One of the Six Hundred_ A Novel James Grant 64847 downloads.pdf

Электронная книга проекта Gutenberg «Один из шестисот: роман»

Эта электронная книга предназначена для использования любыми людьми в любых местах Соединенных Штатов и в большинстве других стран мира бесплатно и практически без каких-либо ограничений. Вы можете копировать ее, передавать другим или повторно использовать в соответствии с условиями лицензии проекта Gutenberg, прилагаемой к этой электронной книге или доступной онлайн на сайте www.gutenberg.org. Если вы находитесь не в Соединенных Штатах, вам необходимо ознакомиться с законодательством страны, в которой вы находитесь, прежде чем использовать эту электронную книгу.

Название: Один из шестисот: роман

Автор: Джеймс Грант

Дата выпуска: 23 июля 2017 г. [Электронная книга № 55179]

Язык: английский

Дополнительная информация и форматы: www.gutenberg.org/ebooks/55179

Благодарности: Подготовлено Алом Хейнсом

*** Начало электронной книги проекта Gutenberg «Один из шестисот: роман» ***

ОДИН ИЗ ШЕСТИСОТ
Роман

Автор: Джеймс Грант, автор книги «Роман о войне».

«Поллига, поллига —
ещё поллига вперед,
в Долину Смерти,
въехали Шестисотые!»
Теннисон.

Лондон: Джордж Рутледж и сыновья,
Бродвей, Ладжгейт.
Нью-Йорк: улица Бруум, 416,
1875 год.

ОДИН ИЗ ШЕСТИСОТ.

ГЛАВА I.

Быть красивым, молодым и двадцати двух лет,
И не иметь на свете никаких других занятий;
Только целый день шептаться и ворковать —
Это была бы приятная профессия. — ТАКЕРЕЙ.

Я как раз напевал вышеупомянутый стих, когда мне в руки передали следующее объявление:

«Приказы полка. Штаб-квартира, Мейдстоун, 31 декабря.
Поскольку полк должен быть готов к службе за границей весной, капитаны подразделений должны доложить лейтенанту и адъютанту Стадхоуму о состоянии седел, ножен и устройств для копий; к тому же все лошади должны быть переседланы под прямым надзором ветеринара и сержанта-кузнеца Снаффлза.
Лейтенанту Ньютону Кальдервуду Норклиффу предоставляется отпуск до 31-го числа по срочным личным обстоятельствам».

— Ха! Именно это меня и беспокоит больше всего, — воскликнул я, прочитав предыдущий текст, а затем передал книгу с записями приказов — толстый том в переплете из кожи — унтер-офицеру, который ждал меня.
— Есть ли у вас представление о том, куда мы, вероятно, отправимся, сэр? — спросил он.
— На Восток, конечно.
— Так говорят солдаты в казармах; на данный момент прощайте, сэр, — сказал он, развернувшись на каблуках и отдав честь. — Желаю вам приятного путешествия.
— Спасибо, Стэпилтон, — ответил я. — А теперь пора ехать ночным поездом в Лондон и на север. Уф! Последняя ночь декабря… Путешествие будет холодным.
Отправив своего человека, Уилли Питбладо — о котором расскажу позже — в столовую с сообщением о том, что я не буду там ужинать в тот вечер, я сразу же решил отправиться домой, решив воспользоваться оказанной мне возможностью — то есть провести время между поездками, как это технически называется.
Я собираюсь рассказать историю своих собственных приключений, свой жизненный опыт, или, другими словами, написать автобиографию. И я сделаю это в присутствии одной писательницы, которая, без сомнения, с некоторой долей правды утверждает, что не «верит в существование в мире полностью правдивой, честной и безукоризненной биографии, раскрывающей все склонности или даже, без исключения, все факты чьей-либо жизни». «На самом деле, — добавляет она, — это практически невозможно; ведь в таком случае объект биографии должен быть человеком без скрытности, без тонкости и без тех секретов, которые неизбежны даже для самого чистого духа».
С полным уважением к этой выдающейся писательнице, я надеюсь, что такой честный человек все-таки существует; и что я, мистер Ньютон Норклифф, смогу рассказать обо всем этом, не нарушая тонкости этой, казалось бы, излишне придирчивой эпохи с одной стороны, и не проявляя притворной или лицемерной сдержанности с другой.

Простая, неприукрашенная история жизни офицера кавалерии во время бурных событий последних десяти лет.
Мой полк был уланским. Не нужно указывать его название; хотя, кстати, мне всегда казалось довольно странным для нашей линейной кавалерии то, что, несмотря на наличие шотландского корпуса — знаменитых «Серых» — и целых трех ирландских полков, у нас не было ни одного английского полка, имеющего такое название.
Я отправил благодарственную записку полковнику, передал свою скотину под присмотр моего друга Джека Стадхома, адъютанта, и кратко поговорил с Сондерсом М’Голдриком, нашим шотландским казначеем — хотя я не хочу, чтобы читатель подумал, будто он был моим главным помощником и опорой (да поможет Бог тем, кто служит в драгунском полку и считает его таковым!).
Я был рад сбежать, пусть даже на короткий месяц, от монотонности рутинных парадов, обязанностей в конюшнях, жизни в казармах и бесполезного шума в Мейдстоуне — избавиться от всех проблем, комитетов, военных трибуналов и следственных судов; от необходимости помнить, когда проходил тот или иной парад, какая учеба проводилась и так далее. Я был рад избавиться от необходимости принимать поклоны от солдат и караульных на каждом углу и снова стать хозяином собственной жизни. Я снял свою яркую уланскую форму и снова надел более простую гражданскую одежду — теплый костюм из твида. Примерно в девять вечера я уже находился на вокзале в Мейдстоуне с небольшим багажом, чемоданом с оружием, железнодорожными ковриками и т. д. (всё это было у Вилли Питбладо, который был одет в очень традиционную форму — сапоги, пояс и галстук-бабочку). Я ждал поезда в Лондон, наслаждаясь последней дружеской беседой и сигарой с Стадхомом, пока мы ходили туда-сюда по перрону и обсуждали разные дела, которые, скорее всего, предстояло будет выполнять и нам, когда закончится мой короткий отпуск.

Британский флот уже находился в Босфоре; при Ольтенице русские потерпели ужасное поражение от войск Омара-паши, главнокомандующего Османской империи, который мстил за недавнее морское зверство в Синопе. Вскоре турки снова одержат победу при Ците. Генерал Лудерс собирался прорваться в Добруджу; Великобритания, Франция, Россия, Турция и Сардиния собирали свои войска для битвы; и среди всех этих серьезных событий, чтобы не обойтись без абсурда, хитрые сторонники «Общества мира» отправили делегацию к императору Николаю, чтобы упрекнуть его в злых поступках.
«Черт возьми! Если здесь будет холодно, что же тогда будет дома, в Шотландии?» — сказал Стадхоум, пока мы ходили туда-сюда; ведь у англичанина никогда не исчезает мысль о том, что расстояние в четыреста миль должно привести к значительным различиям в климате и условиях жизни по сравнению с Москвой; но было очень холодно.
Воздух был ясным, и среди голубого неба ярко сверкали звезды. Белый, сверкающий снег покрывал все крыши домов и железнодорожные пути; река Медуэй холодно светилась, словно полированное серебро, под семью арками своего моста в свете восходящей луны. И вот, с пронзительным свистом и множеством быстрых звуков, прибыл поезд, который должен был отвезти меня в путь; он ворвался на станцию, извергая дым, а его красные «глаза» излучали два ярких световых луча вдоль снежных рельсов.
Пассажиры были полностью закутаны, а их дыхание запотевало, затемняя стекла тщательно закрытых окон.
Питбладо принес мне журналы «Панч», «Таймс» и «Брэдшоу», а затем поспешил занять свое место во втором классе; Стадхоум попрощался со мной и ушел к Уилфорду, Скривену и еще нескольким членам нашего клуба, которые обычно встречались в бильярдной рядом с казармами, оставив меня наедине с необходимостью устроить свои дела.

Обертки… И можно наслаждаться обществом той женщины, которую он с усмешкой называл моей «железнодорожной красавицей» — крупной женщины с раздражительным нравом; эту женщину, несмотря на мою тайную и конфиденциальную подачку в полкроны, обманчивый охранник все равно навязал мне. Затем, с ещё одним криком и постоянным монотонным звоном, поезд покинул станцию. Город исчез вместе со своим окружным судом, казармами, рекой и прекрасной башней церкви Всех Святых; и в мгновение ока я смог увидеть заснеженные поля, простирающиеся на мили во всех направлениях. Мы двигались по ветке железной дороги, ведущей к Пэддок-Вуд или перекрестку Мейдстоун-Роуд, на линии Лондон — Довер, откуда я мог сесть на поезд, идущий в Кентербери.
Экспресс первого класса мчался быстро. Пятьдесят шесть миль были преодолены в считанные минуты, и уже через час я оказался в огромном мире — в лондонской толпе. Однако веселая улыбка и добрые прощания достойного Джека Стадхоума казались все ещё рядом со мной. Как замечательно путешествовать таким образом, с всей скоростью и роскошью, которые позволяют деньги в наши дни!
Как же будут путешествовать через сто лет наши внуки? Только Бог знает.
Мне было двадцать четыре года. Я уже шесть лет служил в кавалерии; новизна службы, хотя я и любил её, уже прошла. Я был рад, как я уже говорил, иметь возможность на месяц сбежать от принудительной рутины, от ежевечерних балов, карт и ужинов среди офицеров и красавиц из гарнизона, чьи имена и интрижки стали предметом насмешек среди наших неблагодарных кавалеристов, улан и драгун, где бы они ни находились — от Калькутты до Колчестера, от Пунны до Пирсхилла.
Через день я снова оказался в вихре Лондона, а ночью сидел в комфортабельном вагоне, направляющемся на север.

На этот раз я был один и имел всё кресло себе в полное распоряжение, где мог расслабиться с таким же комфортом, как и сибарит; а также благодаря фляге с бренди, сигарам, теплым одеялам и пледам, приготовленным для унылого путешествия зимней ночью.
Поезд неумолимо двигался вперед!
Из темноты время от времени мерцали красные и зеленые огни. Тут и там высокие тополя из центральных графств возвышались, словно призраки в лунном свете, над заснеженными лугами. Мы гулко пробирались через подземную темноту туннеля; снова наружу, в снег и лунный свет, среди других пейзажей и мест. Внезапный крик кого-то заставлял меня вздрогнуть прямо перед тем, как я засну; или же происходила внезапная остановка среди яркого света печей, кузниц и угольных шахт, где день и ночь, по очередям и группами, продолжалась неустанная работа. Затем слышался пронзительный свист и стук поезда, суета людей с фонарями, стук дверей, шаги и голоса, а также звук молотков по железным колесам, проверяемым на прочность — всё это означало, что мы прибыли в Питерборо, Йорк или Дарлингтон.
Но каждая станция, будь мы там задерживались или проезжали мимо в спешке, казалась удивительно похожей. Всегда повторялись одни и те же рекламные объявления в золоченых рамках; тот же огромный фиолетовый корень мангольда с пучком зеленых листьев; тот же человек в шляпе и пальто с зонтом из альпаки под непрерывным дождем; бутылки соусов от компании „Лиа и Перрин“; чья-то эксклюзивная рубашка; яркие плакаты журналов „Панч“, „Иллюстрированные новости“ и „Лондонский журнал“; а также одинаковые по цвету тома железнодорожной литературы.
Мы быстро мчались по Англии. Йоркшир и его окрестности остались позади, а теперь — Бордерс, древняя земля тысячи битв…

Тысячи песен звучали вокруг — храбрые зеленые холмы Бордерс с их величественными вершинами вырисовывались в свете угасающих звезд. Серый рассвет наступающего дня застал нас в пути по плодородной местности Мерс; виднелось мрачное немецкое море, чьи белоснежные волны обрушивались на безжизненные скалистые мысы — такие как Данбар, Фасткасл и голый черный мыс Сент-Абб. Когда я приблизился к дому и увидел, как солнце освещает снежные вершины Дирлтона и Трапрейнлоу, в этот мрачный час раннего зимнего утра в памяти всплыли многие старые, давно забытые мысли, а также множество печальных и теплых воспоминаний о прошедших годах. Я говорил, что тогда мне было всего двадцать четыре года. В последний раз я проезжал по этой железнодорожной линии в прекрасный летний сезон, когда вереск на холмах Ламмермюирс был фиолетовым, а все прекрасные долины реки Тайн покрывала золотистая рожь. Я направлялся к своему полку — юный, неопытный и импульсивный парень с яркими надеждами и расплывчатыми амбициями в сердце, а на его щеках еще сохранились слезы бедной матери. Я провел шесть лет в легкой кавалерии, четыре из которых — в Индии. Там умерла моя дорогая мать; воспоминания о последней встрече с ее добрым и любящим лицом, о ее сломленном голосе, когда она молилась Богу, чтобы Он благословил мой путь, ярко, сильно и болезненно всплыли передо мной. Это было утром того дня, когда я должен был покинуть дом и ее, чтобы присоединиться к полку. Ночью, с всей мальчишеской тщеславностью и гордостью, я любовался своей красивой формой легкой кавалерии: пристегнул меч, надел золотой пояс с гербом и блестящие эполеты. В тот момент я бы не обменял свою должность офицера на царство Шотландии. Эта привлекательная форма была последним, о чем я думал и на что смотрел, прежде чем сон закрыл мои глаза. Серый рассвет следующего событийного дня застал ее все еще нетронутой на полу, когда я…

Бедная мать, бледная, встревоженная, не спавшая всю ночь, с глазами, полными слез, и сердцем, сжатым от горя, тихо прокралась в мою комнату, чтобы в последний раз взглянуть на своего спящего сына. Её печальное и полное страсти лицо было первым, что увидели мои проснувшиеся глаза, когда меня разбудила слеза, упавшая на щеку. Я вздрогнул, и ко мне пришло полное осознание той великой разлуки, которая должна была наступить — той ужасной разлуки сердец. Тогда я забыл о мечах, эполетах, шляпах с перьями и лансерах; обняв её за шею, как это делал в дни детского горя, я плакал, как ребёнок, а не как мужчина, которым считал себя. Теперь я собирался вернуться домой, но больше никогда не увижу этого любимого лица, а её голос навсегда замолчит. В том доме были другие люди — добрые и ласковые, которые сильно меня любили и ждали моего прибытия, чтобы приветствовать меня. Там была и моя двоюродная сестра Кора Колдервуд — она всё ещё была незамужем. Я собирался снова увидеть Кору. Казалось, прошло очень много времени с нашей последней встречи, хотя мы часто переписывались; мой дядя терпеть не мог писать письма. Бесспорно, именно она впервые пробудила в моём юношеском сердце чувства любви. Во время моего пребывания в Индии, среди суматохи и веселья в казармах в Бате, Мейдстоуне, Кентербери и других местах её образ по-прежнему оставался в моей памяти, скорее как приятное воспоминание, связанное с Шотландией и моим домом, чем с чувством страстной или долговременной привязанности. Действительно, я только что собирался завести такие отношения где-то ещё; но теперь, когда рядом не было никакой привлекательной женщины, я начал задумываться: выросла ли Кора красавицей? Какого она роста? Замужем ли она? И так далее… Помнит ли она с радостью того молодого…

Подруга по играм, которая осталась, совершенно разрыдавшись — наполовину возлюбленная, а наполовину искренняя подруга.
По мере нашего движения на север, через Ферт-оф-Форт, снег почти полностью исчез, за исключением высоких вершин гор Окил; их склоны казались зелеными и приятными на солнце. Если бы мой друг Стадхоум был со мной, он, наверное, очень удивился бы, обнаружив, что на севере от моста Стерлинг погода теплее, чем в Мейдстоуне — наше климатическое положение настолько переменчиво.
Мы сменили карету в Стерлинге: я хотел выпить горячего кофе, а Питбладо присматривал за моим багажом. Он ругался всяческими словами из-за медлительности старого, циничного и угрюмого служителя, на чьем латунном значке был выгравирован волк — символ Стерлинга.
«Ну же, поторопись, старый дурак!» — услышал я крик Уилли.
«А, да!» — медленно ответил тот, улыбаясь своим изможденным и мрачным лицом. «Ты думаешь, что ты крутой парень с усами и жилетом с лентами… Было время, когда я тоже так думал».
«Что ты имеешь в виду?» — спросил Питбладо; его драгунский вид не мог скрыться даже под формой.
«Что имею в виду?» — отозвался тот. «Я имею в виду, что во времена войны я помогал захватывать Бадахос и Сьюдад-Родриго. А теперь, ради всего святого, я рад, что могу нести твой багаж. Ну и награда за все это!»
«Это, конечно, не очень обнадеживает», — с улыбкой сказал мой спутник.
«Десять лет службы, два ранения и пенсия в три пенса в день», — прорычал тот, бросив мой багаж на крышу кареты.
«Какой у тебя полк, друг мой?» — спросил я.
«Старая шотландская бригада, второй батальон, сэр», — ответил он, отдав честь, когда я положил ему немного денег в руку.

— Похоже, здесь погода ясная и прекрасная.
— Да, — сказал он снова с мрачной улыбкой, — но зеленый Рождество превращает кладбище в жирное болото.
Через пять минут мы уже были в пути, двигаясь по маленькой одинокой ветке железной дороги, которая, проходя через травянистые долины, где полузамерзшие ручейки журчали среди увядших тростников и кустарников, вела нас в сердце Файфа — «королевства», как его называют шотландцы; хотя в древности это таким не было, но потому что этот полуостровной округ обладает всем необходимым для пропитания своих жителей, независимо от продуктов всего внешнего мира — по крайней мере, так они гордятся.
Я приближался домой все ближе и ближе; мое сердце билось быстро и радостно. Каждая местная особенность, каждый звук, маленькие соломенные домики с ржавыми, старинными дверными колокольчиками[*] и стук деревянных ткацких станков внутри были мне знакомы. Мы проехали мимо очаровательного города и высокого, худощавого замка Клакманнан, где его пожилая хозяйка — последняя из династии Брюсов — посвятила Роберта Бернса в рыцари мечом победителя при Баннокберне, сухо заметив, что у нее «есть больше прав на это, чем у некоторых людей». Вскоре я увидел шпили, над которыми находятся могилы Роберта I и многих шотландских монархов, когда мы проезжали мимо Данфермлина — старого и серого города с великолепным разрушенным дворцом, где Малкольм пил кроваво-красное вино и где родился Карл I, а также с крутыми, очаровательными улицами, расположенными на вершине пологого хребта, который резко обрывается у лесистой долины Питтенкриф.
[*] Старинный шотландский дверной колокольчик — теперь встречающийся только в Файфе — вместо колоколов и звонков.
Мою радость разделял Уилли Питбладо, мой слуга, сын старого Саймона, прислуги моего дяди. Он был лансером в моем отряде, и я…

Он получил месяц отпуска; поэтому живые изгороди, где он видел гнезда птиц, поля, на которых он пел и свистел во время вспашки земли, ворота фермы, у которых он часами качался, как школьник-отсутствующий, леса Питриари и Питтенкриф, старые серые стены аббатства и квадратная башня над могилой Брюса — всё это Уилли считал своими старыми друзьями. И странно, но его дорический шотландский акцент вернулся к нему вместе с воздухом, которым он дышал, хотя наши уланы, почти все из которых были англичанами, почти полностью стерли этот акцент из его речи. Он был красивым, привлекательным парнем, похожим на солдата; он мог легко стать объектом восхищения среди служанок в старом доме, на ферме и в соседней деревне, а также причинять беспокойство их провинциальным поклонникам. Через несколько миль за старым городом я сошел с поезда; оставив его следовать за мной с багажом на повозке, я пошел через поля по знакомой тропинке, которая, как я знал, приведет меня прямо в Колдервуд-Глен — резиденцию моего дяди, сэра Найджела… за исключением Коры, которая была почти единственным родственником, у меня еще оставшимся в этом мире.

ГЛАВА II.

Чисты, как серебряный венок из снега,
Что лежит на том зимнем холме,
Таковы все мысли, спокойно текущие в моей душе,
И они наполняют мою грудь чистой радостью.

Нежны, как прохладный утренний ветерок весной,
или летний бриз — так они блуждают;
пока мое сердце не станет добрее,
и я не начну мечтать о тебе и обо всем, что дома.

Зимний день был холодным и ясным, но без инея, разве что на вершинах гор, где лежал снег. Хотя растительность должна была находиться в спячке, возвышенные районы, пасторальные холмы и склоны Файфа выглядели зелеными и плодородными; уже появились молодые побеги, которые жестокий мороз завтра мог полностью уничтожить. Из маленьких квадратных окон домиков у дороги ярко горели огни, а из их массивных каменных дымоходов в тонкое воздухо поднимались густые клубы дыма, свидетельствующие о тепле, уюте и трудолюбии внутри. Вскоре я увидел леса, совершенно голые и лишенные листьев, покрывавшие склоны долины Колдервуд, а также фасады старого дома, светившиеся в свете закатного солнца, которое освещало зеленый склон западных гор Ломонд.

Я прошел незамеченным через уединенную деревню, которая, как я знал, находилась на границе владений моего доброго дяди; там были знакомые мне старые вывески кузницы, пекарни и таверны. Часы старой готической церкви медленно и торжественно отбивали три часа, как это бывает только в деревнях.

Много лет назад, в детстве, я помнил знакомый голос деревенского наставника. Сколько всего изменилось с тех пор — и во мне, и в других, и даже в окружающей меня местности! Сколько людей, чей ежедневный распорядок дня и чей труд были связаны с временем, указываемым этими часами…

Они теперь находились в других землях или спали в своих скромных могилах под тенью шпиля, но старые часы, покрытые мхом, продолжали тикать! С тех пор я вырос, стал взрослым, видел, как умерло множество моих близких родственников. Я стал солдатом, служил в Индии и в штабе во время последней войны с Бирмой. Во время бомбардировки Рангуна я получил ранение во время ночной атаки врага на наш лагерь на высотах Проме. Тысячи захватывающих сцен и странных лиц промелькнули передо мной. Я дважды пересекал Атлантический и Индийский океаны, дважды проходил мимо мыса; в первый раз с тревогой и завистью смотрел на каждый корабль, направлявшийся домой; а теперь все эти события казались длинным сном, и казалось, что прошла всего лишь вчера, когда я в последний раз слышал звук старых деревенских часов. В том старом храме проповедовал Роу, один из членов Общества верности, а также великий архиепископ — Шарп, предатель или мученик (как хотите назвать его), который погиб на Магус-Мьюире. И, чтобы не было чего-то удивительного меньше, существует легенда, согласно которой в год, перед тем как члены Общества верности вторглись в Англию и захватили Ньюкасл, серьезно повредив тем самым угольный рынок Лондона, из пустого чердака, где в старые католические времена стоял орган, доносился звук этого инструмента в полную силу, вместе с голосами хористов, певших великолепные григорианские гимны. Эти звуки были слышны только ночью или в другое время, когда церковь Калдервуд была пуста; как только кто-то входил, они прекращались, и все становилось тихо — так же тихо, как мертвые жители Калдервуда из долины Глен и Питиади, расположенные на своих каменных постаментах в проходе церкви Святой Маргариты. Но все считали, что это чудо предвещает окончательное возвращение епископской власти.

Скорость железной дороги настолько велика и полна, что она уничтожает как время, так и пространство; казалось трудным поверить в то, что всего двадцать четыре часа назад я находился в своих покоях в казармах Мейдстоуна или среди роскоши модного отеля в Лондоне; однако это была правда.
Шагая по глубокому слою прошлогодних сухих листьев, я шел по мрачной и извилистой аллее; сердце билось все быстрее по мере приближения к человеку, чью фигуру я сразу узнал — ведь это был мой старый друг, мой второй отец, дядя по материнской линии, добрый старик сэр Найджел Кальдервуд. Он был занят прополкой сорняков — инструментом, который всегда носил с собой и которым заканчивались концы всех его тростей; он старался вырвать назойливые сорняки, поэтому я смог подойти к нему незамеченным. Он казался таким же крепким и здоровым, как и в прошлый раз. Седые волосы, обычно выбивавшиеся из-под его потрепанной шляпы, были, возможно, более редкими и серебристыми; но на старой шляпе по-прежнему были ряды «мух» и «рыболовных крючков», а лицо оставалось таким же румяным, что свидетельствовало о прекрасном здоровье и бодрости духа. Конечно, он немного сгорбился, но его фигура по-прежнему была крепкой; он был одет, как обычно, в грубый серый твидовый костюм, а его крепкие ноги были обтянуты длинными коричневыми кожаными штанами, которые много раз использовались им во время охоты среди репы и вереска, а также в реках, где водились форели, в плодородных районах Файфа.
Когда я подошел, к нему приблизился старый, наполовину слепой и хрипящий оттер-терьер. Джентльмен-баронет вежливо поклонился, но не узнал меня; он с вопросительным взглядом ждал, пока я заговорю; ведь, честно говоря, с моей высокой, довольно крепкой фигурой, бронзовым лицом и густыми усами было трудно ожидать, что он узнает того худощавого, безбородого юношу, у которого так тяжело было на душе, когда его отправляли…

Покинув объятия матери, примерно за шесть лет до этого он решил стать кавалеристом-корнетом.
— Дядя… сэр Найджел! — сказал я дрожащим голосом.
— Ньютон, мой дорогой мальчик, Ньютон! Разве я слеп, что не узнал тебя? — воскликнул он, схватив меня за руку и обняв. — Добро пожаловать обратно в Колдервуд, добро пожаловать домой! И ещё во второй день Нового года! Пусть у тебя будет много-много радостных возвращений в такие праздники, Ньютон! Каким мужественным парнем ты стал с тех пор, как видел тебя в последний раз в Лондоне — настоящий драгун!
— А как Кора? Она ведь с вами?
— С Корой всё хорошо. И хотя она не красавица, она выросла милой и доброй девушкой, которая стоит целого состояния; но ты сам увидишь и сможешь судить сам. В доме сейчас много гостей — у меня есть люди, которых я хочу тебе представить.
— Спасибо, дядя; но я хотел увидеть только вас и Кору.
— Но как же ты оказался здесь один, да ещё пешком?
— Я сошёл с поезда на станции Колдервуд и хотел тихо вернуться в старый дом, без лишнего шума.
— То есть, чтобы опередить нас?
— Да, дядя, вы меня понимаете, — сказал я, глядя в его ясные тёмные глаза, которые смотрели на меня с большой привязанностью, напоминая мне о моей матери, его младшей и любимой сестре.
— Питбладо приедет с моими экипажами перед ужином.
— Ах, Уилли, сын старого дворецкого?
— Да.
— А как он?
— Он в полном порядке и стал таким хорошим лансером, что боюсь, среди служанок начнётся настоящая борьба за его внимание. Я не хочу лишать его возможности…

„Ранги… но этот достойный человек не хочет меня оставить.“
„Бедный Уилли принес мне много отличных тушек фазанов с тех полей и из района Ломондс, а также много красивых корзин с форелью из Эдена. Но пойдем сюда; мы пройдем более коротким путем через домик сторожа до самого дома. Вы ведь не забыли дорогу?“
„Думаю, что нет, дядя; мимо Аддерс-Крейга и старого камня Бэттл-Стоун.“
„Верно. Я так рад, что вы пришли именно сейчас; у меня есть для вас новости, Ньютон… такие новости!“
„Правда, дядя?“
„Да,“ — продолжил он, громко смеясь.
„Как это?“
„Калдервуд-Глен сейчас представляет собой настоящую ловушку для людей.“
„В каком смысле?“
„У нас здесь старый генерал Раммерскейлс из армии Бенгалии; он вернулся домой с проблемами с печенью, его лицо было желтым, как цветок одуванчика. У него есть бледная племянница — девушка, ценность которой, бог знает, во сколько мешков или лаков рупий (хотя я никогда не знал, что такое лак и сколько он стоит). У нас также Спиттал-оф-Ликспиттал, а еще тот Илк, член парламента от либералов (а точнее, ради собственной выгоды), вместе со своими двумя дочерьми — довольно красивыми девушками. Есть еще та прекрасная блондинка, мисс Уилфорд; у нее есть двоюродная сестра в вашем полку — наследница из Йоркшира, которую все считают идеальной женой. У нас также графиня Чиллингхэм и ее дочь, леди Луиза Лофтус — действительно очень милая девушка. Так что, как я уже говорил, Ньютон, старый дом превратился в настоящую ловушку для вас.“
Если бы зрение моего дяди было лучше, или если бы он не использовал свой инструмент для прополки так интенсивно, пока говорил, он бы обязательно заметил, как сильно на меня повлияло то имя, которое он произнес.

После паузы я сказал: «В ни одном из ваших писем вы не упоминали, что леди Лофтус здесь».
«Не упоминал? Но Кора — ваш главный корреспондент, и, без сомнения, она об этом написала».
«Напротив, моя кузина ни разу о ней не упомянула».
«Странно! Лорд Чиллингхэм уехал от нас неделю назад в спешке на заседание кабинета министров; но его женщины уже почти три месяца живут здесь. Графиня — очаровательная женщина, действительно очаровательная; а дочь — настоящая Диана. Вы уже встречались с ней — она нам об этом сказала. Я уже принял решение… Ах, вы знаете, в чём оно, вы негодяй, верно?»
Что именно решил мой дядя, было не совсем ясно; но он закончил свою речь, ткнув меня шиповкой под ребра.
«Чтобы я женился в спешке и потом раскаялся, да? Это то решение, к которому вы пришли?»
«Я человек старой школы, Ньютон; однако я ненавижу пословицы и всё старое, кроме вина и хороших манер».
«Вы ведь знаете, дядя, — сказал я, чтобы сменить тему, — что у лансеров есть приказ отправиться в Турцию?»
«Туда, где женщин держат под замком, покупают и отдаляют от общества; так же, как в Британии их выставляют на продажу».
«Итак, дорогой дядя, предполагая, что живой молодой лансер может стать превосходным мужем для вашей благородной и красивой подопечной, вы решили сделать из меня жертву, не так ли?»
«Именно так; но согласно старым правилам драмы и романов, вы не должны соглашаться добровольно; вы должны быть готовы ненавидеть её с первого взгляда и предпочесть кого-то другого — конечно, какую-нибудь милую деревенскую девушку из скромной, но уважаемой семьи», — ответил сэр Найджел, смеясь.

— Ненавижу её — лучше другую! — воскликнул я. — Напротив, я… я…
Я не знал, что собирался сказать и до какой степени мог выдать себя. Кровь прилила к вискам, и я почувствовал головокружение и растерянность, ведь добрый старый баронет почти ничего не знал о той безнадёжной страсти, которую уже пробудила во мне прекрасная девушка, о которой он говорил.
— Вы говорите, что уже встречали леди Лузию?
— Нет, это она сказала, что встречала меня, — ответил я, радуясь тому, что эта незначительная фраза напомнила мне, что она меня не забыла.
— Ах, действительно… Где же?
— О, в Кентербери, в Танбридж-Уэллсе, в Бате — во всех тех местах, где можно встретить людей. В Лондоне я также видел, как её представили при дворе.
— Чёрт возьми! Похоже, вы с ней как будто вместе, — сказал сэр Найджел, смеясь, а на моих щеках снова покраснело. — Но вам следует быть осторожным: один из ваших товарищей, который здесь, постоянно ухаживает за ней.
— Один из наших? — удивлённо воскликнул я.
— Да; серьёзный, мрачный, напыщенный парень, которого я встретил на охоте у Чиллингхэма на севере и пригласил провести последние недели своего отпуска здесь, как и вас. Он не жалел усилий, чтобы убедить меня, что он ваш близкий друг.
— Это капитан Трэверс — Вон Трэверс? Он в отпуске.
— Нет; это лейтенант Де Уорр Беркли.
— Беркли! — повторил я с некоторым отвращением, чувствуя такое невыразимое раздражение, что едва мог его скрыть; ведь он определённо был последним человеком из наших, которого я хотел бы видеть в Колдервуд-Глене.
Беркли был вполне приемлем для встреч в мужском обществе, в столовой, на параде, на поле для игр или на охотничьем угодье; но, хотя он и был красив и обладал безупречными манерами, его поведение часто было неприемлемым.

Он не был человеком для светской жизни. Он владел огромным состоянием, оставленным ему отцом — простым шотландцем, который начинал свою жизнь как повозочник; фамилия его отца была Джон Дьюар Баркли. Отец стал богатым пивоваром, а его сын, как и все подобные новобранцы высшего общества, презирая свою фамилию, был зарегистрирован в кавалерии под именем Де Варр Беркли; таким образом его имя появилось в «Военном списке». Тщательно накопленное богатство старого пивовара он тратил без разбора, хотя и не расточительно; однако в юности, будучи учеником Этонского колледжа, а затем дворянином из Крайстчерча, он погружался в расточительство, из-за которого его имя стало известно всем. Он был одним из тех систематических развратников, которых осмотрительные матери старались держать подальше от своих дочерей. Но его звание офицера, кавалерийская форма, богатство, а также его явная красота и достоинство, соответствовавшие всем требованиям «общества» — что бы это ни значило — мешали этому. Поэтому меня довольно разозлило то, что добрый, доброжелательный, но ошибочно мыслящий старый баронет, ради меня, поселил его в Колдервуде в качестве друга моей красивой кузины Коры и поклонника леди Луизы. Пока я обдумывал всё это, её имя, видимо, выскочило у меня из головы, потому что дядя вывел меня из задумчивости, сказав:
— Да, она действительно очаровательная, прекрасная девушка! Возможно, слишком сдержанная… Но я бы предпочёл свою маленькую розу — Кору, с её особенной обаятельностью. Леди Луиза, возможно, полностью умная — как я и думаю; но наша Кора — это целиком сердце, Ньютон, целиком сердце!
— А вы думаете, леди Луиза — полностью умная, дядя?
— Я могу это понять с первого взгляда — да, даже без особого внимания. И всё же бывают моменты, когда я желаю, чтобы Кора была мальчиком…
Дядя опёрся на свою трость и вздохнул.

Его старший сын погиб в составе 12-го полка уланов в битве при Гуджерате; другой умер в молодом возрасте в колледже — двойная потеря, которая оказала крайне разрушительное воздействие на их хрупкую матерь, находившуюся уже на последней стадии смертельной болезни. Теперь всё внимание одинокого сэра Найджела было сосредоточено на Коре, его единственной дочери, рожденной в годы его старости; поэтому он очень ценил меня как сына своей младшей сестры. Однако он тайно оплакивал то, что его титул баронета — один из самых древних в Шотландии, присвоенный в 1625 году Карлом I — перейдет не в его семью. Сэр Норман Колдервуд из Глена, сопровождавший шотландскую принцессу Элизабет Стюарт в Богемию, был первым среди баронетов Новой Шотландии, получившим официальный титул; поэтому его называли Primus Baronettorum Scotiae. Мой дядя, как и его предки, не без гордости использовал это звание.
«Имущество находится в состоянии наследственного владения», — сказал он, продолжая эту мысль. «Оно было среди первых, которые такими стали, когда шотландский парламент принял Закон об наследственном владении в 1685 году. И хотя, как вы знаете, имущество перейдет к дальним родственникам по косвенной линии, титул баронета закончится со мной. У Коры будет достаточно средств: она получит поместье Питгейвел, которое вместе с угольными и железными шахтами приносит две тысячи фунтов в год чистой прибыли. А вы, мой мальчик, Ньютон, увидите, что, что бы ни случилось, вас не забудут».
«Дядя, вы уже сделали для меня столько…»
«Столько, Ньютон?»
«Да, дорогой сэр».
«Чепуха! Я лишь обеспечил вас снаряжением для службы в уланах — вот и всё».
«Вы сделали больше, дядя…»
«Я положил деньги на покупку формы для вашего полка у компании „Кокс и сыновья“. Но в других обстоятельствах эти деньги, скорее всего, были бы потрачены на ваших двоюродных братьев и сестер, если бы они были живы. Так что благодарите судьбу и свою удачу…»

Война, а не я, мальчик, не я. Но бывают моменты, особенно когда я один, когда меня огорчает мысль о том, что вместо наследника старого титула в могиле в том старом церковном здании лежит один парень, а другой — далеко-далеко, на поле битвы при Гуджерате.
Он покачал своей белой головой, его голос стал дрожащим, подбородок опустился на грудь, и он добавил:
— Мой бедный Найджел!.. Мой прекрасный Арчи!
Баронет был красивым мужчиной ростом выше шести футов; хотя теперь он немного сутулился, раньше он стоял прямо, как щит. У него были изящные черты лица, румяная и здоровая кожа; чистые, ярко-серые глаза; хорошо сформированный, хотя и не очень маленький рот; а также шотландский подбородок, форма которого свидетельствовала о настойчивости и решимости. Его волосы были почти белыми, но их было достаточно; его руки, хотя и потемнели от воздействия солнца и редко надевались в перчатки — ведь в них поочередно находились ружье, удилище, седельная плеть и камень для кёрлинга — имели красивую форму, и по их виду и ногтям было видно, что он — джентльмен из благородной семьи. Я уже описал его простую одежду; у него не было никаких украшений, кроме серебряного свистка для собаки у петлицы и большого золотого печатного кольца, принадлежавшего его деду, сэру Александру Колдервуду, который командовал фрегатом под началом адмирала Хоука в флоте, который в 1748 году сражался с испанскими галеонами у Тортуги и Гаваны и одержал над ними победу.
Это был крепкий старый лорд из Файфшира, гордившийся длинной линией воинственных шотландских предков, не испорченных никакой иностранной кровью. Он любил хвастаться тем, что среди них нет ни датчан, ни норманнов — этих странных предметов гордости англичан; что он происходит из рода, который, как говорят наши горцы, возник прямо из земли и является ее коренным населением.

Но на самом деле утверждение о иностранном происхождении почти всей шотландской аристократии — это глупая выдумка, существующая лишь в их воображении; она возникла из-за невежества монашеских латинских писателей, которые в своих записях и исторических трудах во многих случаях добавляли к самым распространенным кельтским отчествам и фамилиям префиксы «de» или «le».

В молодости сэр Найджел, если использовать военную терминологию, «проводил испытания» более чем с одним человеком и славился тем, что был отличным стрелком из пистолета. Он помнил, как разделял гнев высокомерной тори-партии среди лордов Файфа после того, как сэра Александра Босвелла из Очинлека застрелил Джеймс Стюарт из Дунерна в торжественном дуэли, в которой сочетались личная и политическая вражда; победитель был вынужден бежать в Англию, а затем — во Францию.

«При внимательном размышлении это кажется странным, Ньютон, — часто говорил мне сэр Найджел, — что бедный Босвелл первым предложил в парламенте отменить наши старые шотландские законы о дуэлях, и что в итоге он пал от пистолета из-за какой-то газетной статьи, в которой, возможно, так же виноват был и сэр Уолтер Скотт».

ГЛАВА III.

Пой, о прекрасная птица, свою песню вечеру;
Ты дорога эхам долины Колдервуд;
Ещё дороже этому сердцу — очаровательная юная Джесси, цветок Данблейна.
ТАННАХИЛЛ.

— Вот старый дом, и вот мы наконец здесь, Ньютон, — сказал мой дядя, когда резкий поворот частной дорожки сквозь леса внезапно привел нас к древнему особняку, в котором, после преждевременной смерти отца, я провёл своё детство. Он стоит в хорошо заросшей долине, видимой с вершин трёх гор Ломондс в штате Файф — штате, который, хотя и не славится своими живописными пейзажами, может показать нам множество спокойных и красивых ландшафтов. Калдервуд — это просто старый замок или укрепление, как тысячи других в Шотландии, с башней и прилегающими постройками, возведёнными в более спокойные или более поздние периоды шотландской истории, чем первое жилище, которое сильно пострадало во время войн между Марией Гиз и лордами Конгрегации, когда солдаты Десса д’Эпенвийе взорвали его часть с помощью пороха — за что сэр Джон Калдервуд из Гленна, который был казначеем Файфа и капитаном замка Сент-Эндрюс для кардинала Битона, устроил им ужасную месть. Нагнав отряд «Французских банд» в лесу Фолкленд, он разгромил их, причинив значительные потери, и повесил по меньшей мере дюжину из них на дубах в парке дворца. Последние добавления были сделаны под руководством сэра Уильяма Брюса из Кинросса, архитектора Холируда — шотландского Иниго Джонса, примерно сто девяносто лет до наших дней; поэтому они имели довольно пышный и палладианский стиль, их флутированные пилястры, римские карнизы и капители резко контрастировали с мрачной строгостью и тяжёлыми решётками окон старой башни, которая была построена на массиве серого камня, вокруг которого расположен террасированный сад. В этой более старой части комнаты выглядели странно и необычно: у них были арочные крыши, стены с обшивкой и огромные камины; помещения были влажными.

Ржавый, холодный и пустынный — здесь царила атмосфера, будто мертвые обитатели дворца Калдервудов прошлых времен посещали это место и оставались здесь, вдали от модных друзей своих потомков, живущих в более современных особняках. Внутри башни сэр Найджел хранил множество старинных реликвий из дворца Данфермлин, который в 1708 году, когда упал его крыша, был буквально разграблен людьми. Так, в одной комнате находилась колыбель Якова VI, а в другой — кровать, на которой родился его сын Карл I. Ещё там был шкаф Анны Датской, стул Роберта III и меч регента Олбани. Земли, принадлежащие этому живописному старинному дому, были покрыты великолепными старыми деревьями; под ними паслись стада оленей необычайного размера, силы и свирепости, неизвестные в Англии. Величественные ворота входа, украшенные символом династии Калдервудов — пальмой, а также длинная аллея протяженностью в два шотландских миля и наполовину укрепленный особняк, заканчивающийся среди зелени, в полной мере соответствовали резиденции человека, чьи предки сражались за знамена Марии при Лэнгсайде и Якова VIII при битве при Данблейне. Здесь находилось источник, у которого охотник и воин Яков V утолял жажду в лесу; а вот и дуб, под которым его отец — павший при Флоддене — выстрелил из арбалета и убил главного оленя. Одним словом, Калдервуд со всеми своими воспоминаниями был полным воплощением прошлого. Восточные Ломонды (названные, как и их «братья», в честь Лаомайна, кельтского героя) теперь казались красивыми под светом заката; их зеленая растительность покрывала их до самой вершины в любое время года, пока мы приближались к дому.

Поднявшись к богато украшенной входной двери — той, что раньше была сделана из дуба и железа, а теперь заменена дверью из стекла, — появился лакей: аккуратно одетый, в форме, с эполетами; у него были высокие скулы и резкие черты лица. Но прежде чем он успел коснуться ручки двери, она распахнулась, и к нам спустилась красивая молодая девушка с румяным лицом, сверкающими глазами и яркой, радостной улыбкой.
— Добро пожаловать в Колдервуд, Ньютон, — воскликнула она. — Пусть наш новый год будет счастливым.
— Желаю вам много счастливых лет, Кора, — сказал я, целуя её в щеку. — Хотя я изменился с нашей последней встречи, твои глаза остались яснее, чем у дяди… Ведь он на самом деле меня не узнал.
— О, папа, правда? — спросила она, и её прекрасные глаза наполнились весельем и радостью.
— Это правда, дорогая моя.
— Ах! Я никогда не буду такой скучной, даже если у тебя появятся эти новые драгунские атрибуты, — сказала она, смеясь, когда я взял её за руку, и мы вошли в длинный, величественный коридор, украшенный шкафами, бюстами, картинами и доспехами, ведущий в гостиную. — И я ещё не замужем, Ньютон, — добавила она снова с яркой улыбкой.
— Но у тебя же должен быть какой-нибудь избранник, верно, Кора?
— Нет, — ответила она, с ноткой высокомерия в своей игривости. — Никого нет.
— У тебя ещё достаточно времени подумать о замужестве, Кора. Тебе ведь всего девятнадцать… Я надеюсь танцевать на твоей свадьбе, когда вернусь из Турции.
— Турция… — повторила она, и на её чистом, счастливом лице появилась тень печали. — О, не говори об этом, Ньютон… Я совсем забыла об этом!
— Да… Кажется ли тебе, что до этого ещё долго, или это время кажется неопределенным?
— И то, и другое, Ньютон.

— Ну что ж, кузина, с твоими нежными фиолетовыми глазами, черными блестящими косами (а прямо над головой — соблазнительный омеловый венок), любимыми шляпками, идеально сидящими перчатками и кожаными сапогами, всегда новыми платьями всех цветов, ты неизбежно сможешь покорить кого угодно, когда захочешь.
Она бросила на меня пристальный взгляд, который, казалось, выражал раздражение, и с легким вздохом сказала:
— Ты меня не понимаешь, Ньютон. Мы так долго были разлучены, что, думаю, ты уже забыл все особенности моего характера.
«Что же она имеет в виду?» — подумал я.
Моя кузина Кора была в полном расцвете красоты. Она была красива, поразительно красива, но не красавица; некоторые женщины затмевали её, даже когда её щеки румянились, а глаза темно-фиолетово-серого цвета становились особенно яркими.
Её рост был средним, фигура — округлой; плечи, руки и руки были изящными. Черты лица были мелкими и, возможно, не совсем правильными. Её глаза то казались застенчивыми, то вопросительными, то полными жизни; на самом деле их выражение постоянно менялось. Волосы у неё были черные, густые и волнистые; глядя на неё, вспоминая её нынешние очарования и прошлое — а ещё больше — отцовскую заботу дяди обо мне, я чувствовал, что, хотя я её очень люблю, если бы не другая, я мог бы любить её ещё сильнее и нежнее. И вот, словно чтобы прервать или скорее подтвердить ход этих мыслей, она сказала, когда к двери гостиной, в которую мы собирались войти, вдруг подошла какая-то дама:
— Вот одна из моих подруг, которую я должна вам представить.
— Представления не нужно, — сказала та, протягивая руку. — У меня уже была честь встречаться с мистером Норклиффом раньше.
— Леди Луиза! — воскликнул я дрожащим голосом, когда коснулся её руки; сердце мое дрожало от внезапных эмоций.

Я так рада, что вы пришли перед нашим отъездом. У меня будет столько вопросов к вам о наших общих друзьях — кто помолвлен, а кто поссорился; кто вернулся домой, а кто уехал за границу. Мы провели в Шотландии не меньше четырех месяцев. Тем временем, — добавила она, взглянув на свои крошечные часы, — нам нужно одеться к ужину. Пойдём, Кора; у нас едва полчаса, а старый генерал Рэммерскейлс так нетерпелив — он соблюдает «военное время» и имеет «военный аппетит».
И, поклонившись и улыбнувшись очень ярко и мило, она ушла, забрав с собой Кору, которая в шутку поцеловала мне руку, пока они поднимались по большой лестнице, ведущей в длинный коридор.
Леди Луиза была выше и крупнее ростом, чем Кора. Её черты лица были необычайно красивы и чётки; лоб у неё был низким; нос имел лёгкую аристократическую форму. У неё был бледный цвет кожи, возможно, кремовый; в странном контрасте с этой аристократической бледностью её густые волнистые волосы, длинные ресницы и всегда сверкающие глаза были чёрными, как у испанского гитано или валлийского цыгана.
К этой бледной красоте добавлялась манера держаться, то горделивая, то игривая, но всегда совершенно самообладающая; изысканный вкус в одежде и украшениях; очень привлекательный голос; способность придавать интерес даже самым мелким вещам и свободно и изящно беседовать на любую тему — для леди Луизы было неважно, владеет ли она этой темой или нет.
Она была примерно моего возраста, может быть, на несколько месяцев младше; но в опыте общения в высшем свете и в знании манер и взглядов высшего общества она превосходила меня на сто лет.
Достаточно сказать, что я влюбилась в неё — я думала, что она прекрасно это знает, но боялась или презирала признавать такую незначительную победу.

Завоевание одного из лейтенантов кавалерии среди многих других, которых ей удавалось завоевать… Так я думал в гневной скромности и ревнивой горечи своего сердца. На минуту я почувствовал себя как во сне. Я понимал, что мой дядя сказал что-то о необходимости сменить костюм, предложил изменить и мой костюм, извинился и оставил меня одного — чтобы я оставался в коридоре или в гостиной, как захочу. Но тут человек, который до этого лежал в кресле в гостиной, погруженный в чтение журнала „Панч“, с подошвами своих лакированных ботинок, обращёнными ко мне, вдруг встал и подошёл ко мне в полном вечернем костюме. Оказалось, что это был наш Беркли, который находился в комнате один, или, по крайней мере, только с леди Луизой Лофтус. Он медленно шагал ко мне, с таким видом, будто ходьба — это ужасная рутина; его очки держались на месте благодаря мышечному сокращению правой брови. Весь его вид выражал усталость тех несчастных людей из Дандрири, которые притворяются, будто молодость, богатство и роскошь — это самые большие бедствия, с которыми сталкивается человек, а сама жизнь — это скука. „Ах, Норклифф… рад видеть тебя здесь, старина. Слышал, что ты приезжаешь. Как у тебя дела, и как все в Мейдстоуне?“ „Готовлюсь к службе за границей“, — коротко ответил я, когда кончик его перчатанной руки коснулся моей руки. „Ужасная скука! Слишком поздно подавать документы; иначе я бы точно отказался от службы. Не думаю, что я вообще создан для этого.“ „Скоро многие будут думать так же, как ты“, — холодно сказал я. У Беркли были холодные и хитрые глаза, которые никогда не улыбались, как бы ни двигались его губы. Однако его лицо было действительно красивым; густые тёмные усы скрывали форму губ, которые, если бы их можно было увидеть, указали бы на то, что он — настоящий чувственник. Его голова имела прекрасную форму; но строгое разделение его головы по центру придавало ему определённый вид…

чрезвычайной безвкусности. Мистер Де Уорр Беркли никогда не был моим любимцем, хотя мы оба поступили в лансеры в один и тот же день, и с крайне скрытой раздражительностью я вынужден был с видимой дружелюбностью приветствовать его как офицера-брата и обитателя особняка моего дяди.
— Ну, а какие новости из полка? — продолжил он.
— У меня действительно нет никаких новостей, Беркли, — ответил я.
— Правда? У тебя есть месяц отпуска?
— Между командировками, да.
— Маршрут уже определён?
— Странный вопрос, раз мы здесь вместе.
— Ах да, конечно… Как замечательно!
— Нет, ещё нет, — холодно сказал я. — Но у нас приказ служить за границей, и в любой день и час могут отменить наш отпуск телеграммой.
— Чёрт возьми! Правда?
— Это факт, как бы неприятно он ни был. Итак, мой дядя, сэр Найджел, встретил вас… где это было?
— В стрельбище Чиллингхэма, в Хайлендсе.
— Я не знал, что вы знакомы с графом.
— Однажды вечером в темноте я потерял своих проводников — кажется, в Шотландии их так называют — и, к счастью, наткнулся на стрельбище его светлости, в диком и пустынном месте с одним из ваших чрезвычайно труднопроизносимых шотландских имен.
— О, вы думаете, иногда они звучат более приятно; но, полагаю, ваш отец, честный человек, мог бы произнести его без труда, — тихо сказал я, ведь притворство Беркли, или Баркли, будто он англичанин, всегда доставляло мне удовольствие. — Вам ещё предстоит выучить русский, и это…

Без сомнения, это будет ещё более неприятно, чем язык, на котором говорил твой отец. На севере ты появлялся в горах?
— Эй-хо, черт возьми! Нет; как говорит ирландский журнал „Гил Блас“: „У каждого свои ограничения“, и мои ноги тоже к ним относятся. Кожаные штаны, когда я ношу розовую одежду, должны быть достаточно длинными. Мне всё равно, хочу я идти или нет — леди Луиза настойчиво уговаривала меня присоединиться к Мак-Квейгу, лорду Мак-Гулигану и другим местным жителям в килтах на встрече. Вчера я получил письмо от Уилфорда. Он пишет о знаменитом матче между Джеком Стадхоумом и Крэвеном; на этом матче ставки были очень высокими, и Крэвен победил, набрав сорок два очка при игре с красным мячом. Учитывая, что ямки на столе были не больше яичной чашки, я считаю, что Крэвен — настоящий профи.
— Я слышал что-то об этом матче во время утреннего парада в день моего отъезда; но, как ты знаешь, у меня плохо получается играть в бильярд.
— Почему кобыла Говарда не приняла участия в последних полковых скачках?
— Не знаю, — сухо ответил я, отчего он прикусил нижнюю губу.
— Здесь бывают интересные люди, — сказал он, пристально глядя на меня; его очки сверкали в свете только что зажженной лампы. — И есть ещё очень странные люди. Леди Лофтус здесь, во всем своем великолепии, с тем самым выражением лица, будто она готова поцеловать тебя, если ты осмелишься.
— Беркли, как ты можешь так говорить о человеке её положения?
— Ну, такое выражение лица, будто ты больше не посмеешь так поступить.
— Она гостья моего дяди; она не какая-то девушка из сигарного магазина или казино! — сказал я с растущим высокомерием.
— Гостья сэра Найджела… Ха-ха, я тоже гость, и собираюсь максимально использовать свое время в этом качестве. Милая девушка, мисс Уилфорд из Йорка — двоюродная сестра нашего Уилфорда; у неё прекрасный стиль… Но у меня нет никаких намерений в её отношении — я не могу позволить себе разбазаривать свои шансы, как однажды сказал мой конюх.

— Вы должны научиться говорить в духе других людей, чтобы вас здесь понимали. Вы ведь не хотите дать понять, что у вас есть какие-то намерения по отношению к леди Луизе! — сказала я крайне непристойным тоном.
— Почему бы и нет? — спросил он, совершенно не понимая моего намерения. — У меня часто бывают подобные приступы, или страсти сердечные, которые она у меня вызывает.
— Как это?
— Точно так же, как в детстве у меня были корь или ветрянка: небольшое учащение пульса, некоторая беспокойство ночью, а потом все проходит.
— Будьте осторожны с тем, как вы обращаетесь к ней в таком шутливом тоне, — сказала я, резко отвернувшись. — Простите, но теперь мне нужно одеться к ужину.
Меня проводили в мою старую комнату в северном крыле; там пылал веселый огонь, по обеим сторонам туалетного столика горели две лампы (в особняке было достаточно света от газа из деревни). Уилли Питбладо раскладывал там все мои вещи. Но после того, как я отправила его навестить семью (что принесло ему большую радость), я осталась наедине со своими мыслями и начала одеваться. Тонкий и сдержанный оттенок высокомерия и ревности, прослеживавшийся в немногих словах Беркли, раздражал меня; однако он не сказал ничего, с чем я могла бы поспорить или что можно было бы открыто осудить. Я также понимала, что мое поведение было совсем не вежливым и дружелюбным, и что, если я буду продолжать в том же духе, мне лучше сразу сдаться. Подозрения относительно его природы и предвидение его характера, безусловно, сыграли большую роль во всем этом. Старавшись одеться с большей тщательностью, чем обычно — осознавая, что леди Луиза делает то же самое в соседней комнате, — я решила вести себя осторожно, как лиса.

Я не сводила глаз с мистера Де Уорра Беркли во время нашего короткого пребывания в Калдервуд-Глене. Мое раздражение никак не уменьшалось, и мой гнев не утихал от мысли о том, что уже какое-то время, без моего ведома, он жил здесь вместе с леди Луизой, пользуясь всеми удобствами, которые давала близость к дому и уединение загородной резиденции. Он уже сделал ей предложение? Черт возьми! Я отбросила эту мысль и в гневе провела щеткой с большими ручками из слоновой кости по волосам.

ГЛАВА IV.

О, какие воспоминания окружают эту старую комнату с дубовыми панелями! Свет от сосновых поленьев пробивается сквозь темноту; солнце сверкает, как в ранней весне жизни.

После долгих лет я снова отдыхаю; этот древний дом кажется мне утешением после долгих путешествий по морю. Он приносит облегчение от мучительной боли.

Когда я осматривала свою старую квартиру, воспоминания о прошлых годах охватили меня, оказав некоторое успокаивающее действие, ведь, когда я думала о прошлом…

Незначительность настоящего, преходящая природа всех вещей не могли не произвести на меня впечатления. Именно в той комнате у меня осталось последнее яркое воспоминание о лице моей дорогой матери — в тот утренний день прощания, когда она на цыпочках прокралась, чтобы в последний раз взглянуть на своего сына, спящего, прежде чем он навсегда покинет мир, находящийся за пределами её материнской заботы. Громкий звук гонга в коридоре прервал мои размышления, вернув меня к настоящему; я доработал свой костюм — это был не синий мундир лансера с белыми вставками и золотыми лентами, а торжественный похоронный костюм и белый галстук гражданской жизни — ужасный костюм, который, бог знает как, проник среди нас. Я спустился в гостиную, где увидел, что мой дядя и двоюродный брат распределяют гостей, которых, по-видимому, было довольно много. Беркли уже завладел леди Луизой; он разговаривал с ней тихим голосом, постоянно поглаживая свои усы, окрашенные «красителем для гвардейцев»; эти усы требовали от него постоянного внимания. Нельзя было отрицать, что этот парень выглядел прекрасно, и что результаты верховой езды, учений, танцев и фехтования придали ему тот особенный вид, который, могу сказать без тщеславия, присущ именно офицерам нашего рода войск. Эти странные минуты перед ужином редко бывают веселыми; они скорее подавляют настроение, чем поднимают его. Для Коры я был своего рода «львом»; благодаря ей я познакомился с несколькими людьми, которые меня совершенно не интересовали и никогда не будут интересовать. Я обсуждал погоду с генералом Раммерске일сом, словно у меня были особые приборы для измерения дождя и атмосферного давления, и я был родным братом адмирала Фицроя; касался политики с депутатом, а вопросов церковных реформ — с священником; целовал…

Рука Коры была занята, и она приблизилась к леди Луизе, ещё ближе — к её ужасной матери, которую мне казалось необходимым как можно больше угодить. Все говорили монотонно, за исключением веселого сэра Найджела, который всегда был в хорошем настроении, энергичен и постоянно перемещался от одного гостя к другому.
Вместе с графиней Чиллингхэм (которая кивнула мне спокойно, но вежливо) мой дядя, одетый в точно соответствующий черный костюм, повёл меня мимо Биннса и ряда дворян в форменных костюмах, стоявших в коридоре.
Это была величественная женщина с пышными формами; на её седых волосах сверкала алмазная тиара. У неё было красивое лицо и очень благородное выражение, что свидетельствовало о том, что в молодости она, должно быть, была красавицей. Её наряд был великолепен: бордовый бархат поверх белого атласа, украшенный самым изысканным кружевом. Я даже немного боялась её.
Она знала наизусть всю информацию о дворянских титулах — «вторую Библию англичанина»; благодаря книгам Берка и Дебретта она знала наизусть всех возможных и подходящих наследников — их возраст, ранг, титул и порядок преимущественности. Ведь именно среди страниц этих книг она надеялась найти мужа для своей дочери — по крайней мере маркиза. Когда она вышла из комнаты, с бархатным подолом, напоминающим коронационную мантию, она оглянулась, чтобы узнать, кому будет поручена забота о той красавице.
Увидев, что Беркли состоит в паре с мисс Уилфорд, я поспешила к леди Луизе. Мы были достаточно близки, чтобы я могла предложить ей свою руку. Как я уже говорила, мы часто встречались ранее в Кентербери, Бате и в других местах. Её общество приносило мне больше радости и волнения, чем общество любой другой женщины, с которой мне доводилось встречаться.

Её статус дочери графа и её редкая красота ослепили меня, а её кокетство разожгло мою тщеславность; хотя я думал, что, не раскрывая глубокого интереса, который она вызывала в моём сердце, смог заставить её видеть во мне объект большего интереса, чем в других мужчинах. Я подошёл, и она приняла меня спокойно, с улыбкой, яркой, но формальной, из которой я не мог ничего понять. В ней не было того бурного волнения, которое я чувствовал в собственной груди — там же копилось раздражение из-за холодности поклона её матери.
«Леди Луиза, позвольте мне», — сказал я, предлагая свою руку.
«Слишком поздно, мистер Норклифф. Я уже замужем», — ответила она, вставая и кладя свою красивую перчатанную руку на руку старого генерала Раммерскалза, который, поклонившись и улыбнувшись с самодовольством, бросил мне:
— Полагаю, вы были в Индии?
— Да, генерал, и в Рангуне тоже.
— Фу! Это уже не то, что было в моё время — индийская служба приходит в упадок.
— Но я принадлежу к лансерам.
— Ах!
Мне досталась дочь либерального депутата Спиттала из Ликспиттала — красивая, но бездушная девушка; к счастью, мы сидели недалеко от леди Лофтус. Рядом с нами были мисс Уилфорд и Беркли, которые во время ужина проявляли больше внимания, чем я; ужин проходил в более весёлой и смехотворной обстановке, чем обычно в подобных собраниях. Однако гости, их было двадцать четыре человека, были довольно разношёрстными: на этот раз присутствовали священник, врач и адвокат прихода, бургомистр соседнего города и другие люди, не входившие в круг баронета.

В том старинном шотландском замке образ жизни был лишен всякой показной роскоши, хотя и считался роскошным, а порой даже модным. Большой дубовый стол в столовой был уставлен всеми возможными деликатесами того сезона; однако по своим деталям он больше напоминал баронский зал, чем обычные помещения. Пол был выложен энаустической плиткой, на которой снова и снова изображались гербы рода Кальдервудов; по обеим сторонам стола пылал огромный костер из угля из собственных копей баронета; рядом с ним лежали остатки огромного ёлового полена, выросшего в его собственных лесах — возможно, это было ещё зелёное деревце во времена, когда Яков V проводил двор в Фолкленде. В центре столовой лежал мягкий турецкий ковер для ног тех, кто сидел за столом. Стулья имели квадратные спинки, были хорошо обтянуты зеленым бархатом и относились к временам Якова VII; стены были покрыты тёмным лакированным панелем, украшенным старинными портретами и оленьими рогами; здесь происходило странное сочетание старинного баронского великолепия с комфортом и вкусами современности, с современной роскошью. Над каждым из каменных каминов были высечены гербы родов Кальдервудов из Кальдервуда и Питеадии: на серебряном фоне — пальма, растущая из основания, над которой находился красный крест; на голубом фоне — три муллета; гербовым символом служила рука с пальмовым ветвью, а девиз звучал так: «Veritas premitur non apprimitur». Среди шума голосов вокруг меня — ведь, честно говоря, некоторые из гостей моего дяди создавали довольно большой шум — я время от времени смотрел за большой канделябр на ту сторону, где сидела леди Луиза; она, очевидно, скучала, но в то же время развлекалась беседами старого генерала-сипая.

Было невозможно не оборачиваться снова и снова, чтобы полюбоваться той бледной, кремовой кожей, глубоко-черными глазами и ресницами, маленькими розовыми губами, густыми темными волосами, спадавшими вниз, прекрасными маленькими ушками с бриллиантовыми подвесками, а также руками и предплечьями, совершенными по цвету, изяществу и симметрии.
Два раза ее взгляд встретился с моим; каждый раз она бросала на меня проницательный взгляд, от которого мое сердце радостно забивалось.
Боюсь, что молодая леди, рядом с которой я сидел, сочла меня совсем не подходящим спутником; ее простые замечания о предстоящей войне, о наших шансах поехать за границу, о последних новинках в музыке или литературе — Булвер, Диккенс, Теккерей и так далее — падали на равнодушные или невнимательные уши.
Ужин прошел как обычно; обсуждали десерт. Пришли фрукты, и поскольку это был лишь второй вечер Нового года, перед моим дядей поставили старинную чашу для тостов. Благодаря скорости железных дорог я смог принять участие в этом старомодном ритуале. Огромный серебряный сосуд, в котором готовился этот напиток, был гордостью сердца сэра Найджела: его предок захватил его во время штурма Ньюкасла шотландцами в 1640 году, когда «полк Файфа ворвался через большой пролом в передней стене». У сосуда было четыре ручки из вычеканенного серебра; каждая из них изображала высокого худощавого пса, чьи задние лапы стояли на основании чаши, а нос и передние лапы — на верхнем краю.
В сосуде находились четыре бутылки порта, приправленного гвоздикой, мускатным орехом, майским цветом и имбирем; белки шести хорошо взбитых яиц с сахаром; а также шесть запеченных яблок, плававших на поверхности.
Подготовкой этого крепкого напитка ежегодно занимались старый дворецкий мистер Биннс и моя кузина Кора. Сэр Найджел встал, налил себе напиток из огромного кубка и, прежде чем выпить его до дна, воскликнул:

«Счастливого Нового года всем вам, друзья мои! Пусть прошедший год станет худшим в нашей жизни, а новый год, полный надежд, принесет радость всем!»
«Счастливого Нового года всем, сэр Найджел!» — звучало вокруг стола, пока мы опустошали свои бокалы; и когда Биннс наполнял их снова из чаши с питьем, разговор становился все более свободным и беззаботным, ведь празднование Нового года — это праздник, который в Шотландии еще не утратил своей актуальности, хотя в соседнем королевстве уже почти утратил ее.
Куда бы ни отправлялись шотландцы, они никогда не забывают традиции и обычаи своей родины; так что в Англии и Ирландии, а тем более среди золотых копей Австралии или рисовых болот Гонконга, в городах, лагерях и казармах Индии и Америки — да, и на наших кораблях, далеко в одиноком море, возможно, в десяти тысячах миль от рек Форт, Тей или Клайд, в утро Нового года происходят объятия, исполненные трудностями, обмен добрыми пожеланиями, мысли о родине, о знакомых лицах и о старом камине; о холмистых местах, покрытых вереском, и глубоких травянистых долинах, которые некоторые, возможно, больше никогда не увидят; но все же, среди радости и веселья, а может быть, и песен Бернса, наступает Новый год.
В то утро, как только часы пробьют двенадцать, радостный клич распространяется по всем городам и деревням Шотландии, от реки Герман до Атлантического океана; открывается множество бутылок, звучит множество волынок; и хотя дикие оргии и шум, а иногда и выстрелы, с которыми раньше встречали Новый год на каждом перекрестке, постепенно исчезают, все же время Нового года — это время пиршеств, веселья и поздравлений со всеми.
Даже этот серьезный «Дандрири», мой брат-офицер Беркли, смягчился под влиянием веселой атмосферы вокруг него; но меня разозлило то, что это привело лишь к очень оживленному разговору между ним и…

Леди Луиза сидела за столом напротив. Речь шла о прошлой охоте, во время которой у них было несколько приключений вместе.
— Мы… э-э… находились там не более получаса, как вдруг появилась дичь, — сказал он. — Помните, леди Луиза?
— Как я могу забыть? — ответила она с очаровательной живостью. — Лиса, тускло-красного цвета, с чёрной спиной и плечами, выскочила из кустов вереска у подножия горы Мид-Ломонд.
— Собаки тут же начали лаять, и мы помчались следом. Боже мой, это было прекрасно! Мы преодолели несколько садовых стен; потом генерал оказался по самый подбородок в чьей-то оранжерее; после этого мы возглавили всю группу охотников.
— Мы? — с любопытством спросил я.
— Леди Луиза и я, — ответил Беркли с одной из своих спокойных, глубоких улыбок. — У нас были лучшие лошади, и, должен сказать, что немногие, даже из охотников из Файфшира, могут превзойти меня в верховой езде.
— Ну? — нетерпеливо спросил я, раздавливая грецкий орех.
— Место встречи находилось у подножия горы Мид-Ломонд; утро было идеальным; территория охоты была небольшой, но отборной: сэр Найджел, генерал, мистер Спиттал, леди Луиза, мисс Колдервуд, мисс Уилфорд и ещё несколько человек. Собаки были в отличной форме, и, как помнит леди Луиза, они вскоре объявили об обнаружении дичи.
— Да, — сказала она, и её тёмные глаза засветились. — Мы помчались на полной скорости через парк Фолкленд — это было как минимум две мили открытой местности; мы мчались вперёд, через холмы, кусты и все препятствия…
— Но лиса, очевидно, была уже старой. Она попыталась спрятаться в старых угольных шахтах, а затем в полях с дренажными канавами; но они были тщательно заблокированы…

Питбладо, сторож. Но мы потеряли его у глубокого пруда на берегу Эдема.
— Но лишь на некоторое время, мистер Беркли, — продолжила леди Луиза. — Вы ведь помните, как странно он был найден в капустном саду, и как мы, вы и я, бросились сквозь живые изгороди; вы, должно быть, также помните, как крик сэра Найджела заставил все наши сердца забиться сильнее!
Опустившись с берега реки, он побежал на юг, через два поля, прямо через ферму Колдервуда; мы продолжали преследование, загнав его прямо в графство Кинросс; но он обогнул собак и привел нас обратно. Снова обогнув их, мы снова пустились в погоню за ним в Кинросс; что вы об этом думаете, генерал?
— Оставшись в одиночестве среди тыквенных грядок, в десяти милях позади вас, я считал это ужасно плохой работой по сравнению с охотой на тигров, — прорычал генерал.
— Он заходил в каждый округ не менее трех раз за полчаса, — сказала леди Луиза; — и если бы не темнота декабрьского вечера, ему пришлось бы сдаться, если бы мы не потеряли его в кустарнике возле Кинис-Вуда, у озера Лох-Левен.
— Мы потеряли ещё кое-что, — сказала мисс Уилфорд, и в её прекрасных голубых глазах появилось выражение шалости; — ведь когда собралась вся охота, леди Луизы и мистера Беркли нигде не было — сторожа кричали, и в трубы дули напрасно. Сделав неверный поворот, они добрались до долины только в половине десятого, когда уже шел снегопад.
— Это вынудило нас, мисс Уилфорд, искать укрытие в домиках у дороги в Балгеди и Орфиле, — сказала леди Луиза с явным раздражением; её взгляд на мгновение сверкнул, как луч света; но эта история о охоте и её конец ранили меня до глубины души.

