумажной работы и различных сборов. Мы не просим о пожертвованиях в тех регионах, где у нас нет письменного подтверждения соответствия требованиям. Чтобы отправить пожертвование или узнать статус соответствия требованиям для конкретного штата, посетите сайт www.gutenberg.org/donate.

Хотя мы не можем и не просим о взносах из тех штатов, где мы не выполнили требования к проведению таких просьб, мы не знаем никаких запретов на принятие непросроченных пожертвований от доноров из таких штатов, которые обращаются к нам с предложениями о пожертвованиях.

Международные пожертвования принимаются с благодарностью, но мы не можем давать никаких разъяснений относительно налогового режима пожертвований, полученных из-за пределов Соединенных Штатов. Уже одни только законы США создают огромную нагрузку на наш небольшой персонал.

Пожалуйста, ознакомьтесь с веб-страницами проекта Gutenberg, чтобы узнать актуальные способы и адреса для внесения пожертвований. Пожертвования принимаются и другими способами, включая чеки, онлайн-оплату и пожертвования через кредитные карты. Чтобы сделать пожертвование, посетите: www.gutenberg.org/donate.

Раздел 5. Общая информация о проекте Gutenberg — электронные произведения

Профессор Майкл С. Харт стал создателем концепции проекта Gutenberg — библиотеки электронных произведений, которые можно свободно делиться с кем угодно. В течение сорока лет он создавал и распространял электронные книги проекта Gutenberg, опираясь лишь на слабую сеть волонтерской поддержки.

Электронные книги проекта Gutenberg часто создаются на основе нескольких печатных изданий, все из которых подтверждаются как не защищенные авторским правом в США, если только…

Указание об авторских правах присутствует. Следовательно, мы не обязаны поддерживать электронные книги в полном соответствии с каким-либо конкретным печатным изданием.

Большинство людей начинают свой путь с нашего веб-сайта, на котором имеется основной поисковик произведений проекта: www.gutenberg.org.

На этом сайте представлена информация о проекте Gutenberg, включая инструкции по пожертвованиям в Фонд литературного архива проекта Gutenberg, способы помощи в создании новых электронных книг, а также возможность подписаться на нашу электронную рассылку, чтобы быть в курсе появления новых книг.