Разве при таких возможностях Беркли мог не настаивать на своем?
Я взглянула на него. Его временное оживление угасло; его бледное и безразличное лицо снова выражало обычную тишину и холодность; однако его глаза были проницательными, беспокойными и внимательными, порой даже хитрыми. Он редко улыбался и, так сказать, никогда не смеялся.
Не знаю, было ли это просто воспоминанием о том зимнем дне, полном волнения и сопутствующей опасности в таких суровых и холмистых районах, как Файф и Кинросс, или же каким-то конкретным событием, связанным с этим, что вдохновило её; но румянец на обычно бледных щеках Луизы Лофтус сделал её поистине прекрасной — словно капля румян придала великолепный блеск её темным глазам с густыми ресницами. Но теперь моя леди Чиллингэм, которая, очевидно, не разделяла энтузиазма своей дочери к спорту на открытом воздухе, обменялась выразительным взглядом с Корой, которая, конечно же, сидела во главе стола, а приходской священник — рядом с ней по правую руку.
Затем мы все встали, словно стая фазанов, а дамы ушли одна за другой в гостиную, куда я очень хотела последовать за ними; но теперь джентльмены пододвинули свои стулья ближе друг к другу; сэр Найджел объявил, что «дела вечера только начинаются»; бутыли с вином и кувшины с красным вином снова наполнились; Биннс принес кипяток в антикварном серебряном чайнике, за ним последовал слуга с подносами, полными ликеров, называемых «горным росой», для тех, кто предпочитал национальный напиток — тодди; половина присутствующих, включая моего веселого старого родственника, тут же приступила к его употреблению.
Каким-то образом эти «мелочи, легкие, как воздух», которые являются мучением ревнивцев и сомневающихся, теперь добавились к моим страхам и стремились меня сломить.
Даже без опасности со стороны соперника я знала, что «мадам Чиллингэм», как её называли в компании, будет внимательно следить за мной.

Я обладал лишь званием подчиненного в лансерском полку, получая годовой доход в несколько сотен; ведь она считала, что все люди в таком положении ничем не отличаются от хитрых мошенников и, следовательно, неизбежно имеют зловещие намерения по отношению к ее богатой и красивой дочери — намерения, которые наши перья, эполеты и униформа лансеров делали еще более опасными. Я был уверен, что даже такой богатый новобранец, как Де Уорр Беркли, будет менее страшен, чем я; и, оглядывая старый зал Кальдервуда, видя мрачные портреты тех, кто был до меня, с презрением смотревших из своих жестких воротников и длинных камзолов, и думая о детском характере моего соперника и о пивных бочках его отца, в мое сердце проникло истинное презрение к этой хладнокровной и способной к сватовству графине. Луиза Лофтус действительно была гордой и великолепной красавицей. Я еще не знал, каковы мои шансы на успех с ней, и, короче говоря, у меня не оставалось ничего другого, кроме как ждать и стараться сохранять оптимизм. Древняя истина о том, что «никакая крепость не является неприступной», — это ценный житейский урок, и нельзя забывать, что штурмующая группа редко терпит неудачу. В этой мысли была некоторая утешительная составляющая. Я выпил еще один бокал игристого хока, потом еще один, и еще… И каким-то образом благодаря ему мир начал казаться более светлым и радостным. ГЛАВА V.

Пойдемте, насладимся этим преходящим днем,
Забудем о трудах и посмеемся над заботами.
Ведь кто будет страдать от горя и печали,
Когда может просто избавиться от своих печалей?
Прочь, прочь! Уходите, говорю я!
Ведь печальные мысли приходят сами собой.
„ПОЭЗИЯ ИСПАНИИ“ БОУРИНГА.

„Прево“, — сказал мой дядя веселому и румянолицему судье, сидевшему слева от него, теперь, когда он занял место Коры во главе стола, — „попробуйте Йоханисберг. Этот виноград подарил мне князь Меттерних, когда я был в Вене; он выращен на его собственных виноградниках. Это редкость для тех, кто любит такие легкие вина.“
„Спасибо, сэр Найджел; но, как я вижу, Биннс принес все необходимое, так что я приготовлю немного виски-тодди“, — ответил судья.
Беседа стала более оживленной. Приближающаяся война, договор о нейтралитете между скандинавскими и западными державами, вопросы о том, вошла ли наша флотилия уже в Черное море или же Лудерс уже вторгся в Добруджу, стали основными темами разговора. Интерес к этим темам, казалось, полностью конкурировал с вечно популярной темой за сельским столом — охотой на лисиц.
Рассказывали с большим энтузиазмом о охотничьих стаях Фифшира, о собаках, охотящихся на полях Ларго, о стаях Баклюка в Блэклоу, Анкруме и т. д.; о их пробежках через леса и поля, озера и холмы, скалы и реки, о многочисленных опасных прыжках и приключениях в дикой местности, на пересеченной местности.

Хотя все подобные события казались незначительными по сравнению с историей охоты в Бенгалии, во время которой генерал Раммерскейлс принимал участие в погоне за тигром — долгое время устрашавшим всю местность. Он сидел в высокой корзине, прикрепленной к спине слона высотой в двенадцать футов, вместе со своим майором из полка; оба были вооружены двумя двуствольными ружьями. Тигр, длина тела которого от носа до конца хвоста составляла девять футов, а высота — пять футов, был выведен из зарослей джунглей; это было чудовище крайне свирепое, с желтой шкурой и красивыми черно-коричневыми полосами. Он был хорошо известен в том районе. Своими огромными челюстями он похищал множество жеребят и буйволов; одним ударом когтей он разрывал на части тела нескольких солдат 3-го Бенгальского легкого кавалерийского полка; а что касается овец и коз, то он относился к ним так, будто это были просто креветки. Услышав, что его наконец загнали в угол, он с пронзительным криком ярости перевернулся на спину, животом вверх; его маленькие дрожащие уши прижались к затылку, ужасные когти были вытянуты, глаза сверкали, как два огромных фурункула, широкий красный рот был раскрыт, а все волосатые усы стояли дыбом от ярости и гнева. Генерал выстрелил из обоих стволов своего ружья. Один выстрел не попал в цель, но другой ранил тигра в плечо; это лишь сделало его еще более свирепым; вместо того чтобы вскочить, он оставался в защитной позе, сжавшись в круглый комок. Майор, очень толстый человек весом более двадцати стоунов, наклонился над корзиной, чтобы тщательно прицелиться; но в тот же момент слон наклонил передние колени, так как когти тигра вонзились в его хобот.

Потеряв равновесие из-за этого неудачного движения, бедный майор рухнул головой вниз прямо на спину тигра; в тот же момент оба ствола его ружья взорвались, но без вреда для кого-либо. Индийские охотники закричали, представив себе его судьбу. Но, как выразился генерал, «с громким шумом» майор, весивший двадцать два стоуна, упал лицом вниз на белый, обращённый вверх живот тигра! Ошеломлённый, задыхающийся и растерянный от такого огромного противника и столь неожиданного способа атаки, тигр вскочил и убежал с места происшествия, оставив майора невредимым; тот сидел среди джунглевой травы, полный сомнений относительно своей безопасности и собственной личности. Приходской священник превзошёл эту историю рассказом о лисе, которую утопила моллюск. До того, как он был назначен пастором церкви Колдервуд по распоряжению её покровителя сэра Найджела, он работал помощником в приходе, расположенном на берегу одного из больших солёных озёр в западных горах. Однажды утром, катаясь верхом вдоль берега напротив островов Саммер-Айлс, он с удивлением увидел большую серую лису, занятую поеданием моллюсков — густые скопления которых прилипли к тёмным скалам, оставленным на суше отливом. Море быстро поднималось; но, что странно, лиса, казалось, была настолько поглощена едой, что не обращала внимания на эту важную обстоятельство. Священник слез с лошади, привязал её к дереву, обошёл место событий и, имея при себе кнут с тяжёлым ручком, не боялся встречи с лисой. Но к тому времени, когда он добрался до места, где были моллюски, быстрый прилив уже затопил это место, и лиса исчезла. Поэтому священник снова сел на лошадь и продолжил свой путь в горы.

Вечером, когда отлив ушёл, он вернулся вдоль берега тем же путём и снова увидел Рейнарда в том же месте, но уже мёртвым. При осмотре он обнаружил, что лиса была прижата языком к острым раковинам одного из моллюсков-сумчаток, длина которых иногда достигает семи дюймов; эти моллюски с огромной силой прикрепляются к скалам с помощью своего «волоса», который учёные называют мощным биссусом. Таким образом, словно в захвате стальных щипцов, лиса, привыкшая приходить на берег моря, чтобы питаться моллюсками, оставалась там до тех пор, пока не утонула от наступающего прилива, быстро приходящего с Атлантики.
Эта история вызвала громкий смех среди охотников на лис, которые никогда раньше не слышали, чтобы лису поймали таким способом; Беркли выразил удивление тем, что эта история так и не попала в колонки журнала «Жизнь Белла» или других спортивных изданий.
Профессор и священник болтали о пресвитериях и синодах, о мерах умеренности, о старейшинах и диаконах, а также о предложениях, направленных в Генеральную ассамблею по различным церковным вопросам, в частности о введении органов и других инновациях, имеющих оттенок епископства; их болтовня составляла жаргон, который для многих присутствующих, включая меня, оказался совершенно непонятным. Но теперь, будучи военным, старик Раммерскейлс схватил меня за пуговицу — от него было невозможно укрыться.
Он провёл столько лет в Индии, что ему было трудно убедить себя в том, что он не всё ещё находится «в глубинке», в казармах. Поэтому, если в комнатах было тепло, он жаловался на отсутствие пункаха над головой, энергично полировал свою лысину и бормотал о «каплях ледяной воды». Он всё оценивал в рупиях и много говорил о компенсациях и казармах, о деньгах на питание и марши, о чатни и…

Чунам, и всякие странные вещи — сипаи, савары, субадары, хавилдары, джемидары; так что даже самое незначительное замечание приводило к упоминанию чего-то индийского. Холод прошлой ночи напомнил ему о том, через что ему пришлось пройти в горах Афганистана; а темные облака этим утром были точно такими же, как те, что он видел недалеко от Калькутты, когда рядом с ним сипай погиб от удара молнии, которая скрутила ствол его ружья, словно винт — «да, сэр, словно проклятый штопор!» Затем газ раздражал его глаза, привыкшие уже давно к масляным лампам или фонарям в его бунгало; он обращался ко всем слугам, даже к уважаемому старику Биннсу (который сорок лет был как тень сэра Найджела), как к простым рабочим, косильщикам травы или людям, устанавливающим палатки, заставляя их вздрагивать каждый раз, когда он обращался к ним; казалось, он выкрикивал свои слова и приказы, как будто обращался к этим «драгоценным Гриффсам», как он их называл. С другой стороны, меня раздражал прокурор, который, как и член парламента (человек, стремящийся к миру любой ценой), совершенно не одобрял предстоящую войну и сообщил Беркли и мне, что… «Наша профессия — военная служба, то есть, — это просто ужасная профессия: это спекуляция, убыток, и никогда нет выгоды ни для кого, ни индивидуально, ни коллективно». Беркли насмешливо улыбнулся, посмотрел на прокурора сквозь свои очки и вежливо попросил его повторить свои слова ещё раз, заявив, что не понимает этого достойного человека. «Если вы имеете в виду, что не одобряете предстоящую войну, мой дорогой друг, — сказал он, — я полностью с вами согласен. Зачем, черт возьми, мне сражаться за „больного“ в Константинополе или за турок или татар Крыма? Это ужасная скука».

Среди всей этой неприятной беседы я с тоской ждал момента, когда старшие гости перейдут в гостиную, откуда время от времени доносились звуки музыки и сладко звучащие голоса; ведь там сияла моя звезда — Луиза Лофтус, такая прекрасная на вид, но казалось совершенно безнадежным полюбить её! Погружённый в мечты и полный её образа, я довольно долго не замечал, что мой уважаемый товарищ по оружию, мистер Де Уорр Беркли, обращается ко мне.
«Простите», — нервно сказал я, — «вы что-то сказали?»
«Я лишь заметил, — медленно протянул он, — что эти добрые люди здесь — ха-ха — очень приятные и всё в таком роде; но у них почти нет того… ха-ха…»
«Чего?»
«О, того аромата высшего общества, который обычно их окружает».
«Чёрт возьми!» — раздражённо сказал я, ведь я понимал, что за нашим столом собрались настоящие львы из числа гостей моего дяди. «Надеюсь, вы не включаете в это нашего хозяина — он представляет самую старую линию баронетов в Шотландии».
«В Шотландии — ха-ха — очень хорошо», — протянул он.
«Сэр Найджел — мой дядя», — резко сказал я.
«Да, кстати, прошу прощения; как же я глуп, ведь я прекрасно знаю, что нет таких придирчивых к порядку и достоинству, как ваши маленькие баронеты».
Исходя от самодовольного парвеню, такая наглая дерзость была настолько забавной, что я расхохотался; и в тот момент, по странному совпадению, сэр Найджел, который вёл оживлённое обсуждение, почти превратившееся в спор, со Спитталом из Ликспиттала…

Член парламента вдруг повысил голос и, совершенно не намереваясь того, начал стрелять одну за другой случайными выстрелами в моего элегантного собеседника.
«Могу вас заверить, сэр, — продолжил он, — что подобные космополитические взгляды, как у вас, с политической и социальной точек зрения, никогда не могут быть мной одобрены. Теккерей говорит — и он действительно прав — что Бог не создал более оскорбительного существа, чем шотландский сноб, и я полностью с ним согласен. Главная цель таких людей — показаться англичанином (так же, как некоторые англичане притворяются иностранцами); они создают жалкую карикатуру на англичанина своим языком, манерами и внешним видом. Английский сноб, какой бы он ни был, как показал нам Теккерей, — это великолепный и забавный оригинал; но шотландский сноб — это жалкая и отвратительная имитация, и, как все подделки, он легко распознается».
Член парламента поклонился и презрительно улыбнулся, ведь он уже давно считался в этих судах одним из тех, кто с радостью пачкал бы ботинки главного судьи или представителей правительства.
Мне стало почти жаль Беркли, пока мой дядя погонял свою лошадь прямо на члена парламента; уродливая шапка ему очень подходила.
«Я знаю, — продолжил сэр Найджел, — что в нации охотников за титулами, такой как британцы, чьей „Библией“ является „Пэрство“, человек с каким-либо титулом, каким бы незначительным он ни был, действительно является козырем; отсюда и обожание рангов, которое, как говорят, „если в Лондоне является глупостью, то в сельской местности превращается в настоящий порок“».
«Тогда что вы скажете о вашем бедном шотландском городе, аристократию которого составляют несколько певцов псалмов — ах — судей и молодых юристов, чья важность сравнима лишь с их потребностями — вареной баранины и слабого вина Кейп-Мадейра?» — сказал Беркли, радый возможности насмехаться над чем-то шотландским.

— Я знал нескольких честных людей — и людей первоклассных способностей тоже, — связанных с зданием шотландского парламента, — сказал сэр Найджел.
— Но это, полагаю, было в старые времена тори, когда весь Эдинбург падал ниц перед Джорджем IV, «первым джентльменом Европы», — ответил депутат, на что мой дядя громко рассмеялся.
Но таким образом, своими замечаниями в конце какого-то обсуждения сэр Найджел сумел полностью заставить Беркли замолчать и, ненамеренно, унизить его; тот продолжал молча пить вино, с какой-то злобой в глазах, пока Биннс не объявил о кофее, и мы перешли в гостиную.

ГЛАВА VI.

Нет, не искушайте меня — самый сладкий цветок любви
имеет яд в своей улыбке;
любовь соблазняет лишь ослепительной силой,
чтобы сковать сердца навсегда.
Я не надену её розовые оковы,
да и её аромат не ощущу;
слишком боюсь тихой боли любви —
нет, нет! Я не буду любить.

Через прохладный и светлый коридор, полный шкафов с вазами из Севра, индийскими чашами и мраморными бюстами — с одной стороны лошади Марли...

Полная карьера, возвышающая Буля на пьедестал; с другой стороны — бронзовый Лаокоон со своими двумя сыновьями в объятиях медных змей. Мы перешли в гостиную — веселая и смеющаяся компания, ведь было невозможно противостоять влиянию хорошего ужина, отличных вин и приятной компании. Войдя, мы увидели, что дамы заняты разными делами: одна из них стояла у пианино; графиня Чиллингем скрылась наполовину в мягких объятиях огромного бархатного кресла, лениво играя с веером и наблюдая за своей дочерью; другие были заняты альбомами с гравюрами, а некоторые смеялись над рисунками местного художника, изображавшего войны кельтов и англосаксов, а также других обнаженных варваров. Старик Биннс и двое слуг в пудре подавали чай и кофе на серебряных подносах. Я надеялся встретить взгляд леди Луизы по приходе, но первой улыбкой, которая меня встретила, была милая улыбка Коры. Она подошла ко мне, положила свою пухленькую ручку мне на руку и сказала, наполовину упрекая, наполовину шутя:
— Как долго вы тянули с этим отвратительным вином! Вы же не были здесь уже шесть лет, Ньютон. Подумайте об этом — шесть лет!
— Сколько ещё времени пройдет, прежде чем я снова буду здесь? Вы меня упрекаете, Кора? — начал я, ведь её голос и улыбка были очень соблазнительны.
— Да, очень, — сказала она с игривой строгостью.
— Ваш папа, мой добрый дядя, очень придирчив к этикету, поэтому я не могла встать раньше старших; к тому же сейчас праздничное время года. Но тише, кажется, леди Луиза собирается петь.
— И дуэтом тоже.
— С кем?
— С мистером Беркли. Они всегда репетируют дуэты.
— Всегда?

— Да; она обожает музыку.
— Ах, и он тоже притворяется, что обожает её.

Раскинув свои пышные юбки на стуле для фортепиано из орехового дерева, леди Луиза быстро и с большой ловкостью — безусловно, с полным уверенностью — проводила своими белыми пальцами по клавишам мощного концертного фортепиано; а Беркли стоял рядом, с видом значительной самодовольности, чтобы аккомпанировать ей; его нежные руки были обтянуты тугими перчатками строгого соломенного цвета. Вся комната погрузилась в тихую атмосферу, и они исполнили для нас знаменитый дуэт Леоноры и графа ди Луны «Vivra! Contende il Guibilo».

Беркли справился довольно хорошо; настолько хорошо, что я пожалела о своем собственном тембре голоса. Но должна признаться, что была очарована, когда пела Луиза: её голос был чрезвычайно соблазнительным, и её прекрасно обучил хороший итальянский мастер. Я оставалась молчаливой слушательницей, полной восхищения её выступлением, а также её изящной шеей и снежно-белыми плечами, с которых соскользнул её оперный плащ кукурузного цвета.

— Леди Лофтус, — сказал Беркли, — ваше владение фортепиано похоже на… на…
— На что же, мистер Беркли? Приложите усилия к вашему воображению, чтобы придумать новое комплимент.
— На пальцы… э-э… десятой музы.

Она весело рассмеялась и продолжила играть на клавишах.

«Довольно простой стиль у ужина баронета», — услышала я его шепот, когда он наклонился к ней с скрытым улыбкой в глазах.
— Ах, вы предпочитаете континентальный стиль, который мы так успешно внедряем в Англии?
— Ужин по-русски; именно так.

— Ах, в Крыму у вас будет достаточно ужинов такого рода, больше, чем вы сможете съесть, — ответила она так тихо, что было трудно заметить нотку сарказма.
— Вероятно, — протянул Беркли, крутя усы, не заметив её насмешки над его плохим вкусом; затем, без приглашения, прекрасная певица спела для нас одну-две песни из «Троваторе»; но её внимательная мать подошла и заставила её прекратить выступление, и, к моему большому удовольствию, увела её в соседнюю гостиную.
— Теперь Кора должна что-нибудь спеть, — сказал я. — Её голос уже давно кажется мне странным.
— Я не могу петь после великолепного выступления леди Лофтус, — нервно и поспешно ответила она. — Пожалуйста, Ньютон, не просите меня.
— Чушь! Она должна спеть нам что-нибудь. Мы только что говорили в другой комнате о снобах, — сказал честный, старый и неуклюжий сэр Найджел. — Я заметил, что особенностью такого общества в Шотландии является отвержение как национальной музыки, так и национальных песен. Но это не наша роль в Колдервуд-Глене. Некоторые из наших девушек действительно с успехом исполняют такие великолепные арии, как те, что мы только что слышали, или песни из «Роберто-иль-Диаволо» и «Лючии»; но я видел мужчин, которые могли бы довольно хорошо и достойно спеть простую шотландскую песню, но превращали себя в полных идиотов, пытаясь вопить, как Эдгардо на кладбище или как Манрико у тюремных ворот — это притворство оперной величия, к которому у меня нет терпения.
— Заменять истинное удовольствие и страсть модными вещами — это английская привычка, которая становится всё более распространённой в Шотландии, — сказал генерал.
— Ну же, Кора, дорогая, спой нам одну из наших песен. Спой Ньютону старую балладу «Чертополох и роза». Уверен, он давно её не слышал.

— С тех пор, как я в последний раз была под этой крышей, дорогой дядя, — сказала я.
Эта баллада была одним из воспоминаний нашего детства и очень нравилась старому тори-баронету; поэтому я повела Кору к пианино.
— Это прозвучит так странно — на самом деле, крайне примитивно — для этих людей, особенно после того, что мы слышали, Ньютон, — прошептала она. — Но папа такой упрямый…
— Но чтобы угодить мне, Кора.
— Чтобы угодить тебе, Ньютон, я готова на всё, — ответила она, покраснев и улыбнувшись.
Я стоял рядом с ней, пока она пела простую старинную балладу, которую ей научила моя мать. Мелодия была печальной, а слова — необычными. Кто их написал, я не знаю, ведь их нет ни в «Сборнике» Аллана Рэмзи, ни в какой другой книге шотландских песен, которые я видел. Кора пела с большой нежностью, и её голос вызвал поток старых воспоминаний, забытых надежд и страхов, а также множество юношеских стремлений; ведь музыка, как парфюм, способна оказывать чудесное воздействие на воображение и память.

**Чертополох и роза**

Было в давние времена,
Когда деревья сочиняли стихи,
А цветы пели элегии;
На старом поле битвы,
Где росли прекрасные цветы,
Росли роза и чертополох.

В тёплый летний день
роза сказала:
„Дорогой чертополох, я буду честна с тобой;
Если бы ты просто был
рядом со мной,
ты бы больше никогда не стал чертополохом.“

Чертополох ответил: „Мои шипы
защищают меня от всех опасностей,
а ты остаёшься совершенно беззащитной;
Наверное, даже если бы я стал розой,
я всё равно предпочёл бы снова быть чертополохом.“

„Дорогой друг,“ — сказала роза, —
„ты заблуждаешься…
Свидетельствуйте, цветы поля!
Вы так наслаждаетесь великолепием красоты,
что никогда больше не станете чертополохами.“

Чертополох, используя хитрость,
предпочёл улыбку розы
всем прекрасным цветам поля;
Он бросил свои острые шипы,
и теперь они были вместе.

Но в один холодный, бурный день,
Когда она лежала беспомощная,
Печаль уже не могла быть сдержана;
Она издала глубокий стон
И произнесла многочисленные «Ох!»
Увы, за те дни, когда на престоле сидел Стюарт…
О, если бы я снова стала диким клевером!

Сэр Найджел аплодировал и сказал депутату:
— Ликспиттл, мой мальчик, я считаю это песней против централизации… Но, конечно, наши взгляды сильно различаются.
— В любом случае, это явно устарело, — сказал депутат, смеясь.
— У тебя чудесный голос, Кора — такой же нежный и сладкий, как всегда, — прошептал я ей на ухо.
— Спасибо, Кора, — добавил сэр Найджел, поглаживая её белое плечо своей сильной рукой. — Похоже, Ньютон полностью очарован… Но ты не должна пытаться очаровать нашего рыцаря.
— Почему нет, папа?
— Потому что, как говорит Теккерей, „дама, которая отдаёт сердце юноше в униформе, должна быть готова к тому, что ей придётся довольно быстро менять возлюбленных, иначе её жизнь будет лишь печальной“.
— Вы всегда цитируете Теккерея, — сказала Кора, слегка пожав своими пухлыми плечами.
— Действительно ли это так, мистер Норклифф? — спросила леди Луиза, подошедшая к нам. — Разве вы, рыцари меча, настолько бездушны?

— Нет, я думаю, что в данном случае автор «Эсмонда» скорее подшучивает над этим местом, чем клевещет на него, — сказал я. — Как прекрасно выглядит оранжерея, когда она освещена, — добавил я, отодвинув багровые бархатные занавеси, скрывавшие дверь, которая приглашающе стояла открытой.
— Да; здесь есть несколько великолепных экзотических растений, — сказала высокая, бледная красавица, проходя мимо в сопровождении Коры и меня.
Я надеялся иметь хотя бы мгновение наедине с ней; но тщетно — упорный Беркли, медленно и неспешно шагая, следовал за нами и, ведя себя как человек, обладающий привилегиями, следовал за нами от цветка к цветку, проявляя поверхностный интерес и полное незнание как ботаники, так и цветоводства. За пределами оранжереи ясное звездное небо шотландской зимней ночи образовывало свою синюю куполообразную структуру над вершинами Ломондских гор; а внутри, благодаря мастерству и системе горячих водопроводных труб, росли желтые цветущие кактусы, золотистые джобелии, алые кверены, тонкие лианы с синими цветами, а также апельсины и виноград из солнечных тропиков.
— Что это висит на ветке над нами? — спросила леди Луиза.
— Прямо над нами? — смеясь, сказала Кора, подняв глаза с очаровательной улыбкой на своем ярком девичьем лице.
— А, это же еловый мох! — воскликнул Беркли, тоже подняв глаза, держа очки у глаза и руки в карманах.
Обычно я не очень труслив, когда речь идет об этом странном паразите; однако должен признаться, что, увидев леди Лофтус во всем великолепии ее аристократической красоты — такую бледную, но в то же время такую темноволосую, с кузиной Корой, kokетливо стоящей рядом с ней под этой веткой, — у меня перехватило дыхание, и сердце словно остановилось.

— Это мое привилегие, кузина, — сказал я и поцеловал Кору, как сестру, прежде чем она успела отстраниться; обычно веселая девушка задрожала и побледнела до смерти, отчего я с удивлением посмотрел на нее.
Леди Луиза поспешно отошла в сторону, когда я наклонился к ее руке, едва осмелившись коснуться ее губами; но представьте себе мой гнев и ее высокомерие, когда мой спокойный и саркастичный брат-офицер, мистер Беркли, лениво подошел и, заявив о так называемом «привилегии этого сезона», прежде чем она успела избежать этого, довольно грубо прижал свои усатые губы к ее щеке.
Хотя она и пыталась улыбнуться, она высокомерно отстранилась, ее нижняя губа дрожала, а черные глаза опасно сверкали.
— Тот самый «сезон», как вы его называете, для подобных абсурдов уже закончился, Беркли, — серьезно сказал я. — К тому же это дом, а не казино, и этот трофей давно должен был быть убран садовником.
Я сорвал ветку и бросил ее в угол. Беркли лишь издал один из своих тихих, почти бесшумных смехов и, совершенно не смутившись, сделал что-то вроде пируэта на латунных каблуках своих блестящих ботинок, в результате чего оказался лицом к лицу с графиней, которая в тот момент вошла в оранжерею вслед за своей дочерью, которую она редко позволяла уходить далеко за пределы видимости из своих очков.
— Леди Чиллингхэм, — сказал он, решив немедленно начать разговор, — вы слышали слухи о том, что наш друг, лорд Люкан, будет командовать бригадой в Армии Востока?
— Я слышала, что он будет командовать дивизией, мистер Беркли, но лорд Джордж Пейдж получит бригаду, — холодно и точно ответила графиня.
— Ах, Пейдж… рад это слышать, — сказал он, лениво уходя; — он был старым другом моего отца… очень рад.

Это была слабость Беркли — говорить таким образом; на самом деле среди нас, с Уилфордом, Скривеном, Стадхоумом и другими, была распространённая шутка: в определённое время вечера поднимать тему дворянства и «выводить его наружу». Но когда я услышал, как он так говорит о своём отце, который — честный человек — начинал жизнь тягловым работником, это стало для меня слишком; я просто засмеялся в голос. Тот смелый поклон, который он отдал леди Лофтус, стал для меня причиной сильной ревности и раздражения; я не мог ни простить этого, ни забыть. Если бы старые правила дуэлей всё ещё существовали, наказание могло бы оказаться довольно серьёзным. У меня было горькое осознание того, что та, чью руку я едва осмеливался коснуться дрожащими от сдерживаемых эмоций губами, была грубо поклонена — буквально поцелована — человеком, к которому я испытывал, если возможно, ещё большее презрение, чем к кому-либо другому. Что она думала об этом инциденте, я не знаю. Несомненно, её охватил ужас перед тем, что все образованные люди считают ужасным зрелищем; она взяла свою мать за руку и ушла, а мы с Корой последовали за ними. Ревность подсказывала мне, что до моего прихода между ними, должно быть, произошло многое; иначе Беркли, несмотря на всю свою уверенность, не посмел бы поступить так, как поступил. Это предположение стало для меня источником настоящих мучений и унижений. «Когда любовь проникает в душу, — пишет один писатель, — день за днём проникая своими чувствами, так сказать, в каждую щель существа, она заставляет каждую эгоистичную черту служить ей, так что тот, кто любит, наполовину влюблён в самого себя; но когда страсть приходит с огромной силой внезапного убеждения, когда всё сердце сразу пленяется, личность забывается, и остаётся лишь образ возлюбленного». Той ночью я лежал без сна, мучая себя «незначительными вещами, лёгкими, как воздух», которые для молодых людей в моём положении являются «доказательствами, сильными, как улики».

Священных Писаний».
Наконец я заснул; но мои сны — те видения, что посещают сознание и глаза перед сном в утренние часы — были не о той, кого я любил, а о моей красивой и игривой двоюродной сестре, с светлой кожей и темными волосами — Коре Кальдервуд.

ГЛАВА VII.

Что ж, даже если о нашей любви никогда не говорили,
Или выражали её лишь в вздохах,
Эти вздохи, которые невозможно было сдержать,
Показывали растущую силу наших чувств.
Прикосновение, наполнявшее нас радостью,
Взгляд, исходивший из неукротимого сердца,
За один короткий месяц, столь же краткий, сколь и яркий,
Объявил об этой нежной правде.
АЛАРИК УОТТС.

На следующее утро я решил, что, если это возможно, не следует упускать шанс выяснить, что чувствует леди Луиза ко мне, каковы её чувства, и есть ли у меня хоть малейший шанс восстановить или укрепить интерес, который, как я надеялся, она испытывала ко мне во время нашей последней встречи в Англии. Но за ночь выпал сильный снег; на газоне его было шесть дюймов, как сказал мне Уилли Питбладо. Ломонды были покрыты снегом…

Их вершины были ужасающе белыми, и поскольку, казалось, нам суждено было весь день сидеть взаперти, шансы встретить Луизу наедине были действительно мизерными. В библиотеке и гостиных я обнаружил всех гостей прошлой ночи — за исключением священника, врача и адвоката, которые уехали домой, а также её самой, которую я и искал. Снег вызвал всеобщее сожаление, ведь планировались различные прогулки: кто-то собирался посетить разрушенный замок в Питеадии, кто-то — поехать до Лохлевена, а другие — ещё дальше, чтобы увидеть остатки старого аббатства Балмерино. Графиня и её дочь, одетые в очаровательные утренние наряды, появились как раз тогда, когда громкий звон колокола призвал нас к шотландскому завтраку; а о великолепии такого обеда кто из гурманов не слышал? Была оленина, баранина, холодная перепелка и тетерев, фортские рыбы из Ферт-оф-Форта, лосось из реки Тей и мёд с холмов Ломонд; рядом с сэром Найджелом стояла полка с ликерами — виски и бренди. В одном конце стола подавали чай, за чем присматривала Кора; в другом, где руководила мисс Уилфорд, — кофе. Над снежным пейзажем лился поток солнечного света сквозь каменные рамы ориентальных окон, отбрасывая тени старых, безлистных деревьев далеко по этой ослепительно белой равнине. Мне повезло сидеть рядом с леди Лофтус, и мы приятно беседовали о людях, которых встречали, и о местах, где побывали. Звенья старой цепи быстро восстанавливались, и каждый раз, когда я смотрел в тихие глубины её тёмных глаз, я чувствовал, как через меня проходит сильная эмоция. Беркли сидел по другую её сторону, но я видел, что она вела с ним вежливо сдержанный разговор; такова была искусность наглости, искусство, которым он владел.

Он тщательно его изучил, но вчера вечером, после того как им воспользовался, он ему почти не пригодился.
— И вы с удовольствием едете на Восток? — спросила она небрежно после паузы.
— С удовольствием, но с одним большим сожалением, — ответил я, легко касаясь её руки.
— А это сожаление — секрет?
— Об этом здесь говорить нельзя; но небольшое объяснение — одно слово, возможно — сделает меня самым счастливым человеком в Крымской экспедиции.
— Будьте смелы, — сказала она тихим голосом, от которого моё сердце наполнилось надеждой и предвкушением.
— Ньютон, о чём вы с леди Лофтус так впечатляюще разговариваете? Но, возможно, мне не стоит спрашивать, — сказал мой дядя, резая холодного фазана; на бледном лице моей спутницы промелькнуло лёгкое раздражение.
— Ну, сэр Найджел, — ответил я, — я просто собирался сказать, что прежде чем мы снова увидим подобный завтрак, у нас уже будет серьёзная схватка с русскими, мы будем общаться на разных языках с людьми со всех стран в лагере союзников; возможно, выпьем шербета с султаном, полюбуемся его дамами за позолоченными решётками и закурим чибук вместе с Джафаром, Месруром и другими друзьями командующего верными.
Мой энтузиазм в некоторой степени контрастировал с угнетённым настроением Бёркли. Он сидел молча, время от времени потягивая свои длинные усы и бакенбарды, которые сливались вместе — предмет зависти у наших румяных юнкеров.
Но тут вошёл мистер Биннс с домашним письменным ящиком — кожаным футляром, на бронзовой пластинке которого были указаны имя и герб сэра Найджела.

Еда (которая всегда так радует за сельским завтраком) была разделена между нами. У всех присутствующих, кроме меня, к счастью, были газеты и письма. Я говорю «к счастью», потому что постоянно боялся, что мой короткий отпуск будет аннулирован, и мне придётся явиться в штаб полковника.
«Лорд Слаббер де Галлион выражает большое удивление по поводу того, что мы так долго остаёмся в Шотландии», — сказала графиня Чиллингем, быстро прочитав письмо, написанное крупным круглым почерком.
«Старый скучный человек, мама».
«Не говори так, Луиза».
Это имя, насколько я осмеливаюсь его передать, звучало странно; но со временем оно оказалось для меня печальным именем.
«Ты знаешь Слаббера?» — тихо спросил меня Беркли.
Я покачала головой. Тогда он продолжил:
«Он старый дворянин из знатной англо-нормандской семьи, как следует из его имени; богат как еврей, плавает на одном из лучших яхт, когда-либо выходивших в море из Коуза; у него есть дом на Пикадилли, место в опере, ещё один дом в Хайлендсе; болото в Ирландии — некоторые называют его болотом; отличные жеребцы и стая охотничьих собак; прекрасный погреб. Действительно богатый старик; хороший друг моего отца. Говорят, что его ужины — ха-ха — просто совершенство: от икры на ломтиках хлеба по-русски до кофе, курасао, мокко и мараскино».
Дамы были заняты чтением писем от друзей, сплетников и корреспондентов. Моего дядю очень обрадовало письмо от группы наследников и других заинтересованных лиц в вопросах охоты в графстве: ему предложили стать главным охотником, а также выплачивать несколько тысяч в год на расходы и возмещение убытков, если он возьмётся охотиться в районе Ферт-оф-Форт и Ферт-оф-Тей.

— У вас в конюшнях довольно хорошие охотничьи лошади, сэр Найджел, — сказал Беркли, который был любителем спорта.
— Да, неплохие.
— Дунерн — крепкая лошадь, — сказал генерал.
— Да; но ваша скачка среди тыквенных грядок ему не помогла, — ответил сэр Найджел, смеясь. — Эта лошадь стоила мне четыреста пятьдесят фунтов. Салин, серая, с темными подколенными складками, — лучший охотник для преодоления заборов и прохождения трудного terена; при этом она стоила мне всего двести десять фунтов.
Открыв третье или четвертое письмо, Беркли, очевидно, получил неприятные новости, ибо я услышал, как он бормочет что-то вроде ругательства, сказав с беспокойством:
— Обманут! Продан жокеем, Трейнером! Чек на его банковский счет на указанную сумму… Это все равно что чек от банка на Ньюфаундленде.
— Надеюсь, это не плохие новости, Беркли, — сказал мой дядя.
— О, ничего страшного, сэр Найджел, — ответил он, уйдя в одну из балконных комнат, достал блокнот для записей и начал рассматривать веса лошадей, участвующих в предстоящих скачках. Он был настолько поглощен своими делами, что Кора громко засмеялась, услышав, как он так бормочет, при этом тяну за свои длинные усы:
— «Почтовый поезд» — пять лет, восемь стоунов два фунта. «Свиш-те일» — три года, шесть стоунов четыре фунта. «Королева Викторина» — возрастом, скорее, шесть стоунов четыре фунта», и так далее.
Когда мы встали из-за завтраков и разошлись по группам, он уронил письмо женским почерком. Я поднял его и пошел за ним. Письмо было открыто, и мое внимание привлекла подпись: «Агнес Ауриол». По этому имени я узнал автора письма и, возможно, мог бы навсегда разрушить шансы Беркли; но поскольку использовать это в честных целях было нельзя, я просто коснулся его плеча и сказал:

— Простите, вы что-то уронили.
Его лицо болезненно побледнело, когда он взял письмо; он подошёл к огню, бросил туда письмо и терпеливо ждал, пока оно сгорит.
У меня была надежда заманить леди Луизу в библиотеку, в оранжерею или в какое-нибудь тихое место — поездка на природу была невозможна; но мой дядя разрушил все мои шансы, вдруг объявив со своим громким весёлым смехом, что погода улучшается, день всё ещё будет хорошим, и что джентльменам следует либо убить дичь на ужин, либо обойтись без неё. Он собирался отправиться в кусты за птицами, и у всех присутствующих были ружья.
Старый генерал недовольно бурчал, выражая явное несогласие, а Беркли положил свою книгу для ставок в карман, медленно произнеся, глядя на заснеженный пейзаж и выходя из комнаты:
— Ужасный скучалка!
— Ну же, генерал, — сказал мой добродушный старый дядя, который не слышал невежливого ответа Беркли, — ещё не время думать о замене сапог на фланелевые мешки, о замене терпения и водяной каши на черепаховое мясо и розовое шампанское, о замене горячего виски-тодди на горячие компрессы! Наденьте свой ремень для стрельбы — подагра ещё далеко.
— Чёрт! Я в этом не так уверен, сэр Найджел; к тому же у меня есть эта проклятая джунглевая лихорадка, которую я подхватил, когда был в армии Бенгальского корпуса; я ненавижу тост с водой, даже если он приправлен светлым сухим шерри.
— Где прогуливается мистер Беркли? Чем он занимается?
— Он решает, папа, или, по крайней мере, считает, что решает, — сказала Кора.
— Фу, Кора, — сказал старый баронет, — никогда не следует допрашивать гостя.
Беркли, вернувшись, заявил, что у него есть письма, которые нужно написать, поэтому он должен остаться; так же сказал мистер Спиттал, член парламента. Таким образом, группа охотников…

Остались только сэр Найджел, привратник и я. Кора принесла нам по фляжке бренди, а также небольшой пакетик с сэндвичами, которые она сама приготовила на кухне. Она положила их нам в карманы, и мы отправились в домик привратника. Я шел туда крайне неохотно по собственным причинам, хотя леди Луиза улыбаясь дважды поцеловала мне руку из окна гостиной; но поскольку Кора и все дамы сделали то же самое и махали платками, я почти ничего не смог понять из этого проявления её внимания. Домик Питбладо находился в более чем миле отсюда. Снег быстро таял под солнцем; но мы были одеты в прочные кожаные штаны, теплые охотничьи пальто и шапки. По мере нашего продвижения дальше поведение моего дяди становилось все более нервным. Очевидно, у него были какие-то мысли, которые он не мог выразить словами, а я не мог ему помочь. После паузы он сказал: «Ньютон, парень, мне кажется, что сегодня ты не очень охотно берешься за ружье». «Что заставляет вас так думать, дядя?» — спросил я. «Ты продолжал оглядываться на дом, пока были видны даже его крыши, словно дичь там была интереснее птиц на улице». «Я просто оглянулся, чтобы поклониться леди Лофтус и остальным», — сказал я, смеясь. «Вот оно! Почему ты первой упомянул леди Лофтус?» «Возможно, потому что она была самой высокой… Не знаю… Возможно, мне следовало назвать Кору „леди Колдервуд“», — сказал я, смеясь, чтобы скрыть свое смущение. «Ньютон Норклифф, у тебя есть чувства к дочери леди Чиллингхэм», — серьезно сказал сэр Найджел.

— Я? Не думаю, сэр, — повторил я, краснея.
— Конечно, думаете, и сами это знаете, — твёрдо сказал он.
— Но кто вам об этом рассказал?
— Кора.
— Кора?
— Да, сегодня утром, со слезами на глазах.
— Слезы! Это непонятно. Я провёл под одной крышей с леди Лофтус всего одну ночь.
— И всё же Кора узнала ваш секрет. Девушки быстро всё понимают в таких делах, можу вам сказать.
— Но почему у Коры были слезы?
— Боже мой, не знаю, разве что она боится, что ваша любовь окажется лишь иллюзией. Семья лорда Чиллингхэма холодная, расчётливая и амбициозная; они стремятся к более высоким целям, чем простые дворяне.
— Она хорошая девушка, Кора, — задумчиво сказал я.
— Если у вас есть чувства к Луизе Лофтус, я поддержу вас во всём, — решительно сказал мой прямолинейный дядя; — но не думаю, что моя матушка одобрит такого жениха, как лейтенант кавалерии. Я уже слышал от неё намёк, что лорд Слаббер сделал предложение с щедрыми условиями; но этот человек старше меня и не сможет охотиться в полях или идти по заснеженным склонам, как мы сейчас, так же как и летать в воздухе. В любом случае, не тратите своё сердце зря, и, к тому же, будьте осторожны.
— Осторожны! — воскликнул я, сбитый с толку этими странными советами. — Как — почему?
— Разве вы не понимаете, что происходит?
— Что, дядя?

— Этот самодовольный осел Беркли делает всё возможное, чтобы лишить тебя уверенности в себе.
— Дядя, я действительно боялся этого. У него, знаете, огромное состояние.
— Я бы не позволил такому человеку соперничать со мной, — сказал сэр Найджел. — Я бы вмешался и победил в гонке. Именно ваша склонность к разговорам, настойчивость и уверенность в себе — кажущаяся всегда уверенность в своих словах, отсутствие желания признать ошибку или поражение — позволяют им часто брать верх в жизни. Обладая средними способностями, но в десять раз большей уверенностью, они часто достигают цели, к которой стеснительные и талантливые люди даже не могут приблизиться. Так что вмешайтесь и победите, если хотите её.
Пока он так говорил, я не мог не восхищаться, учитывая его возраст, крепкой фигурой и уверенным, решительным видом сэра Найджела в его старой охотничьей одежде. Он всегда был отличным стрелком, а в молодости и средних годах считался одним из лучших игроков в кёрлинг и гольф между Вест-Ньюксом и Ист-Ньюксом в Файфе.
Он очень гордился тем, что, если захочет, может попасть гольф-мячом с улицы поверх всех самых высоких шпилей Сент-Эндрюсского собора. У него также были отличные навыки стрельбы из пистолета: как я уже говорил, во времена Броума, Грея и Рассела он попадал в цель из пистолета во время политических споров. Если бы кто-то бросил перчатку в воздух, он бы попал по любому пальцу, который бы тот указал; он также мог попасть в крикетный мяч, подброшенный на огромную высоту, одной пулей из ружья. Таким образом, под его руководством я стал одним из лучших всадников.
Однако сэр Найджел имел скорее вид шотландца из города; в Эдинбурге он был совсем не похож на тех же людей в Лондоне — тех, кто носил блестящие ботинки и аккуратно подстриженные усы, выглядевших крайне серьезными.

И он был равнодушен, словно уже видел весь мир и обнаружил в нем ничего особенного. Тот «денди», который постоянно находится рядом с Нью-Клубом на улице Принсес-стрит, обычно — высокий мужчина ростом шесть футов, с бронзовым цветом кожи от солнца (он служил где-то, как правило, в Индии) и густыми усами. Он носит огромную палку; на нем грубые костюмы из твида и туфли с двойным подошвой, с защитными накладками на носках и рядами шипов, словно он всегда готов к походам по холмам и заснеженным равнинам. Возможно, он такой же сноб, как его английский собрат Дандрири; но в его манерах есть что-то простое и служебное, что напоминает о скалолазании, рыбалке, охоте и стрельбе. Но теперь предупреждение сэра Найджела, быстрое разоблачение моей тайны Корой и осознание того, что Беркли остался там, полностью контролируя ситуацию, наполнили меня тревогой и раздражением. Эта охотничья поездка меня утомляла, и я ждал конца ещё до того, как мы вообще начали. Что может стоить мне эти часы отсутствия рядом с ней? Мы добрались до домика сторожа, расположенного среди густого леса, у ручья и недалеко от источника Короля Якова. Всю соломенную крышу покрывал мох изумрудного цвета, а летом зеленые и красные цветы придавали красоту белым стенам и маленьким окнам. На стенах висели ужасающие ряды наполовину разложившихся ястребов, диких кошек, ласок и кротов; над дверью висела белая, обнаженная черепаха оленя с расправленными рогами. Вдоль садовой ограды висели десятки мертвых ястребов — между ними и старым Питбладо, который проводил половину дня, насыщая ловушки приманками, шла постоянная борьба; поэтому ветер, проходивший мимо его домика, был наполнен запахами, но не запахами «цветов фиалок». Это был крепкий, здоровый старик с изможденным видом, короткими седыми волосами и пронзительными серыми глазами, которые сверкали и становились влажными, когда он…

Он тепло пожал мне руку и снова приветствовал меня в долине. Хотя он был вежлив и добр, в его манерах чувствовалась своего рода гордость — ведь он считал себя последним представителем старинного рода лордов из Фифшира, Питбладо и прочих, которые давно потеряли свои земли и положение. Но в своем старом бархатном пальто без определенного цвета, в синей шапке, с сумкой для охоты и длинными маслянистыми комбинезонами Питбладо выглядел точно так же, как я видел его в прошлый раз. «Как солдаты в походе жизни, мы можем никогда не научиться ориентироваться во времени, но время всегда находит способ отметить нас». «Это было очень добро и великодушно с вашей стороны, мистер Ньютон, что вы привели моего мальчика Уилли ко мне перед тем, как отправиться на войну; и я надеюсь, что вы и он будете заботиться о других, кого сможете, ведь я не могу позволить себе потерять его, так же как сэр Найджел не мог позволить себе потерять вас; и куда бы вы ни пошли, мистер Ньютон, у вас никогда не будет более верного и преданного друга, чем Уилли Питбладо». Пока старик говорил это, собаки выбежали наружу. «Вот, — сказал мой дядя, — ваш любимый пойнтер, бело-коричневый, он еще жив». «Но теперь он разочаровывает, мистер Ньютон: он слеп или почти слеп; однако у меня нет смелости, а точнее, сердца, чтобы избавиться от этого бедного зверя». «А вот и Киппер — храбрый старый Киппер, с которым я играл в детстве», — воскликнул я, когда огромный старый мастин, узнавший мой голос, радостно бросился ко мне, щелкая зубами и лая — собака, которая всегда была добра к детям; она виляла своим аристократическим хвостом перед всеми дамами и господами, но ужасно вылала и рычала на всех нищих и людей в лохмотьях. В той хижине теперь жил один старый Уилли со своими собаками и одним прирученным выдрой. Это было довольно необычное животное. Он нашел его…

Этот выдра жил в пруду недалеко от Колдервуд-Глен, и со временем он стал настолько прирученным, что реагировал на его голос, следовал за ним повсюду и использовал свои способности для рыбной ловли: он регулярно приносил рыбу к его ногам, а по сигналу нырял за новой добычей. И что странно, терьеры, которые охотились на других выдр, никогда не беспокоили этого.

Была выбрана пара проворных молодых охотничьих собак. Мы загрузили оружие, надели его на плечи и отправились в путь. Это было лишь началом сегодняшней охоты, и я с нетерпением ждал её окончания.

— Может, попробуем ту зону с соснами у Стэндинг-Стейн? — спросил я.
— Раньше это было отличное место для охоты на перепелов, а во времена моего отца — на тетеревов, — ответил Питбладо. — Но эти русские, ласки, ястребы и овчарки всё испортили. У той зоны с соснами, где видны вершины над снегом, олени часто выходят из леса, чтобы поесть, так что сегодня у нас есть шанс попасть в одного из них.
— Тогда пошли, — нетерпеливо сказал сэр Найджел. — Стреляйте скорее, Ньютон. В первую неделю следующего месяца охота на перепелов и фазанов заканчивается.
— К тому времени, дядя, в эти быстрые времена пароходов я, возможно, буду сражаться с русскими или охотиться на них.
— Тогда сражайтесь и охотьтесь с полной отдачей, мальчик.

Именно у старого Питбладо я получил все свои первые уроки стрельбы и рыбалки, а также искусства ловли рыбы с помощью приманок. Я помню один особый совет, который он всегда давал мне относительно лосося:
— Да, убейте лосося ещё до того, как вытащите его на берег, мистер Ньютон. Пузыри на голове указывают на качество рыбы. А если вы поймали щуку, держите её хвост под водой, пока она полностью не умрёт.

В тот день мы не увидели ни одного оленя. Я стрелял крайне бездумно и бесцельно, всегда попадая прямо в центр стаи, не обращая внимания на птиц, находившихся снаружи. Это сбило с толку сэра Найджела, а старик Питбладо совсем потерял ко мне терпение. Я шагал по заснеженным полям вместе с ними, словно во сне. Время от времени я слышал выстрелы из ружья моего дяди; птицы взлетали в воздух, а затем одна-две из них падали на землю, били крыльями по снегу и окрашивали его своей кровью, прежде чем Питбладо бросал их в свой большой мешок. Время от времени я слышал его глубокий, внушительный голос: «Марк!» — когда стаи взлетали, чтобы увидеть, где они приземляются; затем он говорил: «Ищите мертвых». Обычно следопыты двигались за звуками выстрелов сэра Найджела, но мой разум был полностью поглощен мечтами. Я видел лишь лицо Луизы Лофтус, а рядом с ней кружил Беркли. Я представляла, что ему удалось наладить с ней интимные отношения, чего мне не удалось сделать. Я представляла, как он начинает разговор извинениями, используя общепринятые фразы, за проступок, совершенный им в оранжерее. Если ему удастся добиться успеха на такой основе, чем все это закончится? Боже! Насколько я знала, в рамках официальных переговоров, при условии согласия мамы Чиллингхэм, граф был довольно нерешительен в подобных вопросах, да и в самом доме тоже. Как умно можно мучить себя из-за ревности! В тот день, во время утомительной охоты, я испытывала настоящие страдания. Я была очень рада, когда солнце января скрылось за западными горами Ломонд, давая знак моему неутомимому дяде, что пора возвращаться домой после того, как мы прошли около пятнадцати миль. Он подстрелил четырех зайцев и восемнадцать пар птиц, четыре из которых были прекрасными золотистыми фазанами; а я смогла подстрелить лишь двух перепелов.

В результате Кора и леди Луиза смеялись во весь голос, и каждая из них заявила, что захочет, чтобы эти птицы были приготовлены специально для неё.

ГЛАВА VIII.

Небо было усеяно множеством тонких полос; даже на Востоке солнце светило сквозь эти полосы, словно Надежда, осторожно и нежно рассеивающая свой прекрасный свет на щеке печального человека. Из рощ и лугов, покрытых росой, поднимался серебристый туман; его не сметал никакой ветер. Дымоходы коттеджей, наполовину скрытые листвой, отправляли вверх свои бледные облака дыма, которые спокойно поднимались в небо.

БАРТОН.

На следующий день снег полностью исчез; края снова выглядели свежими и зелеными. Когда мы собрались завтракать, и пока дамы легко целовали друг друга в щеки — по-французски, а не по-шотландски, — снова были предложены различные поездки. В частности, Кора предложила посетить разрушенный замок Питеади, который когда-то принадлежал одной из ветвей семьи моего дяди, уже вымершей. Он расположен на склоне невысокого холма, немного к западу от знаменитого города Киркалди; до него около десяти миль от долины. В детстве мы часто ездили туда.

Когда мои подвиги в седле происходили на пушистом пони шетландской породы с бочкообразным животом, я очень хотела снова увидеть эти старые руины. После обеда было отправлено сообщение в конюшню, и были заказаны лошади для нашей группы — в неё должны были войти леди Луиза, Кора, мисс Уилфорд, Беркли, член парламента и я сама. Дамы вскоре появились в своих верховых костюмах; и, возможно, из-за моего предвзятого восприятия, мне показалось, что в изяществе, с которым Луиза Лофтус держала или придерживала складки своей просторной темно-синей юбки левой рукой в тугой перчатке, было что-то непревзойденное. На её обычно бледных щеках появился легкий румянец, в её длиннозрачных темных глазах мелькнул краткий взгляд, когда она накинула вуаль на плечо, в последний раз поправила косы своих черных волос и спустилась по передним ступеням, опираясь на руку своего вежливого старого хозяина, туда, где стояла наша кавалерия: они нетерпеливо топтали гравий, выгибали шеи и стучали зубами о свои блестящие стальные удила. Мы вскоре сели на лошадей и отправились в путь. Кора и леди Луиза, решившие немного поболтать наедине, после того как весело расспросили меня о том, как мне удается сидеть в седле, сначала ехали вместе; а когда мы двигались по аллее, следуя за ними, мой слуга Уилли Питбладо и ещё один хорошо владеющий лошадью конюх, я оказалась рядом с Беркли, после того как сэр Найджел, у которого была встреча в Купаре, нас покинул. «Конюшни вашего дяди отлично выращивают кавалерию», — сказал Беркли. «Этот серый конь — настоящий шедевр». «„Ходит выше своих копыт“ — это выражение особенно нравится сэру Найджелу», — холодно ответила я, ведь в его тоне чувствовалась снисходительность, которая мне не нравилась. Я могла смеяться вместе с леди Луизой, когда она называла сэра Найджела «странноватым стариком» или «милым старичком»; но я с трудом терпела Беркли, когда он начинал говорить в таком духе…

«Он, безусловно, эксцентрик, сэр Найджел, но забавный, как говорит леди Лофтус — просто изумительно забавный! Если он, ха-ха, проливает соль, наверняка вспоминает Иуду и бросает щепотку через левое плечо; разбивает яйца о стол, чтобы феи не утащили их; и, ха-ха, думаю, он бы упал в обморок, если бы съел одно из тринадцати».

«Я не знаю, чтобы у сэра Найджела были какие-либо из тех склонностей, о которых вы говорите», — сказал я; но Беркли, не обращая внимания на то, что я пристально на него смотрю, со своей банальной, пресной улыбкой продолжал свои наглости.

«Вещи, ха-ха, так сильно изменились за последние несколько лет, что эти старики на самом деле не знают мира, в котором живут; а мир, ха-ха, меняется так быстро, что за три года мы узнаем о нем и о жизни (Боже! они ничего не знают о настоящей жизни) больше, чем они за тридцать. В молодости сэр Найджел, несомненно, был парнем в кожаных штанах и с пудрой на волосах — ха-ха, возможно, ездил на карете марки „Стэнхоуп“ и носил меч марки „Спенсер, ultimus Romanorum“; впервые посетил Лондон старой почтовой каретой, с парой пистолетов в кармане и с твердой уверенностью, что каждый второй англичанин — вор».

Я слушал с растущим возмущением, ведь мой бедный дядя проявлял к этому человеку, который так его допрашивал, свою искреннюю, старомодную шотландскую гостеприимность. У меня было все желание поссориться с Беркли, и если бы мы были в полку или где-нибудь еще, я бы, безусловно, это сделал; но в доме дяди ссора с гостем, тем более с офицером-братом, была последней вещью, о которой можно было думать.

«Ваши слова кажутся довольно недружелюбными, мистер Беркли», — сказал я высокомерно.

«Я, ха-ха, не очень люблю читать, Норклифф; но я очень восхищаюсь одним писателем, который говорит, что „Дружба — это привычка встречаться…“»

— Ужин… Самым высокородным из душ является тот, кто платит счет! — ответил Беркли.
— И вы всегда считали этот аксиомой…
— Быть поистине добрым! Слаббер — единственный старик, которого я знал и который успевал идти в ногу со временем.
— Действительно! — сказал я, притворяясь совершенно равнодушным. — Я слышал о нем; говорят, он делал предложение нашей прекрасной подруге прямо здесь.
— Ах, могу ли я спросить, кому именно?
— Леди Луизе.
— Весьма вероятно — семьи очень близки, и я знаю, что она дважды ездила на континент на яхте Слаббера.
Беркли произнес это с ещё более холодным видом, чем у меня; но я понимал, что этот парень внимательно разглядывает меня сквозь свои проклятые очки.
— Его состояние, полагаю, внушительно?
— Великолепно! По крайней мере, шестьдесят тысяч в год! Его отец был безрассудным человеком во времена регентства и быстро пришел в упадок; но, к счастью, умер вовремя, чтобы имущество перешло к опекунам во время несовершеннолетия нынешнего владельца. Я слышал интересную историю о покойном лорде Слаббере де Гуллионе: потеряв огромную сумму на скачках в Дерби, он обратился к известному брокеру в городе с просьбой одолжить ему пять тысяч фунтов на драгоценности моей леди Слаббер.
„Посчитайте бриллианты, — сказал тот, — и замените их на поддельные; она никогда не заметит разницы“.
„Вы слишком поздно пришли, милорд“, — усмехнулся брокер.
„Слишком поздно! Что вы имеете в виду, Абрахам?“

«Моя леди Слабберш должна была отдать мне бриллианты три года назад, а эти камни — всё подделки!»
«Тогда мой господин ушёл, схватившись за голову от ярости, обнаружив, что его обманули — как же хорошо!»
Снег, как я уже говорил, полностью исчез, за исключением вершин холмов; но из-за таяния он разбух, и ручейки вдоль дорог весело журчали под чёрными вересками и увядшими папоротниками, отражая чистое голубое небо над головой. В месте, где дорога стала шире, с помощью умелого использования споров мне удалось поставить свою лошадь между лошадьми Коры и леди Луизы, тем самым избавившись от Беркли.
Мы приятно беседовали, ехав спокойным шагом, и вскоре, поднимаясь на более высокие места, увидели обширную поверхность Ферта-оф-Форт, сверкающую всеми своими волнами под ясным зимним солнцем, а напротив — холмы Лотиан, наполовину скрытые белым туманом.
Я бы отдал всё, что у меня было, чтобы провести полчаса наедине с Луизой Лофтус, но такой возможности у меня не было; и хотя наша поездка к разрушенному замку сама по себе не имела особого значения, в конечном итоге она стала средством для достижения цели.
У двери небольшой соломенной хижины появилась старуха в одной из тех особенных шапок, которые Мария Гельдерская ввела в Шотландии, с чёрной лентой — знаком вдовства — поверх неё, и, улыбаясь приятно, указала нам по узкой тропинке к руинам.
«Ньютон, — сказала Кора, — ты помнишь старую Кирсти Джек?»
«Конечно, — ответил я, — в прошлые годы я много раз покупал у неё молока».
Кора всегда задавалась вопросом, почему люди её любят и почему все классы так к ней добры; но эта добрая маленькая душа совсем не подозревала, что её девичья…

Простота манер, нежность цвета кожи и черт лица, очаровательная сладость выражения лица и тон голоса — всё это было настолько привлекательно. Если бы она была иначе, возможно, её очарование исчезло бы или стало бы ещё более опасным из-за проявлений кокетства. Часто, глядя на неё, я думал, что если бы меня не ослепила леди Луиза, я бы, безусловно, полюбил Кору.

У коттеджа висела табличка с надписью: «Кристиан Джек — печатник по часам или за фиксированную плату». Эта надпись вызвала разные догадки у наших английских друзей; не зная ни происхождения этого слова, ни его значения, или, что более вероятно, притворяясь, что не знаем, Беркли безудержно смеялся над этим словом просто потому, что оно не было английским.

«Кристиан Джек… Наверное, имеется в виду пресвитерианец Джон», — сказал он, пока мы ехали по тропинке в ряд, с Корой во главе; она крепко держала поводья своей маленькой рукой, а за её спиной развевались синий вуаль и юбка, а также две длинные чёрные косички.

Леди Луиза следовала сразу за нами; её тёмные волосы были собраны в пышные локоны благодаря умелым движениям французской служанки. Её более полные формы отлично подчёркивались тугим верхом для верховой езды. Через несколько минут перед нами появились старые руины с их огромными дырявыми окнами.

Это место не представляло особого интереса, кроме как для Коры и меня, ведь здесь в детстве проходило множество пикников и визитов, а также долгое время находилась одна из ветвей семьи Колдервудов, которая уже давно вымерла.

С ним были связаны некоторые странные и необычные легенды; Уилли Питбладо, старая Кирсти из Лоуненда и няня Коры рассказывали нам истории о древних лордах Питеади и о их «сжатой руке», высеченной над воротами, что заставляло нас чувствовать себя крайне неуютно в мрачные зимние ночи, когда крыши скрипели над головой, а ветер, завывавший в лесистой долине, тряс круков в их гнездах и заставлял окна старого дома Калдервуд дрожать в своих пазах.
Маленький замок Питеади стоит на склоне холма к западу от Киркалди, немного к северу от Грейнджа — старой резиденции последнего защитника королевы Шотландии Марии; бесспорно, он построен на фундаменте более древнего сооружения, ведь в 1530 году, во времена правления Якова V, Джон Уолланч, лорд Питеади, был убит недалеко от него в результате феодальной ссоры со стороны сэра Джона Томсона и Джона Мелвилла из рода Рейт.
Нынешнее здание относится к следующему веку; это высокое, узкое здание с башнями. Окна маленькие и все они плотно зашторены решетками; доступ на разные этажи осуществляется по узкой круглой лестнице.
Внутри фронтона, наполовину покрытого мхом, над арочными воротами на восточной стене находится украшенный орнаментами герб рода Калдервудов: крест с тремя молотами сверху; также там изображена шлемообразная фигура с сжатой рукой, инициалы «W.C.» и дата 1686 год.
«Пит» — это распространенный префикс в названиях населенных пунктов Файфшира. Некоторые исследователи считают, что он означает «пикты», другие — «могила».
Кора обратила наше внимание на сжатую руку и заверила нас, что она сжимает что-то, что должно символизировать прядь или кудрю волос. Было ли это так или нет, сказать было невозможно — эта фигура была полностью покрыта зеленым мхом и коричневыми лишайниками; однако она добавила, что «это отражает маленькую, необычную легенду, которую она расскажет нам после ужина».

— А почему бы не сейчас, дорогая Кора? — сказала леди Лофтус. — Если это легенда, то где же найдётся более подходящее место, чем эти старые руины с без крыши стенами и разбитыми окнами?
— У нас нет времени теряться, Луиза, — сказала Кора, указывая своим кнутом на большой холм Ларго; его вершина быстро скрывалась за серым облаком. В то же время ещё один слой густого, мрачного тумана, наполненного градом или снегом, поднимался с Германского моря и начинал закрывать солнце. — Смотрите, наступает зимний шторм; чем скорее мы вернёмся в долину, тем лучше. Веди путь, Ньютон, а мы последуем за тобой.
— С удовольствием, — сказал я. Бросив прощальный взгляд на старые руины, которые, возможно, я больше никогда не увижу, я повёл коня на север и быстрым галопом направился домой. Но мы едва въехали на аллею Калдервуд, как начался настоящий шторм из града и снега.
После ужина я присоединился к дамам в гостиной, оставив члена парламента заменить сэра Найджела, который всё ещё отсутствовал. Тяжёлые занавески, плотно задёрнутые на всех окнах, не позволяли нам видеть погоду снаружи. Пока Биннс ходил по комнате с подносами с кофе, в углу собралась группа людей вокруг Коры; мы попросили у неё рассказать о старом замке, который мы только что посетили, и она рассказала его примерно следующим образом.

ГЛАВА IX.

— Есть ли место у тебя сверху, Эмма? Есть ли место у тебя снизу?

Есть ли у тебя место рядом, Эмма,
Где я мог бы спать так сладко?

„У меня нет места рядом, Робин;
Нет места и у моих ног.
Моя кровать теперь темная и узкая;
Но, о! мой сон сладок.“
Старая баллада.

Во времена короля Карла I и военных действий великого маркиза Монтроза, его главнокомандующего в Шотландии — в тот ужасный период, когда в Англии шла гражданская война, а Шотландия была разделена на две части между армиями Ковенанта и рыцарей — Уильям Колдервуд из Питеади был возлюбленным Анноры Моултрей, дочери Саймона, лорда Сифилда — замка, стоящего на берегу моря недалеко от Кингхорна.

[*] В Шотландии произносится как „Моутри“.

Оба были молоды и красивы; оба были гордостью своего региона на церемониях, на рынках и праздниках; была назначена дата их свадьбы, но тогда начались беспорядки, связанные с Ковенантом. Колдервуд поддерживал короля, а отец его невесты — Кромвеля и пуритан в Англии. Таким образом, бедные влюбленные были разлучены; их помолвку считали расторгнутой родителями Анноры, которые были строгими, мрачными и фанатичными верующими — настоящими старыми вигами из Файфа. Но накануне отъезда Уильяма Колдервуда, чтобы присоединиться к великому маркизу, который двигался с севера во главе…

Своими победоносными горцами он сумел устроить прощальную встречу со своей любовницей в маленькой разрушенной часовне Эглиз-Мари, которая ещё несколько лет назад находилась в Тирее, среди полей недалеко от Грейнджа. В те времена церковного тиранического правления и социальной шпионажной деятельности мало что могло ускользнуть от внимания приходского священника; поэтому преподобный Илия Хаулер немедленно сообщил Саймону из Молтре о том, что его дочь встретилась с этим безбожником в том памятнике католицизма — часовне Марии. Их застал разъярённый отец, который воскликнул:
— Плащи из волос и пепел! Вы, неблагодарные тупицы, убирайтесь к своим прялкам, а ты, проклятый безумец, отойди!
Вытащив меч, он бросился на Колдервуда и был бы убил его, несмотря на святость этого места, если бы не вмешательство его младшего сына Филиппа, который сопровождал его и отразил угрожающий меч. Однако он обрушил на Колдервуда самые резкие и жестокие упрёки, назвав его отступником от церкви Божьей, сторонником короля, нарушившего завет, союзником проклятого и брошенного Богом Джеймса Грэма из Монтроза и его убийственной банды горских филистимлян, представителем лживого рода, среди которого ни одна из его дочерей не должна была выйти замуж без проклятия отца над её свадебной постелью, — и многое другое в том же духе. Молодой джентльмен пытался успокоить его гнев, но «Убирайся!» — продолжал яростный старик. — «Прочь, ты, беспокойник Израиля, который слушается дьявола и его епископов! И будь осторожен, когда противишься воле Саймона из Сифилда, ибо все силы ада не смогут помешать моей мести!» Под его густыми бровями глаза сверкали, когда он говорил; затем он яростно натянул на них свой синий колпак, бросив свой…

Он вложил широкий меч обратно в ножны, сильно ударил по его рукояти и, схватив свою напуганную дочь за запястье, грубо потащил её прочь. Единственное, что смогли обменяться разлученные влюбленные, — это прощальный взгляд, полный отчаяния. Что касается оскорбительных упреков разгневанного старика Уилли Колдервуда, он не обращал на них внимания. Он лишь скорбел в душе из-за этой гражданской и религиозной войны, которая породила ненависть и злобу в сердцах тех людей, у которых он так долго был желанным гостем и которые, безусловно, когда-то очень его любили.

Если Саймон из Сиифилда был полон злобы, то его жена, леди Гризель Кирколди из Абдена, была ещё более злой. Поэтому бедная Аннора, сидя рядом с ней, управляя вертящимся веретеном или монотонно прядя на прялке, вынуждена была в перерывах между молитвами, чтением Библии, катехизисом и самоистязанием тела и духа слушать самые оскорбительные выражения в адрес её молодого и красивого возлюбленного. Образ его постоянно стоял перед её глазами — как она видела его в последний раз в Эглиз-Мари: с длинным черным пером кавалера, закрывающим его печальное лицо, и алым плащом, скрывающим рукоять рапиры, которую он не осмеливался достать против её отца.

Чтобы помешать их встрече, Аннору заперли и тщательно охраняли на верхнем этаже башни Сиифилд; с помощью ружей её братьев было убито немало диких голубей, чтобы никто не мог привязать записку к их крыльям. Башня является заметной достопримечательностью на побережье, расположенной между Киркколди и Кингхорн-несс. С одной стороны она опирается на массив красного песчаника; с другой стороны её охранял ров и мост, следы от которых до сих пор можно увидеть. В сторону моря лежат «Клятвы» — опасные скалы, на которых в ужасную ночь декабря 1800 года затонул большой корабль из Эльбинга вместе со всем экипажем.

Теперь это разрушенное здание без крыши, открытое всем ветрам, дующим с Германского моря; оно уже давно покинуто морскими птицами, летучими мышами и совами — или «углами», как их называли в древности в Файфшире. Но уединение Анноры не было необходимым: ведь сразу после той встречи, которая так грубо была прервана в Эглиз-Мари, Уилли Колдервуд во главе шестнадцати солдат — крепких воинов из Файфа, хорошо оснащенных полной броней (спина, грудь и ноги), а также мечом, пистолетом и мушкетом — отправился к войскам короля и присоединился к маркизу Монтрозу. Войска маркиза, полные энтузиазма после победных битв при Типпермьюре, Алфорде, Алдирне и Бриг-о-Ди, хлынули через горы Очил, чтобы разграбить и сжечь замок Глум. Вести об этом наступлении быстро распространились от Западного до Восточного Ньюка Файфа. Большое количество лордов-вигов присоединилось к войскам генерала Бэйли; среди тех, кто взялся за мечи под его командованием в битве при Килсайте, были Саймон из Си-Филда и его трое сыновей. Эти страстные и решительные юноши имели лишь одну цель — найти Уильяма Колдервуда и без пощады убить его в первом же бою. Последним приказом их отца для дамы Гризел было сделать все возможное, чтобы способствовать браку Анноры с преподобным Илией Хаулером — мрачного нрава святым, одетым в женевский плащ и воротнички из пергамента; его седые волосы и бледные щеки скрывались под полями шляпы. Во время приближающихся беспорядков он поселился в той мрачной башне, которая была наполовину окружена волнами. В другое время, если бы она осмелилась, Аннора — девушка веселого нрава с кудрявыми каштановыми волосами и ясными светло-карими глазами — могла бы посмеяться над таким любовником, как этот «худощавый и нерешительный человек», который теперь, используя выражения из Библии, взятые в основном из Ветхого Завета…

Он просил её разделить с ним его сердце и богатство; но опасности, которые угрожали её жениху и семье отца — вне зависимости от того, кто победит в предстоящей великой битве, — а также монотонность её собственной жизни, которую нарушали лишь долгие молитвы и дрожащие псалмы, в которых обитатели башни (в основном старухи) оплакивали злодеяния человечества и «сражались с Господом» — эти молитвы и псалмы смешивались с криками морских птиц и грохотом океана о скалы вокруг башни; всё это способствовало уничтожению её естественно радостного духа и разрушению её юного сердца искусственной меланхолией. Дама Гризель часто находила её в слезах; тогда на неё обрушивались резкие упреки.
«О, дорогая мама, — восклицала она, — пожалейте меня!»
«Молчи! Не проси больше ничего, — резко отвечала леди. — Слушай голос того, кто любит тебя; но не по-манерам этого жалкого мира — преподобного Илии. Подумай, кому сейчас может посылать свои безбожные поцелуи твой возлюбленный рыцарь. Подумай…
Старая любовь — это холодная любовь,
А новая любовь — это истинная любовь.
Илия сильно тебя любит, и, хотя он стар, его любовь нова и истинна».
Аннора дрожала от гнева и печали; а её строгая мать, быстрее заставляя крутиться колесо пряльны, сидя у камина в зале, сурово смотрела на неё и бормотала:
«Чистое безумие! С тех пор, как кардинала предал Норман Лесли сто лет назад, из рода Питеади так и не появилось ни веры, ни правды. Ты ведь дочь моя и Саймона Моултрея, а всё же…»

Разве можно быть настолько трусом, чтобы отречься от Бога и Его церкви, присоединившись к епископам и священникам? Разве стоит искать этот „нечистый молоко“, исходящий из лживого сердца, как это делает церковь епископов? Уф! Убирайтесь прочь!“
„Я не отвергаю никакой церкви, мама,“ — умоляла бедная девушка; „но я хочу оставаться с моим Уилли. Ложь никогда не была частью его жизни, а род Калдервудов стар как три дерева в Дайсарте.“
„Их будут избегать, как самого дьявола из Дайсарта,“ — ответила её мать, ударяя по камню очага каблуком своей красной туфли.
Поле зрения в плодородном регионе Файф уже желтело, а леса все ещё оставались зелеными, полными летней красоты. Примерно в день Старого Ламмаса, в 1645 году, по стране распространились слухи — никто не знал, откуда они взялись — о кровавой битве где-то в районе холмов Кэмпси; что многие шлемы были разбиты, многие головы в синих шапках лежали среди фиолетовых вересков; и что многие лорды из Файфа погибли вместе со своими последователями.
Сильно обеспокоенный, преподобный Илия Хаулер взял свою трость с ручкой из слоновой кости, поправил свои аксессуары и шапку, а затем отправился в Кингхорн в поисках достоверных новостей. Там он услышал ужасную новость: меч безбожников одержал победу — Монтроз ворвался в низины, как рычащий лев, ища, кого бы пожрать. По дороге в Бернтисленд Илия видел солдат Файфа, спешащих вперед; их пальто были порваны, снаряжение — повреждено; они были в крови, покрыты пылью, и имели все признаки отчаяния и страха.
Вскоре он узнал, что Саймон из Сиифилда и его трое сыновей в безопасности (благодаря копытам их лошадей); но что маркиз Монтроз столкнулся с армией приверженцев завета на поле битвы при Килсайте, где одержал великую и ужасную победу, убив шесть тысяч солдат. Место битвы простиралось на четырнадцать миль по территории Шотландии…

Двадцать пять миль по английским меркам — и именно на солдатах полков Файфа выпала самая тяжелая кровопролитная битва. На самом деле среди них вернулось совсем немного людей, почти все погибли, а ужас того дня до сих пор остается предметом рассказов во многих деревнях Файфа. Аннора почувствовала радость в своем сердце, когда её отец и братья вернулись; однако эта радость была омрачена: где же тот, кого она клялась любить, чьи темно-каштановые волосы она тайно носила у себя на сердце? Возможно, он лежал мертвым и изуродованным на поле битвы при Килсайте! Там один из людей её отца, Роджер из Тирея, нашел предмет ужасной важности. Это был нож килмаура: лезвие было сделано из прекрасной стали, рукоятка — из черепахового панциря, украшенного серебряными кольцами. На нем был выгравирован герб рода Колдервуд, а также пятна крови… Но чьей крови? Саймон и его сыновья вернулись в замок подавленные и с сердцами, полными горечи. Стальная шапка Саймона с тройными полосами была сорвана с его головы мечом самого маркиза; теперь он носил широкую шапку с синим флагом Ковенанта, свисавшим над левым ухом. У него были длинные, редкие и седые волосы, спускавшиеся на плечи, поверх нагрудника и доспехов. Его лицо было желтоватым, выражение — свирепым; он вошел в сводчатый зал замка, взмахнув сапогами, и сурово поцеловал госпожу Гризель в лоб. «Безбожные филистимляне одержали победу, но вы все вернулись ко мне без единой царапины», — воскликнула она с спартанской горечью. «Да, госпожа… Но в тот день при Килсайте мы все равно отомстим!» «Да, конечно», — простонал Илия Хаулер; «это был день скорби, день „плача и громких стенаний“, как плач Язера, когда лорды…»

Язычники уничтожили её главные постройки; и это было подобно плачу Рахили, которая оплакивала своих детей и не хотела, чтобы её утешали.
«Принеси мне кружку эля», — сказал Саймон, почти как клятву, бросив в сторону свой меч и перчатки. «А ты, рабыня, после того дня кровопролития будешь всё ещё придерживаться того сына Белиала, Уилли Колдервуда?» — строго спросил Саймон у своей дочери, которая отступила назад. «Трижды я видел его в бою и каждый раз прикрывал его своим щитом; но это не помогло, и у меня не было ни одной монеты, подходящей для наведения оружия — иначе он бы уже лежал мёртвым сегодня вечером. Но, ребята, верховые и копейщики!» — добавил он, обращаясь к своим сыновьям. «Перед сном мы проедем мимо Грейнджа и сожжём дотла долину Колдервуда с помощью пламенных факелов!»
И вот Саймон с сыновьями устроили грандиозную попойку в старом зале вместе со своими воинами — все они были крепкими воинами из Файфа — пьянствуя в честь своих врагов.
Теперь это разрушенное здание; раньше через него проходила большая дубовая балка, на которой висели копья и луки. На стенах висели рога многих оленей из лесов Фолкленд. Вокруг стояли дубовые сундуки и бочки; ряды котлов и сковород, перемешанные с шлемами, нагрудниками, мечами и щитами, составляли украшение и обстановку зала; а огромный огонь из древесины и угля из лесов „моего лорда Синклера“ горел день и ночь в каменной печи, заставляя зал в некоторых местах казаться полностью красным и светящимся в красном свете, а в других — погружённым в тёмные тени.
В зале было только два стула — один для лорда, другой для леди, таковы были тогда правила этикета в Шотландии; поэтому даже преподобный Илия был вынужден сидеть на трёхногом стуле. Разные собаки постоянно лежали у огня на коричневых оленьих шкурах; но самой главной среди них была огромная шотландская охотничья собака Саймона.

Это было именно то существо породы и внешности, описанные в старой песне:

— Голова у него, как у змеи,
Шея — как у дракона.
Ноги — как у кошки,
Тело — как у крысы,
Бока — как у быка,
Челюсть — как у балки.

В ту ночь Саймон и его сыновья, вместе с Роджером из Тире и другими последователями, пересекли холм и добрались до Питеадии. Они разграбили и подожгли жилище семьи Кальдервудов, которые, будучи сторонниками короля, считались в глазах шотландского правительства людьми, находящимися вне закона. В темноте полуночи с вершины башни в Сиифилде Аннора могла видеть красные языки пламени, мерцающие в небе, за лесом Грейндж, в направлении, где, как ей было хорошо известно, находилось жилище её отсутствующего возлюбленного. Когда её отец и братья прибежали сюда, смеясь, они хвастались тем, что, проезжая мимо Эглиз-Мари, они разрушили семейную могилу семьи Кальдервудов и снесли камень, обозначавший место, где лежала мать Уилли, под тенью старого тиса. «Гнездо уничтожено, Гризи», — мрачно сказал Саймон, снимая свой доспех и вешая меч на стену. «Гнездо полностью разрушено, и черные вороны больше не смогут туда вернуться». «Если бы мы только смогли снова заманить эту птицу к ястребу», — сказала леди Гризель, бросив мрачный взгляд на свою дочь.

— Зачем это, дорогая жена? — удивленно спросил Саймон.
— Чтобы сделать из него плюмаж на том дереве, — жестоко ответили ему.
Аннора чувствовала, будто её сердце вот-вот взорвётся; казалось таким странным и ненормальным, что может существовать столь дикая ненависть лишь потому, что её бедный Уилли предпочёл короля церкви.
Прошло несколько недель; в Сиифилде царила праздничная атмосфера, радостно выпивали пиво и другие напитки. Пришли вести о полном поражении шотландских рыцарей при Филиппхоу, а великий маркиз вместе со всеми своими последователями бежал — никто не знал, куда. Говорили, что он направился в Верхнюю Германию.
— Смог ли Уилли Колдервуд сбежать? — с трепетом спрашивала Аннора. — Или он пал при Слейнмэнсли, где сторонники Ковенанта убивали всех, кто попадал им в руки, даже матерей с их детьми, висевшими у них на груди?
Её новый возлюбленный оправдывал подобные поступки, приводя много жестоких примеров из войн евреев в древние времена. Теперь церковь одержала победу; она, подобно Иуде, предала своего короля, как говорил старый Питер Хейлин. Она бы предала даже своего Спасителя, если бы нашлась покупательница.
Наступила зима — холодная и суровая. Тонкие капли морской воды замерзали на окнах башни в Сиифилде; на камнях очагов в Питеадии росли мох и трава. Вороны строили свои гнёзда в старых дымоходах и уголках разрушенного замка.
Родители упорно пытались заставить Аннору изменить своё решение… Но если девушка не хочет менять своё мнение, никто не может её заставить.

Преподобный Илия Хаулер в некотором смысле был счастливым человеком: дело его любимой церкви одержало победу, хотя пуритане Кромвеля, которые сменили рыцарей Монтроза в качестве противников, начали серьезно мешать жизни израильтян; и раздавались громкие стенания, когда английские сектанты под звуки труб предупреждали Генеральную ассамблею покинуть Эдинбург и больше не собираться там. Однако преподобный Илия был несчастлив и в другом отношении. Аннора отворачивала ухо, когда он проявлял свою благочестивую страсть, и ему было все равно, что он обращается со своими текстами, своими мрачными речами и проповедями к волнам, бьющимся о скалистое основание башни — одновременно тюрьмы и дома Анноры.

Тем временем она становилась бледной, худой и слабой. Ее младший брат Филип жалел ее в душе, и, выяснив обстоятельства, узнал, что Уилли Колдервуд сейчас находится во Франции, где был ранен в дуэли с аббатом Гонди, но стал его другом; позже, когда тот стал известен как кардинал де Рец, Уилли продолжал служить ему и защищать его в войнах Фронды вместе с сотней других рыцарей Монтроза.

«О, бедная, бедная моя мама!» — воскликнула она, используя самое горькое староскоттское выражение скорби, бросаясь в объятия непоколебимой леди Гризель. «Пожалейте меня — пожалейте меня, ведь здесь никто меня не любит, а Уилли далеко-далеко во Франции, за морем».

«Тем лучше, дитя — тем лучше».

«Но я, возможно, больше никогда его не увижу!»

«Тем лучше еще, дитя».

«О, дорогая мама, — умоляла плачущая девушка, — не говорите так; вы разорвете мое бедное сердце пополам. И эта Фронда, и эти фрондеры…»

— Что это такое, кто они?
— Чем ещё это может быть, как не какое-нибудь папистское колдовство? Разве Колдервуд мог бы оказаться в центре всего этого? — раздражённо ответили ей.
Бедная Аннора не знала, что и думать: в те времена не было газет, а слухи о событиях в далёких странах доходили к ней лишь от случайных путешественников и редко. В те времена Лотиан и Файф находились друг от друга ещё дальше, чем сейчас Шотландия и Франция, с точки зрения новостей и возможностей для путешествий.
Она чувствовала себя как Джульетта в ссоре между семьями…
— Мой враг — лишь твоё имя; хотя ты сама и не из рода Монтегю. Что такое род Монтегю? Это не рука, не нога, не рука, не лицо и не какая-либо другая часть тела человека. О, пусть у меня будет другое имя! Что значит имя? То, что мы называем розой, под любым другим именем будет пахнуть так же сладко. Сними своё имя; взамен на это имя, которое не является частью тебя, возьми меня целиком.
Как капли воды, падающие на гранитную скалу, со временем разрушают её, так и систематическая тирания её родителей, их постоянные утверждения, а также поддельные доказательства того, что Уилли Колдервуд пал в битве при Баррикадах с мечом в руке, привели к тому, что Аннора сдалась и согласилась принять мистера Илию Хаулера в качестве своего мужа.

Это был кульминационный момент многих лет мрачной, однообразной жизни; в течение этих лет юдейская строгость в соблюдении религиозных обрядов превращала воскресенье в период ужаса, а башню Сифилд — в ежедневный ад. Они поженились, и он перевёз её из башни в соседний дом, откуда из более светлых и просторных окон она могла видеть вдалеке безкрышие башни и разрушенные стены Питеадии, где собирались вороны и махали своими чёрными крыльями; разрушенное здание превратилось в настоящее гнездилище ворон. Король был мёртв — он погиб на эшафоте, а Шотландия под властью Кромвеля и лживого Аргайла была спокойна, как рассказывается в поэтическом романе Маколея под названием «История Англии». Однажды летнего воскресенья, в год восстания Гленкерна на севере в поддержку короля Карла II, Аннора сидела в церкви Калдервуда незадолго до начала проповеди. Преподобный Илия с прямыми длинными волосами, поднятыми вверх глазами, в женевском колпаке и одежде, бросив взгляд на тёмную дубовую скамью, где сидела его молодая невеста и жертва — бледная, сломленная и опустошённая, словно призрак прежней себя, дважды повторил мрачным и дрожащим голосом текст, по которому собирался проповедовать, с особым упоминанием о восстании на севере, призывая всех членов церкви вооружиться против верных горцев: «Он говорит среди труб: „Ха-ха!“ и чует битву издалека, гром командиров и крики! Он не пугается и не отступает от меча; он идёт навстречу вооружённым людям» (Иов, 39). Процитировав этот воинственный отрывок, он поправил свой плащ и повернул песочные часы, которые, согласно обычаям тех времён, стояли на читальном столике. Шелест страниц Библии, подобный шелесту листьев, разбросанных осенью и слегка колышущихся от ветра, разносился по всей церкви; но…

Из дрожащих и бледных пальцев Анноры её Библия с глухим стуком упала на землю.
В тот момент молодой человек в яркой одежде, с белой розой в перьевой шляпе и на его камзоле, в сапогах, медленно проходил по проходу — он был объектом внимания всех присутствующих, ведь подобные излишества, как считалось, исчезли вместе с Монтроузом и королём. Он наклонился и протянул ей упавшую книгу.
Их измождённые взгляды встретились. Он был бледен, как мёртвый. Огромная рана от меча, прочертившая его лицо, как тёмная полоса, при заживлении искажала черты лица; но, словно молния, вспыхнувшая в её душе, она узнала Уилли Колдервуда!
Она хотела закричать, но не имела сил; из её губ смог вырваться лишь тихий вздох, после чего она потеряла сознание.
В деревенской церкви поднялась большая суматоха. Её вынесли наружу, некоторое время положили на алтарную плиту, а затем отнесли в дом, где она долго оставалась, находясь на грани безумия или смерти. Лицо Уилли, такое милое, такое печальное и серьёзное, но, увы, так сильно искажённое, постоянно возникало перед её глазами, вместе с его величественным видом и дворянскими манерами, которые так сильно отличались от манер тех злобных вигов, среди которых она находилась.
Но её младший брат Филипп сообщил ей, что она больше никогда не увидит ни его лица, ни его манер, ведь её возлюбленный вернулся домой, сильно раненый и ослабленный здоровьем, не для того, чтобы мстить ей или её родным, а лишь чтобы умереть среди своих родственников, Колдервудов из Глена; он умер там через три дня после их встречи в церкви и был похоронен в Эглиз-Мари, в могиле лордов Питеади.
Это был один из последних осенних вечеров, когда, услышав эту печальную историю, а также узнав, что единственное сердце, которое когда-либо…

Тот, кто по-настоящему любил её, лежал холодным в могиле. Аннора, желая уединения и одиночества, покинула старый дом, покрытый плющом, пройдя через сад, вышла на просторный парк, окружённый величественными деревьями. Она села на скамью, поросшую мхом, и попыталась, если возможно, спокойно подумать и помолиться.
Небо, озарённое золотом и фиолетовым светом, чётко обрисовывало вершины гор Ломондс, с которых уже исчезли последние лучи заката; там, где сидела она одна. Скоро наступила темнота — лес был таким густым и лиственным; однако в некоторых местах сумерки были прозрачными и ясными. Деревья уже быстро желтели, а опавшие листья, сожжённые сильными ветрами, кружились вокруг места, где сидела она, словно напоминая ей о том, что год подходит к концу.
Часто в более счастливые времена она гуляла здесь с Уилли; на коре нескольких деревьев были вырезаны их имена и инициалы его ножом или кинжалом. Фазан ищет своё гнездо среди кустарников, а перепелы и дикие утки находятся среди тростника у озера и ручья; Аннора, оглядываясь по сторонам, с грустью думала, что это осень года бракового несчастья и зима её разбитого сердца.
Вдруг какой-то таинственный импульс — ведь не было слышно никаких звуков, кроме ощущения чего-то близкого — заставил её обернуться. Тут же она вздрогнула от ужаса: рядом со скамьёй, на которой она сидела, стоял Уилли Колдервуд, выглядевший точно так же, как в прошлый раз: в кавалерийском костюме, с пером бобра и белым галуном, с длинным рапиром и коротким бархатным плащом. Но при свете спокойных, ясных сумерек его черты казались бледнее, глаза — печальнее, а рана от меча на щеке — более тёмной и кровавой.

Он не был мертв — он всё ещё жил, а её брат Филип обманул её!
Она рванулась вперёд, но тут же отступила под влиянием страха, подняв свои худые руки в мольбе, и пробормотала:
— О, не приближайся ко мне, Уилли. Я замужняя женщина.
— И предала меня, Аннора. Разве не так? — спросил он голосом, который заставил её содрогнуться.
Она заплакала, приложив руки к разбитому сердцу, а печальные глаза Уилли, в которых читался огонь, вероятно, из-за раны, казалось, проникали в её душу; они были такими яркими, такими искренними и полными мольбы в осеннем сумраке.
— Тебе сказали, что я тебя предал или погиб во Франции, и ты им поверила?
— Да, Уилли, — всхлипнула она, закрывая лицо.
— Я лежал на многих полях битв, девушка, где дождь с неба и ночной ветер обрушивались на меня — на полях, где живых едва можно было отличить от мёртвых, но меня никогда не убивали.
— Но, о, — взмолилась она, — Уилли, ты никогда, никогда не узнаешь...
— Я всё знаю! Тебе сказали, что я тоже мёртв и похоронен в той церкви.
— Да, дорогой Уилли, так и есть.
— Но я здесь, перед тобой. Я вернулся домой, чтобы жениться на тебе, девушка, чтобы присоединиться к своему лорду Гленкэрну на севере и сражаться против этого проклятого Кромвеля и его пуритан, но этого не будет, — добавил он печально, тусклым голосом.
— О, оставь меня, Уилли, оставь. Если тебя увидят со мной...
— Увидят! — воскликнул он с горькой усмешкой.
— О, оставь меня; зачем ты здесь?
— Я хочу взять прядь твих прекрасных волос, девушка — прядь, чтобы положить рядом со своим сердцем.

Её ножницы висели на крючке, прикреплённом к поясу; она с тревогой взглянула на окна дома, где уже начали мерцать огни; но распустив волосы, она отрезала длинную прядь и передала её Уилли. Когда она подошла ближе, выражение его глаз снова заставило кровь в её жилах замерзнуть — они казались такими печальными и безжизненными; а когда его пальцы сомкнулись на желанной пряди и коснулись её рук, они были ледяно холодными и влажными, как у трупа.
Тогда из её горла вырвался крик ужаса, и, упав на траву, она потеряла сознание, перестав что-либо осознавать.
В течение нескольких дней после этого она бредила о своей встрече с Уилли Колдервудом и о пряди волос, которую отдала ему. Некоторые считали, что у неё сбились мысли; но другие указывали на то, что её ножницы были найдены рядом с ней, а также на то, что с её левой виски определённо была отрезана большая прядь волос.
Молодой лорд Питеади, безусловно, был мёртв и похоронен среди своих родственников в часовне Святой Марии; но это была эпоха суеверий, призраков и предзнаменований; люди шептались, качали головами и не знали, что и думать, кроме как то, что она, должно быть, увидела призрака.
Не прошла и неделя, как Аннора тихо умерла в объятиях матери, простив её и благословив; но продолжала верить в историю о подарке своему умершему возлюбленному. В конце концов в округе возникло такое возбуждение, что некоторые начали утверждать, что он вовсе не мёртв, а ведёт отряд всадников под командованием Гленкаирна на севере.
Даже те, кто видел процессию с похоронами, выходящую из дома в долине Глен, относились к этому с скепсисом; поэтому по приказу следующего наследника была открыта могила, и там, конечно же, лежало тело Уилли Колдервуда; но свинцовые пломбы на гробу были разорваны снизу доверху.

Похоронная одежда была в беспорядке, а в правой руке сжаты длинные, шелковистые пряди волос Анноры![*]
[*] Недавно плуг выкопал последний камень этой старой часовни; но поле, на котором она стояла, носит её имя, искажённое до «Легсмали». Никто не мог сказать, как туда попала эта одежда, хотя многие утверждали, что она была похоронена вместе с ним по его собственной просьбе и являлась подарком из прошлых лет. Однако следующий наследник, его племянник Уильям Колдервуд, чьи инициалы можно увидеть над восточными воротами старой крепости — он отремонтировал их в 1686 году — вместо пальмовой ветви, обозначавшей его имя, поместил над шлемом руку с сжатым кулаком, в котором находится прядь волос — тот же герб, который мы все видели сегодня утром. С тех пор род Моултрей из Сифилда больше не процветал. Последний представитель рода погиб во время восстания 1715 года. Их род прервался. Долгое время род представляли Моултрей из Рескоби, которые также теперь вымерли; их башня — это разрушающаяся руина у моря.

* * * * *

Такова была странная история Коры, которую мы все, включая меня, слушали с вниманием, хотя, честно говоря, я уже часто её слышал. Беркли назвал её «очень хорошей, но очень странной». В другой стране мне ещё предстоит услышать историю ещё более мрачную и невероятную — историю, которая будет рассказана позже и в некоторых отношениях не так уж и отличается от легенды о сжатой руке. Пока Кора рассказывала свою мрачную историю о двух разрушенных башнях, мои глаза почти не отрывались от Луизы Лофтус, которая вместе со мисс Уилфорд и мной сидела в том же кресле для бесед, и которая в тот вечер излучала всю красоту своей спокойной, бледной, аристократической внешности.

Она была в расцвете своей красоты: её фигура, изящно округлая, была пышной — почти объемной; черты лица у неё были чрезвычайно выразительными, несмотря на их правильность; а глаза и великолепные волосы имели удивительно темный цвет на фоне чисто-белой кожи. Сидя под ярким кристаллическим светильником, можно было в полной мере разглядеть изящные контуры её головы, прекрасные пропорции обнаженных плеч и шеи, на которых сверкала диадема из бриллиантов. Глядя на неё, я был ошеломлен. Боюсь, что мисс Уилфорд, в голубых глазах которой мерцало озорное выражение, не считала меня особенно интересным собеседником. По этой красивой шее спускалась длинная черная прядь волос, словно чтобы соблазнить меня; иногда она почти касалась моей руки. Опьяненный её красотой и близостью, я решил сделать что-то, чтобы выразить свою страсть, даже если придется делать это под предлогом шутки или насмешки. Дрожащими руками, незамеченным другими, я взял эту прядь волос и прошептал ей на ухо: «Странная история о моей двоюродной сестре, леди Луизе». «А эта прядь волос! Какая ужасная идея!» — сказала она, вздрогнув; её белые плечи и бриллианты сияли в свете. «Это пугает вас?» «Больше, чем радует». «Поскольку существует вероятность, что меня убьют и похоронят на Востоке, неужели вы не дадите мне это, чтобы я мог положить его с собой в окопах?» — сказал я, обвивая мягкую прядь вокруг пальца в притворном галантстве, в то время как мое сердце бешено колотилось от надежды и ожидания. Она посмотрела на меня своими темными, пышными глазами с выражением смеси удивления и нежности.

— Возьмите её сейчас, мистер Норклифф, ради всего святого, а не приходите за ней, как это сделал Уильям Колдервуд, — сказала живая мисс Уилфорд, взяв ножницы с столика рядом; и прежде чем леди Лофтус успела что-либо сказать, темная прядь была отрезана и положена в мой кошелек. Мои губы дрожали, когда я прошептал благодарность и с улыбкой сказал:
— Что пишет Поп?
«Священные волосы разлучены с прекрасной головой — навсегда».

— Всё это очень хорошо, мистер Норклифф, — сказала она, смеясь за веером, — но я не собираюсь позволять себя остригать в шутку и настаиваю на том, чтобы вы отдали мне эту прядь завтра.
В её темных глазах была прекрасная улыбка, а на красивых губах — легкая гримаска; но Кора — не знаю почему — смотрела на меня с грустью и покачивала своей красивой головой, словно предупреждая, что я ошибся в своей дерзости, если не в своем мужестве.
В ту ночь мое сердце билось счастливо; я лег спать с этой прядью под подушкой. Таким образом, для меня кузина Кора не напрасно рассказала свою старинную легенду о «Сжатой руке».

ГЛАВА X.

Я любил — да. Ах, позвольте мне рассказать о тех смертельных чарах, которые свели меня с ума! Её облик был подобен покачивающейся ветке тамариска, а её грудь — молодому плоду какао-дерева. Её глаза были цвета смолы, волосы — тоже цвета смолы; лицо её было прекрасно, словно лотос. Её губы были похожи на рубины, охранявшие цветы жасмина, приглушённые весенними дождями.

На следующий день должна была произойти кризисная ситуация в моей судьбе, которую я не мог предвидеть; к тому же возникла опасность того, что несколько человек из нашей компании, собравшихся в долине, понесут увечья или погибнут. С всей страстью своей души я хотел узнать, каковы мои шансы на успех у прекрасной леди Луизы, но боялся попытаться это сделать. Почему? Как это возможно? Я был труслив и нерешителен, боясь услышать от простой девушки то, что может быть как хорошим, так и плохим. Я спрашивал себя: разве я — я, который во время обстрела Рангуна, во время штурма пагоды Дагон и во время ночной атаки на Фром не боялся ни пуль, ни отравленных стрел варваров с двумя мечами, с которыми нам не повезло столкнуться в этих тропических регионах; я, который без страха и колебаний был готов встретиться с русскими в Турции или где угодно ещё — разве я не мог набраться смелости, чтобы выразить свои чувства, свою честную любовь? Да, и порой мне хотелось проклясть то, что сделал генерал…

Нейпир совершенно справедливо назвал её «холодной тенью аристократии»; именно она и заставляла меня чувствовать холод и растерянность.
В гостиной первой, кто встретил меня, была моя двоюродная сестра Кора — бледная, но с яркими глазами, с чистым цветом кожи, во всей своей утренней красоте.
«Полагаю, леди Лофтус ещё не появилась?» — спросил я.
«У вас всегда только леди Лофтус, дорогой кузен Ньютон, — раздражённо сказала она, — хотя вы приехали сюда, чтобы увидеть папу и меня. Что вы сделали с тем знаменитым прядью волос? Бросили её в огонь, да?»
«В огонь, Кора? Она здесь, у меня в кошельке».
«Наверное, вы очень гордитесь ею?»
«Я не могу не гордиться, Кора, — сказал я, беря её за руки и уводя в угол окна-балкона. — Она сама такая гордая и сдержанная. Я уверен, что она знает, что вы видели, Кора; по крайней мере, то, что, по словам моего дяди, вы обнаружили…»
«Что же, Ньютон? Как вы запутанно и таинственно говорите!»
«Что я люблю её».
«Вы уверены, что она об этом знает?» — спросила Кора.
«Да, дорогая кузина; невозможно, чтобы чувства, которые она во мне пробудила, остались незамеченными или непонятыми ею. Я имею в виду, что они должны были стать очевидны для неё через тысячи немых знаков с того момента, как мы впервые встретились в Англии. Разве не так и с вами?»
«Да… да», — ответила Кора, отвернув лицо; без сомнения, она улыбалась моей искренней простоте.
«Думаете ли вы, что она потерпела бы бесполезные проявления внимания или будет играть со мной?»
«Не могу сказать».
«Но вы же её близкая подруга. О, Кора, будьте и моей!»

— Что вы вообще имеете в виду? — спросила Кора, показывая мне всё ещё лишь свой красивый профиль. — Вы не можеть же хотеть, чтобы я сделал ей предложение от вашего имени!
— Нет; но вы прячете свое прекрасное лицо, Кора. Вы смеётесь надо мной!
— О, нет, я не смеюсь, — ответила Кора богатым, низким дрожащим голосом. — Бог знает, Ньютон, насколько далеки мои мысли от смеха.
— И… что это, дорогая Кора? Ваши глаза полны слёз!
— Правда? — воскликнула она сердито, убирая свои руки из моих.
— Да… ах, я всё вижу, — горько сказал я. — Вы знаете сердце леди Луизы лучше меня и считаете мою любовь к ней безнадёжной.
— Это не так, — ответила Кора; её щеки покраснели, и, хотя длинные ресницы опустились, в её обычно мягком и милом поведении появилось высокомерие. — Я ничего об этом не знаю. Ищите ответ в её сердце сами; я не могу вам помочь. И к тому же, Ньютон Норклифф, — добавила она высокомерно, — я не буду!
— Кора! — воскликнул я с удивлением. — Но пусть будет так. Тогда мне самому придётся быть своим защитником. А если моя любовь к леди Луизе…
Что я собирался добавить или как собирался закончить фразу, я не знаю, потому что в тот момент она подошла с своей спокойной, немного конвенциональной, но красивой улыбкой, чтобы поцеловать Кору и протянуть мне руку. Остальные члены нашей компании быстро собрались вместе.
Слышала ли она последние слова моей прерванной речи? Я почти боялся, а точнее, надеялся, что да.
— Похоже, сегодня день ещё одной экскурсии, мистер Норклифф, — заметила она.
— Похоже на то. Мы собираемся посмотреть, как собаки породы фифширский хаунд будут использоваться в Ларго-Хаусе; а после этого поедем домой обходным путём, через половину…

«Чтобы леди Чиллингхэм могла полюбоваться пейзажами».
— В январский день! — протянул Беркли. — Мы… э-э… отправляемся до обеда?
— Если вы имеете в виду полдник, то, конечно же, после него, — сказала леди Чиллингхэм своим спокойным, решительным тоном, которому мало кто — особенно граф, её муж — мог противостоять. — Мне нужно написать лорду Слабберу и другим.
— Простите, дорогая леди Чиллингхэм, но такой вариант невозможен, — сказал мой дядя. — Нам следует выехать заранее, чтобы увидеть, как охотничьи собаки выходят на охоту.
— А во сколько, сэр Найджел?
— Ровно в двенадцать. Биннс принесет нам обед в багажник кареты. Беркли, я думаю, вы будете в розовом костюме и поедете со мной. Я пересеку страну сегодня вечером, но не в своем официальном качестве, ведь я ещё не взял на себя все обязанности, связанные с почетной должностью хозяина охотничьих собак Файфшира. А теперь — к завтраку. Леди Чиллингхэм, позвольте мне… вашу руку, и мы поведем всех.
— Когда я сам возьму на себя руководство охотой, — продолжил мой дядя, — я покажу вам самую замечательную стаю, какая только существовала; да, собаки такие же быстрые, какие только бывали, ещё до начала охоты в следующем сезоне; и они будут двигаться настолько плотно, что скатерть сможет их все прикрыть, когда они будут в полной готовности к охоте.
— К тому времени, дядя, я уже буду проверять силу русской кавалерии; но мое сердце будет здесь, в Колдервуд-Глен, с вами всеми.
Когда я это говорил, глаза леди Луизы были устремлены на меня; их выражение было непостижимым, поэтому я предпочел интерпретировать его как проявление сочувствия или интереса к моей судьбе.

День был ясным и прекрасным; воздух был спокойным, хотя и прохладным. Выраженные контуры зеленых холмов четко выделялись на фоне голубого неба, где на западном ветру плыли несколько пушистых облаков. Наша группа не теряла времени и сразу же приступила к подготовке к предстоящему походу. Вскоре все — повозки, лошади, даже дамы — были готовы к отправлению. У меня хватило такта не пытаться привлечь внимание леди Лофтус в начале дня; но я решил, что раз она будет с «мамой» в карете, то при возвращении домой я тоже сяду в нее, если не удастся добиться чего-то лучшего. Мой слуга Питбладо и другие конюхи привели оседланных лошадей. Мой дядя появился в красном охотничьем костюме, с ботинками и шапкой, с кнутом в руке; его щеки светились здоровьем и радостью, а глаза сияли, словно ему снова было шестнадцать. «Кстати, Ньютон, — сказал он, похлопав по ботинкам, — тот твой лансер…» «Уилли Питбладо, мой слуга?» «Да. Он обращается с французской служанкой леди Чиллингхэм так, будто знает ее с детства. То, что подходит для казарм в Мейдстоуне, не подойдет в Колдервуд-Глене, так скажи ему. А теперь, мистер Беркли, вот Данирн, Салин и Сплинтер-бар. Вы можете выбрать себе лошадь; но укоротите стремена. Я всегда делаю отверстия в стременах на два размера больше для охоты». «Ах, спасибо», — протянул этот Дандрири (чей модный охотничий костюм, по своему крою и яркости цвета, полностью затмевал изношенный костюм веселого старого баронета), медленно осматривая уздечку и седельные принадлежности, при этом говоря мне: «Луиза сегодня утром выглядит прекрасно».

— Луиза! — повторил я с удивлением. — Это та кобыла? Её зовут Салин; такое имя она получила в честь каких-то холмов в Файфе. Или кого же вы имеете в виду?
— Конечно, леди Лофтус.
— И вы говорите о ней так свободно, так фамильярно?
— Да-а… да.
— Боже мой, вы меня удивляете!
— Чем же, эх?
— Вашей абсолютной уверенностью, если быть честным, дружище.
— Не считайте это таким, дорогой мой. Хотя это действительно опасно — упоминать имя столь очаровательной девушки; это показывает, что человек думает и чувствует, и всё в таком роде. Понимаете?
— не совсем. Но подумайте, Беркли, о том, что вы делаете, и не сделайте из себя полного идиота, — сказал я с явным гневом.
— Никакой опасности нет. Но… конечно же, вы сами не сошли с ума в этом отношении? Эх… если бы я так думал, клянусь, я бы поставил барьеры и ограды. Вы знаете, что я вас люблю, Ньютон; а ваш дядя, сэр Найджел, — просто замечательный человек, настоящий лучший из людей, — добавил он, легко садясь в седло и беря в руки поводья, но при этом пристально глядя на меня сквозь свои очки, словно пытаясь прочитать мои самые сокровенные мысли.
Не желая отвечать, я гордо отступил.
— Ах, — сказал мой дядя, который уже сидел в седле. — Я хорошо знаю эту серую кобылу, Салин. Значит, мистер Беркли, если аккуратно стимулировать её движение и довести её до нужной скорости, она скоро оставит всех позади.
В нашей группе было много людей: включая гостей моего дяди, около тридцати дам и господ собирались отправиться из Гленна. У нас было достаточно транспорта: была большая старинная семейная карета, удобно оборудованная…

Это были кареты с панелями и украшениями, обитые тканью; была также величественная карета темно-шоколадного цвета с красными колесами, а также прекрасная пара серых лошадей; была ещё изящная маленькая каретка и тандем с двумя прекрасными лошадьми, каждая из которых стоила не менее трехсот фунтов; был также маленький экипаж, в котором генерал должен был отвезти Кору и мисс Уилфорд — его тянули две самые красивые, округлые и изящные лошадки, какие только когда-либо появлялись в Ультиме Тюле.
Я должен был вести эту карету на охоту; а после охоты Беркли должен был встретить нас в определенном месте на дороге в Купар и отвезти карету обратно, если я решусь передать ему ленты, что я и решил сделать.
От шума и суматохи, от стука копыт, лайских звуков и криков, от звона рогов и свиста кнутов; от приветствий грубых и шумных сельских друзей; от критик в адрес собак, лошадей и седел; от описания того, как зверя пытались поймать, а он ускользал; от того, как охотники и собаки преследовали его сквозь кусты и заросли, словно дьявол вырвался на свободу, и от всего, что происходило во время охоты, мне не нужно здесь рассказывать.
До того, как мы увидели последнего из спутников моего дяди, уже почти прошел полдень; мы в полной мере насладились обедом, приготовленным мистером Биннсом: крыша кареты была покрыта белой тканью, которая служила столом; на нем стояла прекрасная посуда марки Уэджвуд, шампанское сверкало на солнце, а высокие бокалы с вином пенились для жаждущих; холм Ларго Лоу, зеленый и конической формы, с вершиной, находящейся на высоте тысячи футов над уровнем моря, бросал свою тень на восток, когда мы начали подготовку к возвращению; и благодаря такту и умению дорогой Коры, а не моим собственным — из-за трусости и сомнений я чувствовал себя неуверенно — мне удалось посадить леди Луизу в тандем. После этого, дав...

Подсказка для Уилли Питбладо: ему удалось заставить лошадей брыкаться и паниковать в такой степени, что пришлось на время опустить им головы, словно чтобы успокоить их разозленный нрав, в то время как он сам ловко занял место на заднем сиденье. Леди Чиллингхэм, депутат, мисс Спиттал и Раммерскалз были уложены в карету; другие находились на крыше, одетые в пальто или плащи, чтобы не мерзнуть во время поездки домой. Вся компания отправилась в Глен через Клатто и Коллесси — путь протяженностью двадцать пять миль. Прошло уже после трех часов, прежде чем все было готово к отъезду из Ларго. Старый дворецкий Биннс посмотрел на часы и сказал:
— Мистер Ньютон, вы знаете маршрут, по которому мы будем ехать.
— Да; мимо Данникьер-Лоу.
— Это тот путь, который хотел, чтобы мы выбрали сэр Найджел; но нам понадобится кнут, если мы хотим вернуться домой до наступления темноты.
— Не беспокойтесь об этом, Биннс, — сказал я, ведя карету вместе с леди Луизой рядом со мной; сопровождающих или других спутников не было, кроме Уилли Питбладо, у которого, как требовала ситуация, были уши и глаза. Леди Чиллингхэм продолжала думать, что находится в карете вместе с другими дамами.
— Тщательно контролируйте ведущую лошадь, сэр, — прошептал Питбладо. — Это кровная кобыла, только что выведенная из стойла, и она немного раздражительна.
— У неё упрямый характер, — сказал я, — и она тянет, как дьявол.
— Что касается второй лошади, то, думаю, шип на узде слишком низко; она брыкается и пугается его. Но седло сделано как можно короче. Будьте очень внимательны к обеим лошадям, сэр, — предупредил он, а затем снова замер в видимом бездействии.

Впервые с момента нашего знакомства я оказался наедине с леди Луизой — говорю «наедине», потому что не рассчитывал на своего слугу, который, казалось, совершенно не обращал внимания ни на нас, ни на что другое, а главное — смотрел назад, словно хотел узнать, как быстро мы сможем оторваться от экипажа и остальных членов нашей компании. Экипаж, в котором мы находились, был гибридным: наполовину это была карета, наполовину — повозка; у него было четыре колеса, оси по патенту Коллинга, тяга с помощью рычага и серебряные фонари. Это был красивый, прочный, легкий экипаж, в отличном состоянии. Мы ехали очень быстро. Моя прекрасная спутница была беседчива и весела; ее темные глаза светились необычайно ярко — все события дня и обед на открытом воздухе способствовали поднятию ее настроения. Она забыла о том, что может подумать ее строгая, аристократичная мать о том, что она находится наедине с молодым офицером кавалерии; однако, хотя ее белый боа из енота не был светлее обычного цвета ее кожи, на ее мягких, округлых щеках появился румянец, который делал ее еще более прекрасной. Я почувствовал, что сейчас или никогда — время обратиться к ней с словами любви. Я знал, что кризис наступил; но как мне с ним справиться?

ГЛАВА XI.

Скалистые стражи этой местности
Смотрят на меня с угрозой смерти;
А в воздухе все еще раздается
Стук копыт моего скакуна.

Они громким голосом приказывали мне держаться в стороне.
Куда ты идешь, сумасшедший? Там нет ни тени дерева, ни шатра, которые могли бы защитить твою голову.
Вперед — вперед; я оборачиваюсь… Скалы больше не насмехаются над небом: вершины отступают, скрывая свои верхушки друг от друга.
Из поэзии Мицкевича.

Как будто вдохновленная удачей или своим внутренним гением, леди Луиза начала тихим голосом:
— Кстати, мистер Норклифф, вы должны были показать мне дом, в котором в 1676 году родился Александр Селкирк… или Робинзон Крузо, если я правильно помню?
— О, это всего лишь коттедж — один этаж и чердак; но в следующий раз, когда мы приедем в Ларго, я покажу вам его ружье, мушкет и прядь его волос.
— Ах, это напоминает мне, мистер Норклифф, что вы должны вернуть мне прядь волос, которую взяли прошлой ночью, вдохновленные легендой мисс Колдервуд.
— Леди Луиза, прошу вашего разрешения оставить её себе, — сказал я тихим голосом.
— В какой цели, по какой причине? — спросила она с крадущейся улыбкой.
— Я ухожу далеко-далеко, и эта прядь волос станет напоминанием о многочисленных счастливых днях и о человеке, которого я никогда не перестану помнить…

— Что, вы не шутите? Вы действительно серьезны? — спросила она голосом, выдававшим ее эмоции. Мое сердце подскочило к дрожащим губам, и я посмотрел на нее с явным выражением любви и нежности, от чего цвет ее лица явственно менялся. Успокоив себя, она начала улыбаться.
— Возможно, ваш принцип — принцип солдата? — сказала она с легким судорожным смехом, привязывая вуаль под подбородком.
— Солдата? Надеюсь; но что вы имеете в виду?
— «Любить все прекрасное и все, что в твоих силах», как говорится в песне.
Я легко положил руку на ее мягкую руку и собирался сказать что-то такое, что нельзя было бы неправильно понять, когда перед глазами словно появилась пелена, а душа поднялась к губам; но Питбладо, который, слушал он или нет, внимательно следил за лошадьми, тут же сказал:
— Простите, сэр, но мне не нравится вид этой лошади.
— Кровная кобыла с белой звездой на лбу, — сказал я, легко коснувшись ее бока кнутом и заставив ее повернуться; — обычно она очень спокойна.
— Возможно, сэр; но она постоянно прижимает уши, закатывает глаза и показывает белки. Я уверен, что у нее какие-то каверзы на уме.
— Тогда слезайте вниз, — сказал я, — укоротите поводья и подлините уздечку на один-два отверстия.
Это было сделано мгновенно; Уилли вскочил на свое место, как арлекин, и мы помчались прочь от Кирктун-оф-Ларго быстрым темпом.
— Она прекрасное животное, с голенями, как у девушки; но, по-моему, она слишком сильно машет хвостом, и у нее определенно какие-то каверзы на уме, сэр, — настаивал Питбладо, и вскоре его догадки оказались верными.
— Мы уже оторвались от той лошади; полностью отстали от нее, — сказал я.

— Это гораздо более сильное сопротивление, чем то, с которым сталкиваются в штабе полка, сэр, — сказал Уилли, поняв намек и оглянувшись; но звуков копыт или колес уже не было слышно в тихом вечернем воздухе позади нас. Полные ярости и нетерпения, желая как можно скорее вернуться в свои стойла, лошади ускорились до такой скорости, что это вскоре стало тревожным. Легкое транспортное средство, к которому они были привязаны — как я уже говорил, тандем — неслось за ними, словно игрушка, а мы мчались на восток мимо Халхилла. И ещё до того, как мы добрались до лесов Балкарриса, где дорога поворачивает прямо на север, вдоль подножия холма Дунникьер-Лоу, стало ясно, что они безусловно ускакали! Ведущая лошадь схватила уздечку зубами, и при спуске с холма пружина, используемая для управления, доводила её до безумия. Все мои силы, вместе с силами Питбладо, оказались бессильны остановить их безумную гонку. Пока я умолял леди Луизу, цеплявшуюся за меня, «держаться крепко, не двигаться», я сосредоточил все свои усилия на том, чтобы направлять их и избегать столкновений, а не на попытке их остановить. К тому же у нас возникли ещё проблемы: тормоза сломались. К счастью, дорога была ровной и не имела никаких препятствий. «Влево, сэр — влево!» — кричал Питбладо, когда мы подошли к месту, где дорога раздваивалась; «это Драмхед. Наш путь лежит прямо на запад». Но Питбладо было всё равно, что кричать в пустоту: разъяренные животные пошли своим путем и помчались прямо на север. Лошади, пасшиеся у дороги, отстали, а овцы, пасшиеся в полях, разбежались при нашем приближении; коровы подняли копыта и убежали стадами. Домашние собаки лаяли, терьеры выли и преследовали нас, раскрытыми пастями; дети, утки, петухи и куры бежали из деревенских переулков; крестьяне у дверей своих домов поднимали руки, крича от страха, а перед нами простирались обширные поля, ряды лишенных листьев деревьев, травяные дамбы, живые изгороди, канавы и соломенные крыши.

Казалось, что все жилища мчатся мимо с скоростью поезда или вращаются вокруг нас. Из уст моего напуганного спутника вырвался крик сострадания: как раз в тот момент, когда мы проезжали мимо подножия Драмкарра-Крейга, в холодном, пустынном и высокогорном районе Кэмерона, бедный Уилли Питбладо, который встал, чтобы помочь мне держать поводья, или в последний раз попытаться исправить неисправность экипажа, отстал и мгновенно исчез. Теперь перед нами расстилался Магус-Мюир — место, где покоятся могилы убийц архиепископа Шарпа на поле, которое до сих пор так и не было вспахано. Наступил сумерек, и яркая аура, образовывавшая огромные столбы разноцветного света, стремившиеся вверх и вниз от горизонта к небесной куполообразной структуре, заполнила всю северную часть неба множеством светящихся полос. Благодаря этому сиянию контуры холмов, окружающих долину Хоу-оф-Файф и заканчивающихся там, где река Серес впадает в Эден, становились особенно четкими. Думаю, все это только усиливало страх лошадей. Судьба Питбладо очень беспокоила меня: он был храбрым, красивым и верным человеком, к тому же моим старым знакомым. Но у меня была ещё одна причина для беспокойства — ближе, дороже и более серьезная. Если та, что сидела рядом со мной, цепляясь за меня и крепко держась за мою левую руку, та, кого я так сильно любил и кого заманил с собой в этот экипаж, хотя она могла бы быть в безопасности в другом экипаже, погибнет в ту ночь, какой тогда будет смысл в моей будущей жизни, полной таких ужасных мыслей? «Если какой-то элемент конструкции ослабнет или сломается, — подумал я, — с нами обоими будет покончено».

— О, мистер Норклифф, мистер Норклифф! — воскликнула она, пока слезы, которые она не могла вытереть, текли по её бледному и прекрасному лицу, а голова её полулежала у меня на плече. — Небеса, помогите нам! Это ужасно — ужасно до крайности! Нас точно убьют!
— Тогда я надеюсь, что это будет вместе, — воскликнул я. — Леди Лофтус... дорогая леди Лофтус... самая дорогая Луиза (здесь была пауза)... доверьтесь мне, только мне! (Какие же глупости говорят люди; кому ещё она могла бы довериться?) И если человечество способно вас спасти, вы будете спасены, или я умру вместе с вами. Луиза, о, Луиза, послушайте меня. Я не хотел бы... я не смог бы пережить вас... но... но сидите спокойно, прижмитесь ко мне и держитесь, ради небес! (Черт возьми этого предводителя!) О, Луиза, я люблю вас, люблю вас очень сильно и преданно. Вы должны поверить мне в такой момент; когда смерть, возможно, уже стоит перед нами лицом к лицу. Поговорите со мной, дорогая!
Я почувствовал, что настал день, час, момент судьбы; время радости или печали навсегда. Опустив все на его решение, я обнял её левой рукой, прижал к своей груди и снова и снова говорил ей, как сильно я её люблю, пока наши безумные кони неслись вперед.
— Я знаю, что вы меня любите, мистер Норклифф, — сказала она тихим и взволнованным голосом, когда к ней вернулося обычное самообладание. — Я уже давно это видела... чувствовала.
— Моя прекрасная Луиза!
— И я не буду... не буду...
Она замолчала, с трудом сдерживаясь.
— Что? О, скажите.
— Отрицать, что я тоже вас люблю.
— Небеса благословят вас, милая, за эти слова; за то, что сняли тяжесть тревоги с моего сердца и сделали меня таким счастливым, — прошептал я, обнимая её.

Попытка поцеловать её в лоб…
„Но ведь, мистер Норклифф…“
„Ах! Да, но что?“
„Есть ещё мама… Вы, наверное, знаете её мнение обо мне — амбициозное мнение… Но нам придётся поговорить об этом в другой раз, если только небеса позволят.“
„Какой может быть лучший момент, чем сейчас?“ — воскликнул я импульсивно, пока мы мчались вперёд, оставляя позади Магус-Мьюир, Бишопс-Вуд и надгробие Галлейна. „Бедная я, лейтенант кавалерии… А граф — ваш отец.“
„О, дорогой папа… Добрый, спокойный человек… Думаю, он не слишком беспокоится по этому поводу… Но если бы мама узнала обо всём этом… Это же нарушение её приказов… Пусть поможет нам небеса!“
Она чуть не рассмеялась, но из-за опасности, в которой мы находились, из её губ вырвался тихий крик. Водитель внезапно свернул с твёрдой дороги, и, за ним последовавший экипаж, проехал через ворота в открытом поле и продолжил движение с той же ужасающей скоростью по обширной пастбищной местности, которая круто спускалась к тому месту, где, как я предполагал, находился Эдем. И действительно, менее чем через минуту мы уже видели реку, текущую среди деревьев; её воды были разбухшими от снега, растаявшего недавно на холмах Ломонда.
Хотя обычно это была спокойная река с довольно ровным руслом, в этом месте берега были крутыми, а дно — усеянным поваленными лиственницами и большими камнями. Если бы экипаж перевернулся, какая была бы судьба той, которая только что призналась, что любит меня?
Молитва — почти торжественное обращение к небесам — сорвалась с моих губ. В тот момент у меня возникла мысль направить экипаж к небольшому каменному мосту, пересекающему реку. Это была всего лишь узкая тропинка для пастухов, овец и скота; она была слишком узкой…

Это позволяло проехать четырехколесной карете; но я знал, что если удастся успешно зажать её между стенами, то побег беглецов будет остановлен. Не было другого выхода, кроме как попытаться это сделать, рискуя жизнью от утопления или травм в суровом русле разлившейся реки. По крутому травянистому склону наши коровы, покрытые пеной, мчались прямо к узкому мосту; я одной рукой схватился за перила сиденья, а другой обнял Луизу, чтобы приближающийся удар не сбросил нас. В мгновение ока мы почувствовали удар — она вцепилась в меня, чуть не потеряв сознание; раздался ужасный грохот, звуки разрыва и треска — дерево было раздроблено, упряжь порвана. Наш путь был прерван: колеса и ось передней части кареты застряли между каменными стенами узкого моста; колеса яростно бились о обломки досок, а ведущая лошадь, кровавая кобыла, причина всего бедствия, висела над краем моста в реке, фыркая, наполовину плавая… А мне было все равно — она просто висела там. Моей первой заботой была моя спутница. Мы оба дрожали от страха, когда я осторожно опустил её на землю и положил подушки сиденья на камень, чтобы она могла сесть и прийти в себя, пока я не решу, что делать дальше и где мы находимся. Она была сильно взволнована, но пассивно позволяла мне обнять её, уверять её, что она в безопасности, держать её за руки и нежно вытирать слезы. Я совсем забыл о бедном Питбладо, «разбросанном» на дороге, о лучшей кровной кобыле моего дяди, висящей в упряжи, и о полуразрушенной карете. Короче говоря, я чувствовал лишь чудесную радость от того, что, так сказать, получил жизнь и Луизу вместе. Это был момент сильного восторга: в сочетании с естественным облегчением от спасения от смертельной опасности я испытал ту эмоцию, которую человек испытывает лишь один раз в жизни.

За всю жизнь, когда первая женщина, которую он любил, признается в взаимных чувствах…
Я опустился на колени перед ней, целуя её снова и снова, уверяя её — во что именно, я сам не знал.
С одного из её пальцев я переложил на свой кольцо небольшой ценности — жемчужину, вставленную в синий эмаль, на место которой был помещён розовый бриллиант. Это был прекрасный камень чистейшей воды; я нашёл его, когда наши войска разграбили великий пагоду в Рангуне, а затем поручил ювелиру в Калькутте вставить его в кольцо. Ювелир заверил меня, что оно стоит девятьсот рупий, то есть девяносто фунтов. Теперь я только сожалел, что оно стоит не в десять раз больше, чтобы по-настоящему соответствовать тонкому пальцу, на который я его надел.
Она смотрела на меня с любящей улыбкой на бледном лице; в тихой глубине её мягких тёмных глаз, пока она лежала в моих объятиях, я смотрел на неё с чувствами чистейшего восторга. Теперь она была скромной, нежной и любящей — эта великолепная красавица, дочь гордого графа… моя, действительно моя… всё, о чём может мечтать мужчина как о совершенстве женщины или жены; по крайней мере, так я тогда думал. Я был не без гордости от мысли о том, что скажут наши товарищи — полковник, Стадхом, Скривен, Уилфорд, Беркли и остальные — о браке, который, безусловно, принесёт славу полку, хотя у нас в кавалерии и так было достаточно титулов и знатных людей. Уже в воображении я видел себя, едущего в паэтоне в казармы Мейдстоуна, с парой коней кремового цвета, с украшениями на дверцах кареты, в серебряных упряжках; рядом со мной будет Луиза, в одном из самых совершенных утренних нарядов и свадебных шляп, которые только могли создать лондонские модистки.
Бедняга! У меня было всего двести фунтов в год помимо жалованья, а впереди была война… И всё же я уже приобретал замки в Айршире и имения на Острове Небес.

Не замечая истекающего времени, пока леса и холмы Дэйрси темнели на фоне неба, пока шумящая река Эден текла в сторону Тэя, а постоянно меняющиеся лучи северного сияния становились всё ярче и ярче, я оставался рядом с Луизой, полностью поглощённый происходящим, и лишь отчасти осознавал, что нужно что-то предпринять, чтобы мы могли вернуться домой; ведь наступала ночь — ранняя ночь последних дней января, когда солнце должно было садиться в половине пятого — и я не знал, насколько мы далеко от Колдервуд-Глен.

Вдруг крик нас напугал; послышался стук копыт лошадей, быстро приближавшихся по дороге, и затем трое всадников въехали на поле и поскакали прямо к нам. К моему огромному удовлетворению, одним из них оказался мой верный друг Уилли Питбладо, который, несмотря на происшествие на дороге, нашёл лошадей и помощь в месте под названием Драмхед и выследил нас там, где мы лежали, разбитые у старого моста через реку Эден.

— Бедный Уилли, — сказала Луиза, — я думала, ты погиб.
— Нет, мадам, — ответил он, касаясь своей шляпы, — здесь или ад, или рай у берега дамбы.
От такого ответа она ничего не поняла.

Карета была освобождена и отправлена обратно; хотя она была поцарапана, расколота и во многих местах повреждена из-за полученных ударов, она всё ещё была вполне пригодна для использования. Её снова привязали к колеснице, а водителя, чей энтузиазм к тому времени полностью угас, вытащили из реки и снова пристегнули; менее чем за полчаса, благодаря оказанной нам помощи, мы уже мчались по дороге к дому моего дяди.

Через час быстрой езды мы увидели длинную аллею, освещённые окна и необычную фасаду старого особняка у ворот…

который я составил; и когда я бросил кнут и узду Уилли Питбладо и, уже не боясь даже мамы Чиллингхэм, нежно и ласково спустил свою спутницу вниз, я обнаружил, что стал женатым человеком и женихом одной из самых красивых женщин Британии — прекрасной Луизы Лофтус!

ГЛАВА XII.

Время шло — и никогда мрамор не казался таким бледным, как лицо Люси, пока она слушала его рассказ.
Он не замечал её; его взгляд был холодным и ясным, устремлённым на груду увядших роз;
Он не замечал её, ибо его тревожный ум был поглощён другими мыслями, а в груди у него царила мука.
ЭЛЛИС.

Несмотря на всё, что произошло, и на то, что мы заблудились в неправильном направлении, мы вскоре догнали остальных членов нашей группы и прибыли в Колдервуд. Там история нашей беды полностью затмила на тот вечер все захватывающие подробности охоты на лисиц; хотя многие джентльмены в красном, с пятнами на одежде и колготках, приведённые сэром Найджелом, придавали гостиной необычайную живописность.
Леди Луиза долго оставалась в своих покоях; для меня это казалось вечностью; однако я был счастлив — безмерно счастлив. У меня было смутное представление о новых чувствах, которые, возможно, заставляли её оставаться там; но в воздухе витала атмосфера холода…

На лбу её высокомерной матери читалось явное и нескрываемое недовольство. Когда Луиза присоединилась к нам, она полностью восстановила свой обычный спокойствие и самообладание — её спокойный, бледный и умиротворенный вид. Она была довольно молчалива и сдержанна; это считалось проявлением её естественного страха после недавнего несчастного случая. И хотя мы находились на некотором расстоянии друг от друга, её прекрасные тёмные глаза время от времени искали мои, и в них читались проницательные взгляды, от которых моё сердце наполнялось радостью. Кора, которая проницательно подозревала, что в произошедшем было что-то большее, чем то, что Беркли назвал «несчастным случаем», с интересом смотрела на нас, а также с слезами на глазах, что удивило нас после нашего возвращения и во время объяснений, которые мы с радостью дали. Но какими бы сообщениями ни были полны мои глаза, выражение лица Луизы оставалось непостижимым, поэтому подозрительная маленькая Кора не могла ничего понять; однако, если бы она внимательнее всмотрелась, она могла бы заметить мой знаменитый бриллиант из Рангуна, сверкающий на обручальном пальце левой руки её подруги. В ту ночь Кора казалась мне загадкой! Что с ней случилось? Когда она улыбалась, казалось нескольким людям — особенно мне — что доброе маленькое сердце, из которого исходили эти улыбки, было болезненно ранено. Почему так происходило, и что или кто был причиной её молчания и скрытой печали? — конечно, не Беркли: они вернулись домой вместе; она никогда не смогла бы полюбить такого идиота, как Беркли; и если бы этот парень посмел играть с ней… Но я отбросил эту мысль и решил доверить всё её подруге-сплетнице, леди Лофтус. Ещё несколько дней быстро и радостно пролетели в Колдервуд-Глене; мы больше не катались верхом и не ездили на прогулки; но поскольку погода для этого сезона была чрезвычайно ясной и тёплой, у нас даже было несколько пикников.

Лишенные листьев леса… Я посвятила себя изучению ботаники и садоводства вместе с дамами. Я наслаждалась всеми прелестями первой любви! Последняя мысль перед сном, первая — по утру; источник многих нежных и счастливых снов между ними. Особенности, или определенные различия, в наших жизненных положениях приводили к секретности. Из-за присутствия других нам не удавалось открыто говорить о нашей любви; иногда мы могли лишь обмениваться тайными взглядами или делать тайное, волнующее прикосновение рукой или рукавом — это было все, что мы могли сделать. Были ещё вздохи, становившиеся ещё глубже из-за подавления чувств, и украденные взгляды, становившиеся ещё сладкими из-за тайности; пылающие щеки, хотя и без всякого проступка; дрожь при встрече и беспокойство при разлуке. Хотя все это может показаться мелким и незначительным, оно составляло суть нашего существования и представляло огромный интерес: оно оживляло взгляд и заставляло сердце биться быстрее. Мы стали использовать мелкие, свойственные влюбленным уловки и загадочные фразы — все это было следствием трудностей, связанных с нашими отношениями в присутствии других, особенно леди Чиллингхэм, которая по своей природе была холодной, высокомерной и подозрительной; к тому же, как я думаю, у нее была врожденная антипатия к офицерам кавалерии. Кора видела сквозь наши мелкие уловки, а Беркли, этот англо-шотландский сноб XIX века, всегда внимательно следил за всем, что происходило вокруг него. Поэтому опасность быть обнаруженными и мгновенно расстаться была велика, в то время как наша счастливая любовь только расцветала.

Эта опасность создала между нами общее сочувствие, единую цель, прекрасное сочетание мысли и порыва. Романтика также способствовала усилению тайны нашей страсти. Ах, даже если бы мне предстояло прожить тысячу лет, я никогда не забуду те счастливые дни, которые провел в Колдервуд-Глен с Луизой Лофтус.

Наши встречи имели всю таинственность заговора; однако, кроме Коры, никто ещё не подозревал о нашей любви. В саду, между двумя старыми елями — настолько старыми, что они видели, как предки семьи Колдервуд в париках и доспехах флиртовали с дамами в шотландских платьях и туфлях с красными каблуками, — в определённые часы мы, по негласному договорению, были уверены, что встретимся. Но это происходило так, будто всё было случайностью; иногда это длилось лишь мгновение, и мы могли лишь сжать друг другу руку, дать лёгкое прикосновение или, возможно, поцеловаться, а затем разойтись в противоположных направлениях.

Это были благословенные и радостные встречи; воспоминания, которые стоило хранить и с радостью переживать в одиночестве. В обществе друзей моё сердце бешено колотилось, когда Луиза взглядом, улыбкой или кратким прикосновением руки напоминала мне о том, что никто другой не мог почувствовать — о тайном взаимопонимании, существовавшем между нами.

Однако всё это счастье омрачалось осознанием его кратковременности и страхами перед будущим: препятствия, связанные с её высоким положением и богатством, отсутствием этих же вещей у меня — всё это стояло между нами. К тому же существовала вероятность долгой и опасной, ах! возможно, окончательной разлуки.

«Те, кто любит, — пишет анонимный автор, — должны постоянно пить из чаши трепета; но иногда в их сердцах возникает непонятный ужас, отвратительная тревога за будущее, светлое лицо которого зависит от этого драгоценного сокровища, что часто является предвестником каких-то настоящих страданий, грядущих в далёком будущем».

«Как всё это закончится?» — спросил я себя, поскольку у меня возникло чувство, что что-то необходимо сделать: счастливые дни проходили, а мой короткий отпуск подходил к концу. Однажды, из-за отсутствия некоторых наших друзей и занятости других, мы оказались вдвоём и смогли поговорить дольше обычного прогуливаясь вдоль живой изгороди из тиса; мы говорили о будущем.
— У меня есть двести фунтов в год помимо зарплаты, Луиза, — сказал я. (Она грустно улыбнулась при этом, и эта улыбка ещё больше растрогала меня.) — Эти деньги положены на хранение для моего подразделения у компании «Кокс и Ко», а мой добрый дядя действительно хочет мне добра; однако мне кажется, что всё это слишком мало. Если бы я обратился к графу Чиллингхэму по поводу нашего брака, казалось бы, у меня нет ничего, что я мог бы предложить или на что мог бы опираться, кроме того, что, возможно, не имеет никакой ценности в его аристократических глазах...
— А что же это?
— Моя любовь к тебе.
— Не думай обращаться к нему, — сказала она, плача у меня на плече. — У него уже есть планы на меня в другом направлении.
— Планы, Луиза?
— Да; прости, что причиняю тебе боль, дорогой, но это всё равно правда.
— И какие же эти планы? — нетерпеливо спросил я.
— Это предложение руки и сердца от лорда Слаббера де Галлиона.
Моё сердце сжалось от боли, когда я услышал это имя, которое, как я уже говорил ранее, является максимально близким к оригинальному.
— Видишь ли, дорогой Ньютон, — продолжила она печальным, но нежным голосом, — если бы ты обратился к моему отцу, это лишь...

«Разбуди маму — это прервет нашу переписку навсегда».
— Боже мой! Что же нам тогда делать?
— Ждите в надежде.
— Как долго?
— Увы! Я не знаю; но по крайней мере пока наше обещание, как и наши встречи и письма, если мы сможем переписываться, должно оставаться тайной — полностью тайной. Если граф, мой отец, узнает, что я люблю тебя, Ньютон (как сладко звучат эти слова), он и мама будут настаивать на предложении лорда Слаббера, а, обнаружив, что я отказываюсь, гнев мамы станет безграничным. Ты помнишь историю Коры о „Сжатой руке“; ты помнишь „Невесту из Ламмермур“, и должен понимать, чего могут добиться решительная мать и долгая домашняя тирания.
Я сжал руки — сердце у меня сжималось от боли; но она посмотрела на меня с добротой и любовью.
— Когда ты вернёшься домой, возможно, уже в качестве полковника своего полка, мы тогда, рискуя всем, предстанем перед ним и презрительно отвергнём предложение Слаббера как старческую глупость старика в преклонном возрасте. По крайней мере, ты официально сделаешь мне предложение...
— А если лорд Чиллингхэм откажет?
— Хотя мы, англичане, теперь не можем заключать шотландские браки, я буду твоей, дорогой Ньютон, как и сейчас, только теперь это будет окончательно и навсегда.
Следовал крепкий, молчаливый объятие, после чего я оставил её в приступе горя, а у меня в голове кружилось от смеси любви и радости, а также печали, смешанной с гневом.
„Интересно, о чём говорят влюблённые втайне друг от друга“, — говорит мой брат-писатель и воин У. Г. Максвелл, и то же самое...

У меня часто возникали догадки ещё до того, как я встретил или узнал Луизу Лофтус. Теперь у нас никогда не было недостатка в темах для разговоров. Особенности нашего относительного положения, наша осторожность в настоящем и естественная тревога за будущее обеспечивали нас бесконечными темами для беседы или догадок; но последние дни моего отпуска «между командировками» пролетели в Калдервуд-Глене; время моего отъезда приближалось; Питбладо уже поделился со служанкой моей госпожи шиллингом и упаковал все мои лишние вещи, и через шестьдесят три часа мы с Беркли должны были явиться в униформе в штаб-квартиру, иначе нас сочтут отсутствующими без разрешения. Был вечер, когда я, как обычно, пошёл встретить Луизу там, где плотные живые изгороди из тиса создавали приятную завесу; к моему удивлению, и совершенно случайно, я обнаружил, что это место занимает моя двоюродная сестра Кора. Январский закат был прекрасен: фиолетовый оттенок вечера покрывал всё западное небо и заливал тёплыми красками склоны холмов Ломонд. Воздух был тихим, и мы слышали только крики старых ворон, сидевших среди деревьев старого поместья или кружившихся на его многочисленных позолоченных лопастях ветряка. Кора была довольно молчалива, а я, крайне разочарованный тем, что вместо Луизы Лофтус там оказалась она, тоже стал довольно молчаливым, если не сказать, почти угрюмым. Каким-то образом — но как, я не знаю — Кора постепенно заставила меня заговорить о наших ранних днях, и в процессе разговора я заметил, что она время от времени серьёзно смотрит на меня, после того как я просто сказал, что скоро окажусь далеко-далеко от неё, среди других мест. Её голубовато-тёмные глаза наполнились слезами, а румянец на её округлых щеках исчез, когда я с улыбкой вспомнил те дни, когда мы были молодыми влюблёнными, и когда я с Фредом Уилфордом — он теперь был одним из наших капитанов — любили драться друг с другом.

Из-за чистой злобы и ревности к ней люди пытались причинить ей вред; но эта юношеская ревность однажды приняла более опасный оборот. Среди скал в долине обитал огромный змей, который укусил нескольких человек. Некоторые видели, как он прыгает на высоту более семи ярдов; он вызывал такой страх у всего населения округа, что мой дядя, а также глава Данфермлина предлагали награду за его уничтожение. Тогда я смело бросил вызов своему сопернику-парню, чтобы тот встретился с этим змеем; но Фред Уилфорд, приехавший к нам из Рагби, проявил больше осторожности — или же меньше любви к маленькой Коре — и отказался от этой затеи. Опьяненный юношеской гордостью и безрассудством, я взобрался на крутую скалу, разбудил змея длинной палкой, сбросил его на землю и убил несколькими ударами топора. Мой дядя никогда не переставал рассказывать об этом подвиге, а змей теперь хранился в библиотеке, запечатанный в стеклянной витрине, считаясь семейным трофеем; как говорил Биннс, он всегда сохранялся в прекрасном состоянии. Я сидел, держа в своей руке белую, тонкую руку Коры, глядя на её нежные и привлекательные черты лица, на её надутые губы и ямочки на подбородке, а также на темные волосы, аккуратно заплетенные под её маленькой шапочкой и спускающиеся на её красивые, изящные уши. Кора была очень нежной и очаровательной; она всегда была для меня доброй подругой, любящей сестрой. Она глубоко вздыхала, когда я говорил о своем скором отъезде. «Ты уедешь морем?» — спросила она. «Если мы поедем в Турцию — конечно». «Высадка будет в Саутгемптоне?» «Да, именно в Саутгемптоне, и, полагаю, мы отправимся прямо на Восток», — сказал я, неторопливо закуривая сигару. «Я скоро узнаю все…»

Подробности и вероятные варианты — в штаб-квартире; но маршрут может появиться только через два месяца, из-за всей этой бюрократии.
„Ты иногда будешь вспоминать о нас, Ньютон, в тех странных и опасных краях? О своем бедном дяде, который так сильно тебя любит, и… и обо мне?“
„Конечно, а ещё о Луизе Лофтус. Разве ты не считаешь её очень красивой?“
„Я считаю её прекрасной.“
„Мой сигар смущает тебя?“
„Совсем нет, Ньютон.“
„Но из-за него ты отворачиваешься.“
„Я полагаю, вы часто встречались до того, как приехал сюда?“
„О, очень часто. Я видела её каждое воскресенье в соборе в Кентербери; на балах в Рочестере и Мейдстоуне…“
„А в Лондоне?“
„Часто! Я видела её во время её первого представления при дворе, когда полковник представил меня после получения звания лейтенанта и моего возвращения из загранслужбы. Она вызвала настоящий фурор!“
Я говорил о своем восхищении Луизой Лофтус с таким энтузиазмом, что прошло некоторое время, прежде чем я заметил крайнюю бледность щек Коры и странное дрожание её нижней губы.
„Боже мой, дорогая девушка, ты больна! Эта проклятая сигара — одна из тех, что Уилли привез мне в Данфермлине“, — воскликнул я, бросив её прочь. „У тебя тоже дрожат руки.“
„Правда? О, нет! Подожди! У меня просто немного головокружение“, — прошептала она.
„Головокружение! Почему у тебя головокружение, Кора?“
„Этот сад, окруженный тисовыми живой изгородями, слишком тесный; здесь тихо, или холодно, или что-то в этом роде“, — сказала она тихим голосом, прикладывая свою прекрасную маленькую руку к…

ее грудь; «И мне кажется, я почувствовала здесь боль».
— Боль, Кора?
— Да, иногда я её чувствую.
— Ты же одна из лучших танцовщиц в округе! Разве у тебя нет никаких чувств к кому-либо?
Она печально, даже горько улыбнулась и встала, сказав:
— Идёт леди Луиза. Ничего об этом не говори.
Её тёмные глаза наполнились слезами; но ни одна слезинка не скатилась с её длинных, чёрных, шелковистых ресниц, придававших такую нежность её милому и женственному лицу.
Она резко отняла свои дрожащие руки от моих, и как только подошла Луиза, поспешно ушла от меня.
Что означали все эти эмоции? Что они выражали или скрывали? Я был совершенно сбит с толку.
Вдруг ко мне пришло прозрение.
«Что это?» — подумал я. «Неужели Кора сама влюблена в меня? О, чепуха! Она знает меня с детства. Эта мысль абсурдна! Но её поведение... Так нельзя. Я должен избегать её, а завтра уезжаю в Англию!»
Луиза села рядом со мной, и, кроме неё, Кора и весь мир казались забытыми.

ГЛАВА XIII.

Забыть тебя? Если мечтать о тебе ночью и размышлять о тебе днём...

Если все эти проявления почитания, глубокие и страстные, способно дать сердце поэта;
если молитвы в отсутствие, обращённые к небесной защитной силе ради тебя;
если мысли, летящие к тебе, тысячи за час;
если бурная фантазия, соединяющая тебя со всей моей будущей судьбой;
если ты называешь это забвением, то тебя действительно забудут.
МОУЛТРИ.

У меня была лишь одна, единственная встреча с леди Луизой, и она была, действительно, печальной. Мы могли лишь надеяться встретиться снова — возможно, недалеко от Кентербери — в какой-то неопределённый период до того, как мой полк отправится в поход; а до этого я должен был написать ей под предлогом, скрытым от Коры. Это, конечно, было довольно неопределённо и неудовлетворительно для двух влюблённых, особенно для таких страстных, как мы, находившихся в начале великой страсти; но у нас не было другого выхода; и я никогда не забуду нашу последнюю, долгую, молчаливую объятия в последний вечер, когда, напуганные шагами на садовой дорожке, мы буквально оттолкнули друг друга и разошлись, чтобы встретиться за обеденным столом и вести себя как почти чужие люди, выполняя лишь формальности, вежливости и холодные ритуалы приличной жизни.

Я не мог удержаться от того, чтобы не рассказать своему доброму дяде о своём успехе; но он потребовал торжественного обещания сохранять это в тайне, по крайней мере на время.
«Всё в порядке, мальчик», — сказал он, похлопав меня по плечу. «Держи её крепко под контролем, и я поддержу тебя во всём, насколько это возможно; но тот старый гипертоник, мой лорд Слаббер, богаче меня; а леди Чиллингхэм обладает гордостью Люцифера. Обращайся ко мне, когда захочешь».

— Деньги, Ньютон. Поскольку Арчи умер в колледже, а бедный Найджел — на битве при Гуджерате, у меня нет другого сына, о котором я мог бы заботиться, кроме тебя.

Пришёл неизбежный час прощания. Мы пожали руки всем. Когда мы с тем строгим и высокомерным офицером-братом, мистером де Уорр Беркли, сели в карету, которая должна была отвезти нас на ближайший железнодорожный вокзал, на лицах добрых людей, которых мы покидали, были видны признаки сильного волнения: облака войны быстро потемнели на Востоке за тот месяц, который мы провели так приятно; а дамы — особенно бедные девушки — считали нас людьми, обречёнными на гибель.

Луиза была бледна как смерть; она дрожала от сдерживаемых эмоций, а её глаза были полны слёз. Даже её холодная и сдержанная мать легко поцеловала меня в щеку; в тот момент, ради Луизы, я почувствовал, как моё сердце наполняется внезапной нежностью к ней.

Твёрдая, но мужественная рука дяди крепко сжала мою руку; он также дружелюбно пожал руку Уилли Питбладо, который прощался со своим отцом, старым сторожем, и положил ему в руку несколько монет.

Голос сэра Найджела был совершенно сломлен; но в горячих, сухих глазах бедной Коры не было слёз. Её очаровательное лицо было очень бледным, и она кусала свою нижнюю губу, чтобы скрыть или предотвратить её нервную дрожь.

«Странная девушка», — подумал я, поцеловав её дважды и прошептав: «Отдай последний поцелуй Луизе».

Но, ах! Как мало я мог понять тайну дорогого маленького сердца Коры, которое бешено и судорожно билось под этой, казалось бы, спокойной и невозмутимой внешностью! Но наступил момент, когда я узнал всё.

— Прощай, Колдервуд-Глен! — воскликнул я, запрыгивая в карету. — Прощайте все! И до встречи снова!

— И с глиной для производства пороха тоже, парень, — сказал дядя. — Примерно каждые десять лет атмосферу в Европе нужно очищать с помощью этой глины.

Прощайте, мистер Беркли. Да благословит вас Бог, Ньютон!
„Шлепнул кнут — и колеса закружились“; группа бледных, заплаканных лиц, веранда, покрытая плющом, и фасад старого дома исчезли. Затем деревья аллеи, казалось, мчались мимо окон кареты в сумерках, пока мы неслись в быстром темпе.
Для избавления от умственных тревог и депрессии нет более надежного и эффективного средства, чем быстрая поездка из одного места в другое; и, безусловно, современные железнодорожные средства обеспечивают такую возможность.
Через час после отъезда из Колдервуда мы оказались в вагоне первого класса и летели ночным экспрессом в Лондон. Мы были закутаны в теплые железнодорожные пледы, каждый молча курил сигару, безразлично глядя в окна или стараясь заснуть, чтобы скоротать унылые часы.
Питбладо подружился с кондуктором из вагона для багажа; видимо, он тоже наслаждался тихой сигаретой.
Беркли вскоре заснул; но я напрасно молился о тех знаменитых „четырехдесяти снах“. Так, не спя и полный волнующих мыслей, я в мечтах вспоминал все, что произошло за прошедший месяц.
Постепенно в моем сознании возникла неприятная, но неопровержимая мысль: моя кузина Кора любит меня! Эта дорогая и нежная девушка, с которой я расстался так холодно, как это сделал сэр Чарльз Грандисон с мисс Байрон в конце их унылых семи лет ухаживаний, любила меня; однако, ослепленный своей страстью к прекрасной Луизе Лофтус, я ничего об этом не знал, не видел и не чувствовал.
Ее частая холодность по отношению ко мне, ее явное раздражение из-за равнодушного поведения Беркли — все это теперь находило объяснение.

Дорогая, нежная и преданная Кора! Сотни примеров её самоотречения всплывают теперь в моей памяти. Я вспомнил, как на собрании охотников на лисиц в Ларго она, проявив изысканный такт и проницательность, сумела дать мне то, чего я так сильно желал — поездку домой вдвоём с леди Луизой. Сколько же боли пришлось перенести её сердцу от такого акта самопожертвования, если она действительно меня любила? Я не мог писать ей на такую тему, да и даже не осмеливался думать о чём-то, что могло бы основываться лишь на догадках, а не на реальности. Более того, я чувствовал, что подозрение в том, что я вызвал в ней эту тайную страсть, мешает мне писать Луизе под видом письма Коре. Здравый смысл и доброта подсказывали мне не ранять ещё больше это доброе, милое сердце, которое так сильно меня любило.

Но следующей мыслью было — как связаться с Луизой, ведь Кора была нашим единственным посредником. Я также не мог забыть, что когда я плыл по реке Рангун, а моя дорогая мать умерла в Калдервуде, последним поцелуем на её холодном лбу был поцелуй Коры, а её маленькая рука закрыла ей глаза.

Поезд мчался всё быстрее, пока эти мысли проносились в моей голове, вызывая у меня сильное беспокойство. Спать было невозможно, и ещё до полуночи я услышал колокола Беруика-апон-Твид, возвещавшие о том, что мы уже далеко оставили за собой старое королевство Шотландия и мчимся со скоростью пятьдесят миль в час мимо Бедфорда, Алнвика и Морпета в направлении Тайна и земель угля и огня.

Каждая минута уносила меня всё дальше от Луизы; у меня была лишь одна утешительная мысль — скоро она тоже будет следовать тем же маршрутом, возможно, сидя в том же вагоне, в пути к своему дому на юге Англии.

Я очень любил эту гордую и красивую девушку; и если у человеческого языка есть значение, а у человеческого взгляда — выражение, то она действительно любила меня искренне.

return; но хотя уверенность в этом наполняла мое сердце счастьем, это было счастье, примешанное страхами — страхами, что ее любовь была, возможно, лишь мимолетным чувством, возникшим из-за близости и обстановки тихого загородного дома; страхами, что моя радость и успех слишком велики, чтобы длиться вечно; и что со временем она может посчитать свои отношения с каким-нибудь незначительным офицером кавалерии браком неравных и быть очарованной каким-нибудь более заманчивым предложением, ведь наследница и единственный ребенок графа Чиллингхэма могла привлечь многих. Перед нами стояли война и разлука; и если я вернусь, будет ли она все еще любить меня и действительно оставаться моей? Согласия ее отца еще не было получено. В нетерпении узнать, что будет лучше или хуже, я часто решал разрешить ситуацию письмом к его светлости; но, вспоминая слезы и мольбы Луизы, я отказывался от тяжелой ответственности, связанной с нарушением нашего общего счастья. Иногда я думал о том, чтобы полностью поручить решение этого вопроса моему дяде; но отказывался от этой идеи почти сразу же, как только она приходила мне в голову: я знал, что старый баронет, любитель охоты на лис, был более импульсивным, гордым и резким, чем умным. В конце концов, я подумал, что лучше будет написать письмо с Востока, когда граф сможет вежливо согласиться на помолвку, которая может быть расторгнута пулей; или же мне следует отложить решение до своего возвращения? О, смогу ли я когда-нибудь вернуться — и если да, то в каком состоянии? А если я умру перед врагом, то в долгие годы, которые последуют, я представлял себе, что меня, возможно, забудут, а Луиза, моя невеста, станет женой кого-то другого.

ГЛАВА XIV.

И почему бы не смерть, вместо того чтобы жить в муках?
Умереть — значит быть изгнанным от самого себя;
а Сильвия — это я сам; быть изгнанным от неё — значит быть изгнанным от самого себя; это смертельное изгнание!
Каков свет, если не видеть Сильвию?
Какова радость, если Сильвии рядом нет?
Если только не думать, что она рядом,
и наслаждаться тенью совершенства.
Шекспир.

Будучи ещё наполовину спящим и совсем не отдохнувшим после долгой и быстрой поездки на поезде, мы надели униформы, пояса с мечами и ножны, затем доложились полковнику, который приветствовал наш возвращение. Через час я уже находился в своей прежней квартире и снова погружался в повседневную рутину жизни в казармах, словно никогда не покидал Мейдстоун, словно мой визит в Кальдервуд и встреча с Луизой были лишь сном. Но у меня было её жемчужное кольцо и прядь волос цвета смолы, которую я в шутку отрезал с её прекрасной головы — теперь это стало серьёзным подарком. Я сразу же нашёл кулочек, подходящий для этого кольца, чтобы носить его на шее.

Снова приходилось присутствовать на парадах, выполнять обязанности войск, охраны и в конюшнях; но среди всего этого и всего шума Мейдстоуна, самого оживлённого кавалерийского гарнизона в Британской империи, моё сердце и мысли всегда были с Луизой Лофтус, среди старых лесов Кальдервуд-Глен.

«Войны против России пока не объявлено», — сказал полковник во время первого вечернего парада после нашего прибытия. — «Но я имею конфиденциальную информацию из штаба: это произойдёт в ближайшее время, и мы станем частью армии Востока».
«Ах, а есть ли у нас кто-нибудь из пехоты, кто будет сопровождать нас?» — спросил Беркли.
«Думаю, да», — ответил полковник, смеясь над таким странным вопросом. Когда Беркли задавал его и в других местах, это вызывало насмешки в Мейдстоуне — это свидетельствовало либо о его представлениях о войне, либо о странном индивидуализме представителей этих двух родов войск.
«Гвардейцы уже получили приказы и через несколько недель отправятся в Саутгемптон», — продолжил полковник. — «У нас будет непростая работа по подготовке к отъезду, когда наступит наша очередь… Но я рад сообщить, что уланы находятся в отличной форме и дисциплине, готовы ко всему».
Наш полковник говорил с гордостью и уверенностью; под его руководством я чувствовал, что с такой же уверенностью могу отправиться куда угодно и противостоять чему угодно. Я служил под его командованием в Индии, и он всегда был для меня образцом британского кавалерийского офицера и английского джентльмена.
«Не существует примера человеческой красоты более великолепного, чем красивый мужчина средних лет; даже тот же человек в молодости не может сравниться с ним», — пишет одна из самых изящных писательниц наших дней. Это очень утешительно для всех красивых мужчин, которые приближаются к этому важному этапу жизни. Идея о том, что она права, всегда приходила мне в голову, когда я видел полковника Беверли: такой красивый мужчина, хотя у него и были седые усы, никогда не доставал меча, и весь полк восхищался им и уважал его.
Помимо мечей и пистолетов, наш корпус был вооружён копьями; знаменитый граф де Монтекукки в прошлом назвал их «королевами оружия».

«Оружие для кавалерии» — принятие которого тщетно призывал к этому великий маршал Сакс в своих «Мечтаниях»; однако оно было введено в британскую армию после мира 1815 года. Единственным полком, вооруженным таким образом и существовавшим ранее в наших войсках, были британские уланы, состоявшие из французских эмигрантов и сформированные из остатков лучников королевской французской армии. Все они погибли в неудачной экспедиции в Киберон в 1796 году.

При атаке на кавалерию знамена, прикрепленные к нашим копьям, чрезвычайно полезны для запугивания лошадей — после чего всадник становится легкой добычей; к тому же чрезмерная длина оружия делает его более эффективным, чем меч, при атаке на пехотный строй; а помимо этого это оружие представляет собой великолепное зрелище, как это могут подтвердить все, кто видел лучниковый корпус численностью около шестисот человек, едущих в бою с развевающимися на ветру красно-белыми знаменами.

В наших рядах, возможно, было больше офицеров с знаком хорошего поведения, чем в любом другом корпусе армии; и за исключением одного-двух богатых новичков, подобных Беркли, которые встречаются во многих полках, но особенно в кавалерии, и которых я просто назову высокомерными, холодными, но модными, серьезными и невозмутимыми военными снобами, офицеры лучников были безусловно дворянами по происхождению, воспитанию и образованию, и вместе они, будь то в столовой, на параде, в бальном зале или при исполнении служебных обязанностей, составляли класс общества, значительно превосходящий по манерам и поведению любой другой класс, среди которого мне доводилось находиться; и если не считать тех, о которых я упомянул, каждое лицо и каждое имя приятно вспоминаются сейчас, когда я думаю о моем прекрасном полку, готовившемся к походу на Восток.

[*] Знак хорошего поведения. У нас есть четыре полка лучников — 9-й, 12-й, 16-й и 17-й.

Мы ежедневно тренировались с пистолетами и шестизарядными револьверами; лезвия мечей и наконечники копий были снова заточены. Некоторые из наших солдат даже пытались переночевать в полях, чтобы проверить свою храбрость; однако сельская полиция постоянно принимала их за цыган или грабителей, из-за чего это приводило либо к смеху, либо к бесполезным неудобствам, и это отучило их от подобных шуток. Чтобы быть готовыми ко всему и сделать своих кавалеристов более искусными, полковник Беверли заставлял нас всех тренироваться в слезании с коня с необычной стороны — это улучшает навыки солдат и устойчивость лошадей. Для этого достаточно просто инвертировать все движения при слезании: всадник должен надежно удерживать копье, поводья и гриву в правой руке, а левой — держать меч, положив его перед седлом острием вправо. Затем он слезает с коня с необычной стороны, держа копье в правой руке. Я также помню, что он строго предупреждал солдат не поддаваться давлению веса копья во время езды, поскольку это может привести к серьезным последствиям во время длительных маршей; поэтому очень важно регулярно проверять ремни стремян и позволять солдатам ездить с копьем, перекинутым через левую руку. Все это может показаться незначительным, но наступил день, когда его указания и меры предосторожности оказались неоценимыми — это был тот самый день, когда мы, «Шестьсот», совершили наш незабываемый штурм Долины Смерти! От моего доброго старого дяди, сэра Найджела, пришла чек на значительную сумму, и он оказался крайне своевременным, ведь нас окружали лондонские евреи и военные подрядчики, и у меня, как говорится, было «бесконечное количество» неожиданных расходов. Вот некоторые из них: пара шестикамерных револьверов с пружинными ударниками — как писали в газетах, «самые совершенные и эффективные из тех, что когда-либо предлагались британцам».

«Публично». Полный набор для Крыма: водонепроницаемый плащ с капюшоном, туристические ботинки, спальный мешок, складная кровать, матрас и пара одеял, фляга для меня и друга, емкость для купания, ведро и чаша, футляр для щеток, фонарь и рюкзак — всё это стоило смешных тридцати гиней; ещё пара сумок для переноски вещей стоила восемь гиней дополнительно. Также была портативная палатка, весившая всего десять фунтов; лодка из индийского каучука и, бог знает, сколько ещё всякой ерунды. Всё это сильно уменьшило сумму на моем чеке, и всё это осталось в Варне, где, несомненно, какой-нибудь предприимчивый последователь Пророка сделает его своей законной добычей.

Среди всех этих бессмысленных приготовлений прошел февраль, и двадцать восемь дней этого месяца показались мне целыми годами, ведь я так и не получил никаких вестей от Луизы Лофтус. Но 1 марта Питблэдо передал мне небольшой пакет, пришедший по почте из Лондона. В нем был марокканский футляр с цветной фотографией — фотографией Луизы! Она была сделана в лучшем стиле хорошего лондонского художника, и мое сердце наполнилось радостью, когда я смотрел на нее, внимательно рассматривая каждую деталь. Читатель, возможно, сочтет меня сумасшедшим, а точнее, сентиментальным, если я расскажу обо всех безумствах, которые я совершил, получив этот сувенир, это небольшое произведение искусства, которым мне приходилось довольствоваться до тех пор, пока я не смогу приобрести миниатюру — одну из лучших работ Торберна.

Была ли она в Лондоне, или же просто написала художнику (имя которого было указано на футляре), чтобы тот прислал мне копию своей миниатюры, о которой она знала, что я буду ценить ее так же, как ценю свою жизнь или здоровье? В тот же день, когда пришел этот дорогой сувенир, меня зачислили в свой полк к капитану Б..., чье плохое здоровье сделало его совершенно негодным для службы за границей; он ушел в отставку, продав свою должность.

Комиссия… И хотя мое сердце было полно благодарности к дяде, я искренне верю, что больше думал о миниатюре Луизы, чем о своем повышении. Однако оба этих события казались предзнаменованием счастливого будущего. Это была удачная совпадение: оба предмета прибыли из Лондона в том же почтовом отправлении. Я словно парил над землей, совершал множество роскошных покупок и устраивал в тот вечер в столовой множество шуток; мои старые друзья Джек Стадхоум и Фред Уилфорд были вынуждены применить к мне так называемые «строгие меры» и отвести меня в мои покои. В ответ на мое письмо с благодарностями я получил длинное и запутанное письмо от сэра Найджела; его литературные труды часто представляли собой странный смешений разных тем. Сначала он писал о охоте, о группе охотников в округе, о предстоящих соревнованиях, а затем переходил к своим личным проблемам. Чернощекие овцы прыгали через заборы и ели сено на ферме; горные козы поедали ели в аллее и тем самым отравляли себя; олени опрокидывали ульи на газоне; порошок для откорма фазанов был потерян стариком Питбладо, и его съели вороны. Знаменитая мазь от язв на ногах у лейтенанта Джеймса не помогла его любимому охотнику Дунерну; мой старый друг Сплинтербар остался калекой — 300 фунтов пропали зря! Ему только что пришло уведомление о «увеличении, изменении и условиях выплаты жалованья (что бы это ни значило) перед судом Тиенд-Корт», доставленное ему одним писателем из Эдинбурга по просьбе священника из прихода, которого он ненавидел за его фанатичное отношение к субботе; в своей следующей проповеди он посоветовал этому священнику объяснить, как «Иешурун разжирел и начал брыкаться». Ни слова о Луизе! Я продолжал читать с растущим нетерпением: «Я только что приобрел большое количество того, что англичане называют мангель-вурцель — белых шариков и длинных желтых стеблей, чтобы посадить их вдоль границ участка…»

Заросли, где находятся олени; в это время они лучше подходят в качестве корма, чем самые лучшие шведские репы, а также помогают выманить оленей из укрытий для более безопасной стрельбы.
Кора шьет для вас всевозможные одеяла, манжеты и другие вещи, которые можно будет носить в Крыму. Я попросил её написать мне, но она отказалась, поэтому мне приходится выполнять роль своего собственного секретаря. Не знаю, что с этой девушкой в последнее время произошло.
Генерал Раммерскалс, старый охотник на тигров, страдающий подагрой, вернулся в свой дом в Бридж-оф-Оллане; а наш друг-член парламента, как настоящий шотландец, пренебрегает своими парламентскими обязанностями, когда не может попасть в комитет, который хорошо оплачивает работу, и старается избегать присутствия в парламенте, когда речь идет о интересах шотландцев, если только его не заставят туда прийти, когда лорд-адвокат имеет какие-то личные цели.
Старики Биннс и Питбладо присылают вам свои приветствия. Почему ваш слуга Уилли отдал два соверена, которые я ему дал, своему отцу? Старик ведь прекрасно живет в своем домике, словно сын ирландского короля. Он подстрелил великолепную серебряную фазанку перед отъездом семьи Чиллингхэмов (они уже уехали!). Леди Луиза взяла крылья этой птицы для своей шляпы.
Кора, по-видимому, очень хочет присоединиться к семье Чиллингхэмов, которая, как вы, конечно, знаете, уже месяц находится у себя дома недалеко от Кентербери. У бедной девушки плохое настроение; она уедет на юг через неделю, и, возможно, я поеду с ней. Леди Луиза писала ей три раза с момента их отъезда. Она говорит, что мистер Беркли часто их навещает, но никогда не упоминает вас. В чем же тут причина?
Я замолчал, прочитав это, ведь это требовало серьезных размышлений! То, что семья Лофтусов находится в парке Чиллингхэм, а я об этом не знаю, не было странным; также не было странным и то, что бедная Луиза не упоминала меня в своих письмах Коре, учитывая наше положение. Но то, что Беркли находится у них…

Частый посетитель, который умалчивает или скрывает от меня этот факт — это действительно поразительно! Беркли! Значит, вот что имелось в виду под его частыми отсутствиями с того приятного собрания, с парадов, а также под плохим состоянием его личных лошадей. Неужели здесь кроется какая-то хитрая игра? Что касается его самого, могла ли я сомневаться? Его сдержанность по отношению ко мне говорила об этом; эта игра продолжалась уже месяц, с успехом или без него — как мне это узнать? Ха! Подумала я, если бы они знали о мисс Ориоль, его несчастной возлюбленной! Но благородная мораль часто бывает очень неясной… А моя зарплата и ожидания — всего лишь иллюзии по сравнению с его значительными доходами в тысячи в год.
Мне было жаль слышать, что Кора едет так далеко на юг, в Кентербери; хотя я очень любила и уважала свою двоюродную сестру, я чувствовала, что лучше избегать её сейчас. Возвращаюсь к письму.
«Как развиваются ваши отношения с прекрасной Луизой? Ну, надеюсь, хорошо; хотя я согласна с Теккереем: „Каждый человек должен быть влюблен несколько раз в жизни и пережить сильную лихорадку. После этого он становится лучше“».
«Значит, наконец-то начнутся враждебные действия! Вчера я была в Эдинбурге, там обсуждали программу весеннего собрания в Мусселбурге, и я услышала объявление войны Британией против России. Объявление было сделано на рыночной площади герольдами из родов Ротсей, Олбани и Айслей; присутствовали также представители родов Кинтайр, Юникорн и Ормонд, все они были в своих одеждах, а также сильный отряд горцев с баграми и развевающимися флагами. Это было странное и живописное зрелище; оно обрадовало сердце вашего старого дяди и заставило его задуматься — ведь в древние времена на том же месте те же самые трубы неоднократно объявляли войну Англии».

Так заканчивалось длинное письмо моего дяди, которое, несомненно, заставило меня тоже задуматься, и при этом у меня в сердце возникли чувства беспокойства, тревоги и раздражения.

ГЛАВА XV.

Во всем, что ставит на испытание сердце, как мало кто выдерживает это испытание.
* * * * *
Что является худшим из бед, которые подстерегают человека в старости?
Что делает морщины на лбу ещё глубже?
Видеть, как каждый любимый человек исчезает с страниц жизни,
и оставаться одному на земле, как я сейчас?
БАЙРОН.

Если бы леди Луиза не упомянула меня в своём письме к Коре, без сомнения, у этого упущения была тайная и весьма веская причина; но мне показалось холодным и, безусловно, невежливым со стороны графини, только что вернувшейся с длительного визита в Колдервуд, не пригласить меня к себе домой; а также странным, что граф не оставил для меня своей визитной карточки в казармах.
Значит, Кора собиралась в Чиллингхэм-Парк! Ну что ж, в любом случае я собирался навестить свою двоюродную сестру Кору, хотя бы чтобы показать свое уважение к сэру Найджелу. Но мысль о том, что Луиза сейчас, и уже целый месяц, находится в нескольких милях от меня, а я ни разу её не видел и не имел от неё никаких вестей, в то время как Беркли часто бывал в доме её отца, наполняла меня таким стыдом, что я едва мог контролировать свои эмоции в его присутствии. Его молчание по этому поводу также усиливало мои подозрения и разжигало мой сдерживаемый гнев; однако у меня не было права задавать ему вопросы по этому поводу.

Раненая тщеславие и самоуважение также лишили меня способности говорить; я действительно ненавидела себя, когда понимала, что не могу удержаться от того, чтобы не обращать внимания на его отсутствие или присутствие в казармах, а также на то, как он ходит туда-сюда. В старые времена дуэлей — ах, если бы мы оказались в подобных обстоятельствах всего лишь десять лет ранее, до того, как общественное мнение так кардинально изменилось, — я бы быстро разобралась со своим уважаемым братом-офицером и разоблачила его двуличие. Возможно, он был женихом, чьи ухаживания остались без ответа, хотя леди Чиллингем поддерживала его намерения; но я знала, что у неё были свои взгляды на лорда Слаббера. Однако Луиза не могла измениться; или, если и могла, то зачем тогда присылать мне эту красивую миниатюру? Бесполезно я пыталась занять себя вопросами управления моим подразделением, его дисциплиной. Бесполезно я пыталась убить время, внимательно следя за питанием солдат, их снаряжением, жалованьем, лошадьми, считая проходящие дни; но писем не приходило. Часто я уходила из казарм в периоды между парадами, руководствуясь той странной суеверностью и надеждой, которые есть у многих людей: что если уйти на некоторое время, то по возвращении можно будет найти долгожданный ответ. Но кроме счетов от торговцев — писем, которые становились всё более срочными по мере приближения предполагаемой даты отъезда — ко мне так и не приходило ничего другого. Наконец, не в силах больше терпеть это ожидание, однажды вечером — я помню, это был последний день марта — Беверли разрешила мне отсутствовать на парадах два дня. Я села на лошадь и направилась через Ситтингборн — старинный городок в Кенте, состоящий из одной широкой улицы, простирающейся вдоль дороги, и через деревню Оспринг до Кентербери, где остановилась в отеле «Роял». После того как я накормила лошадь, я пустила её галопом по дороге в Маргейт, пока не добралась до знаменитых ворот парка Чиллингхэм.

Павильон — подражание замку в стиле Тюдоров — был красив, и его уже покрывали зеленые лианы; сквозь прутья железных ворот, увенчанных позолоченной короной графа, я мог видеть тщательно уложенную гравийную дорожку, изгибающуюся среди величественных старых деревьев, обсаженную гладким, похожим на бархат, газоном изумрудно-зеленого цвета; в направлении дома едва можно было разглядеть греческий перистиль и его белые стены. Там она жила; я с тоской смотрел на этот белый участок, сверкающий на солнце среди изогнутых стволов ее древних предковых деревьев. Услышав, как снаружи остановилась лошадь, хозяин павильона вышел с ключом в руке и вежливо коснулся шляпы, словно ожидая моего приказа; но я махнул рукой, с красными щеками и тревожным сердцем бросил поводья своей лошади ему на шею и медленно, без внимания поехал дальше.

Не имея приглашения и не будучи приглашенным, я считал, что оставить открытку в Чиллингэм-Парке было бы вторжением, несовместимым с правилами приличного общества — правилами, которые я искренне передал адским богам. Я приехал в Кентербери, но с какой целью? — разве что чтобы встретить Луизу по дороге или в городе, но такие желаемые случайности редко выпадают на долю влюбленных.

Там был собор, где, несомненно, в воскресенье она и ее семья находились бы на своих роскошно обитых скамьях, в окружении высокого «Джеймса» в мягкой одежде, который нес большую Библию, букет цветов и трость с золотым набалдашником; но явиться к ней туда было слишком смиренным поступком для моего тогдашнего настроения.

Я всем сердцем желал увидеть ее, хотя бы на мгновение; но в то же время я желал и пути на Восток, как спасения от нынешних мучений; и теперь он должен был скоро наступить. В этой уверенности была некоторая утешительная мысль.

Западные европейские державы уже объявили войну России. 23-го прошлого месяца бригада гвардейцев отправилась в путь.

Из Лондона, попрощавшись с королевой в Букингемском дворце; Балтийский флот вышел в море из Спитхеда; многие из наших войск уже были на борту; а французский флот, направлявшийся в Северное море, отправился из Бреста. Всё это свидетельствовало о серьезной и быстрой подготовке к затяжному конфликту; поэтому я был уверен, что наши дни в Мейдстоуне сочтены.
Как долго и куда я блуждал в тот вечер, полный неясных и крайне удручающих мыслей, я не знаю — наверное, недалеко от Маргейта; солнце садилось, когда я возвращался, держась ближе к берегу, и видел бесчисленные белые паруса и дымящиеся трубы судов, стоявших у устьев Темзы и Медуэя.
Солнце скрылось за горизонтом, но сумерки были яркими и ясными. Место было одиноким и тихим; кроме шума моря о скалы у Рекулверса, в спокойной атмосфере теплого весеннего вечера не было слышно ни звука. Я был там один, в компании собственных мыслей, и мне было трудно поверить, что гам Лондона, со всеми его многочисленными людьми, находится всего в шестидесяти милях от того места, где мой конь щипал траву у уединенной дороги.
Вся картина была типично английской. На фоне розового света заката, этого древнего ориентира для мореплавателей — «Сестер», как называют две башни древней церкви, — четко вырисовывались на расстоянии примерно мили; рядом со мной простирался английский парк, усеянный прекрасными старыми деревьями, образец красоты и плодородия; трава была самого яркого зеленого цвета и аккуратно подстрижена, словно бритая огромной бритвой. Дым из старинной саксонской деревни поднимался высоко в тихий воздух, и всё казалось спокойным и тихим по мере наступления сумерек — таким же тихим, как в веках прошлых в могилах, расположенных у основания древней церкви, которая отмечает место, где святой Августин, посланный папой Григорием с миссией обращения, впервые ступил на саксонский берег; и словно чтобы еще раз напомнить мне, что я…

Я находился в Англии, а не в своей родной стране; теперь раздался звон колокола, возвещающего о комендантском часе. В тихом воздухе слышался этот звон — словно «звон колокола прощания». Ведь когда норманны остановились на берегах реки Твид, комендантский час, конечно же, не существовал в Шотландии.
Я уже некоторое время был погружен в мечты — сколько времени именно, я не знаю. Мой конь время от времени тряс уздечку и уши из-за вечерних мух, а также щипал траву, росшую под густым старым живоплотом, который окружал дорогу, вымощенную камнем и известняком. Вдруг звуки голосов разбудили меня. Рядом с простым деревянным перилом, через которое можно было пройти сквозь живоплот, я вдруг увидел мужчину и женщину, которые разговаривали друг с другом. Но это был скорее спор, ведь мужчина явно препятствовал женщине в продвижении вперед.
На вершине перил её фигура четко виднелась в темном контуре на фоне сумеречного неба. Она казалась молодой и красивой: на ней была элегантная маленькая шляпка из черного бархата с пером. Её маленькие руки были обуты в перчатки; одной рукой она крепко держала сложенный зонт и платок, а другой придерживала юбку, пытаясь спуститься по перилам. Без сомнения, были видны её красивые ноги, тонкие лодыжки и маленькие ступни, обутые в модные сапожки. Она была молода и по-настоящему женственна; весь её наряд соответствовал её стройной и изящной фигуре. Но её лицо было повернуто от меня.
Мужчина, который стоял перед ней, был крепким, мрачным человеком с густыми бровями и грубыми чертами лица; он напоминал торговца. На нем была потрепанная шляпа, которую он время от времени касался, словно в иронии. На его подбородке росла черная борода длиной в неделю; один из его глаз был закрыт пятном. Под мышкой у него был большой кнут, а рядом с ним стояла уродливая бульдог-терьера с огромной головой.

У него были коротко подстриженные уши; он стоял совсем близко к её каблукам. Он протягивал руку с просьбой о милостыне и был полностью готов добиться своего. Молодая девушка, напуганная внешностью этого человека, который вполне мог сойти за брата Билла Сайкса, колебалась на верхней ступеньке перил и тихо сказала: «Позвольте мне пройти, пожалуйста, сэр». «Не без того, чтобы вы мне что-нибудь дали, дорогуша; и знайте: я ни сэр, ни мистер — я просто Билл Поткинс», — прорычал он. «У меня есть желание привязать эту собаку к вашим лодыжкам!» «Но я повторяю вам, что оставила сумочку дома», — настаивала она. «Вы оставили её у себя дома; это всё выдумки, ведь я вас знаю, несмотря на все ваши изысканные манеры, а капитана тоже знаю. Хочешь, скажу его имя?» — спросил он с угрозой, внимательно осматривая её, словно искал что-нибудь, что можно было бы украсть; но на ней, похоже, не было никаких украшений. «Да, я действительно оставила её там; но ради всего святого, позвольте мне пройти», — слабо сказала она, а затем, собравшись с силами, добавила: «К тому же, приятель, вы должны это сделать». «Чёрт возьми; значит, мне действительно придётся?» «Да, пожалуйста», — ответила девушка в слезах. «Ну что ж, тогда я не буду — пока не обыщу ваши карманы и немного не порылся у вас, и всё». В мгновение ока его грубые руки оказались на ней; девушка издала пронзительный крик, а он — жестокое ругательство. Я пустил лошадь вперёд, точно как драгун, остановил её и ударил потенциального вора концом седельной плети; от удара он упал к ногам перил. С ужасной руганью, пока кровь лилась у него на лицо, он поднялся, опустил голову и натянул шляпу так, чтобы она закрыла глаза.

Я бросился вперед с поднятым кнутом, но умело нанес ему сильный удар прямо по лицу и заставил свою лошадь отступить, чтобы сбросить его с неё. Тогда он издал крик, прорвался сквозь живую изгородь и убежал; его бульдог без умолку лаял у его ног. Молодая дама, которую я спас своевременной помощью, всё ещё стояла на верху забора, бледная и дрожащая, не зная, куда идти. Я слез с лошади, перекинул поводья через руку, снял шляпу и, выразив огромное удовлетворение от того, что смог помочь в такой критический момент, протянул ей руку и помог спуститься. Она поблагодарила меня взволнованным голосом, поспешно, на хорошо подобранном, но совершенно естественном для неё языке. Теперь я понял, что она старше, чем показывала её стройная фигура. Ей было около двадцати пяти лет; у неё было мягкое, женственное лицо типично английского типа, длинные дрожащие ресницы, идеальный нос и подбородок. Она была почти красива; однако в её очаровательных чертах читалась печаль, которая, когда её тревога прошла, стала настолько заметной, что не могла не привлечь моё внимание. «Если вы не сочтёте меня навязчивым», — сказал я, снова сняв шляпу и уважительно отступив на шаг, — «я буду очень рад сопроводить вас домой». «Спасибо, сэр». «Уже почти темно, и ваши друзья, возможно, волнуются за вас». «Друзья?» — переспросила она с любопытством странным голосом; казалось, что приступ кашля сильно встряхивал её стройное тело. «Или позвольте мне сопроводить вас туда, куда вы направлялись. К счастью, это было в этом направлении; иначе мне пришлось бы прыгнуть с лошадью через забор». «Но, сэр…» — начала она и замолчала.

Подумайте: этот человек может находиться в пределах слышимости, и он может вернуться снова.
— Верно, сэр. Я очень вам благодарна. Было время, когда я не боялась оставаться без защиты; но теперь я так не хочу…
— Беспокоить меня, не так ли?
— Да, сэр.
— О, не говорите так. Я из казарм в Мейдстоуне, хотя, как видите, в гражданской одежде. Надеюсь, вы позволите мне сопровождать вас. Сейчас у меня всё время в вашем распоряжении.
— Я живу примерно в полумиле отсюда, по эту сторону деревни; если вы окажете мне такую любезность…
— Я буду только рад, — ответил я, вежливо поклонившись; затем, взяв лошадь за уздцы, пошёл рядом с ней.
Она легко и изящно беседовала со мной на разные темы — о странности того, что она находится здесь в одиночестве в такое время; но местные жители не придавали этому значения. Она навещала больную жену или ребёнка рыбака в Херн-Бей и задержалась там; дороги в тех местах в целом были безопасными; но в будущем ей следует быть осторожнее.
Затем мы, конечно, говорили о красоте вечера, о романтике пейзажей вдоль побережья, а также о местах в окрестностях Херн-Бей, Рекулверсов и Бирчингтона. Моя прекрасная спутница, по-видимому, была хорошо осведомлена: она знала всё о древних королях Кента. Показав на море, она объяснила мне, что там, где сейчас волны, в прошлые времена стоял прекрасный саксонский город; также она рассказала о короле по имени Этельберт, чей дворец находился недалеко от Рекулверсов. Так мы продолжали приятную беседу при очень мелодичном голосе, и шли по дороге, пока она вдруг не остановилась у железных ворот красивого замка.

Маленький деревенский домик, стоявший на участке сада, примерно в пятидесяти шагах от дороги.
— Вот, сэр, — сказала она, — ворота моего дома; по крайней мере, таковы они сейчас. С большой благодарностью должна попрощаться с вами.
Голос девушки, её манеры и поведение были безусловно очаровательными; в ней чувствовалась печаль, которая казалась особенно интересной. Но мое сердце было полно страстной любви к Луизе Лофтус, поэтому у меня не было никакого энтузиазма к красивым девушкам, да и желания добиваться их внимания, как в те времена, когда я только начинал служить в кавалерии. Поэтому, совсем не стремясь сблизиться с ней, я собирался уйти, вежливо поклонившись, но тут она добавила:
— Учитывая огромную услугу, которую вы оказали, да ещё и так храбро, надеюсь, вы не сочтете меня невежливой, если не приглашу вас отдохнуть несколько минут… Но…
— Папа может разозлиться, а мама боится легкой кавалерии, — сказал я, смеясь. — Разве не так?
— Мой папа! — ответила она чрезвычайно трогательным голосом. — Сэр, конечно, вы не можете знать, но он умер, а моя дорогая мама уже семь лет лежит рядом с ним.
— Простите меня, — сказал я, — если мои слова задели скрытую рану — такую глубокую печаль. Но, возможно, ваши друзья захотят узнать о том сильном человеке, который спас вас. Если я смогу помочь, я могу отправить записку в казармы в Мейдстоуне, адресованную…
В этот момент дверь домика открылась, и появилась красивая пожилая женщина, одетая с изысканным вкусом; в руках у неё была зажженная свеча, а на её добродушном лице читалось беспокойство. Она воскликнула:

— О, мисс! Как поздно вы! Я очень встревожилась, боясь, что вы, как это часто бывает, вернулись морским путем и попали в несчастный случай среди скал.
— Нет, дорогая подруга, я здесь, в безопасности, благодаря этому доброму господину; без его удачного вмешательства у меня могли бы быть совсем другие новости.
И в нескольких словах она рассказала обо всём, что произошло, ласково и изящно поглаживая своими красивыми руками мою лошадь, даже без страха целуя её в нос; хотя у неё были печальные глаза, девушка казалась естественно игривой.
Женщина, к которой она обращалась, выглядела как служанка-хозяйка или пожилая няня; она ласково взяла молодую леди на руки, поцеловала её и очень искренне поблагодарила меня за помощь. Затем она предложила мне зайти в домик и выпить хотя бы стакан вина из цветов крапивы или другого подобного напитка; но девушка выглядела довольно встревоженной. Она не поддержала это предложение, и, поняв, что я становлюсь слишком навязчивым, я поставил ногу в стремя и сел на лошадь.
— Не думайте, что у нас нет ни вежливости, ни благодарности, сэр, — сказала она, протягивая мне руку и глядя на меня своими печальными, искренними глазами, теперь полными слез; — но вы не знаете особенностей моего положения здесь.
Я поклонился, но, конечно, промолчал.
«Возможно, она гувернантка — какая-нибудь полезная молодая женщина, жертва мачехи», — подумал я.
«Я поняла, что вы офицер, хотя и без униформы, и…»
— Надеюсь, вы не считаете всех офицеров плохими людьми? — сказал я, смеясь.
— Нет, нет, сэр; красный мундир для меня очень дорог!

— Ваш отец, возможно, служил в армии?
— Мой бедный отец был человеком мира и по сердцу Божьему, сэр. Нет-нет, вы меня неправильно понимаете, — ответила она с раздражением и раненой гордостью. — Но, полагаю, вы принадлежите к кавалерии?
— Да, — сказал я, так как её поведение вызывало у меня всё большее недоумение.
— К уланам? — нетерпеливо спросила она.
— Да, к уланам.
Даже в сумерках я видел, что её лицо побледнело, а из груди вырвался болезненный вздох.
— Вы знаете кого-нибудь из моего полка?
— Да… нет; то есть, я никогда его не видел, но я знал одного…
Кого или что она знала, я так и не узнал, потому что в этот момент мимо прошёл почтальон с фонарём в руке и сумкой за спиной.
— Письмо. У вас есть письмо для меня, не так ли? — спросила она чистым и пронзительным голосом, протягивая руки.
— Нет, мисс, приношу сожаление, — запинаясь, ответил мужчина, коснувшись своей шапки, и быстро ушёл. — Надеюсь, удачи утром.
— Нет письма, мисс Голдсворти, пока нет письма, — пробормотала она. — Как жестоко, так жестоко! Или, дорогая медсестра, это просто таков мир — тот мир, в котором он жил? О, как холодно — холодно и эгоистично! — и, прижав руки к груди, она опёрлась на железные ворота, после чего началась сильная приступ кашля.
— Дорогая женщина, — сказал я, — прохладный вечерний воздух не подходит для такого кашля, от которого, по-видимому, страдает ваша юная госпожа.
— Да, сэр, да, я знаю, — ответила медсестра, поддерживая девушку одной рукой, а другой закрывая и запирая железные ворота.

Целуя её в лоб, он сказал: «Терпение, мой бедный страдающий ангел, утром ты получишь письмо, обещаю».
«Пожалуйста, скажите, могу ли я вам помочь. Я капитан Норклифф из…-го полка лансеров; прошу, скажите, могу ли я быть вам полезен?» — настаивал я.
«О, нет, сэр, вы не можете помочь мне в том, что больше всего меня мучает», — ответила девушка, плача; «но тысяча спасибо вам; а теперь добрый вечер».
«Добрый вечер», — ответил я и уехал, чувствуя странное беспокойство и интерес к этой девушке из-за её красоты, грации и необычного поведения.
В деревенской таверне, фасад которой, кстати, действительно украшен головой короля Этельберта, чей дух, кажется, до сих пор витает над его англосаксонской деревней Рекулверс, я остановился под предлогом того, что хочу зажечь свою сигару, но на самом деле чтобы узнать что-нибудь о красивой загадочной девушке, живущей в коттедже на дороге в Маргейт.
Как только я остановил лошадь, мимо меня на полной скорости промчался всадник, и по его фигуре, сидению и одежде я мог бы поклясться, что это — Беркли! И он тоже ехал в направлении парка Чиллингем.
У двух-трех кентских деревенщиков в башмаках с гвоздями и хлопковых рубашках я, после того как дал им несколько шиллингов за пиво, попытался выведать информацию; они отвечали уклончиво и неохотно, при этом постоянно подмигивая, ухмыляясь и чесая свои немытые головы.
Один из них сказал мне, что она, видимо, жена одного из тех негодяев из Мейдстоуна; другой — что она вдова моряка; а третий, высунув язык из своей толстой щеки, заметил: «Раз уж вы заплатили, можете выбирать себе, кого хотите», на что я ударил его кнутом по голове и уехал, за мной последовали насмешливые крики этих англосаксонских дураков, которые, насколько…

Что касается цивилизации, то все было так, будто Его Величество король Этельберт по-прежнему восседает на престоле. Мне также показалось, что среди их голосов я слышу голос того самого Поткина, которого я недавно избил у ворот.

ГЛАВА XVI.

Твоя мощь подобна безмолвным руинам в лунном свете,
или кротости высеченного из мрамора изваяния,
которое веками молилось у могилы; спокойно покоится
как прекрасное судно, пережившее шторм,
и достигшее убежища, когда шум, радовавший его дом, полностью утих,
а экипаж разошелся по берегам; никакой звук
не нарушает его спящий образ в волнах.
АЛЬФОРД.

Мой разум был охвачен сильным беспокойством — следует ли называть это неопределенной ревностью? — пока я мчался обратно в свой отель. Я оставил указания Питбладо: если за эти два дня моего отсутствия в казармах придут какие-либо письма, он должен сесть на мою запасную лошадь и доставить их прямо в Кентербери. Но писем не было, потому что его там не было. Я один сидел у вина в своей одинокой комнате в отеле «Роял», размышляя о событиях прошедшего вечера.

Был ли всадник, проехавший мимо меня, действительно Беркли? Если да, то он направлялся в парк Чиллингхэм и должен был прибыть как раз к ужину — что, если он был незваным гостем, свидетельствовало о значительной близости с этой гордой и избирательной семьей. Затем была девушка, которую я спас у ворот. Какая же она была загадочная! Я вспомнил всю нашу беседу и её странное поведение. Её литературные знания и образование, казалось, были высокого уровня, а манеры — безупречными. Она казалась также кроткой и, по-видимому, выполняла какое-то благотворительное или милосердное поручение. Почему же она так взволновалась, когда была упомянута наша рота? Её любовь к красному пальто могла быть вполне естественной; но кто был тот «капитан», о котором говорил тот хулиган, угрожая ей? Также была очевидная тревога по поводу письма. Это тоже было естественно; и это было чувство, которым я мог полностью разделиться. Те простачки в юбках и обуви с гвоздями называли её женой, даже вдовой; но служанка или няня называла её просто «мис». А что, если она и её няня — старуха-чистильщица паутины — были лишь иллюзией и ловушкой? А что, если её скромность и трепет, а также любовь и тревога старухи были лишь притворством? Разум подсказывал, что подобные вещи не редкость в этой прекрасной земле Британии. На следующее утро я встал рано и позавтракал, а в солнечные утренние часы сел на коня. Проехав ворота парка Чиллингхэм быстрым галопом, я, не знаю почему, возможно, чтобы успокоить свое душевное беспокойство, медленно пас свою лошадь поблизости от Рекулверсов, вдыхая приятный бриз, дующий с моря — того самого моря, по которому, как говорил мой сопровождающий прошлой ночью, плыли галеры Цезаря, и вдоль тех же берегов, где кентские варвары с военной раскраской собирались, чтобы противостоять ему.

Солнечные лучи красновато освещали изящные шпили старой церкви и живописные домики уединённой деревни. Я прошёл мимо знака короля Этельберта и на мгновение остановился у ворот того самого украшенного домика, где я провёл ночь. Шторы были плотно задёрнуты; но птица весело пела в золочёной проволочной клетке, висевшей на крыльце, которое было покрыто вьющимися растениями, уже полностью расцветшими. Я пошёл дальше и вскоре достиг простого подъёма — места прошлоночной встречи с тем интересным человеком, который просил милостыню, используя чёрную бороду и палку. Оттуда вела узкая тропинка через поля и кустарники к морю. Птицы щебетали, а у некоторых деревьев уже появились почки. Жёлтые лучи полуденного солнца пробивались сквозь стволы деревьев на зелёную траву, и я мог видеть, как вдали в сиянии солнца мерцают синие волны моря. На вершине этого покрытого мхом подъёма в моём воображении возник образ молодой девушки; у меня возникло смутное, неопределённое желание снова встретить её и узнать что-нибудь о её прошлом, если у неё вообще было таковое. Кто была эта девушка для меня, и кто я для неё? Тем не менее у меня было желание увидеть её ещё раз. И, как это часто бывает, что-то блестящее среди травы привлекло моё внимание; спешившись, я обнаружил маленький золотой медальон с прядью каштановых волос, прикреплённой к чёрной бархатной ленте. На нём были выгравированы инициалы «J.D.B.» и дата — «1 июня». Без сомнения, он упал или был сорван с шеи девушки во время прошлоночной схватки. Я сразу же решил вернуть его и направил лошадь к домику, хотя и с неприятной мыслью о том, что сегодня 1 апреля — День дураков, и я могу просто попасть в какие-то неприятности. Оставив лошадь у ворот, я позвонил в колокольчик, и дверь тут же открыла старуха (чьё лицо выражало такую явную...

Разочарование от того, что я увидел кого-то другого (чего и ожидалось), и я могу просто назвать её по имени — миссис Голдсворти. Она глубоко поклонилась и с сомнением посмотрела на меня, словно вспомнила слова из песни из столовой:

Красные мундиры! Красные мундиры!
Это уродливая одежда,
От лент на плечах из трикотажа
До золотых нашивок на плечах.

Черт возьми, эти солдатские речи!
Какие же это обманчивые выдумки!
И что хуже, всё это настолько порочно,
Что женщины тоже поддаются этому.

Если таковы были её мысли, я вспомнил, что у улан были синие мундиры, а так называемые прелести красных мундиров не имели никакого отношения к той, кто была в муфтии.

«Милая госпожа, — сказал я самым соблазнительным тоном, — проходя сегодня утром мимо того места, где вчера вечером мне посчастливилось спасти вашу дочь, я нашёл этот предмет, который, возможно, принадлежит ей?»
«Да, конечно, сэр. Боже милостивый! Она чуть не выплакала свои бедные глаза из-за этого, бедная душа! Ах, слышите ли вы, как она сейчас кашляет?» — сказала эта достойная женщина, понизив голос. «Как же она будет счастлива, когда вернёт его! Да, очень счастлива! Ведь она никак не могла догадаться, потеряла ли она его на берегу моря или в полях, или же его украл вор. О, сэр, как же она будет вам благодарна!»

— Надеюсь, прошлой ночью её бодрствование не причинило ей страданий?
— Нет, сэр, — ответила женщина, внимательно глядя на меня сквозь большие очки, которые она тщательно протирала фартуком перед тем, как надеть их; — но у неё ужасный кашель, бедняжка! Пожалуйста, сэр, подождите минутку.
Она поспешила уйти, а почти сразу вернулась и пригласила меня войти, сказав:
— Моя молодая хозяйка примет вас, мистер Хоссифер.
Меня провели в маленькую, светлую комнату с красивой обоями; открытые окна выходили на зелёные поля. Ещё одна птица в позолоченной клетке сидела у открытого окна и чирикала; безупречно белые муслиновые жалюзи колыхались на лёгком ветру апрельского утра. Всё было чрезвычайно аккуратным и чистым, хотя и простым. На боковом столике лежала кучка книг, в основном романов; несколько акварельных пейзажей в позолоченных рамках свидетельствовали о вкусах хозяйки; на центральном столике стояла работающая коробка элегантного дизайна; а очень маленькие детские перчатки с несколькими кусочками ленты указывали на то, что здесь недавно кто-то работал.
На стене венок из искусственных цветов окружал миниатюру милого мальчика с золотистыми волосами; его лицо мне казалось каким-то знакомым.
На небольшом пианино, дверцы которого были открыты, лежала кучка нот. Два верхних произведения назывались «La Forza del Destine» и «La Pluie de Perles»; на них была надпись: «Агнес. От её дорогого папы».
Всё указывало на наличие аккуратной, энергичной и опрятной женщины с изысканным вкусом; но в одном углу я заметил хорошо изношенную кавалерийскую шапку, а на конце камина, там, где она, видимо, не достигла щётки миссис Голдсворти, лежал окурок сигары.

Я только что сделал это тревожное открытие, когда вошла моя подруга прошлого вечера; она, улыбнувшись, протянула мне руку и поблагодарила меня за кулоны, который тут же повесила себе на шею. Поцеловав его, она спрятала его у себя на груди, сказав, что ни за что бы не потеряла его! Теперь, когда у неё не было перчаток, я мог разглядеть изящную красоту её маленьких рук; к тому же на третьем пальце левой руки не было обручального кольца. Её лицо было очень бледным, но необычайно красивым; плотно сидящее платье подчёркивало симметрию её рук, талии и груди. Её глаза выражали крайнюю нежность и печаль, что хорошо сочеталось с нежностью её чистого цвета кожи. Чрезмерная краснота её губ казалась довольно ненатуральной, или, по крайней мере, нездоровой; однако она часто кашляла, и туберкулёз, от которого, как я боялся, она страдала, делал её изящную красоту ещё более привлекательной, а серьёзный и проницательный взгляд её тёмно-синих глаз — ещё более интересным и трогательным. Обычные фразы, связанные с первыми знакомствами и повседневными разговорами, были быстро сказаны; пока я стоял, держа в руках шляпу и кнут, я повторил, что, если бы не цель вернуть ей кулон, я, будучи совершенным незнакомцем, не осмелился бы беспокоить даму. Я попросил её быть уверенной в этом. «Будьте уверены, сэр, — сказала она, нервно поправляя косы своих густых волос и приглаживая аккуратный белый воротник, окружавший её нежную шею и обрамлявший воротник её простого серого платья, — будьте уверены, что это не вмешательство, а проявление большой доброты. Хотя я живу здесь почти одна…» Она замолчала и сильно покраснела. «Вчера вечером вы беспокоились из-за писем. Надеюсь, сегодня утром ваше беспокойство прошло?»

— Увы, нет, сэр, — сказала она, печально покачивая своей красивой головой. — Почтальон всегда приносит письма всем, кроме меня. Меня забыли те, кто должен был помнить обо мне.
— Я полностью разделяю ваши чувства, — сказал я с вымученной улыбкой. — Я тоже с нетерпением жду писем, которые, кажется, никогда не придут.
— Мне жаль это слышать; но я думала, что вы, веселые молодые люди этого мира, не имеете печалей — никаких проблем, кроме долгов и временных головных болей утром; первые лечатся некрологами, а вторые — бренди и газированной водой.
— Таково ваше мнение? — спросил я, улыбаясь.
— Да.
— Что ж, у меня есть другие, более искренние печали.
— Сколько раз я мечтала стать мужчиной — сильным мужчиной, чтобы бороться со всеми кознями и силами этого мира; чтобы бороться с ним и чувствовать, что я могущественна, велика — даже сильнее судьбы! А не быть той бедной и слабой созданием, какой я являюсь! Тогда я могла бы показать человечеству...
Что она собиралась сказать, я не знаю. Ее глаза сверкали, а щеки покраснели, пока она говорила; но вдруг наступил сильный приступ кашля. Она приложила платок к губам, и когда убрала его, он был в крови.
— Позвольте мне, — сказал я доброжелательно и подвел ее к стулу.
Этот приступ кашля так быстро привлек внимание миссис Голдсворти; видимо, она прислушивалась за дверью. Ее ласки и забота успокоили девушку, хотя та снова заплакала от нервного перенапряжения и на минуту-другую отошла в сторону.
— Ваша госпожа, кажется, очень хрупкая? — заметил я.
— Да, бедняжка! Она уже никогда не будет той девушкой, что раньше.
— Могу ли я спросить, вы ее мать?

— Её мать? Боже милостивый, нет! Я не достойна ничего большего, чем то, что у меня есть.
— А что же это, моя дорогая?
— Её слуга, бедный ангел! Её мать, я уверена, на небесах.
— Простите. Я помню, она вчера вечером сказала мне, что она сирота.
— Ах, бедное дитя, действительно сирота — сирота сердца, — добавила она, покачав головой и невольно став поэтичной.
— Боюсь, мой визит вас беспокоит, — сказал я, направляясь к двери, когда девушка снова появилась и, казалось, полностью взяла себя в руки.
— Ваш кашель требует особого внимания, а эти открытые окна...
— О, я умру без воздуха, — воскликнула она, и её глаза заблестели; — иногда даже собственные мысли кажутся мне удушающими.
— Ладно, мисс! — предупреждающе сказала её служанка, нетерпеливо взглянув на меня.
— Странная девушка, — подумал я; — но неужели она может поддаваться фантазиям... быть сумасшедшей?
— Если я когда-нибудь смогу вам помочь, пожалуйста, прикажите мне, хотя мы скоро уедем из Британии, так как вскоре отправляемся на Крым.
— Очень скоро? — спросила она, и её глаза и голос были полны искреннего любопытства.
— Не могу сказать точно когда, но, конечно, скоро.
Она прижала левую руку к груди, словно пытаясь сдержать кашель, и опустила ресницы. В тот момент она казалась необычайно очаровательной, нежной, скромной и похожей на Мадонну.
Я снова собрался уходить, но остался, так как очень хотел хотя бы узнать её имя.
— И вы с радостью идёте навстречу опасности и смерти? — спросила она, подняв глаза с печальной улыбкой в молящихся взглядах.

«Не с радостью, ведь мой путь полон терний; но несмотря на это я не боюсь смерти — я надеюсь».
«Смерть!» — задумчиво произнесла она, словно про себя, глядя на пятно крови на своем платке. «Каждый день я чувствую, что стою лицом к лицу с ней, и приму её, когда она приблизится, ведь смерть не представляет для меня никакого ужаса».
«Не говори так, дорогая», — сказала её спутница с смесью печали и раздражения в голосе; «хотя тот, за кого ты плачешь, и есть плохой человек, я это знаю».
«О, не ломай мне сердце такими словами, няня».
«Я думаю, ты просто считаешь себя хуже, чем ты есть на самом деле», — сказал я с искренним сочувствием в тоне и манерах. «Помни: впереди у нас долгое и прекрасное лето. Ты так молода, и жизнь ещё должна быть полна надежд для тебя».
«Надежда! О, нет, уже нет надежды! Моя судьба уже исполнилась!» — ответила она с сильной горечью в голосе; «значит, надежда для меня закончилась».
«Простите меня, но могу ли я спросить ваше имя? Я уже сказал вам свое», — сказал я, положив руку на её руку.
Её лицо покраснело сильно, почти болезненно. Это было лишь мимолетное покраснение, и когда оно прошло, она побледнела, как мрамор.
«Капитан Норклифф, если я не ошибаюсь?»
«Да; Ньютон Кальдервуд Норклифф... А ваше имя?»
«Агнес Ориоль».
«Боже мой!» — чуть не воскликнул я, когда вся тайна её жизни и поведения прояснилась передо мной.
Значит, моя загадочная незнакомка — это та бедная девушка, о которой шептали в казармах. Пассия Беркли — Агнес Ориоль, девушка, чьё письмо — вероятно, очень печальное — он оставил в Кальдервуде...

Я так осторожно обращался с ним, когда возвращал его ему. Именно его инициалы были на золотом кулочке у неё на шее, а его же была фуражка и сигара, которые привлекли моё внимание при первом входе в гостиную коттеджа. Для меня это была действительно неловкая ситуация — такое самопрезентирование и визит. Если бы меня там обнаружили, я не знал, насколько это могло бы поставить меня в невыгодное положение перед ним, а тем более перед другими людьми, чьё мнение для меня имело значение. И когда у меня возникали мысли о Чиллингемах и обо всей этой суматохе, я чувствовал, что с радостью поменялся бы местами с Синбадом на спине кита или с Даниэлем в логове льва.

ГЛАВА XVII.

О, если бы у нас были крылья, как раньше,
Когда сердце было как птица,
И оно парило в летнем воздухе,
И делало всё, что видело, прекрасным,
И пело всему, что слышало!
Когда мечты ставили печать истины
На все обещания юности!
ХЕРВИ.

Представиться внезапно жене мистера Де Уорр Беркли, если у него вообще была жена, можно было бы достаточно убедительно объяснить; но представиться мисс Ориоль, будучи её родственником, было просто невозможно.

Любое облегчение было невозможно, и в дни дуэлей это могло привести лишь к одному результату — пистолету! Что-то из того, что происходило у меня в голове, вместе с выражением растерянности, должно было отразиться на моем лице, ибо молодая леди, внимательно посмотрев на меня, словно ее ясные, светлые, но темно-синие глаза могли прочитать мою душу, вдруг опустила взгляд и сказала, пока цвет ее лица менялся, а грудь болезненно вздымалась:
— Я вижу, капитан Норклифф, что мое имя многое для вас объясняет; но не все — о, нет! не все. В моей короткой, но несчастной жизни есть тайны, которые вы никогда не узнаете — тайны, известные только Богу и мне самой!
— Это на самом деле ничего для меня не объясняет, мисс Ориоль, — ответил я с улыбкой, желая облегчить ее смущение, притворившись, что не знаю того, что было известно всем — ее двусмысленное положение. — Ведь я не помню, чтобы мы когда-либо встречались раньше.
— Но, возможно, вы слышали... Вы знаете мистера Беркли?
— Нашего? Да; несколько недель назад он был со мной в Шотландии.
— Об этом я знаю слишком хорошо, и это мешает мне спокойно жить, — сказала девушка, судорожно кашляя и прикрывая рот платком.
— Он часто бывает в этом районе, не так ли?
— Да.
— Может быть, в этом красивом домике?
— Нет, сэр.
— Тогда где же — в «Рекулверс»?
— В парке Чиллингхэм. С тех пор как он начал там бывать, он почти не приходит сюда. Разве вы не слышали... Разве вы не слышали, — повторила она, с трудом произнося слова, — что он собирается жениться на единственной дочери и наследнице лорда Чиллингхэма?
Я почувствовал, что стал почти таким же бледным, как и она, отвечая...

— Я определённо никогда не слышала о таком союзе; это, вероятно, глупая шутка сплетничающих соседей, — сказала она. Она печально покачала головой и с усталым видом села.
— Вы уверены, что мистер Беркли не был здесь после того, как я проводила вас домой прошлой ночью?
— К сожалению, да, абсолютно уверена. Почему вы спрашиваете? — спросила она, подняв взгляд; её глаза расширились.
— Потому что я мог бы поклясться, что видел его верхом на лошади на закате.
— В этом направлении?
— Нет, в сторону Кентербери.
— Ах, наверное, в сторону парка Чиллингхэм — вон там сейчас светится его фонарь!
— И мой тоже, — горько подумал я.
Интеллект этой девушки, будь он искренним или ложным, разбил мне сердце сильнее, чем я могу описать.
Однако, осознав насущную необходимость уйти, я взял свою шляпу и попрощался с ней; но чтобы узнать больше о передвижениях Беркли, пообещал, что, проезжая мимо, снова заеду и спрошу о её здоровье.
— Кулочек, который вы только что восстановили, был подарком мистера Беркли мне в тот роковой день, — сказала она. — И поверьте мне, сэр, что, что бы вы ни слышали обо мне или что бы вы ни думали, я «больше грешила против самого греха».
Через минуту я уже сидел в седле и направлялся обратно в Кентербери.
Хотя она и не знала этого, и не могла знать, эта несчастная девушка засеяла шипы в моей душе. Я не мог поверить в реальность происходящего.

От такой предательства со стороны Луизы, от такой легкости со стороны высокомерной графини, её матери, или от таких быстрых успехов со стороны Беркли, обладавшего всем богатством — тысячами фунтов, заработанными усилиями покойного пивовара… Как же я жаждал прибытия Коры, которая могла бы разрешить или объяснить некоторые сомнения, окружавшие меня! Моё сердце наполнялось гневом; однако я чувствовал, что люблю Луизу с такой страстью, что она готова была свести меня с ума! Поскольку мисс Ориоль, несомненно, знала что-то о действиях Беркли, а она и её верная спутница, старая миссис Голдсворти, могли оказаться неоценимыми помощниками в том, чтобы рассказать мне о происходящем в Чиллингхэм-Парке, — ведь ревность побуждала их к шпионажу, — я решил ещё раз или два посетить коттедж в Рекулверсах, когда смогу сделать это незамеченным. Я так и сделал, плохо представляя, насколько бедная девушка заинтересует меня своей печальной судьбой, и тем более не предвидя, что выбранный мной путь будет опасным. Но мучительная тревога, горечь подозрений и любовь к Луизе пересилили все сомнения и заслонили для меня всё остальное. С другой стороны, она сама стремилась узнать о действиях Беркли, которого, несмотря на его холодное отвержение, она любила слепо и отчаянно. Так мы могли быть полезны друг другу. Иногда моё сердце отвращалось к такому способу действий; но у меня не было другого выхода, пока не приедет моя кузина Кора. Когда я подъехал к двери гостиницы, моё сердце забилось сильнее, когда я увидел там Вилли Питбладо, ожидавшего меня. «Наконец-то письмо!» — воскликнул я, когда он подошёл. «От полковника, сэр», — сказал он, касаясь своей шляпы с пером. «Полковник?» — повторил я с разочарованием и удивлением, распечатывая записку. Её содержание было кратким:

«Мой дорогой Норклифф, — поскольку казармы здесь становятся слишком переполненными из-за индийских войск и прочего, ваш полк направляется в Кентербери на неделю-две, чтобы разделить помещения с уланами. Вероятно, вы останетесь там до прибытия основных сил. Вам не обязательно возвращаться в штаб, если только вы сами этого не захотите; однако можно явиться к подполковнику, командующему объединенным кавалерийским гарнизоном в Кентербери. Сегодня в столовой необычная ситуация: у нас будет много гостей, а также оркестр. Жаль, что вас здесь нет.

Поверьте мне и т. д.,
Лайонел Беверли, подполковник»

«P.S. — Вы должны ежедневно тренировать полк в владении мечом и копьем верхом».

«Как повезло! — подумал я. — У меня будет Кентербери в качестве базы для действий, а „Рекулверсы“ — в качестве аванпоста; я буду располагаться здесь, а Чиллингхэм находится совсем рядом! Когда полк отправляется в путь, Уилли?»
«Завтра утром, сэр, под руководством мистера Джоселина».
«Хорошо. Отнесите мою визитку начальнику казарм, моих лошадей — в конюшню, и займитесь моими апартаментами. Я останусь в отеле до прибытия полка».
В тот день я не поехал в „Рекулверсы“, хотя обыскал все дороги в окрестностях города — через Стерри, Брамлинг и Хортон.
На следующее утро я проехал пару миль в направлении Оспринга и вскоре увидел полк, медленно двигавшийся вдоль пыльной дороги в Кенте; острия их копий сверкали на солнце, а их красно-белые цвета…

Флаги и длинные перья на квадратных кепих мужчин развевались на ветру, пока я подъезжал к ним; я был в муфте. Мой лейтенант Фрэнк Джоселин и корнет сэр Гарри Скарлетт — оба приятные и джентльменские молодые люди; они могли бы стать прекрасным дополнением к моему пребыванию в Кентербери, если бы не надежды, страхи и планы, которые занимали меня. Они спросили меня, как мне нравится город-собор, и на их лицах была улыбка; эта улыбка, в сочетании с моими секретными мыслями, раздражала и беспокоила меня. Но я не мог этого заметить. В сопровождении множества грязных людей мы направились прямо к тем просторным казармам, предназначенным для кавалерии, артиллерии и пехоты, что находились на дороге, ведущей на остров Танет. Там уланов быстро распределили по казармам, лошадей поставили в стойла, накормили и напоили. В тот вечер мы ужинали вместе с хусарским корпусом; мы стали почетными членами его столовой во время пребывания в Кентербери. От Джоселина я узнал, что в течение последних трех дней Беркли почти не бывал в казармах. Надежда на то, что я зря себя мучил, исчезла, и остался только страх. Пока первые бокалы проносились по столу, я незаметно ушел, не меняя формы, и быстрым шагом направился прямо к дому мисс Ориоль. Луна только-только взошла над морем, а последние звуки комендантского часа угасали, когда я подъехал к двери ее коттеджа. Она была одна и пила чай; она приветствовала меня так, будто слегка сомневалась в искренности моего визита, и в ее поведении читались чувства стыда, смущения и неловкости; я почувствовал себя настоящим вторгшимся. Но я просто спросил, не слышала ли она чего-нибудь нового о Беркли.

Она призналась, что так и было, и с печалью сказала, что в течение последних трех дней он постоянно находился в парке, тем самым подтвердив то, что рассказал мне Фрэнк Джоселин. В ходе ещё одних-двух визитов я постепенно узнал по частям всю печальную историю этой бедной девушки и о том, как она стала жертвой сначала злой судьбы, а затем бездушного циничного человека вроде Де Уарра Беркли.

ГЛАВА XVIII.

Где те яркие и тщетные иллюзии,
Которые предсказывала фантазия?
Они снова погрузились в свои тихие пещеры,
Утренние зори Севера!

О, кто бы захотел пережить эти видения,
Хотя бы они и кажутся прекрасными,
Ведь земля — лишь пустынный берег,
А жизнь — утомительный сон!
МОИР.

Она была сиротой, дочерью бедного священника из уединённой деревни на границе Уэльса. Её мать, также дочь священника, умерла, когда Агнес была совсем маленькой. Таким образом, она осталась единственной опорой и утешением…

Старик входил в преклонный возраст, и он очень любил её — тем более, что из всех их десяти детей она одна выжила: у неё был младший брат, красивый мальчик с золотистыми волосами (тот самый, чья миниатюра привлекла моё внимание). Остальные погибли рано; все они обладали той ужасной болезнью, семена которой теперь созревали в теле Агнес — туберкулёзом. Старый священник видел, как одного за другим его дети уносили из маленького соломенного домика священника, у ворот деревенской церкви, покрытых плющом, и как их кладли рядом с матерью — в ряд маленьких травяных могил, где весной росли фиолетовые и золотистые крокусы, а летом — белоглазые маргаритки; всё это выглядело так же ярко, словно под ними не были похоронены последние надежды разбитого сердца. Спустя некоторое время тень смерти снова опустилась на старый священничий дом, и белые волосы священника были положены в пыль, рядом с тихой маленькой саксонской церковью, в которой он так долго служил; теперь десять могил когда-то любящей семьи лежали рядом друг с другом, без камня, который бы их отметил. «В дни, предшествовавшие этой последней беде, капитан Норклифф, — сказала мисс Ориоль, — когда мой бедный отец ласково брал моё лицо в свои дрожащие старые руки, целовал мой лоб и гладил мои волосы, он говорил мне, что моё имя, Агнес, означает нежность — на самом деле, агнец; оно происходит от латинского слова Agnus. И когда он благословлял меня сердцем, чистым, как будто он молился Богу, как же мало я могла предвидеть, кем стану! О, мой отец… о, моя мать! Какой у меня был жизненный путь! А после смерти отца — какая юность! Я часто вспоминаю слова мадемуазель де Энкло: когда, в расцвете своей красоты, она восклицала перед принцем Конде: „Если бы кто-нибудь…“»

Однажды кто-то предложил мне такую жизнь — я бы умерла от горя и страха!
Мой отец умер; новый владелец пришел, чтобы забрать наш дом вместе с простой мебелью и оценить её стоимость. Погасив несколько долгов, у меня осталась небольшая сумма денег. Я оказалась в Лондоне вместе со своим младшим братом, который был слабым и больным. Нам приходилось зарабатывать на жизнь, используя мои таланты — в основном музыкальные, ведь я довольно хорошо играю на инструментах.
Она продолжала рассказывать мне о всех своих мучительных испытаниях, опасностях и тяжких страданиях, а также о страданиях её младшего брата, на котором сосредотачивались все её любовь и надежды. Каждый день, в вонючей обстановке скромной квартиры, далеко от зеленых полей, яркого солнца и шумящих лесов того дорогого старого дома на склоне холмов Денбиг, бедный ребенок становился все более слабым. Её сердце разрывалось от боли, когда её небольшие сбережения исчезали, как снег весной; затем исчезли и её немногие украшения, а работу не находилось.
Её мучила нищета, а ужасные предчувствия насчет будущего не давали ей покоя. Она вспоминала все те ужасные истории о бедняках в Лондоне, которые мы читаем каждый день — о том, как они погибают под ногами огромных толп, стремящихся к выживанию или к удовольствиям. Иногда у неё возникали сомнения относительно самого Бога, Его милосердия и справедливости — так же, как сейчас, когда человек, которого она больше всего любила и которому доверяла, обманул её.
В конце концов она нашла работу музыканта-исполнителя: она часто выступала на балах и вечеринках в Лондоне, играя на фортепиано за полгинеи в ночь, чтобы заработать немного денег на пропитание для своего страдающего ребенка и для себя.

Получив свою плату из рук какого-нибудь сонного дворецкого или высокомерного слуги, она каждую ночь оборачивалась в свой тонкий плащ и, покинув теплые и переполненные людьми комнаты, спешила по темным, мокрым и заснеженным улицам к почти ужасной квартире, которую даже ее привычка к чистоте не могла сделать более уютной. Там ее ждал бедный, худой, бодрствующий мальчик с большими, печальными, серьезными глазами. Вскоре у нее начались простуда и кашель; тогда ее охватил ужас: если она серьезно заболеет и не сможет выполнять обязанности перед своими работодателями в ближайшем музыкальном магазине, откуда тогда будет еда у мальчика? А если она умрет — возможно, в больнице — какая же будет его судьба, его конец в чужих, менее заботливых руках?

Тогда, плача над ним в тишине ночи и вспоминая молитвы, которым научил ее старый отец, она старалась успокоиться и заснуть, как тот мальчик, лежавший у нее на груди. Но ее сны, даже если они пока не были полны ужасов, всегда наполнялись печальными воспоминаниями о прошлом: добрые лица и милые улыбки умерших ярко возникали перед ее глазами, а знакомые голоса казались сливающимися с шумом лондонских улиц или с шелестом родных долин, с приятным шелестом листьев летом в лесах старого приходского дома, который она больше никогда не увидит, или с зелеными холмами Денбига, что окружали его.

Ожидая и боясь, что мальчика заберут у нее, она взяла в руки карандаш — в использовании которого она была очень искусна — и создала портрет, висящий в ее маленькой гостиной. Этот произведение любви поразило меня своим странным сходством с ней самой.

Однажды, на каком-то вечеринке в Уэст-Энде, она вспомнила, что видела меня раньше. Увидев меня в униформе, она снова вспомнила все до мельчайших деталей.

Её; и кажется, в ту самую ночь, когда все остальные забыли о бледной и уставшей музыкантше среди суматохи и веселья в столовой, я прислал ей торт и вино, а торт она тайком положила себе в карман для своего младшего брата; но об этой случайной встрече у меня не было никаких воспоминаний.
В другой раз произошло так, что эта заброшенная и одинокая, но талантливая «девушка», мимо которой проплывали молодость, красота и веселье в белом атласе и бриллиантах, кружевах и цветах, привлекла внимание мистера Де Уорра Беркли. Её нежные и печальные взгляды на своих бывших равных привлекли его внимательный взгляд; а изящная вежливость, с которой она соглашалась на их просьбы играть быстрее или медленнее, а также высокое мастерство её исполнения — всё это он заметил.
Была одна из таких ночей, как и другие: старые знакомые проходили мимо неё в вальсе и галопе, а бывшие друзья тоже, без улыбки и взгляда узнавания; однако, вспоминая ребёнка дома, с разбитым и опухшим сердцем она продолжала играть механически.
С ней произошло какое-то необычное оскорбление, и пока она играла, от горечи в душе её горячие слёзы падали на клавиши пианино. В тот момент для Беркли было легко представиться. Он сделал это так тихо, так уважительно, что бедная девушка почувствовала облегчение. Она никогда не подозревала его, и, как это часто бывает в несчастье, он встречался с ней три ночи подряд, почти одну за другой, в трёх разных местах. Так возникла близость между ними.
На третью ночь дождь лился ливнями по пустынным улицам пригорода. Промокшие кустарники и ограждения сада мерцали в свете фонарей, а тёмные облака проплывали над головой тёмными массами. Это была бурная ночь, скорее утро, и, казалось, даже полицейский в масляном плаще не был где-либо поблизости.

Крепко обернув вокруг себя свой изношенный шаль, Агнес, напуганная и растерянная, начала путь домой — трусливо и дрожа, предстояло преодолеть несколько миль до Лондона. В этот момент Беркли, который умело задерживался до последнего, вежливо предложил ей место в своей карете. Отвезя её туда, где она указала, он узнал адрес её жилища и отметил её себе в качестве добычи. Забота Беркли вызвала у девушки благодарность, а не страх, и вскоре он пробудил в ней страсть к нему. «Чем больше молодая девушка верит в чистоту, — пишет один писатель, — тем легче она отдаётся, если не своему возлюбленному, то по крайней мере своей любви; ведь, не имея недоверия, она лишена силы. И завоевать любовь такой девушки — это триумф, который любой двадцатипятилетний мужчина может добиться, когда захочет. И это правда, хотя молодых девушек окружает чрезмерная бдительность и все возможные защитные меры». Описать постепенное падение Агнес, то, как Беркли умело завоевал над ней власть, проявляя притворный интерес к её больному брату, и как щедро обеспечивал те удобства, которые бедный ребёнок никогда не имел даже в доме своего отца-священника, я не могу, да и мой читатель не сможет этого понять. Достаточно сказать, что добрая Агнес попала в ловушку, как и наши общие предки раньше, и стала той, кем я её теперь нахожу.

* * * * *

С того часа она больше никогда не знала истинного покоя, а воспоминания о родителях, смешанные с муками раскаяния, преследовали её день и ночь. Как тонущий человек цепляется за соломинку, так и она цеплялась за отчаянную надежду, что Беркли будет любить её до конца жизни и что он спасёт её…

Обещание жениться на ней — ведь она любила его слепо и преданно, всей силой своего молодого сердца, всей страстью первой и единственной любви. Изменение образа жизни: работа целый день и музыка всю ночь, постоянные переходы туда-сюда под дождем или снегопадом — безусловно, было огромным; но это изменение не принесло ни радости, ни спокойствия духа. В начале своей любви у неё было тысяча капризов, и её хитрый возлюбленный был готов удовлетворить их все; но, к счастью, её вкусы были простыми, и она отказывалась от приглашений на спектакли или оперы, от сельских вечеринок и от всего, что требовало публичного присутствия. Но теперь наступило возмездие: её слезы и печаль раздражали его, и он начал исчезать. Роскошь, которой он её окружал, не приносила ей счастья, а её младшему брату — здоровья; ребёнок умер, спокойно скончавшись однажды ночью во сне, и был похоронен не на приятном зелёном кладбище деревни, где покоились его родственники, а на ужасном, вонючем лондонском кладбище, среди застарелой человеческой земли; и когда уносили маленький гроб с серебряными украшениями, Агнес Ориоль, бросив на него букет лилий, почувствовала, что теперь у неё нет никаких настоящих связей на земле, кроме как со своим возлюбленным, но даже от него она отстранялась в такой момент. Она стояла одна у маленькой могилы, единственная скорбящая там. Она думала попросить Беркли составить ей компанию, но его присутствие казалось бы своего рода осквернением могилы чистого и невинного мальчика, и перед её глазами постоянно возникало лицо отца. Её нежелательное раскаяние раздражало его, и он без сожалений наблюдал за муками её души, за тем, как исчезал блеск из её глаз, как увядали розы на её щеках. Она старалась скрыть печаль, которая отравляла её жизнь, понимая, что это только вызывает у него отвращение. И по мере того, как росла эта печаль, уменьшалась и её сила…

Покраснение от истощения и преждевременное увядание охватили её хрупкое личико. Теперь он часто отсутствовал у неё на недели, и эти периоды казались невыносимыми, ведь любовь к нему стала для неё привычкой; а разорвать эту привычку казалось равносильным разрушению всей её слабой жизни. Он также перестал давать ей деньги. Её прежние музыкальные связи полностью прервались. У неё часто не было средств к существованию, кроме как от продажи украшений; в конце концов она рассталась со всем, кроме свадебного кольца матери, которое хотела похоронить вместе с собой. В прошлом январе она узнала, что Беркли находится в Колдервуд-Глен в Шотландии. Она написала ему очень жалобное письмо, но он так и не ответил на него; в тот момент она, вероятно, умерла бы, если бы её няня Голдсуорти — старая и верная служанка её отца — не нашла её и не привела в этот домик недалеко от Рекулверса. Когда лансеры находились в Мейдстоуне, Беркли время от времени навещал её и притворялся, что по-прежнему разделяет её взгляды на брак, чтобы развлечь её, но делал это в тайне; позже он полностью презирал её письма. Более того, она пришла к горькому выводу, что он ненавидит её, поскольку у неё были его письма, которые юридически могли его подставить. Тот, кто причиняет вред другому человеку, никогда не прощает его за то, что тот вынес. Он одновременно ненавидит и боится его; и именно с такими чувствами Беркли боялся и ненавидел бедную девушку, которую обидел. Такова была простая, неприукрашенная история Агнес Ориоль, которую она рассказывала в те моменты, когда её не мешал сильный кашель, связанный с туберкулезом. «У меня теперь есть только одно желание, — добавила она, лёжа измотанной, — но я не могу его исполнить».

— Разве это так трудно осуществить? — спросил я тихим голосом.
— Есть преодолимые трудности.
— А это желание?
— Это желание навсегда покинуть это место, — сказала она почти шепотом, пока горячие слезы беспрепятственно катились по её бледным щекам; — и… и…
— Куда уйти?
— Чтобы посмотреть на могилу бедного папы и дорогой мамы, а потом умереть.
— Нет, нет, не говорите в таком отчаянном тоне, — уговаривал я, чувствуя, что я, молодой офицер кавалерии, совершенно не подхожу для утешения или совета в такой момент; я встал, чтобы уйти, ведь уже был поздний вечер.
— Это желание настолько сильно в сердце бедной девушки, сэр, что она обязательно умрёт, если мы не поможем ей, и если только ангел не придёт с небес; я не знаю, как это сделать, — сказала миссис Голдсуорти, громко плача, как и все люди её класса; она проводила меня к двери и к моей лошади, которая нетерпеливо топтала землю, а на её шерсти и седле была роса.
— Отведите её туда без промедления, мой добрый друг, — сказал я.
— Вчера она разделила свою последнюю монету с бедным рыбаком, чтобы купить что-нибудь для его больной жены.
— Боже мой! Значит, у неё совсем нет средств?
— Совсем, сэр; а если мистер Беркли…
При звуке его имени я ударил каблуками о гравий и воскликнул:
— Бедная девушка, я дам ей средства.
— Вы, сэр?
— Да.
— О, сэр… но она никогда не примет их от вас, — сказала миссис Голдсуорти, громко рыдая, уткнувшись лицом в фартук.

«Она должна это сделать; пусть помнит обо мне в своих молитвах, когда я буду далеко. Завтра в восемь вечера я снова буду здесь в последний раз, мой дорогой друг, и дам ей всё, что ей нужно». Прежде чем медсестра успела ответить, я уже сидел в седле и закрыл железные ворота; но как только я уехал, я чуть не наступил на человека, одетого в пончо и опиравшегося о столб ворот — не знаю, слушал он или спал; однако, если бы я посмотрел внимательнее, возможно, узнал бы лицо с усами моего бывшего друга, мистера Де Уорр Беркли. Оказалось, что этот бездельник, этот подслушивающий, был именно он. Теперь планом — игрой — моего дружески полного офицера-брата было обойти меня и полностью подчинить свою судьбу (и свои долги) леди Луизе Лофтус; каков будет результат, мы скоро увидим. По дороге домой, по дороге Тэнет, я был погружен в размышления; я жаждал, чтобы Кора приехала и прояснила тайну поведения Луизы, но в то же время боялся встретиться с кузиной или заговорить с ней на эту тему. Я сочувствовал этой бедной, потерянной женщине, которую только что покинул, и снисходительно относился к её образу жизни, находя оправдания для её судьбы и падения. Её необычайная красота способствовала таким чувствам: болезненное состояние её здоровья придавало её темно-синим глазам удивительный блеск, а прекрасной коже — поразительную прозрачность; я испытывал огромное удовлетворение от того, что могу исполнить, возможно, её последнее желание — совершить паломничество на место покоя её родителей. Вспомнились мне прекрасные стихи честного Голдсмита:

Единственное искусство, способное скрыть её вину,
Спрятать её стыд от всех глаз,
Дать раскаяние её возлюбленному
И заставить его разрыдаться — это умереть!

В то же время я считал крайне сомнительным, что какая-либо подобная катастрофа сможет постичь Беркли. Если бы Агнес Ориоль была морщинистой старухой, возможно, стоило бы подумать о том, буду ли я — молодой офицер кавалерии — проявлять такую чрезмерную филантропию в её деле. Надеюсь, что да. Прибыв в казармы, моей первой задачей было отправить Питбладо ночным поездом в штаб с запиской для казначея М’Голдрика с просьбой дать хотя бы пятьдесят фунтов, сказав, что мне нужны эти деньги, и что я должен получить их к полудню завтрашнего дня.

ГЛАВА XIX.

Но обидно то, что мне совсем не заслуживается никакого похвалы;
Любовь ко мне никогда не сводила людей с ума,
Если бы речь шла не о ней.

Если бы речь шла не о ней,
И не о том самом лице,
То, по крайней мере, до сих пор
На её месте уже было бы двенадцать дюжин других женщин.
СЭР ДЖОН САКЛИНГ.

Вскоре, на раннем поезде, прибыл Уилли Питбладо с деньгами от М’Голдрика, а также с тем, что вызвало у меня одновременно и удивление, и раздражение — краткой запиской от моего друга Джека Стадхоума, адъютанта. В записке он сообщал, что, согласно слухам, которые он, Скривен и Уилфорд слышали — слухам, распространяемым коварно, неизвестно как и кем, в бильярдных залах, которые мы посещали, а также в самом казарменном городке Мейдстоун, — о моих визитах в определенную романтическую хижину недалеко от Рекулверсов было хорошо известно. Конечно, я мог не иметь злых намерений; но было ли разумно или мудро ставить себя в ситуацию конфликта с коллегой-офицером?
Цель этого дружеского письма от Джека была совершенно ясна, и это вызвало у меня новый приступ гнева на Беркли. Кто, если не он, мог коварно распространять эти слухи о том, что он один знал или чем мог интересоваться? Я знал его хитрые и коварные методы действий; его конечной целью, без сомнения, было то, чтобы эти слухи против меня как можно скорее дошли до Чиллингхэм-Парка.
Однако, находясь далеко от штаба, я ничего не мог поделать в этом вопросе и пока что мог только «усмехаться и терпеть».
После утреннего парада, по приказу полковника Беверли, я лично руководил тренировками солдат с мечами и копьями. Я был настолько поглощен текущими делами, что не заметил элегантного фаэтона, запряженного парой серых пони, с проводником в униформе на ярко-сером коне, который въехал на двор казарм и остановился неподалеку, словно его пассажиры хотели наблюдать за ходом тренировок.
Через несколько минут сержант-майор Стэпилтон подъехал на своем коне и сказал:
— Простите, капитан Норклифф, но ваши друзья ждут вас, сэр.

Обернувшись в седле, с каким удивлением я увидел леди Луизу и Кору в фаэтоне, которым управлял Беркли, одетый в очень элегантный дневной костюм. Соскочив с лошади, я спрятал меч, передал поводья Стэпилтону и, обратившись к своему лейтенанту Джоселину: «Фрэнк, будь добр, как настоящий джентльмен, закончи за меня этот учебный приём», — тут же поспешил поприветствовать своих прекрасных подруг, чей визит, как мне казалось, был связан с Корой.

«Как это интересно!» — сказала леди Луиза, протягивая свою аккуратно надетую в перчатку маленькую ручку с сияющей улыбкой и начав имитировать мой последний приказ: «Готовьтесь к спуску с лошади! Раз — копьё должно быть вытащено из ведра, правая рука опускается до уровня предплечья; два… ах, я забыла номер два; вы действительно страстный любитель таких упражнений».

Среди этих шуток я заметил, или мне показалось, что я заметил, глубокий взгляд беспокойства и скрытого смысла, особенно когда она добавила: «Очевидно, вы больше цените работу этого инструктора, чем меня».

Моё сердце наполнилось внезапной радостью, от которой я не знал, что сказать; но я поцеловал руку Коры, чтобы скрыть своё смущение.

«А что насчёт доброго сэра Найджела, Кора?» — спросил я.

«Папа приезжает в Англию, чтобы проводить вас и забрать меня домой», — спокойным голосом ответила моя кузина. «Домой, в Колдервуд, когда всё закончится».

«Всё закончится?»

«Я имею в виду, когда армия уйдёт».

«Значит, вы на отпуске, Беркли?»

«Ах-ха-ха, да, примерно на день или два. Дуцид выполняет обязанности в Мейдстоуне», — протянул он.

Мне приходилось продолжать притворяться, хотя в поведении моего товарища было заметно явное выражение торжествующей улыбки, что вызывало у меня значительное беспокойство.

— И теперь, сэр, что вы можете сказать в свою защиту? — спросила леди Луиза, постучав по моей эполете зонтом и говоря с притворной строгостью. — Значит, правила общества нужно нарушать ради ваших предпочтений? Дамы должны обслуживать джентльменов? Вы же расквартированы прямо в Кентербери, но так и не пришли к нам.

— Леди Луиза, — начал я, но не зная, что сказать, ведь я и представить себе не мог, что она сомневается в причинах моего отсутствия в Чиллингеме.

— Что же мне об этом думать? — продолжила она, улыбаясь.

Беркли засмеялся. По-видимому, он считал, что между нами наступает холодность.

— Вспомните мою конституциональную робость, — попросил я.

— Робость у капитана кавалерии! — воскликнула она, смеясь.

— Я надеялся, что хотя бы граф вспомнит обо мне.

— Значит, вы знали, что я нахожусь в парке Чиллингем? — заметила она с легким раздражением.

— Да, — ответил я, успокоенный её любящим упреком. — Письмо сэра Найджела сообщило мне об этом.

— Но вы так и не пришли к нам ни разу, а я так хотела вас увидеть, ведь у меня было много новостей о нашем пребывании в Колдервуде.

— Но граф не оставил визитки, а ваша мама тоже не писала; да и правила общества! — настаивал я, продолжая жаловаться.

— Это просто глупые правила! Когда же влюбленные их соблюдали? — спросила она тихим шепотом, пока Беркли обращался к Джоселину, а её темные, сверкающие глаза бросили на меня взгляд, от которого я всё забыл. — Ну вот, вот визитки папы и мамы с прямым приглашением в Чиллингем. Вы пообедаете с нами сегодня вечером, не так ли?

— С удовольствием.
— Папа и мама будут ужинать в Приори, но в другой день вы сможете их увидеть.
— А во сколько?
— В восемь.
— В восемь! — повторил я, ведь это было именно то время, когда у меня была встреча с Агнес Ориол, а парк находился в противоположном направлении от казарм. Это была дилемма! Но я решил, по возможности, сдержать обещание перед обеими, и сказал:
— Простите, пожалуйста; но, подумав, я понимаю, что не смогу быть там в это время.
— Правда?
— Но я появлюсь там вскоре после этого в гостиной.
— Что вас мешает? — спросила она, подняв свои темные брови.
— К сожалению, долг.
— В таком случае я должна вас извинить. Преданность мне не должна стоять выше того, что вы обязаны королеве. Тогда до вечера, прощайте.
Она протянула мне руку и с неописуемой грацией поклонилась. Я взял её руку в свою; я бы, конечно, поцеловал её, если бы рядом не были солдаты и десятки бездельников, которые ленясь сидели у окон казарм в своих куртках или рубашках. На её ярком лице была прекрасная улыбка, которая резко контрастировала с печальным и тоскливым взглядом мягких темных глаз Коры; и когда фэтон уехал с площади казарм, я забыл попрощаться с Беркли, хотя искренне желал ему всего наилучшего. Я даже забыл обратиться к Коре или вернуться к солдатам. Я забыл обо всем: о письме Стадхоума и его значении; и, оставив Джоселина заканчивать тренировку как он хочет, механически пошел в свои покои, переполненный сильными эмоциями, и помнил лишь о том, что Луиза любит меня — все еще любит!

В тот день я мог предвидеть конец всего! Я считал часы, проходившие с того момента, когда я должен был быть в парке. Я решил, что, если это возможно, сделаю все возможное, чтобы заслужить расположение графа и графини; но потом пожалел, что отказался прийти на ужин, и подумал, что мог бы совершить свой последний визит в коттедж в Рекулверсе примерно на час раньше и выполнить свой филантропический долг, даже рискуя быть замеченным; хотя, честно говоря, я боялся этого именно из-за ситуации с Луизой; а теперь, когда облака, нависшие над моим горизонтом, рассеялись, несчастная жертва Беркли больше не могла мне быть полезна.

Беркли внимательно наблюдал за моей встречей с Луизой и сразу оценил всю ситуацию, или, по крайней мере, так ему казалось. Он опасался, что веселье леди Луизы было слишком спазматичным, чтобы быть искренним у человека, который обычно был спокоен и сдержан; следовательно, за ним скрывались какие-то более глубокие эмоции. Мои чувства при её появлении и во время всей встречи, наверное, были очевидны даже для менее заинтересованного наблюдателя, чем Беркли, и вся его душа была охвачена чувствами ревности, соперничества и мести!

Поскольку в течение последнего месяца и больше у него был полный доступ в парк Чиллингхэм, он, по его мнению, уже укрепил свои позиции, если использовать военную терминологию, — у него были все карты в руках, и он не собирался терять времени, чтобы выяснить, как леди Луиза относится к нему.

Холодный, тщеславный, высокомерный и безразличный, этот равнодушный новоявленный аристократ обдумывал свои планы, пока фаэтон ехал по дороге в Кентербери; аристократический вид ворот с короной и башенками, обширные зеленые лужайки, простирающиеся под величественными вязами, аккуратно подстриженными — лужайки, которые, возможно, не вспахивались с тех времен…

Шотландец и англичанин сразились на мечах при Флоддене и Пинки; это ещё больше разжего в нём огонь амбиций и заставило его решиться заменить меня любой ценой. Одно он твёрдо решил: хотя времена физических убийств давно прошли в английском обществе или существуют лишь на страницах сенсационных романов, если ему не удастся завоевать Луизу Лофтус, то и я никогда не добьюсь успеха.

ГЛАВА XX.

Так тень не может уйти,
Которая лежит на твоём сердце;
Нет солнца в земных небесах,
Что могло бы рассеять её мрак.

Ведь на ней пятно лжи,
И жестокости, и коварства —
А это пятна, что никогда не исчезнут,
И тени, что никогда не улыбнутся.
Мисс Лэндон.

Дом Чиллингхэма — один из самых величественных в той части Англии. Он состоит из большого центрального здания и перистиля, с двумя крыльями, выступающими вперёд и образующими своего рода четырёхугольник. Он выполнен в стиле, который…

Он был построен примерно в 1680 году вторым представителем этого рода, которому при восстановлении монархии был присвоен титул графа. Здание полностью построено из красного кирпича, за исключением восьми коринфских колонн перистиля, большой лестницы, ведущей к нему, а также сложных карнизов, угловых элементов, балюстрад и ваз, все это было сделано из белого известняка. Стиль здания относится к палладианскому стилю. На центральном фризе высокохудожественно высечены гербы семьи Лофтусов: шеврон, окруженный трьмя трефолями, поддерживаемый двумя орлами; гербовый щит содержит изображение руки, держащей боевой топор, а также девиз «Prend mot tel que je suis», что означает «Прими меня таким, какой я есть». Здание расположено на небольшом возвышении в центре просторного парка; все украшения добавлены для того, чтобы гармонировать с естественной красотой этого довольно ровного и спокойного места. Хотя и имеет аристократический вид, здание сильно отличается по стилю от смелого, необычного, мрачного и романтического особняка Калдервуда с его башенками и амбразурами для пуль или стрел; на самом деле это стиль зданий, характерный почти исключительно для Англии и Голландии. Кора и Беркли были единственными гостями в парке. После того как он помог дамам выйти из фэтона, он попросил нескольких минут для беседы с леди Луизой в библиотеке или в оранжерее — где бы она ни пожелала — после обеда. Она покраснела от раздражения из-за такой странной просьбы, взглянула на часы и сказала: «Мы обедаем в два. Папа и мама в Кентербери; у меня есть письма, которые нужно написать, но я буду в библиотеке в шесть — то есть за два часа до ужина». «Спасибо; тогда мы встретимся после этого», — сказал он, снял шляпу и, с самодовольной улыбкой, последовал за ней и Корой в мраморный вестибюль.

— Что же он может сказать в такой торжественной обстановке, Кора? — прошептала Луиза.
— Не могу представить, — ответила моя кузина, думая о чем-то другом.
Обед, в котором присутствовали эти трое, а также высокий дворецкий с белыми волосами и белым жилетом и трое слуг в ливреях, прошел почти в неприятном молчании, ведь все были поглощены собственными мыслями или планами.
Беркли, который время от времени смотрел на Луизу с явно выраженным восхищением и самодовольством, считал, что отсутствие графа и графини в этот важный момент способствует его успеху — возможности для интимной беседы в этом обычно многолюдном и всегда аристократическом доме были крайне редки.
Леди Луиза, которая наполовину догадывалась о надеждах своего поклонника, была полна мыслей о своей короткой и поспешной встрече со мной; ожидая какого-то развития событий, она чувствовала себя утомленной и обеспокоенной. А бедная Кора думала только о себе; в её сердце тайно скрывалась боль — нет, это была огромная печаль, которую никто не мог понять или сочувствовать, ведь она не любила делиться своими чувствами. Поэтому, хотя она делилась всеми секретами и сплетнями леди Луизы, сама почти ничего не рассказывала в ответ.
Таким образом, обед шел крайне медленно, как считал Беркли. Он почувствовал облегчение, когда леди Луиза встала и с улыбкой сказала Коре:
— Простите, я сейчас пойду писать письма. — Затем, обращаясь к нему, добавила: — Я не забуду. Ещё одна улыбка, которая, если бы он смог её правильно интерпретировать, вряд ли предвещала успех его заветных планов.
В назначенное время леди Луиза отправилась в библиотеку, где уже ждал Беркли, чья смелость то уменьшалась, то возрастала. Он предложил ей место, а затем, после нескольких слов уговоров…

Он взял её правую руку в свои, и поскольку она не сразу отдернула её, он набрался новой смелости и официально заявил о своей любви и восхищении ею. Затем, прежде чем она успела что-либо сказать, он начал рассуждать о своих финансах, социальных привычках, доходе — около шести тысяч в год — своих будущих планах и многом другом в том же духе.
Леди Луиза оставалась совершенно молчалива, и это молчание, поскольку у него больше не было что сказать, вызвало у него безграничное смущение.
«Вы не говорите — вы не отвечаете, дорогая леди Луиза. Разве вы меня не понимаете? Я говорю вам, что люблю вас всей преданностью, на которую способно человеческое сердце, и прошу вас простить — ах, ах — дерзость того, кто во всех отношениях так недостоин вас, осмелившегося обратиться к вам на языке любви; но кто может контролировать — ах — чувства сердца!»
Она по-прежнему молчала.
«Скажите, что сочувствуете — скажите, что — ах — понимаете меня!» — настаивал он.
«Я понимаю, но не могу сочувствовать вам», — спокойно ответила Луиза, не выказав ни малейшего волнения или смущения. «И прошу вас убедиться, что в этом вопросе вы должны…»
«Обратиться к графу, вашему отцу, дорогая леди Луиза — ах, ах — письменно или устно?» — был её холодный и быстрый вопрос.
«Ни устно, ни письменно», — сказала она, вставая и проявив такое достоинство, что Беркли почувствовал себя невыносимо ничтожным.
«Ах, ах — дурочка! Тогда как же?» — спросил он, прибегнув к своим очкам.
«Я собиралась сказать, что благодарю вас, мистер Беркли — искренне благодарю — за огромную честь, которую вы мне оказываете, обращаясь ко мне таким образом и делая мне такое предложение; но вы должны постараться избавиться от всех подобных мыслей».

Больше никогда не буду любить вас, ибо я никогда, никогда не смогу вас полюбить! Простите мне это крайне болезненное признание и позвольте мне уйти.
Её холодность и почти безразличное поведение разозлили Беркли и ранили его чрезмерно высокое самолюбие.
«Ваши свадебные цветы, — с горькой улыбкой сказал он, — должны быть смешаны с увядшими листьями клубники какого-нибудь англо-нормандского рода, полагаю?»
«Не совсем так, сэр. У меня есть надежды, признаю, но они не так велики», — ответила она спокойным и уверенным взглядом, хотя её верхняя губа дрожала от сдерживаемой гордости и гнева.
«Правда ли это?» — насмешливо спросил Беркли; его привычная дерзость снова помогла ему. «Значит, вы окончательно отвергаете меня, леди Лофтус?»
«К сожалению, сэр, да — окончательно. Давайте постараемся забыть эту крайне неприятную сцену и, если возможно, снова стать друзьями».
«А за кого же вы меня отвергаете?» — спросил он, когда гордость и ревность ослепили его относительно всех будущих последствий.
«За кого, сэр, для вас не имеет значения».
«Я думаю, что для меня это очень важно».
«Возможно; но позвольте напомнить вам, мистер Беркли, что я не привыкла к таким вопросам».
«О, — сказал он, глубоко поклонившись, — прошу прощения. Но если вы не хотите сказать мне, кто он, леди Луиза, могу ли я иметь честь сказать вам об этом?»
«Если хотите», — ответила она, отвернувшись наполовину и пожав плечами; её лицо покраснело, а темные глаза заблестели от внезапного гнева.
«Это тот, кто, возможно, сейчас находится с какой-нибудь ничтожной женщиной, чье общество он предпочитает вашему… ха-ха! Бывшая любовница какого-нибудь…»

— Брат-офицер!
— Это ложь, сэр! — воскликнула она взволнованным голосом, устремив на него свои блестящие глаза и выпрямив свою высокую, величественную фигуру, словно королева трагедии. — Это ложь, и такого не может быть.
— О, нет, это не ложь, дорогая мадам; но, к сожалению, это… ах… слишком правда.
Наступила пауза; они пристально смотрели друг на друга.
— Почему он не мог пообедать здесь в восемь часов вечера? — спросил Беркли.
— Потому что долг требовал от него присутствия в другом месте, если речь идет о капитане Норклиффе, сэр; но я больше не собираюсь спорить с вами здесь.
— Долг… чертов долг! Именно в этот час вечера — в восемь — мы найдем их вместе, если вы согласитесь пойти со мной.
— Я, сэр, пойду с вами? — переспросила она презрительно.
— Да.
— Туда, где он… с ней?
— Да.
— Как вы смеете делать мне такое предложение?
— Я смею, — ответил он в безумном гневе. — И я еще скажу вам, леди Луиза Лофтус, что этот прекрасный и порядочный молодой человек, капитан Норклифф, имеет отношения с девушкой, хорошо известной всему нашему экипажу; как бы сказали французы, une femme entretenue — девушка, содержимая офицером… у которой есть серьезный изъян в ее репутации, — добавил он грубо и злобно, решив любой ценой разрушить меня с помощью Луизы, а также моего дяди и двоюродного брата, хотя от этого он ничего не выиграет.
— А вы, его друг, рассказываете мне об этом! — воскликнула Луиза с презрением в голосе, нервно играя с розой.

Бриллиантовое кольцо, которое я ей подарил.
— Не окажете ли вы и мисс Колдервуд сегодня вечером мне компанию в домик у Рекулверсов? Тогда я смогу показать вам, как наш современный капитан Бейли развлекается в своем «сельском жилище».
При упоминании этого домика леди Луиза вздрогнула и заметно побледнела. Теперь пришла очередь Беркли улыбнуться — к ней через слуг в парке, а особенно через её собственную служанку, дошли странные слухи о домике и его прекрасной обитательнице. Но, вспомнив о своем положении, она гордо и решительно произнесла, подняв свою высокомерную голову:
— Это ложь, сэр! Я не собираюсь играть роль шпиона, и его там не будет.
— О, да, он там будет, как честная голубка… точно как часы в Гусарской гвардии. Мы найдем его, плачущего вместе с героиней „Травиаты“; филантропичный Ховард в униформе лансера… настоящий Джозеф…
— Сэр! — воскликнула леди Лофтус, стуча ножкой.
— В последнее время у него были ужасные трудности — сегодня утром он получил пятьдесят фунтов от казначея; об этом мне сказал его человек. Девушка — танцовщица, и все знают, что содержать таких людей очень дорого.
— Сэр, вы забываетесь! — воскликнула леди Луиза; её глаза сверкали от гнева, который даже длинные ресницы не могли смягчить. — Папа и мама ужинают в Приори, поэтому сегодня вечером я свободна. Вы повезете нас, то есть меня и мисс Колдервуд, в этот отвратительный домик. Собственными глазами я увижу, кто лжет — вы или он!
— Согласен, я полностью в вашем распоряжении, — сказал он, глубоко поклонившись.
Так закончилась эта странная беседа. Так закончились и надежды Беркли на что-либо другое, кроме удовлетворения своей злобы. Они расстались, оба полные гнева друг к другу.

Сияние в их глазах и пламя в их сердцах.

* * * * *

Луиза тут же нашла Кору и рассказала ей обо всем, что произошло — о внезапном предложении и его необычном исходе. Она даже не подозревала, что последняя часть её рассказа, подобно мечу с двумя лезвиями, может нанести удар в обе стороны, и как её слова пронзили сердце бедной Коры. Ведь эта добрая девушка предпочла бы услышать, что я по-прежнему верен и предан своей прекрасной сопернице, чем то, что я являюсь тем человеком, которым Беркли пытался меня представить.

— Я слишком сильно любила вашего двоюродного брата Ньютона, чтобы прекратить это теперь, если только не узнаю, что он недостоин меня. Тогда я изгоню его образ из своего сердца, как будто никогда его не видела и не знала! Я чувствую, Кора Колдервуд, что должна либо любить его, либо ненавидеть! — воскликнула Луиза с такой силой, что это поразило спокойную шотландскую девушку. — У меня есть желание узнать правду о нём или ложь, лично и без сомнений. Поэтому ты должна пойти со мной, Кора. Ведь ты ищешь всего лишь своего двоюродного брата!

— Луиза Лофтус, — воскликнула она. — Я не могу и не хочу верить в такую двуличность или порочность моего двоюродного брата Ньютона.

— Мы отправимся в коттедж этой отвратительной женщины, дорогая, тайком, и выясним правду сами.

— Даже рискуя показаться шпионкой?

— При любых рисках! — был импульсивный ответ. — Этот коттедж у Рекулверов! Ах да! Я помню, что служанка мамы что-то говорила о молодом человеке, который живёт там с пожилой женщиной — его матерью, тётей или кем-то в этом роде; она также добавила, что никто никогда не приходит к ней, кроме какого-то джентльмена, похожего на офицера — обрати внимание, на офицера! — который обычно приезжал верхом, ночью.

— О, Луиза, ты не должна — ты не можешь — ты не вправе верить всем этим клеветам на бедного Ньютона, — воскликнула Кора страстно, в слезах, бросившись на пылающую энергией грудь своей подруги; та тоже плакала. — Разве ты не заметила, насколько бледным, почти измождённым выглядел бедный Ньютон, когда мы видели его сегодня с его отрядом?
— Ну, возможно, ночные прогулки и поздние поездки от Рекулверсов...
— Тише, леди Лофтус, если не хотите разбить мне сердце, — воскликнула Кора, прервав резкое замечание поцелуем в её румяные, дрожащие губы.

К закату фаэтон снова отправился из парка Чиллингхэм вместе с двумя молодыми дамами. На этот раз с ними не было проводника; их возницей был мистер Де Уорр Беркли, который молчал, они с ним не разговаривали, и, честно говоря, он чувствовал себя довольно неловко и плохо понимал, чем всё это закончится.

Одно он знал наверняка: по прошлому опыту и по моему характеру во время службы в Индии он знал, что со мной нельзя шутить. Возможно, он бы отказался от всего этого, если бы нашёл способ. Но Луиза была непреклонна, хотя Кора была почти пассивна.

Дамы считали, что даже если информация верна, они всё равно должны ненавидеть и презирать того, кто удовлетворяет свою злобу и ненависть за счёт друга с одной стороны и их спокойствия — с другой.

— Мы поступаем неправильно, дорогая Луиза, — прошептала Кора, когда тяжёлые ворота парка громко захлопнулись за ними, и фаэтон помчался по темнеющей дороге в направлении Кентербери, чьи шпили были видны на фоне румянца, оставшегося на западном небе.

— Я знаю, что в некотором смысле это действительно так, — ответила леди Луиза сквозь стиснутые зубы и плотно опущенный вуаль, — но это не мешает мне решиться разобраться в этом деле до конца и доказать вину капитана Норклиффа или мистера Беркли в предательстве. Так что будьте смелее, и вперед, моя любимая!
По мере того как они шли, апрельский сумерек становился всё глубже. Однажды или дважды Кора предложила вернуться, но тогда именно Беркли призывал их продолжать путь.
— Ах, черт возьми, какая абсурдность! Пожалуйста, не торопитесь, дамы, — сказал он. — Мы скоро доберемся до цели.
Однако у него были свои опасения относительно того, как он будет выглядеть после того, как они доберутся до цели, если не сможет немедленно увести дам прочь, прежде чем начнутся объяснения. Это было частью его плана.
— Когда у вас появятся убедительные доказательства того, что капитан Норклифф здесь, вы, конечно, не собираетесь оставаться, чтобы упрекать его и делать всё в этом роде, леди Луиза? — спросил он довольно нервно.
— Продолжайте, сэр, но не задавайте мне вопросов, — был её гордый ответ, от которого его щеки покраснели от гнева в полумраке. В этот момент леди Лофтус вспомнила и осознала, что в своем гневе и смятении она совершенно потеряла бдительность; она раскрыла перед Корой Колдервуд (которая всегда подозревала об этом) наши отношения, а также свою страсть ко мне. И что самое худшее — перед Беркли, которого она глубоко презирала и боялась, что он может использовать полученную информацию в опасных целях.
Её также заставили совершить акт шпионажа, что было совершенно неприемлемо. Но тем не менее она решила довести это дело до конца любой ценой — даже ценой столкновения с гневом своей матери, возмущением графа и ошеломленным видом лорда Слаббера.

— Как странно, Кора, — прошептала она, когда они сидели, держась за руки, — что один импульс по-прежнему побуждает меня любить Ньютона, а другой — ненавидеть его! Где моя природная склонность, где гордость семьи и женская скромность, когда я способна на такой поступок и втягиваю в это и тебя, бедное дитя? О, я, должно быть, очень сильно его люблю… А ты, Кора… ты…
— Я тоже его люблю, — тихо и прерывисто ответила она сквозь плотно опущенный вуаль.
— Конечно, ты любишь его — он же твой двоюродный брат и твой старый товарищ по играм.
Кора лишь слегка вздохнула в знак согласия.
По-видимому, обе они отчаянно надеялись, что Беркли может ошибаться во всем этом деле, что касается меня, ибо они горько осознавали истинность изречения: «Доверие, разрушенное однажды, разрушается навсегда, если только не в сердце, которое само по себе по своей природе ненадежно».
В сумерках незаметные слезы катились по кроткому лицу Коры; но Луиза сдерживала все проявления эмоций, кусая нижнюю губу и стискивая свои маленькие белые зубы, словно героиня французского мелодраматического произведения.
— Наконец-то мы здесь! Тише! Подойдем осторожно, — сказал Беркли, когда они приблизились к маленькой коттеджу, где жила мисс Ориоль. Он свернул фэтон на травяную дорожку, между высокими живыми изгородями, открыл частный вход и помог Коре выйти; но леди Луиза, пренебрегая его помощью, сама спрыгнула на землю.
— Сюда — следуйте за мной, и, пожалуйста, тихо, — сказал Беркли, доставая ключ от задней двери — способ входа, известный только ему одному. Они прошли через небольшой цветочный сад, расположенный вокруг коттеджа.
Моя лошадь стояла у входной двери, с уздечкой, привязанной к крыльцу; он постарался обратить их внимание на этот факт.

— Это черный жеребец Норклиффа — его тайный конь с белой звездой на спине. Разве вы, дамы, узнаете его? — прошептал он.
— Подарок ему от моего бедного папы, — с упреком сказала Кора; ее сердце болезненно колотилось. Луиза прикусила губы — ее охватила мука раскаяния.
— Продолжайте, сэр, — гордо сказала она. — Что дальше?
— Голоса в гостиной… Там и должны находиться наши „птички“. Сюда, — сказал Беркли. Он быстро осмотрел интерьер: зеленые занавески, алые шторы и прочее, и убедился, кто там находится. Он понял, что если потеряет леди Луизу, то я, по крайней мере, никогда не смогу завоевать ее. Если с одной стороны он сделает меня своим врагом, то с другой сможет без проблем избавиться от этой несчастной девушки, чьи ласки уже давно надоели ему, а чьи уговоры и упреки раздражали его.
Между ним и мной не будет ни дружбы, ни любви… Поэтому он утешал себя опасной идеей: „В любви и на войне все дозволено“. Он тихо открыл дверь с помощью ключа и повел своих взволнованных спутников внутрь коттеджа.

ГЛАВА XXI.
Такие люди всегда бывают самыми безжалостными в мести. За последние две недели я видел убийственный блеск в его глазах десятки раз. Если бы мы оказались в каком-нибудь приятном итальянском месте, он уже давно потратил бы двадцать скуди на аренду кинжала. Но, к счастью, цивилизация и сельская полиция на нашей стороне. — ГАЙ ЛИВИНГСТОН.

День подходил к концу, наступали сумерки, и никто не подозревал о беде, которая меня ждала. После тщательной уборки в казармах, чтобы не опоздать на встречу в парке, я положил деньги от мистера Голдрика в свой кошелек и отправился в домик недалеко от Рекулверсов. Я спешил выполнить свой долг, не теряя времени, и направился в парк Чиллингхэм. Сравнивая счастье и надежду, которые сопровождали мою любовь к Луизе, с бесполезной страстью, которую питала бедная Агнес Ориоль к бесполезному Беркли, я чувствовал, что мое сердце, вдохновленное новыми радостными мыслями после утренней встречи, искренне скорбело за нее. В то же время меня утешала мысль о том, что я смогу помочь ей отправиться в этот печальный паломнический поход, которому она посвятила свои оставшиеся силы — казалось, это было ее последнее дело. Я также надеялся больше никогда не слышать о ней и ее печалях. Но с учетом всех возможностей, связанных с службой за границей, шансы на то, что я так и не узнаю о ней, были очень малы. Я неоднократно задавал себе вопрос, почему эта несчастная девушка так сильно меня интересует. Если не из чистого сострадания, то ради того, чтобы узнать что-нибудь о действиях Беркли, я продолжал поддерживать с ней связь. Моя любовь и преданность к Луизе оставались неизменными; после утренней встречи они стали еще сильнее, чем раньше. Но сегодня вечером какой-то странный импульс побудил меня совершить этот тайный визит — визит, который я уже решил считать последним. Ведь разум подсказывал мне остановиться, даже если это приведет к обиде мисс Ориоль, и просто отправить обещанные деньги миссис Голдсворти через Уилли Питбладо.

Беркли — с того самого часа, когда мы впервые встретились в столовой у лансеров, он мне всегда не нравился, и я даже не знал почему; но, как и рыцарь Ахиллес, я чувствовал, что «если у меня есть звезда судьбы, а у того человека — другая, то моя звезда становится бледной и тусклой, когда его звезда пересекает её». Это была старая поговорка доктора Фелла, и я был уверен, что он предназначен каким-то образом причинить мне беду, и теперь настало время. Я добрался до коттеджа, оставил свою лошадь у небольшой зеленой веранды с решетками и был проведен к мисс Ориол её тревожной и материнской старой служанкой. Она сидела в кресле, полуопираясь на подушки; такое сильное оцепенение охватило её, что в этот вечер (ведь воздух был чрезвычайно душным) она едва могла встать, чтобы поприветствовать меня. На её голове был накинут маленький красный шаль; его яркий цвет, в сочетании с крайней бледностью и чистотой её кожи, а также с чернотой её гладко уложенных волос, делал её необычную красоту ещё более очаровательной и привлекательной, чем когда-либо. В её легком румянце, улыбке и застенчивой грации, с которой она принимала меня, было что-то такое, что заставило меня почувствовать: несмотря на все прошлые ошибки, в Агнес Ориол всё ещё было много достоинства и искренности, и она заслуживала совершенно иного судьбы в жизни; но, стремясь сдержать обещание в парке, я сразу же передал ей кошелек с деньгами и, не принимая предложенное миссис Голдсворти кресло и даже не снимая шляпы, сказал: «Мисс Ориол, я приехал очень спешно и мне срочно нужно быть в другом месте, прямо сейчас. Там вы найдете всё, что вам нужно для ваших целей и непосредственных потребностей». «Капитан Норклифф, эта щедрость слишком велика — слишком. Медсестра Голдсворти сказала мне, что вы обещали этот подарок; но я… я не знаю, смогу ли я…»

„Я должна принять его — если только посмею принять его от вас…“ Слезы мешали ей говорить, затем наступил приступ сильного, сухого кашля. Я нежно положил руку ей на голову и посоветовал беречь свое здоровье из-за этого ужасного кашля. „Это единственная надежда на окончательное облегчение“, — сказала она, подняв глаза; ее темные глаза были полны слез, но в них читалась великая ясность. „Моя дорогая мама умерла от туберкулеза, и у нее был точно такой же кашель; так же умерли все мои младшие братья и сестры. У меня есть предчувствие, что скоро я присоединюсь к ним — поэтому я хочу умереть рядом с местом, где они лежат“. „Не стоит говорить в таком печальном тоне, мисс Ориоль, — сказал я. — Вы слишком красивы и слишком молоды, чтобы так рано столкнуться с подобной судьбой“. „Но мой маленький брат с золотистыми волосами, ради которого я трудилась и голодала среди бездушной пустоши Лондона, умер раньше. О, капитан Норклифф, как бы я хотела, чтобы мы умерли вместе, и чтобы нас похоронили в одной могиле! Но у меня был Беркли, ради которого нужно было жить — он еще не предал меня. Любовь давала мне надежду, а у меня была прекрасная фамилия отца, которую нужно было сохранить. Я скоро умру — я это знаю и чувствую. Туберкулез — мое единственное наследие, а мучения души, которые я терпела все эти годы, лишь способствовали развитию этой ужасной болезни“. Пока она говорила это, у нее дрожали зубы, словно от холода; я придвинул ее кресло поближе к слабому огню, горевшему в маленькой печке. „А эти деньги, которые вы так любезно мне даете… Я не знаю, как я уже говорила, стоит ли мне их принимать… На самом деле, я не должна этого делать…“ „Нет, не оскорбляйте меня отказом“, — сказал я, взяв ее холодные тонкие пальцы в свои и закрыв их на пачке банкнот.

— Но, сэр… сэр, — умоляюще произнесла она, — даже если мне удастся прожить ещё несколько лет, я никогда не смогу это возместить.
— Не обращайте внимания на это, мисс Ориоль. Возможно, вы проживете дольше меня; к концу этого месяца меня уже не будет рядом с Британией.
Она смотрела на меня с искренней тоской и сказала:
— Пусть небеса благословят и защитят вас, сэр! Мои последние молитвы будут за вас и за вашу безопасность. Она склонила лицо к моей руке, поцеловала её и заплакала, а я тщетно пытался отдернуть руку; в то же время я положил другую руку ей на голову, чтобы утешить и успокоить её.
В этот момент дверь маленькой гостиной с силой распахнулась, и из горла миссис Голдсворти вырвался крик ужаса. Я поднял голову и почувствовал себя так, будто меня поразил гром.
Там стояли леди Луиза Лофтус, Кора и Беркли. Эти трое! Я мысленно задавался вопросом, кто же будет следующим.
Я поспешно отстранился от мисс Ориоль, которая с тревогой подняла голову; затем её взгляд с растерянностью скользнул по лицам этих странных гостей, пока не остановился с печальным, измождённым и молящим взглядом на лице Беркли, который стоял там со своей обычной бессмысленной улыбкой.
— Какая прекрасная картина, а? — пробормотал он.
— Значит, это та самая обязанность, которая помешала нам насладиться вашим обществом за ужином, капитан Норклифф? — спросила леди Луиза.
— Безусловно, очень важная обязанность, — добавил Беркли.
— Какое право вы имеете вторгаться сюда? — спросил я, сразу же поняв всю суть этой измены. — Какое право вы имеете вторгаться сюда, мистер Беркли? — резко повторил я, чувствуя, как сердце наполняется гневом из-за моего двусмысленного положения, и осознавая, что моя жизнь, а точнее, потеря любви Луизы, может стать ценой за это.

Наказание за мои предполагаемые, а по моим сведениям, и выдуманные интриги с бедной девушкой, к которой я просто испытывал жалость. Я чувствовал, что меня обманул и превзошел хладнокровный, хитрый и саркастичный новоявленный аристократ — один из тех надутых и пахнущих духами военных снобов, которые являются одними из худших представителей своего класса у Ее Величества, вызывая презрение у солдат и насмешки у гражданских людей. Я также осознавал всю опасность своего положения и почти трепетал перед странным, диким блеском глаз Луизы, когда она смотрела на меня. В её взгляде была улыбка, подобная той, что могла бы появиться на лице Иудифи, когда она впивалась своими белыми пальцами в кудрявые волосы спящего Голгоферна.
— Вы слышали, что я сказал, мистер Беркли? — громко спросил я.
— А-а… — начал он.
— Он обязательно будет бороться за эту девушку! — сказала Луиза. — Бедная Кора, мне жаль, что вам приходится стыдиться своего достойного двоюродника.
Вместо того чтобы покраснеть, бедная, добрая Кора горько заплакала и не знала, что и думать; страх, казалось, был её главным чувством.
— Что мне понимать под всем этим? — продолжил я. — Вы здесь, леди Лофтус, и вы, Кора? Приход мистера Беркли я мог бы ожидать; но ваше появление здесь, дамы, и в такое время — это не случайно. Говорите, объясните… Или, скорее, сэр, я найду другое место и другое время. А если, как я твердо верю, вся эта сцена была спланирована и разыграна вами, мистер Беркли, горе вам, ведь ваша жизнь заплатит за это.
Он побледнел, слегка поморщился, а затем снова улыбнулся своей вечной улыбкой.
— Какая жалкая сцена! — с презрением сказала Луиза. — Но этот домик будет снесен — он стоит на земле папы; а управляющий должен быть осторожен, кого позволяет жить рядом с парком Чиллингхэм.

Сломленная стыдом, унижениями и болезнью, бедная Агнес Ауриол закрыла лицо платком; на нем становилось все больше пятен крови с каждой приступом кашля. Ее старая няня, не обращая внимания на нас всех, ласково и защитно обняла ее своими толстыми руками; но презрительный Беркли смотрел на происходящее холодно и безжалостно.

— Послушайте меня, леди Луиза, — сказал я. — Несколько слов объяснят, почему я здесь.

— О, ваш кошелек в руках этой девушки все объясняет, сэр! — ответила она с язвительной улыбкой.

— О, Ньютон, Ньютон! — вздохнула Кора. — Все это кажется слишком правдоподобным… Зачем вы должны давать деньги этой девушке?

Беркли был тем человеком, к которому мне следовало обратиться; но леди Луиза очаровала меня, и только ее присутствие и присутствие Коры помешали мне сбить его с ног или ударить его плетью. Луиза действительно была картиной красоты!

Она стояла, расправив свою высокую фигуру, с гордо поднятой головой; ее округлая фигура была слегка повернута в сторону, словно в знак презрения. Обширный индийский шаль с черными, золотыми и алыми полосами наполовину спустился с ее плеч; ее платье — она как раз готовилась к ужину, когда отправилась в эту несчастную и неподобающую поездку — было из ярко-коричневого шелка с украшениями из красивого черного кружева; оно подчеркивало великолепные формы ее груди и тонкую талию, прекрасно сочетаясь с цветом ее кожи. Ее гордый нос с тонкими розовыми ноздрями, казалось, сжимался от гнева; лоб казался ниже обычного — так тяжело опускались волны темных волос на ее лицо, которое было бледнее, чем когда-либо; под этой прозрачной кожей бурно текла кровь от гнева.

Её губы, обычно красные, как лепестки фузии, теперь были бесцветными; верхняя губа была четко очерчена и строгой формы; нижняя, полная и надутая, дрожала от эмоций, которые она пыталась сдержать; а её великолепные черные глаза выражали смешанное чувство яростного гнева, глубокого осуждения, печальной любви ко мне и стыда за всю эту ситуацию — такое выражение, которое я надеялся больше никогда в них не увидеть.
Когда её гнев брал верх, из темных глаз Луизы молнией сверкал не летний свет — ведь даже её великий саксонский предок Лофтус, который владел замком в Йоркшире до прихода завоевателя Англии во главе своих воинов, не обладал более гордым и яростным нравом.
Она бросила на меня глубокий, искренний, молчаливый и слезный взгляд, который сказал больше, чем тысяча слов, затем, взяв Кору за руку, повернулась и ушла из коттеджа прежде, чем я успел что-либо сказать — ушла с видом человека, полностью уверенного в себе и решительного.
Беркли, обычно такой спокойный и равнодушный, тоже имел странный блеск в глазах; но это был такой блеск, какой можно было бы ожидать у глаз змеи в капюшоне; очевидно, не желая оставаться со мной наедине, он довольно поспешно повернулся и последовал за дамами.
Однако, когда он уже собирался уйти из коттеджа, я бросился к нему, схватил его за плечо и резко развернул так, чтобы он оказался лицом ко мне.
«Мистер Беркли, — сказал я хриплым, низким голосом, полным страсти, — сегодня вечером в штаб-квартире будет решено о встрече завтра. Ваша жизнь или моя должны стать наказанием за эту сцену, которую ваша проклятая злоба так искусно устроила!»
«Ах… я не понимаю, если только вы не имеете в виду…»
«Что вы должны встретиться со мной, сэр, — сказал я, ударив его кожаной перчаткой прямо по лицу, — встретиться не здесь».

Его глаза вспыхнули, он сильно побледнел, а пальцы его судорожно дергались; но, вновь улыбнувшись, он сказал:
— Вы слишком эмоциональны, капитан Норклифф — раздражительны и даже грубы; но… ах! В наши дни люди уже не вступают в дуэли, по крайней мере, в нашей службе. С тех пор как Манро из Кавалерии Гвардии вступил в ту ужасную дуэль с Фоксеттом из 55-го полка, враждебная встреча превратилась в дело, требующее рассмотрения судом и Калкрафтом. Так что… ах! Сохраняйте спокойствие, и до свидания.

Леди Лофтус и Кора, которые уже сами забрались в фаэтон, звали именно его — его, а не меня! — поэтому он с ироничной вежливостью снял шляпу, поклонился и присоединился к ним. Вскоре я услышал, как шум колес удаляется вдали.

На мгновение я остался, словно ошеломленный внезапностью и странностью всего происходящего; в следующий момент все мои решения были приняты.

Я вернулся в гостиную, где мисс Ориол все еще плакала, но уже не так сильно — она была слишком слаба для этого.
— Миссис Голдсворти, — сказал я, — вы, должно быть, понимаете, в каком неловком положении мы оказались сегодня вечером, и, наверное, знаете, что я больше не смогу вернуться. Оставьте мисс Ориол деньги, которые я ей дал, и будьте такой же любящей и верной, как и прежде. Итак, прощайте.

Я понял, что неприлично и невежливо продолжать это неприятное свидание, поэтому, легко коснувшись пассивных рук девушки и её няни, прежде чем они успели что-либо сказать, я покинул коттедж, сел на лошадь и, как сумасшедший, помчался по дороге к казармам на Танетском шоссе, стремясь лишь разоблачить Беркли и отомстить.

Мои подчиненные, Фрэнк Джоселин и сэр Гарри Скарлетт, были слишком молоды и неопытны, чтобы их можно было привлекать к обсуждению этого вопроса, поэтому я решил отправиться в путь в одиночку.

Ночной поезд до Мейдстоуна; я собирался положить его перед своими старшими друзьями в штаб-квартире. Я отдал свою лошадь конюху Ланти О’Ригану и поспешил в свои покои, где достал футляр для пистолета — единственный багаж, у меня был. У меня была высокая температура, я чувствовал себя почти сумасшедшим; даже бокал хорошо охлажденного шампанского не помог мне успокоиться. Пересекая темную площадь перед казармами в направлении железнодорожной станции, я слышал смех, звон бокалов и веселую атмосферу в казармах улан; но когда я собирался выйти через главные ворота, Питбладо вложил мне в руки небольшой пакет, который только что принес для меня слуга на лошади; в пакете, по-видимому, находился маленький ящичек. Дрожа, я открыл его при свете фонаря стражника и обнаружил там свое кольцо — мое знаменитое кольцо из Рангуна — оно вернулось ко мне. Я тихо надел его на тот же палец, с которого снял его в Колдервуд-Глене, поблагодарил стражника, державшего фонарь, каким-то улыбчивым словом и продолжил путь к поезду, который вскоре отвез меня в Мейдстоун. Хотя я и не знал этого, Беркли находился в другом вагоне, который я занимал.

ГЛАВА XXII.

Ваши слова были такими тщательно подобранными, словно вы старались превратить убийство в нечто законное, связать ссору с проявлением храбрости…

Он поистине храбр, что способен мудро терпеть
самое ужасное, что может принести человеку, и превращать свои обиды
во внешние проявления; носить их, как одежду, беззаботно,
и никогда не ставить свои раны выше своего сердца,
чтобы не подвергнуть его опасности.
Если обиды — зло, заставляющее нас убивать,
то какая глупость — рисковать жизнью ради зла!
ТИМОН АФИНСКИЙ.

Написать леди Луизе полное объяснение всей ситуации было одним из моих первых решений; но поверит ли она мне? — Ведь против неё уже, бесспорно, действовали искажённые и преувеличенные до крайности впечатления от коварных намёков Беркли. Без единого вопроса, без возможности оправдаться, она и Кора ушли вместе, в сопровождении того самого человека, который попросил охрану. Какой же фатальный использований он найдёт для этого времени! Поезд продолжал свой путь; но сегодня даже экспресс казался мне медленным! Увы! Та, кого я так сильно любил, должна была думать обо мне так низко, как это, несомненно, и происходило сейчас. Если бы я вызвал Беркли и застрелил его, нарушив при этом как гражданские, так и военные законы страны, я знал, что мой дядя простит меня, а Кора будет плакать обо мне; я знал, как Луиза будет избегать публичного обсуждения подобного инцидента; но я также знал, что никто из них не простит меня за предполагаемые отношения с человеком, казалось бы, настолько бесполезным, как брошенная любовница другого человека — отношения, из-за которых я потерял любовь такой замечательной женщины, как наследница Чиллингхэма. Из всех подобных ситуаций этот старый баронет-охотник, воплощение чести, имел большой...

Ужас… И среди морей, омывающих наши берега, не было сердца благороднее его. Я ещё не видел конца всему этому; моё сердце раздувалось от гнева, а голова кружилась от ярости. Я жаждал лишь дружеских советов и скорой мести! Если бы эта история дошла до ушей сэра Найджела, и он прекратил бы мне выплату жалованья — моего оклада в качестве капитана кавалерии, а именно четырнадцать шиллингов и семь пенсов в день, — даже с дополнительной суммой в семьдесят-восемь фунтов в год (на похороны, ремонт оружия и т. п.), это всё равно не помогло бы мне выжить в таком дорогом корпусе, как наш. Следовательно, если я оказался в бедственном положении, то это было из-за козней Беркли! С финансовой точки зрения я не мог остаться, а уйти, продать свои войска, подать в отставку или отправиться в Индию в такой кризисный момент, когда в Европе уже была объявлена война, означало бы только искать позор и гибель. В любом случае «представить свои документы» означало социальную гибель. Я бы продал свои войска и пошёл в полк в качестве добровольного лансера, лишь бы попасть на восток, в зону войны; и всё это дурацкое положение, этот вихрь мучительных мыслей, эта агония от ожидаемого позора — всё это было следствием козней, ненависти и ревности единственного человека во всём полку, которого я действительно ненавидел или презирал. Наконец я добрался до казарм (где уже давно прозвучал последний сигнал тромбеты), и пошёл искать квартиру Джека Стадхоума. К моему удивлению и некоторому раздражению, я обнаружил, что он занят военными делами с полковником. Фактически, при помощи пары бутылок весьма неплохого полкового вина и коробки сигар они рассматривали «Книгу описания», которая, для тех читателей, кто не служит в кавалерии, представляет собой одну из шестнадцати книг учёта, ведомых штабом полка; это реестр возраста, размера и характеристик лошадей в каждом подразделении, имена и место жительства людей, у которых их купили, дата покупки и так далее; одна колонка…

Эта страница предназначена для записей, чтобы указать, каким образом распоряжаются каждой лошадью.
— Вы здесь, Норклифф? — удивленно воскликнул полковник Беверли, закрывая том.
— Простите, полковник, я знаю, что должен быть в Кентербери, но решил прийти в штаб по очень важному делу...
— Ну, Норклифф, что же происходит? — перебил его Стадхоум, наливая себе новые стаканы и пододвигая ко мне коробку с сигарами.
— С вашими солдатами всё в порядке, верно? — спросил наш подполковник, опуская брови.
— Нет, полковник — меня привело сюда личное дело, — ответил я. Увидев, что я бледен и взволнован, они переглянулись с вопросом в глазах.
— Мы скоро отправляемся, Норклифф, — сказал полковник. — Трэверс и другие уже распорядились своими лишними лошадьми; Скривен отправил своих коней в Таттерсоллз; драгун мы оставим здесь вместе с имуществом. Яхта Уилфорда плывёт в Коуз с символической метлой на юте. Я меняю людей, сидящих без лошадей, каждые три дня, чтобы, что бы ни случилось, все стали идеальными драгунами, когда прибудут полные отряды. Кроме того, лошадей еженедельно осматривает ветеринар, чтобы выяснить, нет ли среди них инфекционных заболеваний — ведь это, как вы знаете, может серьёзно повлиять на наши действия в бою. Драгуны без лошадей (бедный Беверли не предвидел ужасов, которые ждут кавалерию у Севастополя) — это как винтовки без затворов. Я также хотел бы, чтобы в отряде были палубы для воды, но их не удаётся достать. Ну а теперь, Норклифф, когда вы уже вздохнули спокойно, выпейте свой стакан и скажите, чем мы можем вам помочь.

[*] Это был кусок раскрашенной ткани, предназначенный для покрытия седла, уздечки и ремней у лошади кавалериста; иногда его прикрепляли к земле. На внешней стороне обычно было написано название подразделения; когда солдат садился на лошадь для несения службы, этот кусок ткани привязывался к его багажу.

— Вы услышите все, полковник, — сказал я, принимая его протянутую руку. — Я обратился за советом к Стадхому, ведь он — мой старший и один из самых ценных друзей в полку. Я с радостью воспользуюсь и вашим советом, при условии соблюдения конфиденциальности, ведь речь идет о имя дамы, которое я имею честь вам рассказать.

— Ах, — сказал полковник, расстегнув свой пиджак и слегка прикрыв глаза, опираясь на два кресла с видом человека, который ждет и слушает. — Этот вступление предвещает что-то неприятное.

Голос и манеры Беверли были слегка притворными, но в то же время очень приятными. Как я уже говорил, это был очень красивый мужчина средних лет с пронзительными темно-серыми глазами и густыми причесанными волосами; он говорил несколько медленно, но был крепкого телосложения, с широкими плечами и узкими боками — типичный офицер драгун. Под воздействием волнения его черты лица и манеры менялись: он становился более кратким и резким в выражениях; его губы становились более выраженными, хотя его черные усы скрывали их.

Я кратко рассказал историю мисс Ориоль и клевету, распространяемую против меня в Мейдстоуне — клевету, о которой Стадхом прекрасно знал. Я упомянул о своих отношениях с леди Луизой, подробно описал ловушку, в которую я попал, и то, как Беркли этим воспользовался. Я добавил, что решил бросить ему вызов — позвать его на разговор и уже сказал ему об этом лицом к лицу.

— Ах, и что же он сказал? — спросил полковник, стряхивая пепел с сигары своим украшенным драгоценностями пальцем.

— Если бы вы дожили до возраста Метузалеха, полковник Беверли, вы бы никогда не догадались, — сказал он.
— Ну?
Положив стакан себе на глаз, он холодно пробормотал: «Фу! Сейчас люди уже не вступают в дуэли. По крайней мере, в нашем корпусе — с тех пор, как произошел фатальный инцидент с Манро и Фоссеттом[*], враждебные столкновения стали редкостью».

[*] Речь идет о катастрофической и безрассудной дуэли — последней, насколько я знаю, в нашем корпусе — которая состоялась в 1844 году между мужьями двух сестер из-за денежных споров: подполковник Дэвид Л. Фоссетт из 55-го полка и лейтенант Александр Т. Манро из Королевской кавалерии. Первый погиб, а второй, проведя некоторое время в тюрьме, был возвращен на службу, но не в свой полк. Эти обстоятельства, наверное, еще свежи в памяти некоторых из моих читателей.

— Еще более жаль, — продолжил Беверли.
— И он действительно так вам ответил? — спросил Стадхом.
— Это были его слова, или почти они.
Брови Беверли нахмурились, а на его гордых губах появилась презрительная улыбка.
— Такая хладнокровная дерзость просто восхитительна, — сказал он, смеясь.
— Но дело не может так и закончиться! — воскликнул я импульсивно.
— Конечно нет, дорогой мой — конечно нет. Но если эта история попадет в общественность, как нам сохранить репутацию леди Лофтус? Хотя ему, возможно, понравится, что его пошлое прозвище будет упоминаться рядом с именем дочери лорда Чиллингхэма и вашим именем, для леди Луизы все совсем иначе. Мы должны быть осторожны и осмотрительны, иначе поставим вас в затруднительное положение. Женщины делают мужские ссоры невероятно сложными.

«Я с радостью воспользуюсь вашим советом, полковник, а Стадхоум будет служить мне другом», — сказал Джек. Он быстро позвал своего слугу, как это принято в казармах, и отправил его к страже, чтобы узнать, прибыл ли мистер Беркли. Ответ последовал незамедлительно: он находится в своих покоях. «Как давно он там?» — «Примерно полчаса, сэр». «Черт возьми, Норклифф, вы приехали тем же поездом из Кентербери, — сказал полковник, когда слуга ушел. — А что, если бы вы оказались в одном вагоне с ним?» «Возможно, у меня бы возникло желание выбросить его из окна». «Стадхоум, поговорите с Беркли и разберитесь с этим делом; но помните о чести полка, а также о чести вашего друга. Я ни за что не позволю, чтобы из-за нас возник скандал — я не дам повода этим проклятым журналистам, когда мы находимся в преддверии отъезда на поле боя». «Полагайтесь на меня, полковник», — сказал Джек, зажигая новый сигар, надевая золотистую фуражку с лентами прямо на правое ухо, беря в руки седельный кнут из привычки и спеша уходить. Время его отсутствия тянулось медленно. Я оказался в затруднительном положении, из которого не видел выхода; полковник же продолжал молча курить и читать „Книгу описаний“. В глубине души я проклинал как удобства цивилизованной жизни, так и законы современного общества, которые лишали меня возможности быстро и надежно отомстить, даже рискуя собственной жизнью и здоровьем. К счастью, в эпоху хорошо организованной полиции такие ограничения заставляют нас скрывать нашу ненависть и враждебность, тихо терпеть несправедливость и оскорбления…

Оскорбления, за которые сами законы, которые должны нас защищать и направлять, не предусматривают надлежащего возмещения; оковы, которые в большой степени выгодны грубым, трусливым и подлым людям, позволяющим им безнаказанно насмехаться или оскорблять других, тогда как в старину за это приходилось платить жизнью; и какими бы глупостями, ошибками или злодеяниями ни был отмечен дуэльный обычай как система, нет сомнений в том, что когда у людей был критерий моральной смелости в качестве последнего средства, тональность общества была более высокой, здоровой и лучшей, особенно в армии. Тогда шутки, грубость и насмешки были неведомы за столом; в то время как явное зло или оскорбление сопровождалось ужасным наказанием — потерей человеческой жизни.

По правилам службы я знал, что ни один офицер или солдат не может бросить вызов другому офицеру или солдату на дуэль, иначе офицер рисковал быть уволенным, а унтер-офицер или солдат — подвергнуться телесному наказанию или другому наказанию, которое могла наложить военная коллегия.

Наказания по гражданскому праву, как я знал, были ещё более строгими; однако Джон Селден, один из самых способных, учёных и патриотичных юристов Англии, говорит, что «дуэль всё ещё может быть разрешена законом Англии, и только тогда». Что Церковь когда-то разрешала её, видно из следующего: в их публичных литургиях были предусмотрены молитвы, которые дуэлянты должны были произносить; судья просил их идти в такую церковь и молиться и т. д. Но является ли это законным? Если вы считаете войну законной, я без сомнения докажу вам это. Война законна, потому что Бог — единственный судья между двумя равными сторонами. Теперь, если между двумя людьми возникает спор, который невозможно разрешить с помощью человеческих свидетельств, почему бы им не обратиться к Богу за судом с разрешения правителя? Нет; а что, если мы ради дискуссии перейдём к мечу? Кто-то скажет мне, что это большое позорище — прибегать к этому; закон не предусматривает никакого средства для возмещения ущерба (если

«Можно предположить что угодно — какую-нибудь травму, для которой закон не предусматривает никакого средства правовой защиты… Почему же в таком случае я не могу сам решить свою судьбу?» Пока Беверли и я обсуждали подобные вещи, Стадхоум, как он сам выразился, «приводил Беркли в порядок» по этому вопросу. Он нашел этого джентльмена в довольно расстроенном состоянии: тот пытался успокоиться, куря сигару, лежа в жилете и брюках на роскошном диване в элегантно обставленной комнате, стены которой были увешаны цветными гравюрами с изображением лошадей и балерин. На столе стояла высокая хрустальная чаша, на дне которой были видны следы бренди и газированной воды, выпитых недавно.
«Итак, после всего произошедшего вы не собираетесь встретиться с Норклиффом, как он хочет?» — спросил Джек после того, как все было тщательно обсуждено.
«Ах, определенно нет», — ответил он, медленно выпуская дым.
«По крайней мере, в Британии, с учетом действующего закона, я едва могу вас винить, мистер Беркли», — сказал Стадхоум строго. «Но поскольку пришли приказы из Лондона, мы скоро уедем, и что-то нужно сделать в этом вопросе. Ведь в текущей ситуации вы не можете оставаться в одном полку».
«Ах, это замечательно», — ответил Беркли, покручивая усы. «Но кто же из нас должен уйти, раз у нас уже есть приказ о готовности к отъезду?»
«Вы, сэр», — ответил Джек, явно растерявшись.
«Спасибо, но… прошу отказаться. А что касается этого „тайного“ действия, которое необходимо совершить… э-э?»
«Я бы посоветовал вам честно признаться; такое объяснение в письменном виде мой друг, капитан Норклифф, может показать леди Лофтус, а затем сжечь или вернуть вам».

— Черт возьми! — протянул Беркли, держа сигару на расстоянии руки и поворачивая диван наполовину, чтобы лучше видеть нашего адъютанта. — Есть ли ещё какие-нибудь желания?
— Думаю, нет, сэр.
— Мой дорогой друг Стадхоум, вы, несомненно, отличный адъютант: хорошо владеете оружием — копьем, мечом и пистолетом; знаете, как «разместить эскадрон в боевом порядке», как это делал добродушный Отелло… Но вы… ах… должны позволить мне самому решать свои дела.
Стадхоум гордо поклонился, затем встал, держа в руках шляпу и кнут, и выпрямился. Тогда Беркли продолжил:
— Вы ведь знаете о слухах, касающихся Норклиффа и той девушки, Агнес Ориоль — так её зовут, не так ли?
— Да, сэр. Я знаю о этих злонамеренных слухах, и теперь я следю за тем, кто их распространяет.
— Очень хорошо, — сказал Беркли, слегка покраснев. — Эти слухи широко распространены среди 16-го уланского полка и 8-го гусарского полка. Я немного знал эту девушку… но теперь — ах — устал от неё. Все со временем устают от подобных дел, мой дорогой друг. Возьмите сигару… ах… вы не возьмёте? Как скучно! Что ж, мой совет вашему раздражённому шотландскому другу будет таким: поскольку у неё есть полная свобода покинуть мою защиту, она может спокойно перейти под его защиту. Так вся эта неприятность закончится.
— Можете так думать, — сказал Стадхоум, с ненавистью глядя на лежащего человека.
— Что может быть более двусмысленным, как признала леди Лофтус, чем обстоятельства, при которых мы их нашли? Он поддерживал её… буквально ласкал её; к тому же он предложил ей билет в пятьдесят фунтов. Мой дорогой друг, люди не настолько глупы, чтобы — ах — отдавать пятьдесят фунтов таким девушкам за — ах — ничего!

«Как бы вы ни притворялись, что думаете или говорите по поводу той истории, о конечных намерениях моего друга, вы не можете не знать правды».
«Ах — я не собираюсь делать предположения на этот счёт».
«Это наглое поведение, сэр, просто невыносимо! Он может избить вас кнутом на глазах у всего полка, когда завтра Беверли приведёт его в строй, и так сделать из вас посмешище для нас, для Мейдстоуна и всей британской армии — от Гвардии до Капских стрелков».
«Избить меня?»
«Да; и крепко ещё!»
«Не думаю, что он это сделает».
«Почему?»
«Потому что тогда вся правда всплывёт наружу, будет арест, следствие… И имя моей леди Луизы Лофтус окажется во всех газетах, начиная с „Морнинг Пост“».
«И, полагаясь на его сдержанность — что является большим комплиментом моему другу, — вы действительно пытаетесь спастись?» — с глубоким презрением сказал достопочтенный Джек Стадхоум.
«Я рискну».
«Тогда, сэр, как бы вы ни были хитры, и хотя вы считаете, что мой друг вынужден будет терпеть гнусные обвинения и, возможно, потерять всё вместе с леди Луизой Лофтус и её друзьями, вы не можете рассчитывать уйти безнаказанным. Чёрт возьми! Мы живём в странные времена. Разве мы уже так опустились, что офицеры и джентльмены, члены королевской семьи, благородные лорды, юристы-эксперты, да даже весёлые студенты должны разрешать свои споры такими грубыми способами, через женские клеветы или вульгарные драки, даже не думая об использовании пистолета? Люди всех сословий, от высших дворян до анонимных авторов газет…»

Эти подлецы, униженные, избитые, обездоленные предатели — сущности, состоящие из злобы, яда, пятен и ударов, — теперь могут называть друг друга лжецами, трусами и хулиганами, оставаясь при этом совершенно безнаказанными. Вы понимаете меня, сэр?
— Не совсем.
— Как так? Я говорю вполне ясно!
— Таких людей… э-э… я стараюсь избегать.
— Тогда вы поймете это, сэр, — сказал Стадхоум, крепко схватив его за плечо; в его взгляде было что-то такое, от чего даже безразличие Беркли исчезло. — Через несколько недель мы окажемся на Востоке, на берегах Турции, лицом к врагу. Там состоится дуэль, и чтобы обойти как законы Британии, так и правила военной службы, свидетели дадут торжественную клятву заявить, что тот, кто получит рану или будет убит, был поражен случайным выстрелом врага. Вы понимаете этот план, сэр?
— Полностью.
— А ваш друг — кто он?
— Капитан Скривен, один из наших.
— Хорошо — я сразу же с ним встречусь.
— Значит, это и был ваш план, Стадхоум? — спросил Беверли.
— Да; другого выхода не было. Скривен пообещал и согласился; он дал слово сохранять секрет. Вы согласны, полковник?
— Ну, полагаю, что да; а вы, Норклифф? — спросил он.
— Желал бы я, чтобы Мальта или даже Гибралтар исчезли в море прямо у нас под бортом! — сказал я с яростным энтузиазмом, пожимая руку Стадхоуму. По крайней мере на ту ночь мне пришлось довольствоваться этим и вернуться к своим войскам в Кентербери.

«Если кто-нибудь из наших покажет русским белое перо, я думаю, что Беркли будет тем человеком», — сказал Беверли, пока он и Стадхоум курили вместе со мной последнюю сигару на платформе перед отъездом поезда.

ГЛАВА XXIII.

Раз помощи нет, давайте поцелуемся и расстанемся.
Нет, я уже сделала это; больше ничего от меня не получишь;
И я рада — да, рада всем сердцем —
Что могу так ясно освободиться сама;
Давайте пожмём друг другу руки навсегда. ДРЕЙТОН, 1612.

Не выспавшись и не восстановив силы после возвращения в Кентербери, на следующее утро я оказалась на параде и проходила через всю обычную рутину полковых упражнений — солдатами и эскадронами, в составе гусарского корпуса, к которому мы принадлежали, — в то время как мои мысли и желания были, очевидно, за тысячу миль от настоящего времени и обстоятельств.
Перспектива «удовлетворения», как это называется, даже в необычном способе, которым оно должно было быть достигнуто, и хотя оно откладывалось, успокаивала меня; но каковы были мои отношения с Луизой? Она считала меня неверной ей! Я всё ещё находилась под ложным маском, которое хитрый Беркли придумал, чтобы представить меня такой.
Моё кольцо было возвращено, и хотя я всё ещё носила её кольцо, наша помолвка, казалось, молчаливо, негласно расторглась; на её миниатюру я больше не смотрела.

Его особенности вызвали во мне гнев и муки. В тот день, который последовал за моим последним неудачным визитом в коттедж недалеко от Рекулверсов, я с радостью спешил отправиться в путь. Я приказал своей лошади — черной с белой звездой на спине — подготовиться к поездке в Ашфорд. Но тут Питбладо передал мне два письма, только что пришедшие по почте. На одном из них я узнал почерк Коры; на другом — корону и монограмму графини Чиллингхэм! Сердце мое забилось сильнее, и я первым делом вскрыл второе письмо. Это была просто карт-приглашение в обычном формате: граф и графиня Чиллингхэм просили о чести видеть капитана Норклиффа на дружеском ужине в восемь часов вечера 20-го числа — всего через три дня. Времени было мало, но мы находились в состоянии готовности, и повсюду солдаты — кавалерия, пехота и артиллерия — направлялись в Саутгемптон и другие места для посадки на корабли. В письме также говорилось, что сэра Найджела Колдервуда ожидают из Шотландии. Приглашение было запутанным; но я подумал, что граф и графиня не знают о тех отношениях, которые существовали между их дочерью и мной, а также о том, как внезапно эти нежные отношения были разрушены. Я не мог отказаться; но если я соглашусь, как же мне встретиться с Луизой? А что писала Кора? Ее короткое письмо объясняло все, и даже больше, чем я мог надеяться. Мисс Агнес Ориоль, увидев сложное положение, в которое Беркли поставил меня, вчера вечером через свою старую няню передала все письма, которые у нее были от мистера Беркли. Эти письма полностью объяснили ее отношения с ним и оправдали меня, дав полное представление о том, что уже вызвало их…

Подозрения и удивление — глубокое знание Беркли этого домика и странный факт наличия у него ключа от него.
«Луиза знает всё и теперь считает, что поступила слишком поспешно», — гласило письмо. «Верните ей кольцо при встрече, и я расскажу вам многое, когда мы увидимся здесь. Луиза просит вас вести себя так, будто ничего не произошло. Можете ли вы поверить, что вчера утром, до той ужасной сцены, Беркли действительно сделал ей предложение, но был отвергнут — отвергнут, дорогой Ньютон, и из-за вас? (Эта часть письма была крайне нечеткой, испорченной и плохо сформулированной для Коры.) Мне не нужно говорить вам, чтобы вы вели себя прилично: ожидается приезд папы, а лорд Слаббер тоже должен быть здесь».
В послесловии говорилось, что пакет с письмами был возвращен в домик тем утром слугой, но тот обнаружил его запертым, а жильцов — исчезнувшими; никто не мог сказать ему, куда они ушли. Поэтому, оказавшись в такой затруднительной ситуации, письма были отправлены самому Беркли в казармы в Мейдстоуне.

[*] Во время службы на Востоке один из выпусков валлийской газеты сообщил о смерти Агнес Ориол в приходе, где служил её отец. Её нашли мертвой у ворот, ведущих на кладбище деревни; вердикт присяжных был таков: «Смерть от божественного возмездия».

Я ответил на письма, отдал их Питбладо для отправки и поехал по дороге в Эшфорд, словно во сне, опустив поводья на шею лошади. У меня было достаточно времени для серьезных размышлений и взвешенных решений, ведь все эти встречи, переписка и события, такие важные для меня, произошли за считанные два дня. До того, как я снова увижу Луизу, услышу её голос и обрадуюсь её улыбке, оставалось ещё три дня.

Три дня — это короткий срок пребывания в модном доме, даже у офицера, живущего в загородной резиденции, но для меня они казались трьмя веками. Я также чувствовал, что никогда не наслаждался обществом Луизы так мало, как среди её собственной семьи. Правда, моё имя не было записано в «Дугласе», «Дебретте» или любой другой книге, содержащей списки шотландской и английской знати, но это не делало меня менее джентльменом; вся моя душа горела — почти от революционных идей — от холодного отношения, которое обычно проявляла ко мне леди Чиллингхэм. Несколько часов назад мысль о том, что меня может убить пуля московита или копьё казака, казалась не такой уж важной; теперь же, когда тучи рассеялись, когда я узнал, что Луиза всё ещё любит меня, когда я снова почувствовал всю силу того очарования, с которым любовь такой девушки способна сделать жизнь прекрасной, когда сладкий сон больше не был просто сном, как в Колдервуде, а стал настоящей реальностью, я пришёл к выводу, что война — это бессмысленная скука, слава — иллюзия и ловушка, а Марс и Беллона — пара обманщиков: первый — шумный буйняк, а вторая — не лучше, чем следует. Я могу заверить читателя, что с большой христианской стойкостью и полным спокойствием духа я принял бы известие о внезапном мире; и если бы император Николай и западные державы решили пожать друг другу руки и оставить Крым и «больного человека» в Стамбуле в покое, то никто не благословлял бы их мирные намерения больше, чем я, Ньютон Норклифф. Но судьба распорядилась иначе; и, подобно римскому сенатору, их «голос всё ещё звучал в пользу войны!» В событийный вечер «20-го числа» меня провели в гостиную в Чиллингхэм-Парке, и на этот раз я вошёл в полной униформе, хорошо зная, что это повышает интерес к тому, кто входит.

В такие времена, когда атмосфера настолько пропитана запахом пороха, как это, безусловно, было в тот период моей истории, впечатление от всего происходящего бывает обычно положительным — благодаря молодости, любви и помощи портного из армии. Обстоятельства сбивали меня с толку, и я с необычайным чувством смущения пробирался среди османских ковров, столов и стеклянных покрытий; казалось, что в отражающих зеркалах я вижу как минимум сотню фигур в униформе уланов, движущихся по огромным пространствам. Даже обычно холодная и высокомерная графиня приняла меня дружелюбно (возможно, скоро ей предстояло навсегда избавиться от меня). Лорд Чиллингем, достойный пожилой дворянин, которого трудно описать, поскольку у него не было выдающихся черт, кроме чрезмерной длины его белого жилета, встретил меня вежливо и тепло, как это делал со всеми, к кому он не испытывал никакого интереса. Кора поспешила навстречу мне; мне показалось, что она выглядела очень бледной и была одета не очень подходяще — в темно-синем шелке с черными кружевными оборками; за ней я увидел леди Луизу. Когда я приблизился к последней, у меня сильно болели виски, и я нервно играл с бахромой своего золотого пояса, словно неопытный юноша, только что сообщивший о своем прибытии. Она была спокойна, собрана и серьезна — стильно, но болезненно; ведь ваши воспитанные британцы так ненавидят сцены, что научились контролировать все свои эмоции, снимая этот контроль лишь тогда, когда им это удобно. Кроме Коры, которая видела наше улыбчивое и приятное встречение, вежливый обмен поклонами и легкое сжатие рук, никто не мог прочитать мысли, наполнявшие наши глаза и сердца, а тем более не мог…

Я вспомнил бурные прощания прошлым вечером. Бриллиантовые капли, сверкавшие в глазах Луизы, когда она смотрела на меня, не исчезали; они скрывались за её густыми темными ресницами, когда она на мгновение закрывала глаза, а затем опускала взгляд. На ней было простое белое шелковое платье, украшенное бриллиантами, а в косах её великолепных черных волос виднелись жемчужные нити.
— Я пригласила вашего друга, мистера Де Уорр Беркли, на вечер, — сказала графиня, — но, боюсь, приглашение было слишком внезапным; к сожалению, он сослался на уже имеющиеся обязательства.
В этот момент в глазах Луизы мелькнула яркая и умная улыбка. На самом деле обо всем, что произошло позже, знали только участники этих событий — если не считать Беверли и Стадхоума.
— Капитан Кальдервуд Норклифф… мой лорд Слаббер, — сказал граф, подводя меня к пожилому джентльмену, который сидел рядом с креслом графини, улыбаясь ей и вежливо разговаривая с ней.
— Ах, конечно… очень рад, — сказал этот человек, поклонившись с широкой формальной улыбкой и протянув два своих сухих пальца; — вы родственник сэра Найджела Кальдервуда?
— Его племянник.
— Очень рад вас видеть, дорогой сэр. Сэр Найджел здесь — прибыл сегодня утром.
— Мы просто ждем его появления к ужину; как видите, у нас небольшая компания, капитан Норклифф, — сказала графиня. Она по-прежнему была красива — более полная, старше и величественнее Луизы; парик из пудры хорошо сочетался бы с её лицом и статурой.
Среди бессмысленных разговоров о вероятностях войны, погоде и урожае, а также о подозрительной политике лорда Абердинского — разговоров перед ужином, — я время от времени искал взгляд Луизы, изучая внешность своего богатого соперника.

Подозревая тайну моего сердца, он сразу же начал со мной беседовать.
Лорд Слаббер уже не был таким высоким, как раньше; его черты лица, хотя и были изящно очерчены, теперь казались немного обвисшими, а его лицо покрылось множеством морщин. Однако его считали «самым красивым мужчиной своей эпохи» — о периоде, о котором мы не будем рисковать делать предположения. Этот опытный любовник все ещё считал себя «живым псом» и надеялся добиться успеха в любви. Его зубы были настоящим триумфом искусства над природой; хотя его голова была лысой и гладкой, как бильярдный шар, его щеки имели нежный розовый оттенок — в этом не могло быть никаких сомнений.
Его лицо с длинным аристократическим носом, слегка выступающим подбородком и отступающим лбом, а также постоянная улыбка напоминали портреты Бо Нэша; это заставляло представить, насколько хорошо он бы смотрелся в парике, рюшах, шляпе с пером и маленьком мече в времена правления Георга III, в отличие от отвратительного черного костюма с хвостом, характерного для современности.
Этот болтливый старый красавец — этот «худощавый и легкомысленный джентльмен» — был потомком и представителем великого нормандского рода Слобар де Гуллион, который свел в могилу саксона Керне в Нью-Форесте, сыграл важную роль в создании Магны Карты, участвовал в битвах при Баннокберне в рядах Эдуарда и при Аженкуре в рядах Генриха.
Мое удовлетворение от того, что я по-прежнему являюсь возлюбленным Луизы и снова гость ее отца, несколько уменьшилось из-за присутствия этого, в некоторых отношениях, могущественного соперника. Как сообщила мне графиня шепотом, его собирались произвести в маркизы за активную поддержку правительства лорда Абердина, а также наградить орденом Гартер, от которого только что был лишен император Николай.

Я пробормотал что-то в ответ, и леди Луиза, сидевшая рядом с нами на диванчике, смеясь, спрятавшись за веером, сказала:
— Маркиз и к.г. О, мама, какая старомодная шутка! Но только представьте: он предлагает забрать нас всех, включая Кору, на своем яхте в Константинополь — или даже в Черное море, если мы этого пожелаем.
— Как мило с его стороны.
— У неё с собой бронзовые пистолеты, а он считает, что при необходимости сможет помочь адмиралу Лайонсу.
— Помните, что он — ваш преданный поклонник, — услышала я шепот леди Чиллингхэм, бросив взгляд, который удерживал её дочь от открытого смеха.
— Тише, мама, — ответила та, резко закрыв веер. — От вас необычно такие откровения; а что касается того, о ком вы говорите, его внешность одна уже достаточна, чтобы состариться.
Не знаю, смогла бы графиня сдержать это непристойное замечание, которое я, не сдержавшись, радостно подслушала, потому что в этот момент в вестибюле раздался звук ужинного колокола, и вошел мой дядя, сэр Найджел — свежий, крепкий и румяный, с блестящими серебристыми волосами, которые развевались на ветру. Он пожал руку всем, но никому так тепло, как мне. На нем был темно-серый кафтан для верховой езды, сапоги и белые штаны с веревочными вставками; за такой наряд он извинился перед графиней, а затем снова обратился ко мне:
— Эге, Ньютон, рад видеть тебя, мой дорогой мальчик — и в униформе вдобавок! Как хорошо смотрится этот парень в своем поясе и эполетах! Простите за опоздание, леди Чиллингхэм; я поехал в казармы, думая сопроводить сюда Ньютона. Как же обрадовался мне Уилли, сын моего старого слуги! Возвращаясь, я заблудился среди сети зеленых дорожек и живых изгородей; но поскольку ваш Кент здесь такой ровный, как бильярдный стол…

По сравнению с Файфом и Кинроссом, склонами Ломондса и холмами Салин я поехал прямо в Чиллингхэм, пуская своего коня в галоп через живые изгороди, поваленные заборы и всё, что попадалось на пути, игнорируя угрозы в адрес нарушителей и прочее; вот я и здесь!

— Прибыли вы, как и подобает хозяину охотничьих собак из Файфа, не так ли, сэр Найджел? — сказала графиня. — Но теперь я возьму вас под руку.

Граф повёл Кору, Слаббер предложил руку леди Луизе; а я, оставшись позади, думал о стихотворении честного Чосера «Январь и май», играя с бахромой своего пояса и кусая усы, пока мы шли сквозь двойную линию слуг в столовую, где мне удалось сесть по другую её сторону.

У старого Слаббера была определённая корректность, которая, хотя и заставляла Луизу смеяться, крайне раздражала меня, поскольку мне приходилось соблюдать приличествующее расстояние. Однако я мог ездить с ней по окрестностям во время охоты и, при случае, обнять её стройную талию для вальса; слава богу! наш стареющий англо-нормандец уже не способен был этого сделать, да и кое-чему ещё; она бросала на меня множество ярких, умных взглядов из-под своих длинных чёрных ресниц, кончики которых были почти закручены — о чём его самодовольный господин и не подозревал.

Мне нужно было вернуть обручальное кольцо; но тем временем наш разговор ограничивался банальностями за обеденным столом. Поскольку ужин подавался по-русски, без всех этих церемоний, мы беседовали с большим притворным энтузиазмом о распространённом слухе о том, что вся кавалерия, лёгкая и тяжёлая, должна двигаться через Францию в Марсель, о последних книгах из магазина Муди, о скачках, о будущем Дерби и других темах, также далеких от наших сердец. Затем нам пришлось смеяться над старым лордом Слаббером, когда он вытворил ту шутку, которую в то время делал каждый остроумный человек.

— Турецкий хлеб, милорд? — спросил слуга.
— Спасибо — кусочек… именно то, что нужно Николасу.
— А вам, Ньютон, и остальным придётся помешать ему это получить, верно? — сказал сэр Найджел.
Главной причиной беспокойства у меня во время ужина была необходимость вернуть обручальное кольцо; увидев, что Луиза сняла перчатку с своей прекрасной левой руки, я почти решил, что это означает приглашение вернуть кольцо. Пока мы медлили с десертом, поданным на любимой сервировке графа — фарфоре марки Rose du Barri из Севра, — а Слаббер витиевато рассуждал о сомнительной политике своего друга лорда Абердинского, которую мой дядя полностью опроверг, я незаметно положил свой алмаз из Рангуна в её руку. Она сжала её и мою руку быстрым, но нервным движением; от этого у меня забилось сердце, а щеки покраснели.
Всё получилось!
Восстановив — если только она действительно его когда-либо теряла — своё спокойствие, она с улыбкой, словно невзначай, спросила меня, как мне нравится девиз семьи, выгравированный на бокалах для шампанского.
— Prends moi tel que je suis, — добавила она, прочитав его.
— Я понимаю его с радостью, — сказал я.
— Прими меня такой, какая я есть, — перевела она, бросив на меня взгляд, наполненный радостью.
Бедный старик Слаббер ничего не подозревал об этой маленькой загадке, разыгрывавшейся прямо у него под носом, среди подобных тривиальных разговоров…
— Из какой страны этот портвейн, мистер…? — спросил он, обращаясь к дворецкому.
— Отличный, превосходный портвейн, милорд — десятилетний, винтаж 1820 года; это лучшее старое вино в графстве Кент.

— Не пахнет же это хорошо, — сказал лорд Чиллингхэм; на самом деле его уже исключили из столовой слуг за неприемлемый запах. — А шерри?
— Бледный, милорд, — прошептал дворецкий. — Вы заплатили за него триста фунтов за бутылку — из маленькой партии.
— Хорошо… откройте немного мозельского.
На спокойном, непроницаемом лице и сдержанной манере поведения Луизы Лофтус никто не мог прочитать тайну, которую мы только что разделили — примирение двух страстных и тревожных сердец, возобновление уз любви и доверия. Но эта странная способность скрывать все волнения порой связана как с воспитанием, так и с современными условиями, когда в современном обществе человеческое лицо слишком часто является лишь маской, скрывающей все эмоции и показывающей спокойную внешность, в полном противоречии с мыслями или настроением человека. Таким образом, хотя её гордость и самоуважение недавно были ранены до безумия, а сердце разбито, теперь, под влиянием огромной радости и воссоединения со мной, Луиза смогла окутать свое прекрасное лицо спокойной и изящной улыбкой, слушая бессвязную болтовню моего лорда Слаббера.
Сильные эмоции, подобные тем, что вызвала история с Агнес Ориоль, редко могут длиться долго и должны утихнуть. Сегодня вечером Луиза была совершенно смирена, погруженная в нежность и любовь. Она была всем, чего я мог желать — моя собственная Луиза.
Господа вскоре присоединились к дамам в гостиной, и я сразу же подошел к Луизе, которая снова сидела на том же диванчике вместе с Корой. Леди Чиллингхэм лежала в кресле у камина, наполовину заснув, с ногами, положенными на бархатный стульчик, а на коленях у неё сидела шелковистая собачка; но она проснулась при приближении лорда Слаббера и прошептала…

Один из его старомодных комплиментов, возникших в те времена, когда джентльменство считалось предметом изучения.
— И вы думаете, что кавалерия не пройдёт через Францию? — спросила Луиза, через некоторое время вернувшись к теме своих прежних замечаний, в то время как Кора с нежностью и красотой смотрела мне в лицо.
— Это крайне сомнительно, — ответил я.
— А почему, Ньютон? — спросила Кора.
— Потому что, кузина, боитсясь, что красные мундиры не понравятся во Франции; к тому же есть шотландские солдаты в серых мундирах, которые буквально увешаны трофеями с поля Ватерлоо; они особенно покажутся очень неприятным зрелищем для солдат Второй империи.

[*] Эта обстоятельство на некоторое время задержало появление этих солдат в рядах союзной армии. Они отправились из Ноттингема в июле 1854 года под звуки музыки, исполняющей мелодию «Scots Wha Hae» и т. д.

— Ваш путь будет долгим, но очень приятным — по классическим морям и берегам, — сказала Луиза. — Может быть, мы нанесём его на карту Средиземного моря в библиотеке? Пойдём, Кора.
В её голосе прозвучала дрожь, а во взгляде было что-то, что я не мог ошибиться.
Никем не замеченные, мы вышли из гостиной и вошли в библиотеку, чьи дубовые полки были заставлены книгами всех размеров в блестящих переплётах, скорее предназначенных для декора, чем для использования. Подойдя к большому стеллажу с картами на горизонтальных роликах, мы достали карту Средиземного моря. Кора, чьё доброе сердце не позволяло ей думать, что нам не понадобится её географическая помощь, с тоской посмотрела на нас на мгновение, а затем вышла через соседнюю дверь.

В библиотеке были лампы с зелеными абажурами, которые светились тускло; поэтому мы почти полностью находились в тени, а огромная карта, прикрепленная к стене, казалась перед нами своего рода защитным экраном. У нас было лишь несколько мгновений, чтобы поговорить, и одно стремление вдохновило нас. Я обернулся к Луизе; её лицо приблизилось к моему, и наши губы встретились в долгом, страстном поцелуе — таком поцелуе, будто там присутствовали наши души.
— Теперь ты всё понимаешь, Луиза? — спросил я.
— Всё, — ответила она тем же задыхающимся голосом.
— И прости всё… я имею в виду ту бедную девушку. Как же обстоятельства были против меня!
— О, да, дорогой Ньютон.
— А ты любишь меня?
— О, Ньютон!
— Ты всё ещё любишь меня?
— Можешь ли ты спрашивать меня, продолжая так меня ласкать? Разве ты не чувствуешь разлуку с нами с тех счастливых дней в Колдервуде?
— Это как живая смерть, Луиза. Хуже, чем представления о ещё большей разлуке, которая грядёт.
— Со всеми её опасностями! — сказала она, и её глаза наполнились слезами.
— Да; что бы ни случилось, я буду уверена…
— Что твоя бедная Луиза всё ещё любит тебя, очень сильно любит, Ньютон. И прежде чем ты уйдёшь сегодня вечером, ты должен дать мне прядь своих волос.
Её голова лежала у меня на плече; её бледный лоб прижимался к моей щеке, а губы были близко к моим.
— Пока мы оба не окажемся в могилах, дорогой Ньютон, ты никогда не узнаешь, как сильно я тебя люблю, и какую боль мне причинила хитрость Беркли.

Это были благословенные слова — слова, которые стоило хранить в памяти в той далекой стране, куда я направлялся; и в молчании, более красноречивом, чем слова, я мог лишь прижать её к своему сердцу. Это действительно был момент воссоединения, который нельзя было забыть, но нужно было хранить в тайных уголках души, вспоминая о нём лишь время от времени; и бывали моменты, когда я вспоминал его, когда я находился далеко-далеко, в одинокие часы тех тёмных ночей, когда слышен был шум Чёрного моря у скал Форта Константина, а гром Севастополя доносился совсем близко; тогда смутные, неопределённые воспоминания о месте, времени, её голосе, её глазах и её поцелуе постепенно возвращались, наполняя моё сердце сильной меланхолией, а глаза — слезами. В своих сомнениях относительно будущего, в страхе перед ловушками, а также из-за необходимости осуществления родительских полномочий (власти, которую мы в Шотландии так боимся), и чтобы не потерять её из-за непредвиденных обстоятельств, я даже просил её, словами, которые теперь уже невозможно вспомнить, согласиться на тайный брак; у меня возникали странные идеи о письменных обещаниях и заверениях, о смешении крови с вином и многих других мелодраматических абсурдах. «Ах, нет, нет, — сказала она, овладев собой. — Будет достаточно времени, когда ты вернёшься». «Если я вообще вернусь, — импульсивно сказал я, думая о возможностях войны и о неизбежной враждебной встрече с Бёркли. — Ты должна вернуться, дорогой Ньютон — ты вернёшься, я это чувствую в своём сердце». «И будет время...» «Чтобы меня, как говорит Лидия Лэнгвиш, „три раза провозгласили в приходской церкви“, и чтобы очень толстый приходской клерк спросил разрешения у каждого мясника в приходе на законный брак Ньютона Колдервуда Норклиффа, холостяка, и Луизы Лофтус, незамужней женщины; если только у нас не будет...»

Особое разрешение, Сент-Джорджс, Хановер-сквер, а также епископ Лондона… Все это было связано с определенными формальностями. Эта внезапная смена поведения в такой момент шокировала и огорчила меня. «Это её манера — легкомысленное отношение к вещам», — подумал я. Но, увы! Мне ещё предстояло узнать о коварстве человеческого сердца ужасные вещи! Ещё один короткий, безмолвный объятие — у нас хватило времени лишь скрыть свое волнение и сосредоточиться на расстеленной карте Средиземноморья, пытаясь определить расстояние от Кальяри до Мальты. В этот момент мы услышали голос лорда Чиллингхэма, обращенный к сэру Найджелу: «Вот они, похоже, снова занимаются географией. Капитан Норклифф, вот записка для вас, принесенная только что одним из драгун». «Спасибо, милорд. Он ждет?» «Нет, сэр», — ответил слуга, передавая мне записку на серебряном подносе; «он сразу же развернул свою лошадь и ускакал». «Позвольте мне», — сказал я, разрывая конверт. Записку поспешно написал Фрэнк Джоселин; в ней говорилось следующее: «Мой дорогой Норклифф! Полковник, командующий войсками здесь, сообщает мне, что маршрут нашего отряда проходит через Мейдстоун. Войска должны отправиться туда завтра на рассвете. Извините за беспокойство во время вашего ужина; но теперь приказ — двигаться на восток!» Я сначала передал записку Луизе. На мгновение у меня перехватило дыхание; но, взяв себя в руки, я сказал: «Я должен извиниться за внезапный уход. Благодарю вас, милорд, за то, что приказали подготовить мою лошадь».

После этого наступило большое смущение. Я помню, как мой добрый дядя неоднократно тряс меня за руку и похлопывал по эполетам (в то время мы были похожи на офицеров и имели эполеты на плечах). Кора много плакала; Луиза была совершенно молчалива и очень бледна. Момент прощания пролетел, словно исчезающий образ; но горечь этого момента немного уменьшилась благодаря обещанию всей компании «приехать к нам в Мейдстоун, чтобы посмотреть, как мы уходим». И так, после добрых прощальных слов от всех, я сел на своего коня, покинул парк Чиллингхэм и вскоре добрался до казарм, где обнаружил Джоселина, ждущего меня в моих покоях, а также Уилли Питбладо, который уже сменил свою форму на униформу лансера; он громко свистел, упаковывая мои вещи и пристегивая их. Без Луизы у меня не оставалось ничего, кроме интенсивной активности, чтобы успокоить свой разум. В тусклом сером свете следующего утра я покинул Кентербери вместе со своими солдатами и направился в Мейдстоун, где нас встретил наш собственный оркестр, прибывший на милю-две по дороге в Рочестер, чтобы встретить нас. Там полковник Беверли сообщил мне, что на следующий день мы отправимся в состав экспедиции, предназначенной для защиты Турции.

ГЛАВА XXIV.

Ну что ж, храбрые ребята, мы отправляемся в поход —
и в Портингейл, и в Испанию;
барабаны бьют, флаги развеваются,
и мы никогда больше не вернемся.

Ну что ж, любимая, прощай — мы все готовы к походу!

Восемьдесят восьмой и Иннискиллин,
Молодцы, способные, молодцы, решительные!
Фауг-а-Баллах и графство Даун —
Рядом с арфой, рядом с короной.
Ну что ж, любимая, прощай — мы все готовы к походу!

Полковник кричит: «Ребята, вы готовы?»
«Мы рядом с вами, сэр, тверды и непоколебимы;
Наши сумки полны пуль и пороха,
А на каждом плече — ружьё».
Ну что ж, любимая, прощай — мы все готовы к походу!

Такова была эта простая песенка — какая-то лагерная песня из времен храбрых Пиренейских войн — которую я слышал, как мой ирландский слуга Ларити О’Риган утешал себя в сером свете раннего утра, пока он чистил мою лошадь и привязывал её украшения, в предрассветные часы 22 апреля, ставшего для меня судьбоносным днём. Как же я завидовал его беззаботности! Возможно, у него была мать в соломенной хижине где-то в далёком ирландском болоте; были у него и сестры; может быть, у него была возлюбленная — какая-нибудь сероглазая, чёрноволосая Бидди или Нора. Если так, то они не вызывали у него особого сожаления; а весёлая песня и беззаботное настроение Ларити во многом помогали поднять мой дух, когда я садился на храбрую тёмную лошадь, которая должна была перенести меня через поля будущего. Полк, состоявший примерно из трёхсот человек всех званий, быстро вышел из конюшен под присмотром Стадхоума и того всеприсутствующего и неутомимого офицера-подчинённого — старшего сержанта Дриллема.

Солнце ещё не взошло, но окна казарм были заполнены солдатами других полков, желавшими увидеть наш отъезд. Их очередь скоро наступит. Уилфорд сообщил мне, что приказ о выступлении поступил внезапно, когда полк находился в церкви; его впервые объявил священник с кафедры. Только святость этого места сдерживала возгласы радости у лансеров, но не рыдания женщин; он добавил, что по странному совпадению текст проповеди священника был взят из Книги Притч 27:1: «Не хвались завтрашним днём, ибо не знаешь, что принесёт день».

Когда в этот благоприятный утренний час зазвучали трубы, их звук показался иным — более воинственным, чем обычно; это была лишь часть огромного движения, в котором была затронута судьба Европы, а также многих бедных людей. Пока что Лайонель Беверли, наш подполковник, носивший Крест Бата, был единственным награждённым среди нас (за исключением нескольких индийских медалей); однако в стране, куда мы направлялись, предстояло собрать множество таких наград. Наши перья были убраны, на кепи с квадратными верхушками были надеты защитные чехлы; у офицеров и солдат на правом плече висели брезентовые сумки и деревянные фляги; у некоторых офицеров также были телескопы и сумки для переписки; всё это свидетельствовало о предстоящей службе и подготовке к ней. Наши лошади почти все были тёмно-серого цвета, за исключением лошадей музыкантов и трубачей, многие из которых были белыми или пегими. Знамёна не были убраны в чехлы; каждое из них было сделано из белого шёлка (того же цвета, что и наша униформа).

Вышито золотом; длина стяга составляла три фута, а ширина — двадцать один дюйм; сам же копье было десяти футов в длину — это был стандарт для легкой кавалерии. На флангах войск каждый стяг развевался на утреннем ветру. Как обычно в такие моменты, многие красавицы проявляли интерес к нашему отъезду. Многие жены плакали, а также, конечно же, множество «очень глупых девственниц», как их называл Стадхоум. Многие жены солдат находились среди рядов; не боясь копыт лошадей, они держали своих малышей, чтобы бедные отцы могли поцеловать их в последний раз — ведь им предстояло найти свою могилу в той земле, куда мы отправлялись. Было много болезненных прощаний среди тех, кому суждено было больше никогда не встретиться.
Я помню сержанта из отряда Уилфорда, чья жена недавно родила ему ребенка. Ребенок внезапно умер накануне нашего выступления. По странному совпадению, на следующее утро колыбель и гроб малыша привезли в казармы вместе. Но бедный сержант Дэшвуд был вынужден сесть на лошадь и оставить свою плачущую жену и еще не похороненного ребенка позади себя. Он был одним из первых, кто пал при переправе через Альму.
С другой стороны, царили беззаботные шутки и легкомыслие.
«На этот раз, — сказал Уилфорд группе офицеров, собравшихся вокруг Беверли, — мы проследуем часть пути по Средиземному морю, по всему Леванту и через Дарданеллы за счет Ее Величества, без помощи Брэдшоу или Джона Мюррея».
«Значит, мы действительно отправляемся в путь», — прошептал Джоселин, играя с гривой своей лошади.
«Ах! Но мы оставляем здесь наших представителей».
«Как это, Трэверс?»

— Без сомнения, в отряде легкой пехоты, вооруженной до зубов, — ответил Трэверс, красивый мужчина с ясно-голубыми глазами и длинными светлыми усами. У него была репутация самого развратного человека в полку, и он не мог устоять перед искушением сыграть старую драгунскую шутку.
— Как неуклюже мы, англичане, выражаем скорбь, — услышал я слова Беркли, наблюдавшего за очень трогательным прощанием матери с сыном. — Послушайте, как эта старуха… ах… позволяет себе вопить.
— Лучше что угодно, чем подавлять и игнорировать все естественные эмоции с детства, как у нас в Шотландии, — подумал я.
Солдаты постоянно собираются в колонны и маршируют в веселом настроении. Заботы сильно их не обременяют и длительности не имеют, ибо «для них настоящее — это всё, прошлое — лишь мелочь, а будущее — пустота». Приветствия со стороны оставшихся в живых друзей редко омрачаются воспоминаниями о тех, кто уже ушел, и в жизни, полной опасностей и потерь, это вполне естественно.
Авангард уже был отправлен вперед под командованием молодого сэра Генри Скарлетта. Вокруг казарм собралась огромная толпа. Прибывали множество карет, полных модников из Кентербери, Танбриджа и других мест; целью их приезда было как разжечь аппетит к завтраку, так и посмотреть, как мы уходим. Но я не увидел ни одного из своих друзей, которых так тревожно искал; настолько, что Стадхоум, проезжая мимо, с улыбкой сказал:
— Ну же, приди в себя, Норклифф, и приведи свой отряд в порядок. В армии нет такой должности, будь то в ее составе или вне нее, как „женатый человек“.
В другое время я бы возмутился шутками Джека, но Беверли преобразил полк из открытой колонны в строй, расступив ряды, когда командир Мейдстоуна въехал вместе со своим штабом; перья на его шляпе развевались, а эполеты сверкали. Затем мы сформировались в плотную колонну позади ведущего отряда, чтобы выслушать речь…

Я не расслышал ни слова: как только командант снял свою шляпу и начал свою речь, въехала карета лорда Чиллингхэма, впереди которой ехали два всадника. Я понял, что в карете находятся Кора, лорд Чиллингхэм и лорд Слаббер. Мой дядя и леди Луиза, которые ехали верхом, тут же подъехали ко мне. Моя бледная возлюбленная нежно посмотрела на меня; в её темных глазах были явные следы недавних слез… Или же это долгая поездка на утреннем ветру вызвала такое состояние? Однако все эмоции уже утихли, что было к лучшему — ведь её редкостная красота, её манера держаться в седле привлекали внимание половины всего полка, серьезно мешая вниманию слушателей к речи старого команданта. Мой дядя, тепло пожав мне руку, принялся внимательно осматривать лошадей наших солдат. Пассажиры кареты вышли, поэтому Луиза спешилась и передала поводья своему конюху. Наши взгляды почти не отрывались друг от друга, но у нас было мало чего сказать, кроме нескольких банальностей. Однако в этот тяжелый момент прощания наши сердца были переполнены чувствами; она гладила мою лошадь, говоря ей те ласковые слова, которые не осмеливалась обратить ко мне. Наконец настал последний момент прощания — её глаза наполнились слезами. Лорд Слаббер поспешил помочь ей сесть обратно в карету, но его дрожащие руки подвели его; к тому же Луиза была слишком крупной и пышной фигурой. Поэтому я спрыгнул с лошади и взял на себя эту задачу. Луиза прикусила губу и улыбнулась Слабберу; в её выразительных глазах читались печаль и презрение. Я нежно обнял её одной рукой, помог ей сесть в карету, аккуратно устроив её юбку и стремена так, чтобы все было идеально для самой красивой ноги и лодыжки, когда-либо существовавших в Англии… А они ещё красивее, чем в той знаменитой Андалусии.

В тот момент горящая слеза из-под её вуали упала на моё обращённое вверх лицо; и тогда я сумел незаметно передать ей прядь волос. Она была в крошечном кулочке, подобном тому, что я носил на своей шее. Она лишь коснулась его губами и спрятала в грудь. Думаю, никто, кроме Коры и меня, не заметил этого маленького жеста. Через мгновение я увидел, как весь полк в движении покидает площадь перед казармами, во главе с оркестром драгунской гвардии. Многие из наших солдат сняли копья и размахивали ими, при этом пели: «Ура, ребята, ура!» — песню, патриотизм которой довольно двусмыслен, хотя мелодия прекрасна и вдохновляюща. Луиза сопровождала меня, ехав рядом, до ворот. Что мы говорили, я теперь не помню; но моё сердце болезненно колотилось. Всё вокруг казалось хаосом и фантасмагорией: стук копыт, звуки оркестра с цимбалами и барабанами, крики солдат и людей казались тихими и далёкими. Я слышал только голос Луизы. Но тут из толпы раздался громкий и повторяющийся клич — полный, глубокий, искренний крик радости и приветствия, радости или триумфа, который лучше всего звучит из английских глоток, и только из английских глоток — по мере того, как авангард колонны медленно проходил по улице; и должен признать, что триста кавалеристов-лучников — все красивые молодые люди, на хороших лошадях, в яркой форме с синим фоном и белыми элементами, с красно-белыми флажками в форме ласточки, развевающимися на ветру — представляли собой великолепное зрелище. Из окон махали тысячами платков, а среди нас летели множество ветвей лавра и цветов. В тот утренний день в походе также находились другие войска, как кавалерия, так и пехота, и звуки их оркестров, слышные издалека, доносились сквозь только что проросшие поля кукурузы и хмеля.

Прекрасный Кент. Я в последний раз сжал руку Луизы, и она вернулась к своим друзьям. Мы наконец расстались, и, полные любви, мы прощались, как говорят, «без последнего знака на церемонии прощания, который запрещено проводить публично, кроме как для несовершеннолетних». Теперь я был один, но не совсем — мой дядя, хотя его военная карьера ограничилась службой в отряде Йоменри Кирколди, сопровождал меня несколько миль, сидя на крепком коне; он сильно искушался поспеть за каким-нибудь горским полком, чьи гусли мы слышали на параллельной дороге, пока шли по шоссе в Танбридж, направляясь в Портсмут, где стояли наши суда. Сэр Найджел попрощался со мной в Танбридже и отправился обратно в парк Чиллингхэм; мое сердце следовало за ним. Голос этого доброго старика дрогнул, а глаза стали очень влажными, когда он в последний раз сжал мою руку, остановил коня и стал искать среди солдат Уилли Питпладо, которого знал с детства и с которым тоже пожал руку. «Прощай, Уилли, — сказал он. — Помни, что ты сын своего отца. Не забывай Калдервуд-Глен и оставайся верным моему племяннику». Сердце Уилли было переполнено чувствами, и, кусая ремешок на подбородке, чтобы скрыть свою эмоцию, я услышал, как он передает прощальное сообщение своему отцу, старому сторожу. Затем, когда этот крепкий баронет медленно уехал назад, снова приняв привычную охотничью позу, несколько наших уланов аплодировали ему, ведь он был последним представителем своего класса, которого им, вероятно, придется ждать еще долгие дни. Теперь я с сильным чувством вины вспомнил, что в порыве эмоций при прощании с Луизой — на самом деле из-за эгоистичности своей любви — я забыл попрощаться с Корой и лордом Чиллингхэмом. Что касается последнего, то меня это мало волновало; но оставить Кору — добрую, нежную Кору —

Я по-прежнему видел её печальное и искреннее лицо, когда она с такой тоской смотрела из окна кареты; оставить её, возможно, навсегда, не сказав ни слова прощания, было ошибкой, которую уже почти невозможно было исправить. Однако я не терял времени и написал объяснения из первого места нашей остановки — Мэйфилда, хотя часть наших солдат осталась в Танбридж-Уэллсе, а другим пришлось отправиться в торговый город Кранбрук в поисках жилья и места для лошадей. Проезжая через большой район выращивания хмеля в Англии, мы часто шли между садами, где маленькие ростки начинали ползти вверх по высоким и тонким стволам ивы или каштана; до того, как хмель достигнет полной зрелости в сентябре, это создаёт для постороннего взгляда довольно необычную картину. Когда зелёный хмель собирали, а «королеву хмеля» украшали в честь урожая, мы двигались к переправе через реку Альма. Кент теперь выглядел особенно прекрасно: в полном великолепии живых изгородей, кустарников и лугов, в последние дни весны под ясным голубым небом. Птицы, многочисленные толпами, наполняли изгороди своей мелодией; фиолетовые и белые лилии уже цвели в полную силу, а трава была усеяна снежно-белыми одуванчиками и золотистыми ромашками; примулы и фиалки росли дико вдоль известковых и сланцевых дорог. Старинные, ветхие домики, покрытые до самых крыш плющом, виноградной лозой и листьями дикого хмеля; красивые, улыбающиеся лица, выглядывающие из их решётчатых окон; крепкие парни, отдыхающие и курящие у дороги; красные колесные повозки на дороге; гружёные телеги, а также простолюдины в полотняной одежде вдалеке; коровы, пасущиеся на возвышенных склонах; квадратная белая башня маленькой деревенской церкви с одной стороны; кирпичный особняк с другой — со всеми его фронтонами и башенками, выглядывающими из-за лесов; свист далёкого поезда и его белый дым, поднимающийся на солнце — всё это свидетельствовало о счастье.

Мирная и процветающая Англия, земля, долгое время остававшаяся нетронутой вражескими силами. Из всех портов Соединённого Королевства — между Портсмутом и Абердином — войска быстро отправлялись в путь. Будучи кавалерией, мы по маршруту через Кент, Сассекс и небольшую часть Хэмпшира обогнали и миновали несколько полков пехоты и артиллерии, которые также шли по тем же дорогам в то же место посадки на корабли; слышны были громкие приветствия, с которыми мы приветствовали друг друга.

Мы заметили, что оркестры шотландских и ирландских полков почти всегда играли национальные марши, характерные для их стран, в то время как оркестры английских полков играли немецкую, а иногда и американскую музыку.

Части «Чёрной стражи», «Камеронских горцев», «Шотландских фузилёров» и другие вдохновляли друг друга такими мелодиями, как «Scots wha hae», «Lochaber no more» и тому подобное; «Коннаутские рейнджеры» и 97-й полк заставляли всё вокруг звучать под мелодии «Garryowen» и подобные им, которые вдохновляют британского солдата больше, чем любая музыка из Пруссии или Австрии. Как отметил наш полковник, было бы более уместно, если бы английские оркестры играли марши сестринских стран, а не иностранную музыку, к которой у англичанина не может быть никакого сочувствия. [*]

[*] Та же проблема была замечена в тот великий день, когда Её Величество вручала Крест Виктории. Оркестры гвардии играли шотландские мелодии для горцев, а «Rule Britannia» — для морских пехотинцев; в остальном же они «облагодетельствовали войска и народ большим количеством немецкой музыки, на которую никто не обращал внимания. Национальные мелодии могли бы порадовать обе стороны и разжечь патриотизм народа. «Эннискиллингские драгуны» и «Ружейные полки» состояли в основном из ирландцев; однако оркестры не осмелились сыграть ни одной мелодии, характерной для Ирландии». — История войны Нолана, стр. 770.

Я вспомнил приятный маленький эпизод во время нашего марша через Суссекс. Когда мы проходили мимо дома священника — старинного дома с двускатной крышей, расположенного среди деревьев, покрытых мхом, — звуки наших барабанов и труб, стук копыт лошадей, шум цепных уздечек и стальных ножен привлекли обитателей этого дома — пожилого священника и его двух дочерей — к зеленой калитке в густом живописном кустарнике. Они стояли там, словно в зеленой раме из листьев, с глубоким интересом наблюдая за проезжающими кавалеристами, которые ехали группами по три человека. Седовласый и благочестивый священник, чьи тонкие пряди волос сверкали на солнце, снял шляпу, поднял руки и глаза в знак приветствия; было ясно, что он молится за нас. На его лице отражалась самая искренняя эмоция; он чувствовал, что видит многих людей, которых больше никогда не увидит. Возможно, у него был сын-солдат, или сам он был сыном солдата; возможно, он считал, что, хотя и стар и изнурен годами, ему суждено пережить многих из молодых, крепких и сильных людей из наших рядов, которые все еще находились «на утреннем марше жизни». Некоторые из наших офицеров сняли шляпы и поклонились этой небольшой группе; я уверен, что Фрэнк Джоселин поцеловал руки девушек, которые махали платками. Многие из нас кричали: «Да благословит вас Бог, старик!» И долгое время спустя, среди снегов Севастополя и ужасов Долины смерти, лицо и образ этого доброго старика, а также добрая суть его молитвы вспоминались некоторыми из нас. Это стало одним из последних и самых приятных эпизодов, связанных с Англией. Через четыре дня мы достигли Портсмута, где царила невообразимая суета и активность; на пятый день мой отряд, состоящий из пятидесяти человек, шестидесяти лошадей, а также полковника Стадхоума, М’Голдрика, одного хирурга, сержанта-майора и остального штаба, в 11 часов утра высадился с причала верфи на борт великолепного клипера.

Корабль «Гордость океана» под командованием капитана Роберта Биннаклла направлялся в Турцию. Ещё пять отрядов корпуса были загружены на транспорты «Ганг», «Баннокберн» и другие суда. У нас ещё оставалась надежда отправиться в Гималаи — этот корабль мог вместить весь полк, к тому же это был наш единственный кавалерийский корабль; однако власти приняли другое решение. Утро нашего отплытия было прекрасным: пейзаж был живописным, оживлённым и многолюдным, какой может представить только Портсмут в такое время; но нас сильно беспокоили лошади. Некоторых из них перевозили в специальных ящиках, других спускали вниз по люкам с помощью ремней и тросов; будучи энергичными и молодыми, они были крайне беспокойны, бились изо всех сил, создавая серьёзную опасность для тех, кто находился рядом с ними, пока не оказывались в устроенных специально для них клетках под главной палубой. К суматохе и оживлению добавлялось то, что несколько военных кораблей загружались припасами и готовились к отплытию; лодки, управляемые моряками и морскими пехотинцами в белых куртках, переплывали туда-сюда между Портсмутом с одной стороны и Госпортом с другой. Сильный отряд 19-го (1-го Йоркширского) полка грузился на пароход компании Кунард «Мелита»; лайнер «Эвксин», предназначенный для пассажирских перевозок, принимал многочисленный штаб, несколько лошадей и почти двадцать тонн патронов. Эскадрон 8-го, или Королевских ирландских гусар, под командованием майора де Салиса, грузился на транспорт «Мэри Анн»; большое количество солдат из Вулича, многочисленный штаб ветеринаров, члены санитарных, артиллерийских и транспортных подразделений также грузились одновременно. Таким образом, суматоха была огромной, и все причалы были заняты багажом, припасами, полевой артиллерией, миномётами, пулями и снарядами.

Оружейные сундуки, палатки и оборудование для лагеря, охраняемые морскими пехотинцами с вставленными байонетами или моряками с вытащенными саблями. Несмотря на всю эту видимую активность, конечно же существовало противодействующее влияние той бюрократии, которая является проклятием британской армии. Когда была объявлена война, в Королевском арсенале не хватало достаточного количества снарядов для первого отряда, отправлявшегося в Турцию, а фитили, которые там выдавались, хранились с времён битвы при Ватерлоо! Даже кирки и лопаты, выдаваемые солдатам, герцог Уэльский отправил обратно с Полуострова как бесполезные!

Здесь, в Портсмуте, мы видели множество горьких прощаний — для слишком многих они стали прощанием навсегда. Я всем сердцем любил Луизу; однако, стоя там на причале верфи и наблюдая за прощаниями мужей с женами, отцов с детьми, я в душе благодарил Небо за то, что в этот для них самый горький час мне нужно было заботиться лишь о своём хорошем чёрном скакуне.

Прошло полдень, прежде чем все пассажиры корабля «Прайд оф ди Оушен» вместе с багажом и прочим погрузились на борт. Мне лично пришлось проверить, как содержатся лошади в конюшнях; распределить солдат по каютам и на посты; убрать копья, мечи и другое оружие на полки; повесить чемоданы и гамаки на крючки и так далее. В конюшнях по обеим сторонам оставили по одной свободной стойле с запасными ремнями на случай аварий в море.

К счастью, мне удалось избежать назойливости Беркли во время плавания, так как на клипере не было места для более чем одного отряда; поэтому он оказался на корабле «Гангес» вместе с отрядом Уилфорда. Он не был совсем «вне игры», но наш отряд его не любил и, как они выразились, не мог до конца понять, «что происходит» между ним и мной.

Теперь, когда я снова пользовался расположением Луизы Лофтус; теперь, когда неприятный инцидент в Рекулверсе был полностью прояснён, и победа осталась за мной, а за ним — позор, поражение и отвержение… почти все.

Чувство враждебности по отношению к нему исчезло или было заменено спокойным презрением. Однако враждебная встреча всё ещё оставалась в будущем и неизбежно должна была произойти при первой подходящей возможности.
Я не сожалел, когда суматоха при погрузке закончилась, и клипер был оттянут к знаменитому порту в Спитхеде, где он на время бросил якорь под защитой высоких территорий острова Уайт.
Бесспорно, самой благородной армией, когда-либо покинувшей берега Британских островов, была та, что отправилась на Восток по приказу лорда Раглана. Это была тщательно подготовленная армия, созданная за сорок лет мира, в течение которых мир сделал огромный шаг в области искусства, науки и цивилизации — возможно, больший, чем между временами Двенадцатого крестового похода и последним днем битвы при Ватерлоо.
«Война, — пишет Нейпир в своей «Истории Пиренейского полуострова», — испытывает военную структуру; но именно в мирное время должна формироваться сама эта структура — иначе варвары стали бы лучшими солдатами мира. Идеальную армию можно создать только с помощью гражданских институтов».
Тот же великий писатель в другом месте с ужасающей правдивостью говорит: «В начале каждой войны Англии приходится искать в крови знания, необходимые для успеха; и, подобно продвижению дьявола к Эдему, её путь к победе проходит через хаос, за которым следует смерть!» Об этом же свидетельствуют ошибки командования, окопы в Севастополе и преступный бюрократизм на родине.
Лучшим доказательством морального духа той армии могут служить слова тех несчастных солдат, которые составляли письма, наполненные духом, простотой и патетикой, описывая свой скромный опыт участия в великих событиях войны.

Все наши солдаты обожали Беверли — образцового командира. Мои подчиненные считали себя (как и я) чрезвычайно счастливыми от того, что могут находиться рядом с ним и штабным персоналом. Он тщательно заботился о своем полку и строго следил за лошадьми. Пока он был дома, он не упустил ничего: основал школу, библиотеку и прочее, чтобы повысить моральный дух лансеров, их жен и семей. Поэтому статьи, писанные нашими солдатами для газет, вполне могли сравниться по качеству со статьями известной Горной бригады сэра Колина. Беверли регулярно навещал больных в больницах и подбадривал их своим добрым отношением. Все малыши, игравшие на площадке перед казармами, улыбались и радостно встречали приближение полковника, который редко бывал без нескольких монет, которые он раздавал им, вызывая среди них суматоху. Однако, как я уже говорил, он был немного франтом, и в его манерах чувствовалась некоторая напускность. На следующий вечер мы уже были в море. Фонарь Нэба скрылся далеко позади, а бледные скалы острова Уайт растворились в водах. Старик Джек Блотер, пилот из Селси, выпил свой последний стакан рома и пожелал нам «счастливого путешествия» — как это называли офицеры. Он также пожелал нам скоро победить русских. Теперь я знал, что пройдут многие дни, недели, месяцы, возможно, даже годы, полные опасностей и бурных ситуаций во время военных походов, прежде чем я снова услышу голос Луизы, снова возьму её за руку и посмотрю в её нежные глаза… если, конечно, небеса позволят мне вернуться. Но наша уходящая армия плохо представляла себе все те страдания и ужасы, которые её ждали — ужасы и страдания, с которыми штыки и пули русских были всего лишь детской игрой.

Теперь я наконец оказался вдали от неё, и не было сделано никаких приготовлений для того, что могло бы облегчить муки и тревогу такого разлуки — переписки! Я цеплялся за надежду, что она напишет мне; если же нет, то я мог узнавать о ней только от Коры или, возможно, когда мисс Уилфорд писала своему брату Фреду; а ещё, возможно, из какого-нибудь случайного абзаца в «Газете судов» или «Утреннем посте», если бы эти газеты вообще добирались за Дарданеллы, чего казалось маловероятным. У меня была её драгоценная прядь волос и миниатюра, на которую я не уставал смотреть, особенно когда мог это делать незамеченным в своей качающейся кроватке — ведь переполненный транспорт — это последнее место в мире для мечтаний влюблённого. Это была жалкая, слабая дагерротипия, но бывали моменты, когда под действием воображения изображённое лицо, казалось, озарялось улыбкой Луизы, а изящные женственные черты наполнялись светом и жизнью, настолько похожими на оригинал, что становились просто прекрасными. Тогда я думал и о Коре, и, размышляя о всём её отношении ко мне, свет, который сначала озарял меня, становился яснее. Её слёзы, когда она впервые рассказала сэру Найджелу о своих подозрениях, что я люблю Луизу; её внезапные изменения цвета лица — от бледности до румянца на щеках; её колебания при обращении ко мне порой, резкость в другие моменты или молчание; её страстная защита меня от обвинений Бёркли и её радость от моей победы; её временная холодность по отношению к Луизе и её молчаливая печаль из-за моего ухода — всё, что когда-либо сбивало меня с толку, теперь находило объяснение. Кора любила меня любовью, превосходящей родственную привязанность, и, должно быть, я часто ранил её доброе маленькое сердце своими непристойными признаниями в страсти к другой.

Ну что ж, любовь Коры и мои сожаления оказались такими же тщетными: быстрый клипер плыл по волнам у берегов бурного залива Бискайи, неся нас к «славе» и Галлиполи.

ГЛАВА XXV.

Мокрая простыня и бурное море,
Ветер, что несется быстро,
Он наполняет белые, шумящие паруса
И сгибает мощный мачтовой ствол.
Сгибает мощный мачтовой ствол, ребята мои.
А корабль, словно свободный орел,
Улетает прочь, оставляя
Старую Англию позади.

Каюта была просторной и удобной. Капитан по имени Бинникл был невысоким, крепкого телосложения человеком с круглым, добродушным лицом; оно покрылось коричневым оттенком из-за постоянного пребывания в разных климатах и на разных морях под солнцем. Он очень любил анекдоты, постоянно шутил и смеялся; у него была одна особенность — он никогда не вставлял в свои речи морские выражения, как это делают обычные моряки в романах и на сцене.
Раньше он никогда не плавал с лошадьми на борту, а теперь, когда у него под крышей находилось сто этих полезных четвероногих, он проводил время…

Большую часть своего свободного времени он проводил с ними, щекоча им уши и носы — возможно, даже больше, чем им это нравилось, судя по тому, как они иногда показывали белки глаз и ударяли по задней части своих клеток. На борту мы, конечно, курили, играли в шахматы, немного играли в рулетку, а также ежедневно с интересом наблюдали за пароходами, проходившими мимо нас; на этих пароходах находились войска — британские или французские — все они направлялись на Восток. Некоторые из нас вели дневники и писали записки для друзей дома; но другие устали от этого или подумали, что, возможно, не доживут до того дня, когда снова увидят белые скалы Старой Англии. У нас на борту был целый сверток книг из «Железнодорожной библиотеки»; но вместо чтения мы предпочитали рассказывать истории, чтобы скоротать время, или наблюдать через телескоп за пейзажами континента, пока мы плыли вдоль побережья Португалии, пересекали Гибралтарский залив и направлялись к Гибралтарскому проливу, миновав скалистый мыс Кейп-Сент-Винсент, который мы увидели к северо-северо-востоку от себя, примерно в десяти милях от берега, на пятый день после отплытия из Спитхеда. Днем у нас было не так много свободного времени, ведь нет такой ситуации, в которой войска так срочно нуждались бы в личном надзоре офицеров, как на борту корабля. Всем уланам выдали белые хлопковые куртки, чтобы сберечь их униформу; их разделили на три смены, каждая из которых по очереди находилась на палубе в сопровождении по крайней мере одного офицера. У нас был офицер дня и стража, которые расставляли стражников с мечами у кормы и носа корабля для поддержания порядка; когда позволяла погода, мы проводили час тренировок с карабинами и мечами, что очень радовало капитана Биннакл и его команду. Каждое утро постельное белье выносили на палубу…

Лошади находились в загонах рядом с нами; курение в стайнях или между палубами было запрещено. Конечно, главной нашей заботой были лошади, и Беверли всегда придавал большое значение своим скакунам. Опыт и теория давно убедили его в том, что в породе боевых лошадей преобладают самцы; поэтому он всегда избегал использования потомства полукровных жеребцов. Мы давали им каши, разбавленные нитром, а также смешивали овес с кукурузой; ежедневно мы мыли их копыта и голени в чистой соленой воде, протирали им глаза и носы. Когда иногда паруса переставали работать и в трюме становилось душно, мы мыли поилки уксусом и водой, а ноздри лошадей протирали тем же раствором. Однако, несмотря на все наши усилия, до того как мы увидели Мальту, мы потеряли трех лошадей — одна из них была подарком моего дяди: черная кобыла с белой звездой на спине. У нее развилась глангерозная болезнь. Питблэдо, который видел, как эта кобыла родила жеребенка, и много дней водил ее пастись в Фолкленд-Парке и на зеленых склонах Мид-Ломонда, категорически отказался застрелить ее, когда я приказал ему это сделать; вместо этого он передал свой заряженный карабин Ланти О’Ригану, у которого не было стольких колебаний по этому поводу. Когда произошел этот инцидент, мыс Эспартель находился к юго-востоку от нас, примерно в двенадцати милях от нас; с помощью биноклей мы могли четко разглядеть особенности этого замечательного мыса Марокко — северо-западной оконечности великого континента Африки, с его рядами базальтовых колонн, великолепие которых почти сравнимо с великолепием колонн пещеры Фингал на острове Стэффа. В полдень следующего дня, когда мы вошли в Средиземное море, мы увидели высокую вершину Гибралтара, возвышающуюся над горизонтом, словно лев, обращенный хвостом к Испании. Когда мою бедную кобылу перед забоем вытаскивали из трюма, Беверли был глубоко тронут искренним горем честного Питблэдо.

из-за своей потери; и рассказал мне интересную индийскую историю о любимом коне, принадлежавшем 8-м Королевским ирландским уланам.
Беверли редко говорил об Индии, ведь это была земля, вызывавшая у него печальные воспоминания; мы все знали, что на его шее висел большой золотой кулоны с прядью волос его невесты — прекрасной девушки, которая была застрелена у него на руках, когда он сидел в седле и подгонял своих солдат сквозь ужасы и кровопролитие у перевала Хайбер — в тот день, когда погиб почти весь наш 44-й полк, — и бедный Беверли вместе с её телом попал в руки афганцев.
«Когда мы в последний раз отправились в Индию, — сказал он, — мне было всего шестнадцать лет, я был корнетом, и за несколько лет до того, как вы присоединились к нам, мы заменили 8-е Королевские ирландские уланы, которые находились там уже давно — не знаю, сколько лет, но достаточно долго, чтобы получить почести „Pristinæ virtutis memores“, „Leswaree“ и „Hindostan“ — почести, которыми они делились с старыми 25-ми легкими драгунами; двадцать пять лет тогда считалось обычным сроком службы в Индии».
[*] Корпус, расформированный в 1818 году; ранее это были 29-е легкие драгуны, сформированные в 1795 году.
«8-е уланы участвовали в штурме Калунги, где их старый и любимый полковник — тогда генерал сэр Роберт Ролло Гиллеспи — погиб во главе своих солдат, упав с тем великолепным мечом, на котором была надпись „Подарок Королевских ирландцев“, сжатым в его руке. Его лошадь была чрезвычайно благородным животным: она родилась от ирландской кобылы у Мыса Доброй Надежды; у неё была красивая арабская голова, изящно изогнутая шея, длинные косые плечи, широкие бока, хорошо согнутые ноги и длинные эластичные голени от отца — великолепный годольфинский барб. Блэк Боб действительно был красавцем!»

После сражения при Калунге его выставили на продажу вместе с седлом и упряжью, все ещё покрытыми кровью храброго Джиллеспи. Этого человека так любили отважные ирландцы из 8-го полка, что они решили оставить его коня в память о нем; однако цена оказалась слишком высокой — триста гиней. Два офицера из 25-го легкого драгунского полка быстро собрали ещё сто гиней. Но бедолаги не сдались: они сами собрали ещё пятьсот гиней, и за эти деньги прекрасного черного коня вместе с упряжью купили у них. Таким образом, Черный Боб стал собственностью этого полка; он всегда шел впереди полка во время марша. Он лучше всех других коней знал сигналы труб 8-го полка. Солдаты утверждали, что у него также была склонность к ирландскому акценту, и что он всегда напрягал уши при звуках мелодии «Гэриовен», ведь его матерью была кобыла с холмов Уиклоу. Боба кормили, ласкали и гладили как никогда раньше; и каждый раз, когда полк переезжал с одного места на другое, где он раньше служил со своим прежним всадником, он занимал свое обычное место, чтобы отдать честь, когда проходили войска, словно старый Ролло Джиллеспи все ещё сидел в седле и наблюдал за проходящими эскадронами и ротами, а не лежал в своей могиле, далеко под стенами Калунги, среди гор Гималаев в Непале. Ну, как я уже говорил, в конце концов мы прибыли, чтобы заменить 8-й полк; солдаты того полка снялись с коней, и их лошадей передали нам. Им предстояло вернуться домой по морю, так же, как и мы. У улан были небольшие средства: зарплата уже была потрачена, а деньги за трофеи — исчезли. Они были в отчаянии из-за мысли о потере своего любимого коня; но таких пассажиров ещё никогда не отправляли вокруг мыса, поэтому им в конце концов пришлось расстаться с Бобом.

Гражданский человек в Каунпоре купил его, а уланы вернули ему более половины цены при условии торжественного обещания, что у Боба будет хорошая стайня и уютный выгон, где он сможет провести остаток своих дней в комфорте; новый владелец верно сдержал это обещание. Но Боб пробыл в своем новом жилище всего три дня, как услышал звуки труб 8-го полка, от которых эхо разносилось по всему двору — солдаты выступали в поход ещё до рассвета, чтобы отправиться по Гангу в Калькутту. Это была старая песня полка «Гэриовен». Тогда Боб впал в панику: он рвал свою конскую будку на куски, бил копытами и разбивал столбы и доски. Он уничтожил всю свою стайню и оказался среди соломы, истекая кровью, с ранами и частично задушенный ограждением стайни. Со временем, когда дни шли за днями, и он больше не видел знакомых мундиров, не слышал голосов и звуков труб своих старых друзей, он слабел, отказывался от корма, даже от самых соблазнительных каш, полностью отвергая любую пищу. Поэтому его перевели в выгон; но там он перепрыгнул бамбуковое ограждение и со всей оставшейся скоростью помчался прямо в казармы в Каунпоре. Там он направился прямо к месту расквартирования европейской кавалерии, подъехал туда, где так часто возил старого Джиллеспи и видел, как проезжают эскадроны 8-го полка; именно там, в этом самом месте, лошадь упала и умерла!

[*] У 8-го уланского полка была ещё одна любимица, которая потерпела иной финал. Черная как смоль лошадь, на спине которой погиб их полковник Т. П. Ванделур в битве при Лесвари, долго оставалась в полку, а затем стала собственностью корнета Барроуза, который заботился о ней до тех пор, пока полк не покинул Индию; тогда её застрелили, чтобы она не попала в недостойные руки.

Рассказ о битве при Лесвари. Автор: доктор Оре.

— Я часто слышал похожие истории о собаках, но никогда не слышал подобной истории о лошади, — сказал капитан Биннекл, который был глубоко впечатлен этим рассказом; после этого он долго молча и задумчиво курил.
— Но это же правда! — коротко и довольно высокомерно ответил Беверли, стряхивая пепел с сигары.
— У той лошади было сердце человека. Но я могу рассказать вам историю о человеке, у которого было сердце зверя — да, дикого волка; и всё это произошло на моих глазах: мне пришлось пролить человеческую кровь из-за этого; хотя я не сомневаюсь, что Всевышний оправдает меня, ведь моя совесть уже оправдывает меня.
Внушительный тон, который так внезапно принял наш достойный маленький капитан, привлёк внимание Беверли, Стадхоума, М’Голдрика и всех присутствующих.
Даже Джоселин — весёлый парень, у которого было больше фантазий, чем любовных отношений, и который никогда не позволял импульсам своего сердца выходить за рамки того, что казалось ему удобным или приятным — почувствовал интерес к мрачному и строгому выражению лица капитана Биннекла.
— Хотите ли вы услышать мой рассказ, господа? — спросил тот.
— С удовольствием — конечно — безусловно, если вы позволите, — ответили мы по очереди и все вместе, ведь Биннекл явно хотел рассказать его.
Он взглянул вверх, затем на небо. Вечер был ясным и безоблачным. Матрос присматривал за палубой; корабль шёл под грот-мачтовыми, бизань-мачтовыми и фор-мачтовыми парусами под сильным ветром; из-за качки лошади внизу в подушечных стойлах качались из стороны в сторону. Лучники стояли на левом борту, куря или беседуя; парусные мастера присели под углом мачты...

На носу корабля люди были заняты установкой новых парусов; плотники трудились над ремонтом перил в передней части корабля. Результаты действий Биннекла оказались удовлетворительными; спустившись в каюту, куда последовали и мы все, он приказал принести бокалы и графины, а также ящик с четырьмя квадратными бутылками, в которых находилось что-то крепче обычного напитка. Все мы выпивали бренди с водой, за исключением Фрэнка Джоселина, который пил напиток из ягод и лимонада — смесь, которую Биннекл смотрел с величайшим презрением. Но у Фрэнка волосы были разделены посередине, и он всегда путал буквы «w» и «r», поэтому мы простили его, как это делают с молодой леди. После нескольких предварительных колебаний Биннекл рассказал нам следующую историю, настолько ужасную, что, как мы надеемся, заслуживает целой главы.

ГЛАВА XXVI.

Наконец кто-то прошептал своему собеседнику, тот прошептал ещё кому-то, и так это передавалось дальше. Затем шепот превратился в более громкий гул — зловещий, дикий и отчаянный звук. Когда каждый понял мысли своего собеседника, оказалось, что это были лишь собственные мысли, подавляемые до этого момента. Тогда они заговорили о судьбе людей: кто должен умереть, чтобы стать пищей для своих товарищей. — БАЙРОН.

“Джентльмены, вы должны знать, что пять лет назад, в декабре следующего года, я был первым помощником капитана на бриге „Фэворит“, зарегистрированном в Ллойдсе как судно водоизмещением двести тонн; капитаном был Джон Бенсон, а экипаж состоял всего из девяти мужчин и одного мальчика. В конце года мы направились на Ньюфаундленд за грузом соленой трески, а позже потеряли верхний мачтовый щоглу и были вынуждены зашвартоваться в заливе Консепшн, чтобы провести ремонт в городке Харбор-Грейс.

Зима уже приближалась, поэтому мы не теряли времени и начали готовиться к её приходу; однако лед быстро спускался с севера, и на расстоянии двухсот миль от устья залива — то есть от Баккалиу и мыса Сент-Фрэнсис — в сторону Большого банка Ньюфаундленда — он полностью покрыл всё море, причем лед был очень прочным, с сотнями айсбергов, встроенных в него. У нас не оставалось ничего другого, кроме как проявлять терпение и использовать фланель, снимать с корабля паруса и такелаж, укладывать всё до весны, заворачиваться в одежду до самого носа и стараться не допустить замерзания крови, сидя рядом с кострами и пья ня красный ямайский ром, смешанный со снеговой водой или водой из минеральных источников на холме Лукутау.

Зима в Харбор-Грейс не такая приятная, как в Лондоне: это маленький деревянный городок с несколькими тысячами бедных жителей, а порт там труднопроходим, хотя и достаточно безопасен, когда уже находишься внутри. Но со временем всё проходит; зима закончилась, наступила весна. Однако, как обычно в этот сезон там, снег шёл всё гуще, пока в ущельях и на равнинах его не накопилось на большую глубину; погода стала ещё более зимней, и хотя сильный чёрный мороз немного ослабевает, он всё равно заставляет даже напитки замерзать, превращая их в кристаллы, прочные, как кварц.

Некоторые из членов нашего экипажа горько жаловались на эту неожиданную задержку, особенно капитан Том Дэйкрес и один-два женатых мужчины, чьи…”

Жены, боялись они, сочтут их потерянными; но никто не был более нетерпелив, чем мальчик, которого я назвал. Мы звали его Скотч Уилли — на самом деле его звали Уильям Ормистон, он родом из деревни Гурок у реки Клайд. Хорошо образованный, знающий немного латыни и других вещей, страстно любивший приключения, особенно море — страсть, подпитываемая чтением «Робинзона Крузо» и других романов, — он сбежал из дома и отправился на корабле в Северную Америку, где мы его и нашли. Часто, в ночные часы, бедный Уилли делился со мной своим раскаянием и плакал по матери, чье сердце, как он боялся, он разбил. Затем он показывал мне объявление, вырезанное из глазговской газеты, которое попало к нему в Нью-Йорке:—

«Десять дней назад покинул дом пятнадцатилетний мальчик по имени Уильям Ормистон; одет в синюю куртку и брюки, в шляпу марки Гленгарри; темные глаза, каштановые волосы. Любая информация о нем будет очень ценна для его вдовствующей и страдающей матери, проживающей в Куэйсайде, Гурок».

«Такое объявление привлекло мое внимание, когда я находился в двух тысячах миль от нее — с сердцем, полным раскаяния, и карманами, пустыми», — говорил Уилли сломленным от рыданий голосом; но он все еще надеялся вернуться домой и броситься в ее объятия. В своих страданиях Уилли всегда думал, что его мать молится за него, и что ее молитвы будут более сильными, чем его собственные, и эта уверенность всегда утешала и поддерживала его. Этот Уилли был красивым мальчиком, с такими темными глазами, что его можно было принять за внука „Черноокой Сьюзан“, только вот она была английской девушкой, а наш Уилли был до мозга костей шотландцем — он и был им.

В марте мы начали готовиться к отплытию, поскольку обычно примерно в середине этого месяца лед начинает частично таять, поэтому мы решили, что если сможем, то уйдём отсюда и направимся к Кадису, как только избавимся от этой мрачной, покрытой снегом земли и плавающего льда. В Испании мы собирались обменять засоленную треску на вино и фрукты, а затем вернуться в Лондон.

Русский китобойный корабль, который застрял в том же заливе, но ближе к морю, двигался впереди нас примерно в трёх милях, сквозь голубую воду и среди белых плавающих кусков льда. Мы подбадривали этого «жирного нищего», когда он выходил из залива, делал хороший курс и уплывал на восток, к северу, мимо острова Баккалиу.

Господа, должен сказать вам, что залив Консепсьон — это большой залив на побережье Ньюфаундленда, длиной около пятьдесят трёх миль и шириной примерно двадцать; поэтому здесь достаточно места для движения, даже против ветра. Его берега очень крутые и отвесные, особенно у мыса Де-Грейтс и мыса Сент-Фрэнсис. Гарбор-Грейс и Карбоньер на его берегу были поселениями времён старых французов.

Пока мы следовали за русским кораблём, Боб Дженнер, прекрасный, красивый молодой моряк из Бристоля, уверенно управлял рулем среди кусков льда, которые опасно плавали по заливу. У нас был парусник с поднятыми парусами: передними и главными парусами, фок-мачтовым парусом и бизань-мачтовым парусом.

Среди тишины, царившей на борту, и удовлетворения от того, что снова видим голубую воду рядом, нас удивил голос, словно зовущий нас из моря.

— Там человек в воде, сэр! Прямо перед нами, по левому борту! — крикнул шотландец Уилли, бросившись к главным цепям.

И действительно, в море, примерно в двадцати ярдах от нас, мы увидели человеческую голову, покачивающуюся вверх-вниз, как поплавок рыбака.

Мы приблизились к входу в залив; за мысами, покрытыми снегом и сверкающими на фоне моря, мы могли видеть воды Атлантического океана, простирающиеся далеко вдаль.
«Канат! Канат! Человек утонул — капитан Бенсон, бросьте швартовный канат на ветер!» — раздавались крики.
«Помогите скорее! Черт возьми!» — кричал человек в воде. «Разве вы, негодяи, ни на что не годны, будь то на небесах или в аду, что позволяете мне утонуть прямо у вас на глазах?»
Ещё до того, как эти слова донеслись до нас, швартовной канат был брошен вправо, затем подтянут на борт; шхуна повернулась к ветру, и канат был протянут этому невежливому человеку в воде. Ему с трудом удалось схватить конец каната, так как он сильно оцепенел; он даже скрылся из виду, пока привязывал канат под мышками. Однако он снова всплыл, и мы аккуратно вытащили его на борт. Там он потерял сознание на несколько минут, но пришёл в себя, когда мы влили ему в горло немного тёплого бренди с водой, сняли с него мокрую одежду и положили его в уютную запасную гамак на носу корабля.
К тому времени, как всё это было сделано, мы уже покинули залив Консепсьон; среди стай птиц, кричавших вокруг нас, мы направились на восток, чтобы избежать паковых льдов, которые течение снова несло к суше. Многие из этих льдов, словно звенья ледяного цепи, уже плыли между нами и русским кораблем, который поднимал паруса по обеим сторонам, чтобы получить максимальное преимущество перед закатом солнца над этим замерзшим берегом и безветренным морем.
К полудню русский корабль был почти полностью погружен под воду; он находился к югу, пройдя за внешний угол льдов, в то время как мы находились к востоку и северу, пытаясь обойти конец большого массива льдов, что мы надеялись сделать до наступления ночи. Фактически, русский корабль уже проскользнул через одну из щелей в льдах.

Он снова закрылся — мы видели лишь полосу льда, тянувшуюся теперь до северного горизонта и ограничивавшую нас в движении к суше.
К полудню наш новый пленник достаточно пришел в себя, чтобы рассказать нам, что его зовут Урбен Готье, он канадец французского происхождения, и что ранее был моряком на русском китобое; что он стал жертвой жестокого обращения, его избили и бросили за борт. В доказательство этого он показал нам свою спину, покрытую синяками — очевидно, от сильных ударов кнутом или концом веревки. Но Скотч Уилли применился уменьшить общее сочувствие к нему, шепнув мне и Тому Дэйкрсу, что когда нож канадца выпал из ножен, пока мы тащили его на борт, на его лезвии была кровь.
«Кровь!»
Эта новость быстро распространилась среди членов экипажа, вызвав множество подозрений в адрес нашего нового пленника, которые, однако, не решались проверять, поскольку он выглядел чрезвычайно отталкивающим и жестоким, а в его взгляде было что-то такое, от чего все на борту отступали от него.
Урбен Готье был огромного роста и стройности, а его лицо имело мрачный, дьявольский вид. Его глаза были слишком близко друг к другу и располагались слишком низко по обе стороны от длинного кривого носа; его брови сходились прямой черной линией. Его рот с тонкими губами и зубами-иглами наводил на мысль о жестокости; в целом от него исходил ужасающий зловещий образ. Он говорил по-английски, но в возбуждении использовал канадско-французские ругательства и выражения.
Если именно он принес нам несчастье, то первая его «плата» последовала уже в ту же ночь.
Утро наступило холодное, серое и мрачное, с снежной бурей и ветром; из-за этого скорость корабля снизилась, ведь мы почти ничего не могли видеть.

Немного впереди мы шли с опущенными фор- и мачтовыми парусами. Теперь мы все горько сожалели о своей неосторожности, из-за которой покинули безопасные стоянки в Гарбор-Грейс. Время от времени черная пелена немного поднималась, но это лишь показывало, что ледяные поля приближаются все ближе и ближе. Чтобы не быть раздавленными или окруженными ими без возможности спастись, а затем, возможно, умереть с голоду, когда закончатся последние запасы мяса, бисквитов и воды, мы направились к суше, при этом сильный арктический шторм — ведь это был именно шторм — усиливался с каждой минутой. Мы пытались измерить глубину ветром, но веревка постоянно выскальзывала из моих онемевших рук; в конце концов мы потеряли ее — она порвалась на железном блоке, к которому была привязана с помощью троса. Вскоре нам пришлось измерять глубину вручную, так как вода начала становиться мелкой. Верхняя часть брига и нижняя часть опущенных мачтовых парусов были покрыты снегом. Мы с тревогой смотрели друг на друга, боясь, а не сомневаясь в неизбежном конце. Большую часть этого утомительного дня мы продолжали двигаться так, то в западном, то в северном направлении — нам нужно было пространство для плавания до тех пор, пока не появится безопасная гавань. Но вскоре мы поняли, что будет бесполезно искать ее, если шторм будет продолжаться, ведь даже интенсивные усилия едва могли спасти нас от обморожения. Не знаю, сколько миль нас занесло на северо-запад — возможно, более тридцати шести — когда более сильные волны, чем обычно, ударили по правому борту брига, перевернув его на левый борт. Это привело к тому, что борта были разрушены, шлюпка сорвалась со своих креплений посередине корабля, а все, что находилось на палубе — ведра, свободные элементы конструкции корабля и прочее — было сметено волнами. Вместе с этим исчез один из наших людей, которого больше никогда не видели.

Бриг выровнялся — ведь это было храброе маленькое судно, — но из-за потери главных мачт и фок-бома, все они вместе с юрами и тросами отломились у верхушек; мы работали топорами и ножами среди ослепительного тумана из пены, снега и темноты наступающей ночи, чтобы убрать обломки — и все они уплыли назад с грохотом, оставив «Фэворит» с лишь фор-мачтой и стакселем.
Я никогда не забуду ту ночь, даже если проживу тысячу лет.
Насосы замерзли; ящики превратились в куски льда; тормоза не работали; но я знал, что в трюме было больше воды, чем полезно для нас. Мы не могли получить чай, кофе или какую-либо горячую еду, ведь кухня была смыта за борт, а немного рома, который я время от времени раздавал, скорее вызывал оцепенение, чем помогал облегчить страдания бедных ребят, которые начинали терять всякую надежду и собирались вместе, чтобы согреться в носовой части корабля.
Время от времени вспыхивали зеленые, жуткие молнии, освещая ужасающий вид поврежденного, покрытого снегом брига; однако это помогало прояснить атмосферу и позволяло видеть звезды. Но ветер продолжал дуть сильно и пронизывающе над огромными ледяными полями, и судно продолжало двигаться вперед — мы едва знали, куда; как оказалось, между мысом Буэновиста и окружающими его льдами.
У нас были огромные трудности с поддержанием света в фонаре на рулевой рубке, и при его свете, среди шторма, Урбен Готье, франко-канадец, который управлял рулем, направлял судно; никто другой на борту, кроме него, не смог бы справиться с этой задачей в одиночку и сохранить курс брига, ведь у него была сила трех человек, и он, казалось, был невосприимчив к холоду и страданиям.
Кажется, я до сих пор вижу его: он стоял там, твердо стоя на решетке на носу корабля, руки его лежали на спицах руля, а молнии, казалось, играли вокруг него, пока бриг летел вперед.

Через бурю и темноту, с каждым всплеском молнии черты его лица меняли цвет: то оно становилось зеленым, то красным или синим; то фиолетовым, а потом ужасающе белым. Снова и снова, когда молния вспыхивала, это адское лицо появлялось из тьмы с дьявольской уродливостью и странной улыбкой, которая пугала нас всех; и тут начинался новый день.

— Дружище, этот парень больше похож на дьявола, чем на человека, — прошептал мне Боб Дженнер, повторяя мои мысли, пока мы держались за крепления позади главного мачты.

Он говорил тихим шепотом, но в мгновение ока глаза Урбена устремились на него.

— Ах! — сказал он, показывая свои зубы с зазубринами. — Неуклюжие слова, товарищ.

— Не твой товарищ, — резко ответил Боб.

— Тогда товарищ по кораблю, — предположил другой, бросив странный взгляд — то улыбку, то гримасу; его черные, сверкающие глаза выражали одно, а жестокий рот — другое.

— Ладно, может быть, так и есть, — прямо сказал Боб.

— Ах, — произнес Урбен со своей ужасной улыбкой, держа руль одной рукой, а другой — нащупывая нож в ножнах; — ах! Ты считаешь меня плохим человеком, да?

— Я не знаю, что значит «плохой человек», и мне все равно, даже если никогда не узнаю, — твердо ответил Боб. — Но как только я выведу тебя на берег, сэр, я научу тебя не держать нож при разговоре со мной.

— Никаких ссор, ребята, — сказал я, пока мои зубы стучали от холода в той ужасной утренней атмосфере. — Я лишь хочу, чтобы мы уже были на берегу.

— Тогда пусть будет по-твоему. Берег виден! — крикнул Урбен; и в тот момент серые волны вокруг нас разошлись, как занавес; раздался ужасный грохот.

Корабль перевернулся, и мы все оказались в беспорядке; волны, которые он видел впереди, теперь бушевали вокруг нас; бриг лежал раздутым и повреждённым на рифе, недалеко от высокого скалистого побережья — беспомощный обломок, окружённый льдом. С звуком, похожим на клятву и смех одновременно, Урбен покинул уже бесполезный руль, который продолжал колебаться туда-сюда, словно насмехаясь над нами.

Капитан Бенсон, измотанный трудом, который находил немного отдыха под крышкой люка, теперь выскочил на палубу и обнаружил, что бриг полностью потерян, и что у нас не было другого выхода, если мы хотели спастись, кроме как покинуть его и добраться до берега.

Разрушенный и раздутый, он слишком прочно застрял на рифе, так что у нас не было никаких шансов освободить его, кроме как потопить его в глубокой воде. Впрочем, он мог ещё продержаться несколько часов, если буря утихнет, и были явные признаки того, что это возможно.

По мере того как силы каждого нового порыва становились слабее, а сила и шум моря уменьшались, мы слышали громкий крик птиц. И теперь, прежде чем вода, быстро поднимавшаяся в трюме и каюте, уничтожила всё, мы достали карты и телескопы, чтобы выяснить, на какой части этого безжизненного, мрачного и самого пустынного из всех американских побережий нас занесла судьба.

Сравнив контуры снежного побережья с картами, мы поняли, что оказались выброшены где-то между Залитой кровью бухтой и Бухтой Красивой и Лживой, примерно в ста двадцати милях к северо-западу от точки, откуда мы отправились в плавание.

Там почти нет поселенцев, даже среди самых выносливых и отчаянных людей, ведь жители между этим местом и Бухтой Нотр-Дам, численностью около ста пятидесяти человек, — это бедные несчастные, которые ловят треску и лосося в то, что они называют летом, а также…

Тюлени и моржи зимой обычно уходят в укрытия — в город Сент-Джонс или прячутся в лесах до тех пор, пока снег не исчезнет, примерно в июне.
У нас не было никаких перспектив: корабль с каждой минутой все больше разрушался под нашими ногами, а наши бинокли тщетно сканировали всю снежную поверхность побережья — не было ни следов человеческого жилья, ни каких-либо признаков присутствия людей. Там не было ни одного живого существа, кроме птиц-баккалиу, которые кричали и кружили стаями над бурлящими волнами.
Капитан Бенсон немедленно принял решение. Он решил покинуть обломки корабля и отправиться по суше в Тринити — небольшой городок на западной стороне большой бухты, отделяющей Авалон от основной части острова, или в Буэно-Вентуру — ещё один населенный пункт, расположенный в двенадцати милях к югу.
Если бы мы не смогли пересечь этот участок по льду, нам пришлось бы преодолеть как минимум сто миль по безлюдной, покрытой снегом местности, без дорог и без другого проводника, кроме карманных компасов.
Мы сразу же приступили к подготовке. Каждый надел самую теплую одежду; Том Дэйкрс одолжил канадцу Готье теплую куртку марки Питерсхэм. Мы хорошо смазали свои ботинки, чтобы они не пропускали влагу, а также сделали себе длинные штанины, надевая куски брезента от лодыжек до колен и прочно закрепляя их пряжей.
Мы уже несколько часов не ели, и при осмотре выяснилось, что, кроме нескольких бисквитов в шкафу каюты, весь хлеб на борту был уничтожен соленой водой; тем не менее Урбен Готье смог приготовить…

Мы были вынуждены довольствоваться по половинке печенья на каждого — их предполагалось съесть в первом месте остановки на берегу. Говорящегося мяса или других припасов у нас не было, а рома или какой-либо другой жидкости тоже не было, потому что бриг стремительно разрушался: волны набрасывались под его борт, а вся часть корпуса кормой от главного мачты быстро погружалась в воду.
К счастью, мы смогли достать через люк шесть мушкетов и немного сухих патронов. Я говорю «к счастью», потому что иначе нам пришлось бы добираться до Буэновентуры пешком; эти мушкеты, вместе с двумя жестяными котелками для приготовления пищи и растопки снега ради воды, а также с коробкой спичек для разведения огня, когда мы останавливались ночевать в кустах, помогли нам добраться до берега на шлюпке. Мы высадились на берег как маленькая, изможденная, бледная и несчастная группа из одиннадцати человек, включая капитана, Боба Дженнера, Тома Дакреса, Уилли Ормистона, мальчика, меня и ещё пятерых.
У нас были опасения относительно красных индейцев, хотя, как я думаю, сейчас на острове их почти нет. Поэтому нашим первым делом стало тщательное заряжание и подготовка мушкетов.

[*] Когда автор находился там, существовала легенда о том, что в 1810 году экспедиция под руководством лейтенанта Королевского флота Бьюкена была отправлена для установления дружеских отношений с красными индейцами; с ними были оставлены в качестве заложников два морских пехотина. Вернувшись следующим летом в залив Эксплоитс (примерно в семидесяти милях к западу от залива Блади), он обнаружил, что дикари исчезли, а безголовые останки его двух морских пехотинцев лежали в кустах.
Капитан Бенсон шел впереди, неся на плече ружье, и указывал путь с помощью карманного компаса и фрагмента карты; он также хранил нашу коробку спичек. Как только мы достигли вершины утесов после сложного и опасного подъема, мы услышали какой-то звук, от которого все мы остановились и оглянулись в сторону затонувшего корабля.

Лед уже охватил риф; последние следы брига исчезли там, где птицы-баккалиу кружились в большом количестве и издавали самые громкие крики.
С утеса, с которого открывался вид на море, покрытое до горизонта бесчисленными грядами полевого льда, здесь и там прерываемыми огромными айсбергами, вид на сушу почти не отличался. Вся эта мрачная местность была покрыта снегом — таким снегом, что замерзшие озера и заливы столь сливались с сушей, что, кроме темных зарослей уродливых елей и карликовых кустарников, растущих на бедной почве, было трудно определить, где заканчивается одно, а где начинается другое. Холмы были низкими, однообразными и неприятно напоминали айсберги, но не имели их высоты, острых вершин и резких контуров.
Во всей этой зимней пустоши царила ужасающая тишина; ни звука не раздавалось в чистом голубом воздухе, ведь снежная буря уже утихла, ветер стих, а небо было цвета самого чистого, глубокого, насыщенного и безоблачного голубого. Среди него светило ослепительное солнце, вызывая отражения от снега, которые отчасти слепили или сбивали нас с толку; но теперь, поделившись своим табаком — все, кроме Урбена, — ради дружеской затяжки, мы решительно отправились в путь, сначала прямо на юго-запад от Залитой Кровью бухты, в направлении верхнего угла длинных и извилистых берегов залива Ньюмана.
Три дня мы путешествовали с трудом, каждый помогая своим товарищам, ведь наши силы быстро иссякали, а спать ночью среди кустарников было опасно — холод был невообразимо сильным; но мы находили места, где снег образовывал своего рода купола над низкими елями, и там прятались, рискуя лишь тем, что нас полностью покроет снегом. Так мы путешествовали три дня, без дорог, по белой пустоши, где в некоторых местах снег был замерзшим так же твердо, как кремень.

Скалы… Там, где в других местах мы при каждом шаге падали на колени; и в течение этих трех дней, кроме половины бисквита на человека, который у нас был при покидании кораблекрушения, ничего съедобного мы не ели, а пить мы могли только растопленный снег. Когда влага уничтожила наши скромные запасы спичек, у нас не осталось другого способа облегчить муку от жажды, кроме как сосать кусок льда или горсть снега; это неизбежно приводило к кровоточащим губам и опухшему языку, так как лед обжигал, как огонь.

«На третью утро, когда мы вышли наружу, один моряк, имя которого я забыл, не двигался; мы потрясли его и позвали, но ответа не было; бедняга умер во сне, и мы оставили его там.

Наши пальцы и носы часто обмораживались; но если их хорошо потереть о снег, кровообращение восстанавливалось. У тех, у кого были усы, они становились скорее препятствием, чем источником тепла, так как обычно забивались тяжелыми комками льда. После яркости прошлой зимы нас также охватил страх перед слепотой от снега; ведь каждый день солнце светило ярко и безоблачно — сверкающий шар над головой, но шар, не дававший тепла.

Мы не нашли никаких следов краснокожих, индейцев-микмаков или диких оленей; черных медведей, красных лисиц, белок и другой дичи тоже нигде не было видно, или же мы были недостаточно опытными охотниками, чтобы знать их укрытия и тропы.

Снеговые птицы и все остальные птицы тоже были крайне редки; на самом деле суровая погода уничтожила их или прогнала в другие места, и мы своими ввалившимися и красными от крови глазами тщетно осматривали белые пустоши в поисках чего-нибудь, что можно было бы подстрелить.

Чтобы усугубить наши трудности, маленький Шотландец Уилли совсем сломался, не в силах идти дальше; и поскольку мальчика нельзя было оставить умирать, мы по очереди несли его — все, кроме крепкого и мускулистого Урбена Готье, который прямо сказал нам…»

Что он действительно увидит мальчика и команду в очень теплом климате, прежде чем добавит к своим страданиям ещё и роль ноши для других.
„Ты всегда будешь животным, будь то ноша или нет“, — сказал капитан Бенсон, беря на себя первую ношу — бедного Уилли, который, как ребенок, теперь горько плакал по своей матери.
„Тоннерр де Дьё!“ — прорычал дикарь, стискивая зубы и натягивая мушкет; но когда трое из нас сделали то же самое, он криво усмехнулся и продолжил путь, однако держался от нас подальше, чему мы не огорчались.
В противопоставление леденящему ужасу вокруг нас, память мучила нас образами пылающих костров и праздничных очагов; счастливых домов, теплых ужинов и кружек горячего пунша; парящего кофе и насыщенного сливочного масла; глинтвейна; каштанов, шипящих среди углей; комнат с коврами и плотно задернутыми занавесками, красновато светящимися в теплом свете угольного огня; теплых перин и уютных английских одеял; всех тех удобств, которых у нас не было и которые мы уже никогда не увидим.
На четвертый день наши страдания не уменьшились; погода не изменилась, за исключением сильного снегопада, против которого мы молча и слепо продолжали идти, пока из обожженных губ капитана Бенсона не вырвался крик отчаяния.
Стрелка и игла карманных компасов сломались, и у нас больше не было проводника!
Мы даже не знали, куда и в каком направлении мы двигаемся с этим неисправным инструментом с тех пор, как покинули корабль. Задолго до полудня четвертого дня мы должны были повернуть у внутреннего угла залива Клод; но теперь мы видели только скалы из сланца со всех сторон, возвышающиеся из снега, с снегом на вершинах, кроме запада, где раскинулась огромная…

и бескрайняя площадь замерзшей и покрытой снегом воды простиралась вдали.
„Мы думали, что это море, но в итоге оказалось, что это огромное неисследованное озеро, длина которого превышает пятьдесят миль, а ширина — около двадцати миль“.
„В таком ужасном положении мы оказались: наши силы стремительно иссякали, и мы едва могли нести до сих пор бесполезные ружья; к тому же приближалась ещё одна ночь“.
„Урбен, который находился рядом со мной, издал дикий смех.
„О чём ты думаешь?“ — удивлённо спросил я.
„О чём, эх?“
„Да“.
„Très bien! Очень хорошо; я думал о том, какая часть человека, вероятно, самая ценная“.
„В каких целях?“
„Кордье! Чтобы есть“, — сказал он с дьявольской гримасой.
После этого проклятия Урбена, в основном направленные против капитана, стали громкими, глубокими и ужасными; но, к счастью для нас, большинство из них было произнесено по-французски. Вскоре настроение этого дикого человека, казалось, изменилось: он заплакал и, к нашему удивлению, предложил нести Уилли при одном условии — что кто-то из нас понесёт его ружьё; затем, снова следуя направлению, в котором село солнце, мы продолжили свой путь на юг.
Казалось, огромная сила Урбена исчезла: он уже не мог идти вместе с нами и всё больше отставал, поэтому нам часто приходилось ждать его, так как мы были слишком слабы, чтобы позвать его; Уилли, который очень боялся его, умолял нас не оставлять его.
В такие моменты старый дьявольский характер Урбена проявлялся в полной мере: он начинал ругаться и даже угрожать; в конце концов мы оставили его там.

Мы двигались в своем собственном медленном темпе, пробираясь к лесу, волоча за собой моряка по имени Том Дэкрес, который больше не мог удержаться от того, чтобы не глотать снег; из-за этого его рот почти сразу опух, он потерял способность говорить и практически оказался парализованным.
«Но мы продолжали идти, по очереди волоча его за собой; наши уставшие конечности погружались глубоко в снег с каждым шагом. Когда я вспоминаю об этих страданиях, я часто думаю, что, должно быть, был отчасти сумасшедшим; но, по-видимому, как во сне, я прошел через все испытания жизни как здравомыслящий человек».
Когда мы добрались до зарослей, оказалось, что это старые, наполовину разложившиеся ели; тогда мы начали жадно сосать куски коры. После этого мы впервые осознали отсутствие Урбена Готье и маленького Вилли. Они исчезли в сумерках!
Здесь капитан Биннакл прервал свой рассказ, выразив опасение, что утомил нас; но мы попросили его продолжать, так как хотели знать, чем закончились все эти приключения у берегов Неисследованного озера.

ГЛАВА XXVII.

Тихий голос обратился ко мне:
«Ты так полон страданий —
Разве не лучше было бы вообще не существовать?»
Тогда я сказал этому тихому голосу:

„Пусть я не навлекаю бесконечную тень на то, что создано с такой прекрасностью“, — ТЕННИСОН.

„Рядом с скалой, у которой снег образовывал арку, мы нашли немного мха, который мы с жадностью съели, а затем несколько веточек вереска, который обычно растёт в щелях скал по всему острову и на побережье Лабрадора; из его ягод делают пиво из ели. Мы с благодарностью съели их и размышляли о том, что стало с Урбеном. Примерно в девять часов, по времени, указанному капитаном, он появился, но без Скотча Уилли, который, по его словам, умер примерно час назад и был похоронен им среди снега.

— Где? — тихо спросил капитан, ведь Дэйкрис и ещё двое из нашей группы, страдавших от голода, находились при смерти.

— Вы видели старый, ободранный ствол дерева примерно в миле отсюда?

— Да.

— Отлично — я похоронил его там, — ответил Урбен; его голос звучал сильнее и более уверенно, чем несколькими часами ранее. Капитан Бенсон заметил это и спросил:

— Вы охотились и нашли что-нибудь съестное?

— Небеса! Бельзебуб... нет. Я оставил свой ружьё у вас.

— Правда; убогий маленький Уилли умер легко? — спросил я.

— Хотел бы я, чтобы мы все могли умереть так же легко, — ответил Урбен, резко выругавшись, и подполз ко мне за теплом, от чего, не знаю почему, у меня пробежали мурашки.

В ту ночь я почти не спал, хотя в нашей снежной клетке было достаточно тепла; но смутные подозрения и настоящий страх не давали мне уснуть. Внезапная смерть Уилли шокировала меня; и что-то в его поведении и внешности...“

Урбен наполнил меня ужасными догадками, которые утром я рассказал только Бобу Дженнеру.
«На рассвете мы нашли Тома Дэйкриса мертвым, а ещё двоих — умирающими; бросить их было бы бесчеловечно. Бедняги были совершенно спокойны, пожали нам всем руки, поровну поделились с нами табаком, и пока мы все курили, чтобы согреться, капитан повторял молитву Господню. После этого мы с Дженнером взяли ружья и отправились на разведку. По негласному, но молчаливому согласию мы пошли прямо к старому дереву с обнажёнными ветвями. Снег вокруг него был крепко замёрзшим, чистым, без единого следа, как будто выпал несколько дней назад; значит, Урбен солгал, и маленького Уилли там не хоронили. Чтобы хоть как-то утолить голод, мы высосали тряпки, которыми смазывали ружья, и осмотрелись, проследив немного наш след от предыдущего вечера.
Вдруг мы наткнулись на следы Урбена, которые под большим углом отходили от наших собственных следов. Мы пошли по этим следам примерно на триста ярдов, до того места, где из снега резко выступала большая скала; вокруг неё снег был взрыт и покрыт пятнами — пятнами крови.
Боб Дженнер и я переглянулись в полном недоумении. И хотя наша кровь уже была ледяной, казалось, что она становится ещё холоднее. В этой ужасной тишине огромных снежных прерий, карликовых лесов, неисследованных озёр и нетронутой земли, несомненно, произошла ужасная трагедия. Он убил мальчика… но зачем? Сдвинув снег дулами ружей, мы увидели руку белого человека, потом руку целиком, и наконец извлекли тело маленького Уилли Ормистона. Оно имело странно истощённый вид. На правом виске был синяк, а под правым ухом — рана, странное проколотое место. Это всё, что мы смогли обнаружить сначала; но вокруг снега и на изорванной одежде бедного мальчика было много крови».

Тогда мы оба издали стон, когда увидели, что его левая рукава была разорвана, и что от локтя до плеча отсутствовал большой кусок руки — его буквально отрезали прямо у кости.
«Странная травма!» — сказал я, от страха у меня дрожали зубы, и я не мог выразить свои мысли словами. «Если волки...»
«Волки бы так не поступили», — ответил Женнер хриплым голосом; «здесь использовался нож».
«Вы имеете в виду...»
«Посмотрите, товарищ, на этот круглый порез на шее».
«Ну?»
«Оглушив его ударом, Урбен Готье проколол горло мальчика и высосал его кровь, как барсук или вампир, или что-то в этом роде, а потом даже отрезал кусок его руки!»
Все детали этого ужасного поступка казались слишком очевидными, и постепенно нам пришлось смириться с этим фактом, тем более что я вспомнил его странные слова прошлым вечером. Нам стало плохо и тошно; белый пейзаж кружился вокруг нас, и пока мы покрывали останки снегом, мы несколько раз падали от чрезмерной слабости, а затем вернулись в небольшой кустарник — медленно вернулись, чтобы обнаружить, что наша группа сократилась на троих: помимо Тома Дэйкрса, ещё двое бедняг только что скончались. Когда мы приблизились, его жестокие черные глаза сурово смотрели на нас.
«Вы нашли мальчика?» — спросил капитан Бенсон, который сжигал волосы с меховой шапки Дэйкрса и резал их на полоски, чтобы мы могли их жевать, что мы и делали с благодарностью.
«Да, он мертв. Давайте пока не будем об этом думать», — сказал я.
Когда мы подошли ближе, на мрачном лице Урбена собралась черная ярость, и он прорычал: «Я похоронил его у подножия старого дерева, товарищ».

— Ну что ж, черт возьми! Говорите что хотите, или, что безопаснее, думайте что хотите.
Я был слишком слаб, чтобы обидеться на это или столкнуться с ним, поэтому отвернулся.
Капитан разделил одежду некоторых мертвецов между нами, но Урбен отказался делиться ею, также как и кусками обгоревшей шкуры; казалось, его силы полностью восстановились за ночь. Покрыв наших бедных товарищей снегом, мы снова устало отправились на юго-восток. И хотя мы были слабы, мы неоднократно оглядывались назад, на заросли, где лежали наши трое мертвых товарищей рядом друг с другом. Около полудня рядом с нами появилась стая белых зимних тетеревов; мы все одновременно выстрелили. Не знаю, было ли это из-за плохой меткости, слабых рук, ошибок в оценке расстояния или колебаний при целировании, но все птицы ускользнули, и мы с отчаянными стонами перезаряжали оружие. Затем, чтобы усугубить наши проблемы, выяснилось, что у нас оставался сухой порох только у троих: у капитана, Урбена и меня. Мы продолжали идти на юго-восток, сквозь ослепительные, бездорожные снежные просторы!
В месте, где серые скалы почти не были покрыты снегом, мы нашли скелет оленя карибу. Он был совершенно белым и покрытым кристальной инеем. Мы злобно смотрели на него, словно хотели высосать эти сухие кости, которые, возможно, уже несколько зим пролежали на солнце — на них не осталось даже следа кожи. Те, у кого закончились патроны, выбросили свои ружья и пороховницы как бесполезные грузы. Мы все превратились в тени; двоим приходилось опираться на трости, чтобы поддерживать свои согнутые тела. Даже наш веселый капитан становился все более слабым, и отчаяние охватывало всех нас.
Только Урбен казался крепким и шагал уверенно, в то время как другие время от времени падали от крайней слабости. Были моменты, когда я смотрел на его огромную фигуру, которая казалась еще больше в моем ослабевшем зрении, и думал, что с нами путешествует сам злой демон в обличии человека.

«Что, если все погибнут — все, кроме него и меня? Мы продолжили путь к другому кустарнику, где собирались искать корни или мох, чтобы приготовить еду и развести огонь, ведь приближался вечер. В этот момент Урбан сел на кусок скалы, клянясь, что не пойдет дальше и встретится с нами в кустарнике. Капитан Бенсон был слишком слаб или слишком мало заботился о нем, чтобы возразить, поэтому мы молча продолжили путь к месту отдыха. Там, к нашей большой удаче, мы нашли несколько кустов юнипера, сохранившихся под снегом, а также мягкую кору сосны, которую мы жадно съели. Отдохнув, мы разожгли огонь с помощью пороха и запального заряда, сложив вокруг него ветки. Пролетели одна-две птицы; я выстрелил машинально, почти без цели, и имел удачу сбить большого ястреба-грифа. Его быстро разделали и съели, половину приготовив на гриле, прежде чем мы успели подумать, что перья предназначались для Урбана. Мы с Бобом рассказали о его вине товарищам по кораблю, чтобы все были настороже. Наш рассказ только усугубил их страдания, ведь теперь все боялись спать и приходилось жеребьевкой выбирать часового.

К рассвету он вернулся, и когда мы снова отправились в путь, хотя мы и восстановили силы благодаря теплу огня и дикой еде, которую приготовили, он, как обычно, казался самым свежим среди нас. В тот день мы шепотом заметили, что на его шее висел платок с красными пятнами — тот самый, который мы оставили на лице Тома Дакреса!

Он, должно быть, вернулся в кустарник, где лежали трое мертвецов, но с какой целью?

Примерно в полдень мы оказались на вершине горного хребта из голых скал; там не было снега, хотя вокруг него лежали глубокие снежные заносы. Отсюда открывался обширный вид: от берегов великого неисследованного озера справа до устья залива Смита слева».

«Не было никаких признаков человеческого жилья; наши взгляды тщетно скользили по горизонту, где сходились белый снег и голубое небо, в поисках дыма, указывающего на местоположение хижины кочевника.
„Проклятье!“ — хрипло сказал Урбен. „Если так будет продолжаться, мне все равно придется что-то есть, пусть даже это будет человеческое мясо. Похоже, вы шокированы, приятель“, — обратился он ко мне, когда я отступил назад.
„Я действительно шокирован“, — тихо ответил я.
„Ну что ж… не будьте такими“, — насмешливо ответил он. „Ведь удивительно, до чего может дойти человек, если он испытает свою смелость и столкнется со своей судьбой как настоящий мужчина“.
„Или дьявол, а? Эх, Урбен Готье?“ — сказал капитан Бенсон. „Но хватит об этом, иначе…“
„Не угрожайте мне, мой милый маленький капитан“, — прервал его великан с ужасной гримасой. „Иначе…“ Он замолчал и значительно положил руку на нож.
Урбен стал раздражительным, наглым и свирепым; но зная о его необычайной силе, которая уступала лишь нашей, а также о подлых и ужасных способах, с помощью которых он ею обладал, и понимая, что у него достаточно боеприпасов, мы скрыли от него свой страх, подозрения и отвращение к нему.
После двух часов молчаливого труда он вдруг заставил нас всех замолчать, произнеся клятву.
„Номбриль де Бельзебуб!“ — воскликнул он в адрес капитана Бенсона. „Какой смысл искать еду или дичь в этих проклятых пустошах, куда привела нас ваша глупость? Давайте бросим жребий и решим, кто будет застрелен, чтобы стать пищей для остальных!“
„Молчи, негодяй“, — сказал капитан Бенсон.
„В конце концов так и будет“, — усмехнулся Урбен.

— «Возможно, это уже произошло», — неразумно сказал Боб Дженнер.
— «Ах, черт возьми! Вы думаете, что я убил того мальчика, да? И вы тоже так думаете?» — добавил он, обращаясь ко мне.
— «Я этого не говорил», — уклончиво ответил я.
— «Лучше бы вам и не говорить… Иначе, клянусь, если вы считаете меня способным на такой поступок или если скажете об этом…» — и так далее; он бормотал что-то бессвязное, угрожая и запугивая, но при этом полностью подтверждал наши справедливые подозрения.
— «Давайте оставим его здесь; бросим его позади, если сможем — сегодня же вечером», — прошептал мне Дженнер.
Шепот был тихим, но он дошел до огромных ушей Урбена, даже сквозь ушанку из тюленьей шкуры.
— «Оставите меня здесь, да? Ладно, можете это сделать… Но, черт возьми! Я не останусь без еды».
Примерно через час мы столкнулись с ужасной, но значимой катастрофой. Пока мы все шли в колонне за капитаном, Урбен споткнулся о скользкий лед; он упал, и в результате его ружье взорвалось, а пули попали прямо в затылок моего бедного товарища по экспедиции, Боба Дженнера. Тот упал и умер, даже не издав стона.
Мы были потрясены внезапностью этой беды; все, кроме Урбена, который тер лица, бормотал ругательства и с большой спешкой перезаряжал оружие; каждый из нас видел в лице своего соседа убеждение в том, что произошедшее было результатом злого умысла, хотя на первый взгляд это казалось просто несчастным случаем.
Продолжая притворяться, и не имея времени на горе, мы покрыли тело бедного Боба снегом и продолжили наш мрачный путь.
Теперь нас осталось всего шестеро, и пятеро из них были изголодавшимися людьми.

Ещё миля дальше мы нашли руины заброшенной бревенчатой хижины, которые мы встретили с огромной радостью, поскольку это был наш первый контакт с цивилизацией и жилище людей. Мы решили провести там ночь, которая уже приближалась; зажгли огонь, забили входную дверь снегом, а дым уходил через отверстие в крыше.
«О, каким приятным было это тепло! И хотя у нас были лишь несколько кусочков влажной коры, чтобы жевать, мы были бы почти счастливы, если бы не недавняя катастрофа и страх перед Урбаном Готье, который, как только наступил сумерки, сказал, что пойдёт искать дичь, взял свой ружьё и ушёл».
Мы вздохнули с облегчением, когда он нас оставил; но содрогнулись от отвращения, узнав, что он возвращается на место, где лежал наш мёртвый товарищ — без саркофага, в снегу, очевидно убитый им самим.
Мы поняли, что больше не в безопасности рядом с ним, и все осознавали, что он должен умереть в качестве судебного наказания.
Был брошен жребий на выполнение опасной роли палача, и судьба выпала на меня.
Вместо тревоги или раскаяния я чувствовал себя так, будто у меня есть ужасный долг, который необходимо выполнить. Я понял, что справедливость по отношению к умершим и живым, если не моя собственная безопасность, требует выполнения этой ужасной задачи, которая теперь легла на меня. С полным спокойствием и тщательностью я проверил своё ружьё, осмотрел патроны, аккуратно зарядил его заново и бессонно ждал его возвращения — чтобы уничтожить этого негодяя, этого гуля или вампира, после его ужасного пиршества среди снега, пиршества, подготовленного его собственной предательством и жестокостью. И пока я так ждал, перед моими глазами возникало лицо бедного Уилли Ормистона и весёлый голос бедного Боба.

Имя Дженнер часто вспоминалось мне тогда, когда он пел у костра или делил с другими обязанности ночного дозора.
„Я бросил ещё сухих веток в огонь, велел товарищам по кораблю спать и принялся за дозор, полусонный, с оружием рядом.
Я был уверен, что Урбен ненавидит меня; что он знает о моих подозрениях и, скорее всего, станет его следующей жертвой, особенно если мой выстрел промахнётся — тогда он сможет законно убить меня одним ударом.
Уже сейчас от одной мысли о том, что я могу стать его жертвой, возможно, уже завтра ночью, когда он вернётся с очередной остановки, у меня мурашки по коже.
Я никогда не забуду те утомительные моменты той напряжённой ночи. Где-то я читал, что „одним из странных инстинктов полусна является то, что человек часто более чутко реагирует на тихие, скрытные звуки, чем на громкие шумы. Самые тихие шепоты, тихое бормотание человеческого голоса, скрип стула, осторожное отодвигание занавески — всё это может разбудить чувства, которые ранее оставались безразличными к шуму водопада или глухому реву моря“.
Однако, видимо, я всё же спал, когда меня насторожил какой-то звук; я услышал шаги, тихо ступавшие по хрусткому замёрзшему снегу. Пробудившись, я подошёл к проёму, который служил входом и который, как я уже говорил, мы частично заблокировали снегом; через него, примерно в пятидесяти шагах от меня, я увидел высокую тёмную фигуру Урбена, возвышавшуюся между мной и ужасающей белой пустошью позади. Он казался великаном в свете бледной луны, которая опускалась за ещё не названными холмами; а кроваво-красная полоса на западе указывала на то, что скоро наступит утро.“

«Моё сердце билось быстро, каждый пульс учащался, и каждая клеточка тела трепетала, когда я приложил мушкет к плечу, тщательно прицелился и, когда он оказался в двадцати шагах от меня, выстрелил — и убил его! Пуля вошла ему в рот и вышла сзади, у основания черепа, повредив по пути мозг и мгновенно уничтожив его. Так мне рассказал капитан Бенсон; я больше никогда не видел его лица, хотя с тех пор часто видел его во снах. Примерно через два часа после этого скорого суда нас нашли и спасли кочевые племена индейцев-микмаков, которые время от времени приплывают с континента Америки и обитают в основном на западном побережье острова, охотясь на бобров у берегов озера Серпентайн. Они перевезли нас через земли племени Буэновентура в маленькое, ужасное поселение с таким же названием, где мы оставались до тех пор, пока не растаял лед; затем нас отвезли в Сент-Джонс на китобойном судне. Там закончились наши опасности и страдания. Мы отправились на разных судах в разные страны, а в следующем году меня назначили капитаном этого клипера „Гордость океана“».

[*] В описании первой или второй экспедиции сэра Джона Франклина фигурирует персонаж, не сильно отличающийся от Урбена Готье.

ГЛАВА XXVIII.

Проходим мы этот длинный, однообразный путь, часто проходимый, который никогда не оставляет следов;
Проходим мы спокойствие, штормы, изменения направления ветра,
И все известные капризы волн и ветра,
Заключенные в их «крылатых морских крепостях»;
Уродливое, прекрасное, противоположное, доброе —
Пока ветры не усиливаются и волны не поднимаются,
Пока в какой-то радостный утренний день — вот, земля! И все хорошо.
БАЙРОН.

Мы приятно плыли по почти безветренным водам Средиземного моря,
Великого внутреннего моря Европы.
Как правило, у нас был благоприятный ветер; но при движении на юг и на север более одного раза мы видели берега Европы с одной стороны и берега Африки — с другой.
Рутина морской жизни почти не менялась, поэтому каждый проходящий корабль становился предметом размышлений и интереса. День за днем, а иногда и ночь за ночью, мы гуляли с тем же человеком по той же стороне…

На четвертом ярусе мы делали короткие повороты у крайнего борта сзади и спереди, чтобы снова сохранить прежний темп, не произнося ни слова — ведь все наши мысли уже были высказаны много раз, и не оставалось никаких уз, кроме уза товарищества; мы все были уставшими и измотанными, хотя у каждого были свои мысли, своя духовная сфера, и, возможно, эта сфера находилась в трех тысячах лиг позади нас. Мы рассмотрели и обсудили все возможные сценарии войны, и с нетерпением сравнивали предстоящие будущие приключения с тихой, незамечательной однообразием настоящего, пока быстрый клипер пронизывал воды Средиземного моря. Однообразие на борту время от времени нарушалось какой-нибудь тривиальной шуткой со стороны М’Голдрика, казначея, в адрес полковника и некоторых английских офицеров, которые насмехались над шотландской кухней. На ужин он подал ценный деликатес, который заранее тщательно запечатал в жестяной коробке с помощью оружейника, а затем приготовил при совместной помощи корабельного повара и моего человека Питбладо. Его сварили и подали за столом в той же жестяной коробке как редкий парижский блюдо — Фарина д’авоин о фромаж, или что-то в этом роде; после того как его попробовали Беверли, Стадхоум и другие, оно было признано превосходным, хотя на самом деле это оказался всего лишь плохо приготовленный шотландский хаггис. В Средиземном море нас часто поражала чрезмерная синева воды. Казалось, что у нее был более чистый и глубокий оттенок, чем мы когда-либо видели даже в более высоких широтах, особенно когда погода была ясной, а по небу плыли легкие облака. Примерно через две недели после прохождения «Старого Гиба» контуры Мальты и ее сестринского острова, места обитания Калипсо, появились на горизонте перед нами; и в течение всего прекрасного дня наши глаза не отрывались от них.

Мы направлялись туда, где находился скалистый берег, связанный со множеством великих и славных воспоминаний — последний оплот христианского рыцарства, связующее звено между Британией и её Индийской империей, наш «промежуточный пункт» на пути к Босфору. Этот берег был усеян пушками; он являлся властительницей Средиземного моря и Леванта. По мере приближения наши бинокли позволяли нам разглядеть скалистые очертания большого острова — его холмистая местность была примерно на сто футов выше, чем купол собора Святого Павла. На северо-востоке располагался крутой, скалистый берег; за ним находились деревни мальтийцев — людей высокого роста, с желтыми лицами, черными бородами и зловещим видом. Я не собираюсь обременять читателя описаниями или подробными рассказами об этих людях. Вечером из замка Святого Эльмо выстрелили красным светом; огни порта Валлетты ярко сверкали среди золотистого вечернего тумана. Когда мы вошли в порт, мы увидели, что на батареях и платформах расположено тысяча или более пушек. Остановившись у причала, мы обнаружили, что находимся всего в расстоянии выстрела от корабля „Гангес“, на котором находился отряд Вилфорда; этот корабль прибыл за два дня до нас. Нам оставалось только дождаться, пока наши резервуары снова заполнятся пресной водой — ведь, будучи кавалерийским судном, мы нуждались в ее огромном количестве. Наши бедные лошади жалобно ржали в трюме; как выразился капитан Биннакл, «они почувствовали запах суши». Никому из офицеров и солдат не разрешалось выходить на берег, если только это не было связано с выполнением служебных обязанностей. Мальта уже была переполнена войсками; 93-й полк горцев даже разбил лагерь на кладбище. Но эти приказы не мешали нам навестить наших товарищей на корабле „Гангес“. Поэтому Биннакл отправил свою лодку вместе с полковником Стадхоумом, сэром Гарри Скарлеттом и мной.

Мы убедились, что все находятся в порядке и не понесли никаких потерь, за исключением четырех лошадей, погибших от болезни. Однако в отличие от нас им помогло то удивительное освещение, известное в этих водах как свет Святого Эльмо; оно сияло на их главном мачте на высоте трех футов ниже верхушки в ту ночь, когда они находились у вулканического острова Панталария.
Мой старый друг Фред Уилфорд принял нас тепло и радушно. До сих пор наши путешествия проходили без каких-либо опасностей или приключений. В каюте мы обнаружили Беркли, который читал одну из лондонских утренних газет, которой был всего лишь неделя. Газета прибыла пароходом из Марселя. Он несколько слов обратил к полковнику и Скарлетт своим обычным ленивым тоном, сделал карандашной пометку на газете, словно мимоходом, бросил её на стол в каюте и, с своей странной улыбкой и медленной походкой, ушел на палубу.
В других обстоятельствах я, скорее всего, ждал бы его в отеле господина Дессена в Кале, чтобы провести с ним утро на пляже; возможно, меня бы затем отнесли обратно в ту знаменитую комнату, в которой, как известно всем путешественникам, спали Лоуренс Стерн и Уолтер Скотт. Но судьба или долг распорядились иначе; поэтому мы оказались здесь, тихо куря сигары в гавани Валлетты. Но его голос и присутствие напомнили мне обо всей подлости его поведения в Рекулверсе, а также о тех трудных временах, когда он втянул меня в позор из-за Луизы Лофтус — двойном предательстве, за которое я ещё не потребовал возмещения.
Желая увидеть тот абзац, который так его интересовал, я взял его газету, и мой взгляд сразу упал на следующий абзац:—

НОВЫЕ ПЯТИЙСТА — Наши читатели с удовольствием узнают, что в вечернем выпуске «Лондонской газеты» было объявлено о том, что один из достопочтенных лордов, давно известный в мире моды, а в последнее время — и в политических кругах, получил титул маркиза Слаббер де Галлион и виконта Гэби из Слабберли. По слухам, чтобы новые почести не пропали даром, этот знатный маркиз собирается жениться на единственной дочери и наследнице одной из величайших английских семей — прекрасной девушке из Кента.

Я прекрасно понимал, что речь в этих словах может идти только о Луизе Лофтус. Я видел её всего за несколько дней до того, как была написана эта бессмысленная чепуха, и воспоминания о нашей прощальной встрече и выражении её глаз ясно всплывали в моей памяти; но теперь мы были так далеко друг от друга, что трудно описать, насколько сильно меня ранил смысл этого абзаца.

Барабаны били в казармах и цитаделях, а трубы звучали на кораблях, пока нас везли обратно на наш судно. Стадхоум и полковник весело беседовали, а Скарлетт напевала вальс, гребя веслом и вспоминая прошлые дни в Оксфорде. Только я молчал и был печален.

От фиолетовых и пурпурных оттенков позднего вечера — того сумеречного света, как мы его называем в Шотландии, — перешли к синим и янтарным цветам. Огни Валлетты сверкали один за другим, расположившись по склону, на котором построен город, с его «лестничными улицами», которые Байрон осуждал. Оркестр пехотного полка играл в Читта-Нуова, и тихие мелодии музыки доносились через волны воды, по которой быстро распространялись синие и янтарные оттенки. В глубинах воды сверкали звезды, а отражения кораблей виднелись внизу.

По всему порту ярко светили огни; стены Сент-Эльмо и Рикацоли, а также собор, где находились рыцари…

Семь народов покоятся в своих мраморных гробницах, а там, где когда-то висели серебряные ключи от Акры, Родоса и Иерусалима, их силуэты четко выделялись на красноватом, но становившемся все темнее небе сумерек.
Картина была прекрасной и в то же время трогательной; но мое сердце и мысли были далеко от Мальты — мы возвращались на корабль «Пride of the Ocean» среди переполненных судов, огромных безмолвных фригатов и боевых кораблей.
Мой хороший друг Джек Стадхоум, который знал причину моего явного уныния, старался облегчить ситуацию и, по-своему, утешить меня, пока мы вместе стояли на палубе перед сном.
«Подумай, Норклифф, — сказал он, — леди Луиза Лофтус, единственная наследница парка Чиллингхэм!»
«Да, вот в чем дело, Джек — единственная наследница. Лучше бы у нее вообще не было ни шиллинга».
«Почему?»
«Тогда у нас были бы большие шансы».
«Выслушай меня. Единственная наследница лорда Чиллингхэма — всего, кроме его титулов! Что может ее соблазнить? Уже сейчас, учитывая ее помолвку с тобой, зачем ей рисковать ради старика Слаббера, который может оказаться ее дедом? Какая у нее будет от этого выгода?»
«Титул маркизы и огромные владения, — горько ответил я. — В моем случае, дорогой друг, она останется просто леди Луизой Лофтус, женой очень бедного капитана кавалерии».
«Но эти слухи в газетах часто бывают абсурдными ложными новостями. Помни: если авторам нужно заполнить свои колонки, им все равно, что там будет — газета должна содержать определенное количество слов каждый день, независимо от того, есть ли в ней новости или нет».

Редакторы, пока что всё возможно. Их лучшие произведения сегодня в прессе, а завтра, возможно, мы даже не будем знать, что будет; поэтому не стоит полагаться на это, Норклифф. А теперь спать. Завтра в семь утра у нас служба в конюшне, — заключил Стадхоум.
На следующее утро капитан Биннакл, который находился на берегу в Валетте, привез с собой почту, прибывшую из Лондона через Марсель, и в ней я получил радостное письмо от сэра Найджела.
Оно было длинным и написанным в спешке; в основном в нем содержались сведения о охоте. Если бы Кора написала — а почему она не написала? — возможно, я бы получил более интересные новости.
Он купил у лорда Чиллингхэма пару охотников, но боялся, что они не подойдут для такой местности, как Файф; он также нашёл нового охотника — просто отличного человека! Он охотился во всех графствах на границе с Уэльсом, мог с первого взгляда определить происхождение собаки, был совершенен в своей работе и весил менее десяти стоунов. Сам сэр Хьюберт по сравнению с ним был просто ничтожеством, и он обязательно однажды появится в колонках журнала «Беллс Лайф».
У меня было полное право брать всё, что мне нужно; но я напрасно искал в письме имя Луизы. О старике Слаббере упоминалось лишь дважды. Действительно, мой добрый старый дядя относился к этому знатному дворянину с немалым презрением.
«Я всё ещё в парке Чиллингхэм с нашими добрыми друзьями; но мне нужно вернуться в Шотландию к празднику Белтейн для участия в скачках в Ланаркшире. Боюсь, там будет много странных трюков со стороны жокеев. Дистанция составит четыре мили, включая тринадцать каменных стен, четыре ручья, два прыжка через воду и двадцать шесть ужасных заграждений. Я хорошо знаю этот маршрут — через Гриффрейс и Уотерли. (Всё это, а ни слова о Луизе!) Похоже, старика Слаббера собираются сделать маркизом, так что графиня…»

Говорит только о «пэрстве» — о Дугласе и Дебретте, Лодже и сэре Бернарде Бёрке. Всё это — аристократические штучки, а у нас, бедных простолюдинов, нет ни малейшего шанса!
Слаббер — старый обманщик; я, возможно, такой же старый, как он, но я не ношу шляпу на затылке, не пользуюсь галошами и зонтом — у меня их никогда в жизни не было. Я не сажусь на лошадь с помощью конюха и езжу на ней так, будто боюсь, что она вздумает взобраться на дерево. Я не тайком беру у дворецкого таблетки от боли живота и газированную воду; и мой желудок, слава Богу, не похож на его — это более чувствительный орган, чем французские часы Коры; ведь я могу съесть простую трапезу из соленой говядины и овощей и направить свою лошадь прямо на шестифутовую стену плечом к плечу с самым легким из ваших ребят.
Так почему же этого проклятого человека сделали маркизом, а того шотландско-русского лорда Абердина — тоже? Он всегда поддакивает ему, как индюк.
Насмешки сэра Найджела над Слаббером немного утешили меня из-за того, что он не упомянул дорогое имя Луизы. Я знал, что именно моя привязанность к ней вызывала у него такую неприязнь к этому лорду. Но почему этот добросердечный баронет был таким резким? Действительно ли этот стареющий пэр мог стать хорошим любовником? Рядом со своей любовницей любовник никогда не бывает доволен.

ГЛАВА XXIX.

Мы проходим мимо разрозненных островов Киклад, которые, казалось, едва заметны на поверхности моря.

Крики моряков становятся громче у берегов; они расправляют паруса и работают веслами. Наконец мы достигли обещанной земли; с радостью мы спустились на критский берег. ДРАЙДЕН. Перевод «Энеиды», кн. III.

Нам помог Эол. Можно было бы подумать, что капитан Роберт Биннеклл унаследовал тот поток ветра, который этот воздушный царь дал мудрому и кроткому царю Итаки. Так ещё несколько дней наш корабль плыл среди островов Греции, проплывая через архипелаг. Однажды перед нами возник остров Мило с его высокой вершиной, дымящимися источниками и пустыми, затопленными морем скалами; на следующий день — мраморный берег Сифанто, где гневный Аполлон затопил золотые рудники; суровый Хиос — в языческие времена земля чистоты, в поздние времена — земля убийств; затем Митилини, самый плодородный из всех эгейских островов, где «горящая Сапфо любила и пела», и где Терпандер снова настроил лиру. Затем был Лемнос, откуда Вулкан упал с небес, и где пылали его кузницы; а после следующего поворота мы прибыли на Тенедос, чьё название не менялось с тех пор, как правил Приам в Трое — все эти названия напоминали нам о школьных годах и о прошлых славах греческого народа. У Тенедоса мимо нас проплыл корабль «Гималаи» с двумя тысячами двумястами человек на борту. Вскоре мы вошли в Геллеспонт, между знаменитыми замками Дарданелл, где когда-то стояли Сестос и Абидос; пушки Келидбахара (морского шлюза) с европейской стороны приветствовали нас, в то время как турецкие стражники кричали и размахивали своими ружьями; среди тумана летнего вечера мы увидели огни порта Галлиполи, мерцающие над водами пролива.

И когда якорь был поднят, паруса подняты, а корабль закачался у своих якорей, мы поняли, что находимся уже недалеко от берегов Фракии.
— А где же этот проклятый Себластхерполл? — спросил Ланти О’Риган, мой ирландский слуга, который осматривал воду там, где Леандр купался каждую ночь.
— Мы не увидим это место, Ланти, ещё долгие дни, — сказал его шотландский товарищ Питбладо, обладавший большей проницательностью, чем некоторые из нас в то время.
Той ночью почти никто не спал; все были заняты подготовками к высадке. Ведь, несмотря на всю разнообразность происходящего, мы устали от путешествия, от ограничений, налагаемых кораблем, и с нетерпением ждали прибытия на берег и начала действий. У наших солдат было такое смутное представление о расстояниях и местоположении, что большинство из них ожидало встретить русских прямо сразу.
Беверли и Стадхоум подготовили отчеты о высадке для передачи генерал-адъютанту; эти отчеты были настолько подробными, что можно было подумать, будто спокойствие этого человека полностью зависит от их качества. Вся рота уже собрала свои вещи и была готова отправиться первым же кораблем, когда пришел приказ о высадке. Почти на рассвете прибыл адъютант, посланный генерал-лейтенантом лордом Луканом, командовавшим кавалерийским корпусом, с приказом о немедленной высадке. Нас предстояло направить в Легкую бригаду, которая уже состояла из 8-го и 11-го уланских полков, а также 4-го и 13-го легких драгунских полков.
Новость распространилась по кораблю как лесной пожар; радостные крики снизу и сверху почти заглушили звуки тревожного рога, который издавал сигнал «в путь!» — звук, который мы не слышали с того дня, как выступили из Мэйдстоуна.

— Господа, добро пожаловать в Галлиполи! — сказал офицер штаба, ворвавшись в каюту со своим стальным ножнами и спорами, и тут же начал наслаждаться большим стаканом газировки с бренди, ведь утренний бриз был прохладным, дувший через Геллеспонт.
— Это странное место, этот Галлиполи, — сказала Беверли.
— И очень странное место, полковник, — добавил адъютант, когда мы собрались вокруг него. — Вам придется чаще сушить одежду, чем читать классику, и вы вряд ли будете в восторге от своих помещений в Румынии. Из-за нехватки пространства и чистоты, а также из-за большого количества комаров и блох все здесь соответствует турецким правилам.
— А есть здесь какое-нибудь общество? — спросил Джоселин со своим легким акцентом, поглаживая свою еще небольшую бородку.
Адъютант громко рассмеялся, а затем ответил:
— Много, и самых разных, необычных типов.
— А как насчет дам?
— Правда ли, что турки до сих пор регулируют дела женщин по Корану? — спросил казначей с улыбкой на своем длинном, тонком шотландском лице.
— Скорее, по системе 4-го ветеранского батальона, — ответил адъютант.
— Ах, вот как...
— Каждому солдату дали по жене, а адъютанту — по трем.
— Боже, спаси нас! — воскликнул Стадхоум, удвоив дозу коньяка с газировкой.
— Это хорошая местность для охоты поблизости? — спросил сэр Гарри Скарлетт.
— Не могу сказать ничего определенного, — ответил наш гость, пожимая плечами. — К тому же граф Лукан, вероятно, найдет для вас другую работу, кроме как ездить по окрестностям; но для охотников здесь достаточно зайцев.

Фазаны и дикие утки — чтобы иметь чем заняться, пока мы не увидим русских, что, как я надеюсь, произойдёт скоро, ведь мы все уже смертельно устали и разозлились от Галлиполи.
— Как давно вы здесь? — спросил Беверли.
— Месяц, полковник. Ещё один отряд только что был отправлен из устья Дарданелл.
— «Ганг», возможно, с ещё большим количеством наших солдат.
— Вполне возможно; но они прибывают сюда каждый час.
— Есть ли уже новости о переходе на фронт, о выступлении? — спросил Беверли.
— Нет, пока ничего не решено. Ходят тысячи бесполезных слухов; но мы все в неведении относительно будущего — и французы, и британцы.
— Чёртова скука! — воскликнули двое-трое вместе.
— Ах, вы поймёте это, когда проведёте месяц или два под шатром в Галлиполи. А теперь, полковник Беверли, мне не нужно объяснять такому опытному офицеру кавалерии, как доставить лошадей на берег, но пока я попрощаюсь. Некоторые из штабных офицеров кавалерийского корпуса оборудовали своего рода клуб в заброшенном дворце напротив старого дворца Башава, или Капудан-паши, где мы будем рады видеть вас, пока не сможем договориться о чём-то другом; так что прощайте. Если захотите нас найти, спросите капитана Болтона из 1-го гвардейского драгунского полка.
Через минуту офицер — решительный человек в изношенном синем мундире, с уже покрытыми ржавчиной ножнами для шпаги и спорами — спустился по борту корабля и был доставлен на берег вёслами восемью морскими пехотинцами в лодке.
У нас возникли некоторые трудности с тем, чтобы загрузить лошадей на берег, ведь бросать их в море после долгого пребывания в тесной и задымлённой атмосфере трюма было неразумно; и после того, как все они были высажены (с помощью нескольких весёлых и поющих зуавов из

Во 2-м полку, пока толпа ленивых турок из корпуса Хаджи Мехмета бездельничала, нам приходилось применять меры для восстановления их сил, а также занимать их легкими упражнениями — это был лучший способ вернуть им привычную энергию и подготовить к предстоящим битвам и обязанностям. Корабль, который, по сообщениям, находился в виду, оказался кораблем «Ганг». Наконец мы оказались на чужой земле, и Стадхом, одним словом и взглядом, напомнил мне, что не забыл о том, что должно было произойти между мной и Беркли; но сразу после высадки этого человека записали в список больных, поэтому нам пришлось отложить этот вопрос на время. Прибывали все новые и новые отряды наших солдат; постепенно полковник Беверли снова оказался во главе всего полка, руководя им своим добрым и умелым началом.

Стадхом и я, которые во время пребывания в Индии часто дружили, имели счастье разместиться в тихом и уютном доме Деметриуса Стериополи, известного и трудолюбивого мельника, расположенном недалеко от города. В Галлиполи теперь находилось восемнадцать тысяч британских солдат, и благодаря их присутствию это место, ранее являвшееся тихим уголком восточной грязи, лени, мусульманской нечистоты и глупости, оживилось европейской жизнью и суетой. Те, кто прибыл сюда, имея в представлении об Ориенте лишь то, что было описано в «Тысяче и одной ночи» и в стихах Байрона, были немного разочарованы, увидев унылые ряды странных и необычных деревянных, хлипких и разрушенных лавок, составлявших улицы этого древнего греческого епархиального города Галлиполи.

Улицы были узкими, грязными и извилистыми; они были расположены без всякого порядка на склоне круглой каменистой горы. Дороги были вымощены крупными круглыми камнями, из-за чего ноги постоянно скользили в грязи или в стоячих водах, где толпы худых и бездомных собак — бездомных, потому что пророк объявил их нечистыми — утоляли свою жажду.

Солнечный свет. Над этими коричневыми, потускневшими лачугами возвышались высокие белые минареты нескольких разрушающихся мечетей с конусообразными крышами и открытыми галереями, откуда пронзительный голос муэдзина призывал верующих к молитве. Железная купола большого базара и старая квадратная крепость Баджазет I, а также множество ветряных мельниц на всех доступных возвышенностях были самыми заметными деталями пейзажа; однако этот пейзаж никогда не мог быть очаровательным, даже в свои лучшие времена — даже тогда, когда склепы Юстиниана были полны вина и масла. Император Иоанн Палеолог утешал себя за захват Галлиполи турками словами: «Я потерял лишь бутыль вина и ужасную свинарню». Но теперь его грязные улицы, полные лачуг, были заполнены солдатами в красных мундирах: шотландские волынки, длинные трубы зуавов и британские рога звучали там на парадах и учениях каждый час — даже тогда, когда последователи Пророка склоняли свои темные лбы над мозаичными полами своих мечетей. Каждый день мы, легкие войска кавалерийского корпуса, тренировались в составе эскадронов, полков и бригад рядом с теми зелеными, травянистыми холмами, что расположены на южной стороне города и покрывают останки древних царей Фракии. Теперь воды Геллеспонта буквально были полны военных кораблей и транспортных судов всех союзных держав. Они были всех размеров, с парусами или паромоторами; среди них, с расправленными белыми крыльями, быстро двигались греческие полакки вверх и вниз по проливу. Пролив всегда представлял собой живописную и оживленную картину: холмы Малой Азии, приглушенные расстоянием, казались бледными и синими, находясь далеко вдали. После парада мне часто было интересно наблюдать за разнообразными группами людей, собиравшимися у входов в базары и винные и кофейные дома. Там были серьезные армяне из Туркомании в черных меховых шапках и длинных плащах; греки с черными глазами в красных тарбушах и просторных синих штанах; грязные евреи с орлиными лицами, одетые как театральные Шейлоки, ожидавшие своего…

Фунт плоти; горец в килте, одетый в «одежду древней Галлии»; ловкий ирландский стрелок; хорошо накормленный английский стражник, равнодушный, ухоженный, только что прибывший из Лондона; наполовину диковатый зуав в короткой синей куртке и красных штанах; бронзовый охотник из Африки; веселый британский солдат в рубашке с высоким воротником и широким синим воротничком; полуголый нубийский раб; милая француженка-провиантщица в короткой юбке и чулках с разрезами, похожая на Дженни Линд из пьесы «Дочь полка», только в два раза более остроумная и смелая; даже сестра милосердия, мрачная, бледная и спокойная, иногда появлялась здесь, перекрестившись при прохождении мимо вопящего дервиша, когда шла за молоком или вином для больных; среди всех этих разнообразных костюмов и представителей разных наций можно было увидеть таких беззаботных парней, как наши Рейкли, Джоселин, Скарлетт, Уилфорд и Беркли, в широкополых шляпах, с высокими воротниками, в охотничьих костюмах из твида и с длинными усами; они держали руки в карманах, имели сигару во рту и дразнили строгого турка старой закалки с огромным зеленым тюрбаном и серебряной бородой, которую сталь никогда не оскверняла, а также пили светлое пиво вместе с сыном новой школы — в военном феске и куртке с выступающим воротником, в лакированных ботинках и с бритой челюстью; тот, будучи одновременно истинным верующим и мулазимом (подчиненным в полку Хаджи Мехмета), считал, что имеет полное право без жалости использовать свой кнут против верблюдоводов и ленивых галионджи (лодочников), вызывая крики, вопли и проклятия, которые Беркли со своим ленивым акцентом считал «очень-очень забавными». Многие из наших озорных юношей и другие студенты Оксфорда потеряли часть своего конституционного и национального самомнения еще до окончания войны. «Нет ничего более отвратительного, — говорит один из выдающихся писателей с простительной строгостью, — или более невыносимого, чем молодой англичанин, выходящий в мир, полный собственной неграмотности и янкизма, и судящий…»

Человечество, руководствуясь своими тщеславными, узколобыми и ограниченными представлениями о том, что считается приемлемым и подобающим, является слабым наблюдателем за последствиями и пренебрегающим причинами; оно путешествует по континентам и океанам, но в то же время ослеплено и сковано фанатизмом и предрассудками ограниченного и тупого ума. Во многом это стало скрытой причиной нашего восстания среди индийцев, а также причиной того, что нас ненавидят и избегают на континенте. Конечно, есть исключения: на Востоке я видел местные предрассудки, которые соблюдались настолько строго, что мы даже сформировали эскорт, когда британские флаги сипайской пехоты были доставлены к Гангу для освящения в глазах бенгальцев — тех же самых избалованных хулиганов, которые убивали наших женщин и детей в Канпуре и Дели. Мы напрасно искали красивых женщин; читатель может быть уверен, что некоторые из наших поисков были очень тщательными. Ни следа той знаменитой греческой красоты не было видно у этих женщин с странным нарядом: их одежда представляла собой своего рода овальный сверток ткани (фериджи), поверх которого был белый льняной вуал, а снизу — желтые кожаные сапоги; они сновали, словно толстые призраки, возле общественных колодцев или у входов в большие рынки. Все они были действительно некрасивы, за исключением одной — милой маленькой Магдалини, дочери мельника из Стериополи. Я помню очаровательную женщину-вивандьерку из 2-го полка зуавов; я часто видел её в ситуациях, которые невозможно забыть — в самом деле, под огнем, во главе полка. Она была красивой парижанкой, обладавшей великолепной красотой; её глаза сверкали, как бриллианты в её ушах. На ней была красивая синяя куртка зуава, переплетенная красной нитью, поверх которой была красивая блузка; её черные волосы были аккуратно заплетены под красным кепи с номером полка. В первый раз, когда я увидел Софи, она просто флиртовала с одним из солдат; она дала ему глоток бренди из своего фляги, пока он стоял на посту под моим командованием.

Окно, а их шутки сильно мешали написанию письма, которое я писала своей кузине Коре.
— Ах, мадемуазель Софи, — сказал зуав самым нежным тоном, — вы… боже мой, вы так прекрасны, что…
— Что именно, Жюль?
— Ну, сегодня утром вы настолько прекрасны, что я боюсь…
— Поцеловать меня, не так ли, мсье Жоликур?
— Да.
— Отлично. Наберитесь смелости, мой друг.
— Мадемуазель Софи, вы дразните меня!
— Зуав и боится! — воскликнула солдатка; затем раздался тихий звук, в котором не было никаких сомнений.
— Вы действительно красивы, Софи. Во всей французской армии нет ни одной солдатки, подобной вам.
— Но я могу умереть старой девой, — скромно сказала она.
— Можете?
— Да, Жюль.
— Тогда это будет ваша собственная вина, милая кокетка, а не чья-то ещё.
— Конечно! Я в любом случае не выйду замуж за зуава.
— Не говорите так жестоко, Софи. Когда я смотрю на ваше очаровательное лицо, я всегда думаю о великолепном Париже. Париж! Ах, боже мой! Увидим ли мы его снова?
— Зачем вы покинули его, Жюль, и свои учебы в Медицинской школе, чтобы сражаться и голодать здесь?
— Почему? — воскликнул студент.
— Да, мой друг.

Старуха-крупье, мадам Фортуна, оказалась обманщицей. Я проиграл свои последние деньги — пятьдесят наполеонов — за столом для игры в рулетку в Пале-Рояль. Я был разорен, Софи; и поскольку я не хотел бросаться в Сену, чтобы на следующее утро оказаться на железных столах морга, как лосось у рыбника, я присоединился ко 2-му полку зуавов и вот — я здесь.
— Ты вернёшься с эполетами и крестом, Жюль.
— Не думаю. Поцелуй меня, хотя бы, моя дорогая.
— Ну что ж, товарищ, если это тебя утешит...
Я попытался закрыть окно, у которого Жюль «держал караул», выглядя крайне растерянным; тем временем красивая вивандьерка отдала мне военный салют и, смеясь, ушла, напевая:

Вивандьерка полка,
Меня зовут шлюхой, и так далее...

Каждый день прибывали новые войска из Британии и Франции; лагеря с каждым днём расширялись, и, несмотря на время года, мы сильно страдали от холода. Условия снабжения были настолько плохими, что иногда у офицеров и солдат не было ни кроватей, ни постельного белья; у немногих была лишь одна одеяло. Чтобы согреться, они нарушали обычный порядок и ложились спать, надев все имеющиеся у них вещи. В Галлиполи стало настолько тесно, что часть войск была отправлена в Константинополь и Скутари. Там полки горцев вызывали удивление и восхищение, смешанное с страхом: их костюм казался очень необычным в глазах жителей Востока.

Многие, возможно, ещё помнят анекдот, ходивший в лагере о них. Старый турецкий паша, который привёз женщин своего гарема на кайке, плотно закутанных в яшмаки, чтобы увидеть высадку наших войск, был крайне шокирован обнажёнными, крепкими ногами солдат 93-го пехотного полка; но осмотрев их, он с вздохом сказал одному из английских офицеров: «Ах! Если бы у султана были такие отличные солдаты, как эти, нам не понадобилась бы ваша помощь против русских». «Ну, эфенди, — заметил англичанин, допрашивавший его, — разве не было бы разумно распространить этот вид в этой стране?» «Иншаллах! (Да поможет Бог!) Это будет сделано, независимо от того, советуем мы это или нет», — сказал старый турок, снова вздохнув, и приказал своей группе одалиск немедленно отправиться в Стамбул. Среди всего нового в нашей жизни в Галлиполи пролетели быстро одна-две недели, прежде чем появились слухи о нашем возможном наступлении на Варну; но поскольку я не собираюсь повторять хорошо известные детали столь недавней войны, ограничиваясь лишь своими собственными приключениями и приключениями моего полка, я завершу эту главу рассказом о случае, который поможет проиллюстрировать жестокий и беззаконный характер турка, а также рабство, в которое века завоеваний и упадка привели бедных греков. Я уже говорил, что Джек Стадхоум и я разместились в доме греческого мельника по имени Деметрий Стериополи. Его главными материальными владениями были тыквенный сад и две ветхие старые ветряные мельницы, чьи коричневые, потрёпанные паруса кружились на ветру, дующем с Геллеспонта. В подвалах этих зданий и в стенах его дома находились — и, не сомневаюсь, до сих пор находятся — множество изящно высеченных фрагментов какого-то древнегреческого храма; там были триглифы, скульптурированные метопы, липы...

И так далее: фрагменты статуй из белого мрамора были использованы повсюду среди грубых руин. Эти здания — а именно дом и мельницы — стояли на возвышенности немного дальше развалин старой стены Галлиполи, на дороге, ведущей через перешеек к заливу Сарос. Его жилище было живописным, и что ещё лучше, там было чисто и прохладно; так что в то время как Беверли и другие из нас каждую ночь страдали от комаров и прочих насекомых, мы спали по отдельным комнатам с таким же комфортом, как будто находились в лучшем отеле Дувра или Саутгемптона — вот такова была «хозяйственность» маленькой Магдалини. Стериополи по происхождению был киприотом-греком — красивым и приятным на вид мужчиной лет тридцати восьми; вооружённый саблей, пистолетом и ятаганом, он больше походил на разбойника, чем на мирного мельника, особенно учитывая, что его одежда обычно состояла из красного феска, большой свободной куртки из зелёной ткани, шёлкового пояса вокруг талии, просторных синих брюк; его ноги были обтянуты овчинными чулками, а ноги — кожаными сандалиями. Когда безжалостные турецкие войска убили двадцать пять тысяч человек на Кипре, уничтожили семьдесят четыре когда-то процветающих и трудолюбивых деревни со всеми их монастырями и церквями, захватили молодых женщин в рабство и бросили мальчиков в море, его судьбой стало то, что его подобрали моряки британского военного корабля после того, как его бросили в море. Вырванный из объятий кричащей матери, он оказался в порту Ларнеки, полном тел бедных маленьких детей. На британском корабле его некоторое время держали как своего рода питомца среди моряков. Поэтому он очень ценил нас; его полное доверие к нам лишь соперничало с его тайным отвращением к туркам. Он был вдовцом, и его семья состояла только из дочери и нескольких слуг, мужчин и женщин; последние помогали ему на мельнице.

После простоватых женщин Галлиполи красота маленькой греческой девушки Магдалини стала для нас приятным сюрпризом; дома она всегда снимала ужасный намордник, скрывавший её черты лица, когда она находилась на улице. Ей было чуть за пятнадцать, но она уже была полностью развита; она была живой по натуре и изящной в движениях; её характерный наряд — красный жакет с короткими широкими рукавами, открытым у шеи и украшенным вышивкой на груди, юбка разных цветов, а волосы украшены золотыми монетами — всё это добавляло её красоте особого очарования. Её черты лица были чрезвычайно правильными; лоб низкий и широкий; густые волосы ярко-каштанового цвета; но глаза были самого тёмного цвета. При контрасте с бледной чистотой её кожи, формы её нежных век и закрученных ресниц я увидел — или мне показалось — сходство с Луизой, что сделало девушку ещё более интересной для меня; её внешность часто напоминала мне описание Хайди у Байрона:

«Её волосы, — говорил я, — были каштановыми; но глаза — чёрными как смерть; ресницы того же цвета, длинные и опущенные; в их шелковистой тени скрыта самая сильная привлекательность; ведь когда взгляд вырывается из-под этих тёмных ресниц, он летит с такой силой, какой не обладает даже самый быстрый стрела.
* * * * *
Лоб у неё был белым и низким; цвет щек был чистым, словно розовый свет сумерек под закатным солнцем;
Короткие верхние губы — сладкие губы! Они заставляют нас вздыхать от того, что мы когда-либо видели подобное».

Ростом она была на фут ниже Луизы Лофтус; но её фигура, изящные руки, маленькие ступни и округлые предплечья могли бы послужить образцами для лучших скульпторов древней Греции. Однажды я показал ей миниатюру Луизы; она захлопала в ладоши и попросила разрешения поцеловать её, как ребёнок, что в некотором смысле она и была. Её очень интересовало, почему мы с Стадхоумом не носим крестов или святых медалей, как все христиане, которых она знала — даже русские; и когда я сказал ей, что в моей стране так не принято, она печально покачала головой и выразила сожаление по поводу довольно отсталого состояния этой страны.

Я обнаружил немного знаний итальянского языка, которые теперь оказались для меня очень полезными, ибо, помимо языка страны, он оказался самым распространённым в Греции и Турции. Главная комната дома — диван-ханэ, из которой открываются двери всех других помещений — была великолепной, высокой и просторной. Её нижняя часть была обшита деревянной решёткой с арочными нишами или шкафчиками для ваз с мороженым, прохладной водой или свежими цветами. В центральной нише из беломраморного бассейна била миниатюрная фонтанчика, а на стене за ним был нарисован пейзаж. Каждый вход закрывался занавесками, а по всей комнате — по крайней мере, с трёх сторон — располагалась длинная софа или мягкий диван высотой с подоконники, в турецком стиле; однако, поскольку Стериополи был греком, в его жилище было больше европейских принадлежностей, таких как обеденный стол и стулья; на стенах висели разноцветные гравюры с изображением греческих святых и епископов, а над дверью каждой спальни висел вырезанный из дерева крест. Здесь мы и ужинали, и там, к большому раздражению нашего хозяина, иногда к нам присоединялся полковник Хаджи Мехмет, командовавший батальоном турецкой пехоты в Галлиполи — человек, с которым Стадхоум познакомился в связи с покупкой лошадей для некоторых наших солдат, находившихся пешком...

Хотя достойный Джек никогда бы в этом не признался, этот проницательный и остроглазый последователь Пророка умело манипулировал им и сержантом-кузнецом Снэффлсом так же ловко, как это мог бы сделать любой конюх в Эпсоме или Курраге. Теперь же Деметриус Стериополи, хотя, казалось, ему было всё равно, видят ли его дочь Стадхоум, я или кто-либо из наших офицеров-братьев, проявлял большое беспокойство и раздражение, когда она попадала в злобные и распутные глаза Хаджи Мехмета — человека, характер которого он знал, власть которого он боялся и нацию с религией которого он ненавидел. Поэтому у неё был строгий приказ скрываться каждый раз, когда приходил он, что случалось довольно часто, чтобы тайком курить его трубку и пить бренди с водой, хотя Пророк запрещал только вино. Это был толстый, отекший и зловещего вида мужчина старше пятидесяти лет. Он носил синий камзол с жабрами, алые брюки и алую феску с широкой плоской военной пуговицей. Кроме того, в соответствии со своим рангом он носил кривый дамасский сабель и бороду, в то время как прямые мечи и бритые подбородки указывают на низшие звания в турецкой армии, чьи офицеры считаются самыми презренными в Европе. В юности они обычно служат носильщиками трубок или расстилальщиками ковров у пашей. В данном случае Хаджи Мехмет (так его назвали потому, что он совершил паломничество в Мекку и поцеловал священную Каабу) начинал свою карьеру как тируакцы, или носитель гвоздей, в доме Хосроу Мехмета-паши, который был сераскиром, то есть главнокомандующим войсками, и считался отцом этого храброго Хаджи, хотя обычно эту честь приписывали янычару, который спасся от резни в этих войсках, спрятавшись; благодаря Хосроу он быстро получил звание мир-алая, то есть полковника пехоты. Он всегда очень старался называть нас «эфенди» — так обозначают всех, кого считают образованными; и, сидя скрестив ноги на диване, с выпирающим перед собой животом, его обширная и ярко окрашенная борода наполовину…

Скрывая кружево на своем костюме, держа янтарный мундштук своей длинной трубки между толстыми губами, в своем маленьком алом феске и с сонными, полуулыбающимися черными глазами, он казался воплощением идеала изнуренного и чувственного османлы.
„Эв-Аллах!“ — сказал он однажды, — „Я уже видел весь мир.“
„Действительно, полковник, я не знал, что вы путешествовали“, — сказал я.
„Да, и я бы не дал ни одной груш (пиастры), чтобы увидеть его снова“.
„Всё?“ — спросил я.
„Да; Мекка, Медина, Басра, Дамаск, Каир и Искандрия — больше нечего видеть; а среди всех женщин, которых я когда-либо видел“, — добавил он с одной из своих зловещих улыбок, — „кто может сравниться с коконками из Бухареста? Даже золотоволосые черкеские женщины не сравнятся с ними“.
„А что вы думаете о греках, полковник?“ — спросил Студхом, довольно неуклюже, так как брови Стериополи неприятно нахмурились.
„Бакаллум“ (увидим), — был его ответ, и он крадучись взглянул на Магдалини, которая присматривала за тандуром — заменителем камина, представляющим собой деревянную раму, внутри которой находится медный сосуд с углем; всё это покрыто одеялом, что очень напоминает брассеро у испанцев. Хотя взгляд был мимолетным, Стериополи его заметил, и зловещие слова, сопровождавшие его, достаточно его настроили. С необычайной резкостью он попросил свою дочь уйти и надеть вуаль.
На следующий день ему пришлось посетить Алекси (это примерно в двадцати милях от Галлиполи), так как у него было немного муки, которую нужно было продать, и он будет отсутствовать всю ночь. Не знаю, был ли наш турецкий гость в курсе этого, но утром я внезапно наткнулся на него и Магдалини, которую он застал или перехватил на дороге недалеко от…

ветряные мельницы. Он схватил одну из её рук, а она пыталась освободиться. У меня под мышкой был меч, но поскольку драка с турецким офицером была совершенно нежелательна, я немного повременил, прежде чем вмешаться.
— Девушка, — услышал я его слова с мрачным выражением лица, пока он сжимал её тонкую запястье, — в третий раз говорю тебе: не кусай палец, который кладёт мёд тебе в рот.
— Несуразицы, Хаджи; отпусти меня, говорю! — ответила Магдалини, смеясь, хотя и была отчасти напугана.
— Я хотел бы обосноваться в твоём сердце, Магдалини, как соловей строит своё гнездо на розовом дереве, — задыхаясь, произнёс толстый Хаджи.
— О, ты сова, ты ворон злого предзнаменования! — воскликнула живая гречанка, вырвав свою руку, бросив взгляд на своего разъярённого и вспотевшего поклонника, плотнее прикрыла лицо вуалью и убежала, краснея оттого, что я стал свидетелем этой сцены.
В ту ночь мы с Стадхоумом ужинали с Беверли у него дома, недалеко от дворца капудан-паши, и поздно возвращались в дом Стериополи. Небо было ясным и звёздным; поэтому мы чётко видели нескольких турецких солдат, бродивших поблизости от дома и ветряных мельниц. И хотя это было необычное время для их отсутствия, мы сочли это не нашим делом. Войдя в дом, мы ушли в свои комнаты и вскоре крепко заснули — настолько крепко, что не услышали громкого стука в входную дверь вскоре после этого. Магдалини и две служанки немедленно откликнулись на необычный стук, но отказались открывать дверь без дополнительных объяснений. Тогда дверь была взломана большим молотком, и чиауш, или сержант, вместе с несколькими солдатами в турецкой форме схватили Магдалини, связали её, заткнули рот и унесли, несмотря на её крики и сопротивление. Пробудившись от внезапного шума и заподозрив...

Мы не знали, что произошло. Стадхоум и я натянули брюки и вышли одновременно, каждый с обнажённым мечом и наготове револьвером; но прежде чем удалось разжечь свет и прежде чем напуганные слуги смогли объяснить нам истинное положение дел и ту катастрофу, которая произошла, наша прекрасная греческая хозяйка уже была безвозвратно потеряна. Я с удовольствием пропущу мимо ушей всё, что последовало в этой странной главе из жизни на Востоке. Бедный Стериополи вернулся на следующий день в пустой дом — в разрушенный и опустошённый дом! Он был полон гнева и отчаяния, ведь его дочь была гордостью, идолом его сердца; и, справедливо подозревая Хаджи Мехмета, он узнал, что этот знаменитый воин отправился в Алекси, в тот самый город, из которого он, Стериополи, вернулся. Там он пытался найти свою дочь, но обнаружил, что с ней обращались крайне жестоко и позорно. Её поместили в дом колегасси, или начальника полка Мехмета — негодяя, который ранее был чаннатор-агой, то есть главой черных евнухов; под предлогом того, что она отреклась от христианства и приняла ислам, он отказывался её отдать. По желанию её скорбящего отца и возмущённого старого епископа Галлиполи её привели к вайводе округа. Она казалась призраком прежней себя, и, хотя меня там не было, позже я услышал, что произошла очень трогательная сцена. Увидев Стериополи, у которого когда-то чёрные волосы теперь были покрыты густыми седыми прядями, она вырвалась из рук турецких рабов, которые держали её, и бросилась в его объятия, в порыве горя, восклицая: «Отец мой! О, отец мой! После всего, что произошло, я больше не достойна находиться в вашем доме или молиться у могилы матери. Мы больше не можем быть ничем друг для друга».

— О, Кирие Элейсон (Господи, помилуй!) — стонал несчастный грек.
Несмотря на её торжественные утверждения о том, что она по-прежнему христианка, вайвода отказался вернуть её отцу; вместо этого он открыл Коран и закрыл дело, прочитав отрывок из шестнадцатой главы — отрывок, явленный Пророку в Медине: «О Пророк! когда к тебе приходят неверующие женщины и даруют тебе свою верность, обещая не придавать никаких партнёров Богу, не красть, не совершать грехов, не убивать своих детей, не приносить ложных обвинений, выдуманных ими самими, и не быть непослушными тебе в том, что разумно, то прими их верность и попроси прощения за них у Того, Кто склонен к прощению и милосердию. О истинно верующие! не вступайте в дружбу с народом, против которого разгневан Бог; они отчаиваются в прощении и в жизни будущей, так же как неверующие отчаиваются в воскресении тех, кто находится в могилах».
«Ла-Аллах-иллах-Аллах-Мухаммед, посланник Аллаха!» — кричали люди.
[*] «Есть только один Бог, а Мухаммед — его пророк».
Бедного мельника и его дочь разлучили: первого выгнали из дома вайводы под ударами; а Магдалину, которую ему больше никогда не разрешили увидеть, снова забрали в дом колегасси. По турецкому закону любой офицер, убивший человека, подлежит пяти годам рабства в оковах и последующей службе рядовым; однако похищение гречанки, даже если она была раджой или христианкой, подданной Порты, считалось совершенно незначительным преступлением — даже менее серьёзным, чем кража терьера на улицах Лондона. Иностранные консулы взялись за это дело и потребовали справедливости у стамбульского эфенди, главы полиции.

Константинополь… Но поиски были тщетны. Епископ Галлиполи обратился за помощью к шейху-исламу — тоже безрезультатно. Шейх-ислам — человек крайне ужасный; в его руках сосредоточены высшие религиозные полномочия, а также высшая власть гражданского права. Каждая новая мера, даже присвоение названий улиц и пронумерование домов в грязном Стамбуле, требует его одобрения. Только султан обладает правом жизни и смерти над шейхом-исламом; его нельзя ни казнить достойной смертью, ни обезглавить унизительным способом; к тому же у него есть особая привилегия — быть раздавленным до смерти в ступке. Одно слово шейха могло бы вернуть Магдалини к её отцу; но Хаджи Мехмет, бывший тируакчи, когда-то повредил его святые ногти, поэтому молитва этого неверного епископа осталась без внимания. Он продолжал искать голубку в сетях охотника задолго после того, как мы отправились в Варну; и до знаменитого дня Балаклавы я больше не видел этого презренного Хаджи Мехмета.

ГЛАВА XXX.

Позвольте мне увидеть её ещё раз!
Пусть она принесёт свои гордые тёмные глаза,
Свои резкие, импульсивные ответы;
Пусть она махнёт своей изящной рукой,
С её жестом повелительности,
И откинёт назад свои чёрные волосы
С той самой императорской грацией;
Пусть она будет такой, какой была тогда…

Самая прекрасная женщина во всей стране —
Изульта из Ирландии.

Прежде чем ход событий увеличил расстояние между мной и Великобританией, я решила написать леди Луизе. Я больше не могла терпеть мучения ожидания, сочетавшиеся с отсутствием новостей и растущими сомнениями. По-настоящему казалось, что прошли годы, а не недели с того дня, когда мы отправились на корабль и когда я видела её в последний раз; поэтому, несмотря на наше странное соглашение о том, чтобы между нами не было переписки, я всё же написала ей, рискуя тем, что письмо попадёт в руки той, кого я боялась больше всего — гордой, величественной, холодной и бездушной «мамы Чиллингхэм».

Была середина мая, день перед тем, как мы снова должны были сесть на корабль, ведь теперь союзники собирались двинуться на Варну; пока я писала и мысленно обращалась к Луизе, её образ возникал передо мной, а глубины сердца и души наполнялись ревнивой любовью и печальной нежностью, которые были почти невыносимы; но вызов от полковника Беверли относительно багажа и сумок моего подразделения прервал мое письмо весьма просто, и я отправила Питбладо с ним в военную почту. В этом письме я прислала краткие приветствия сестре Фреда Уилфорда и многим нашим друзьям; но о только что ставшем маркизе я не могла заставить себя писать, хотя пока ещё не сомневалась в верности и честности Луизы. В ту ночь я получила письмо от Коры — первое письмо от неё с тех пор, как мы высадились в Галлиполи. Она и сэр Найджел вернулись в Колдервуд и только что прибыли с скачек в Ланаркшире.

«О, Ньютон, — продолжала она, — как мы волновались и боялись, ведь мы слышали, что в британском лагере вспыхнула холера, и мы…»

Мы боялись за тебя — дорогой папа и я. (Не было никаких сомнений, что в это «мы» совсем не входила Луиза.) Думаешь ли ты о нас и о тихом Колдервуд-Глене — о старом доме, о папе и обо мне? Неужели восточные женщины настолько красивы, как нам говорят? Много пишут о их закрытых лицах, о их ярких глазах и так далее. Расскажи нам, что ты видела из всего этого — мечети, гаремы и Золотой Рог. Ты ведь видела всё, конечно.

В письме Коры не было ничего, что могло бы утолить мою страсть или успокоить мои опасения. О парке Чиллингхэм ни разу не упоминалось, и я могла судить лишь по резким фразам и кажущейся шутливости, что она по-прежнему любит меня нежно, искренне и безнадежно. Бывали моменты, когда в её снах — я узнала об этом уже спустя долгое время, когда настоящее стало прошлым и его уже нельзя было вспомнить — она представляла Ньютона Норклиффа, целого и невредимого, в Колдервуде — её, только её, сокровище, от которого никто не мог её отнять, даже замечательная Луиза Лофтус; и во сне слезы счастья катились по её бедным, бледным щекам.

Ньютон был её двоюродным братом, родственником, её первым другом и возлюбленным в детстве, её идолом и героем! Какое же право имела эта незнакомка, эта англичанка, просто знакомая, пытаться отнять его у неё? Но сейчас она не могла этого сделать. Ньютон принадлежал Коре, и в её снах он был её возлюбленным и мужем, за которого она молилась, чтобы стать достойной его ещё больше; и так бедная девушка продолжала мечтать до рассвета — холодного, ветреного осеннего утра, когда коричневые листья, сметаемые холодным восточным ветром, летели прямо на окна старого поместья и вниз, в лесистую долину; и вместе с этим холодным утром приходило горькое осознание того, что всё это было лишь сном — просто сном, и что тот, за кого она молилась и кого так безнадежно любила, находился далеко-далеко, в стране…

Дикие татары, подвергавшиеся всем опасностям крымской зимы и русской войны, — и среди них он думал не о ней, а о другой! Но вернёмся к моей истории. Беркли, который с момента нашего прибытия в Галлиполи числился больным, был признан годным к службе утром того дня, когда мы отправились в Варну. Большая часть британских войск была направлена туда или в Скутари, в то время как основная масса наших союзников должна была оставаться у побережья Дарданелл. Однако в то утро я видел, как 2-й полк зуавов, как сказал Стадом, «со всеми своими женщинами легкой нравственности и ящиками тяжёлого багажа» шёл на посадку на корабль; они представляли собой впечатляющее зрелище: эти смуглые, стройные мужчины с чёрными бородами, их груди были увешаны медалями, завоёванными в битвах против Бу Мазы и других шейхов арабских племён, а лица их были обожжены жарким солнцем Африки до почти чёрного цвета. Их тюрбаны и широкие красные брюки придавали им сильно восточный вид; но их изящная походка и весёлое настроение, а также крайне свободная манера «маршировать в своём ритме» и песни, которые они пели, указывали на то, что все они — сыны прекрасной Франции; и, что удивительно, в каждом втором или третьем ряду на верху рюкзака сидел домашний кот. Трёхцветный флаг был украшен лаврами; их длинные бронзовые трубы играли странный и монотонный, но не лишённый воинственности мотив, к которому все они шагали быстрым темпом; а в паузах между музыкой многие из них присоединялись к песне, которую вела мадемуазель Софи — она ехала впереди них верхом, позади штаба, с маленьким бочонком бренди через левое плечо. Я успел услышать лишь один куплет, когда она проезжала мимо; но позже я часто слышал, как она поёт ту же песню…

Воинственная девушка полка,
Меня зовут шлюхой.

Я продаю, дарю и весело пью свое вино и рогомму. У меня ловкие ноги и озорные глаза. Тин-тин, тин, тин, тин, тин, рлин тин-тин. У меня ловкие ноги и озорные глаза. Солдаты, вот Катин!

Среди всех остальных голосов я слышал голос её друга или возлюбленного, Жюля Жоликора — самый громкий из всех…

Солдаты, вот Катин!

Он шагал впереди, держа руки в карманах, а мушкет — вертикально наверху. Наш корабль тащился за военным пароходом; поэтому наше движение по Мраморному морю было быстрым. Мы прошли мимо Константинополя ночью, к нашему большому сожалению; поскольку ничто в городе, кроме дворца султана, не освещалось газом, он погружен был в темноту и тишину. По крайней мере, мы слышали только голоса патрулей, а также лай и вой тысяч бездомных собак, бродивших по улицам. Они нечистые, поэтому их никогда не приручают; однако их щенят никогда не уничтожают, и они питаются отбросами из домов или безголовыми тушами, которые иногда выбрасываются в Золотой Рог. На следующий день, когда мы двигались вверх по Босфору, впереди нас шел быстрый турецкий пароход (сборки компании «Клайд»); мы заметили, что каждый раз, когда он проходил мимо форта или батареи, сразу же поднимался флаг с звездой и полумесяцем, и слышался звук трубы.

В замке Румелия и в подобных местах мы видели неряшливых турецких стражников, снаряжавшихся к бою; кроме того, каждый раз флаги опускались или спускались до половины мачты три раза. Это означало, что на корабле находился паша трех звезд или кто-то равного ему по рангу, чей флаг развевался на верхней части фор-мачты; вскоре мы узнали, что это был мунаджим-баши, главный астролог, один из высших чиновников гарема, к которому всегда обращался султан Абдул-Меджид. Никаких общественных работ не начинались, пока он не объявлял, что звезды благоприятствуют этому; теперь же он направлялся вперед, чтобы узнать, как выглядят звезды над Варной! Благодаря письму, которое я отправил из Галлиполи, я отчасти успокоился, так как пришел к выводу, что в Варне я получу ответ, и тогда все мои тревоги и беспокойства закончатся, самое позднее через несколько недель. Против сильного течения, исходящего из Черного моря и двигающегося по Босфору со скоростью четыре мили в час, мы продолжали двигаться вперед; поскольку ветер был благоприятным, наш корабль имел достаточно парусов. Наш парус был прекрасен! Погода была спокойной, а пейзажи и объекты на европейском и азиатском побережьях постоянно менялись и были очень привлекательными. Резкие углы и изгибы берега казались превращающими проход в серию семи очаровательных внутренних озер глубокого синего цвета — с семью мысами с одной стороны и семью заливами с другой; каждый залив впадал в плодородную долину, покрытую богатейшей растительностью восточного климата; среди этой пышной растительности возвышались необычные и фантастические дома богатых франков, греков или армянских купцов Стамбула с их раскрашенными киосками, позолоченными куполами и высокими, белыми и стройными минаретами. На левом, европейском берегу весь пейзаж представлял собой череду красивых деревень, террасированных садов и рощ из каштанов, платанов и лимонных деревьев; повсюду виднелись длинные, мрачные и величественные ряды гигантских…

ципрессы и тополя. На правом, азиатском берегу природные объекты были крупнее. Группы деревьев превращались в леса, а холмы — в горы; над Бруссой возвышался Олимп, «высокий и величественный», покрытый до самой вершины лаврами и другими вечнозелеными растениями. Под залпами пушек из Замка Европы, всё ещё в сопровождении нашего турецкого друга — астролога с тремя хвостами, — мы направились к Варне, стараясь держаться подальше от опасных цианических скал, мимо которых в не менее трудные, но более классические времена Ясон вёл аргонавтов. Оттуда путь протяжённостью около ста пятидесяти миль привёл на низкий, ровный берег Варны, где 28 мая мы все без происшествий и приключений высадились и были размещены под шатрами среди остальных войск. Вид на Варну из залива был довольно удручающим. Из облака жёллого песка возвышается старинная каменная стена высотой в десять футов, с бойницами и покрашенная в белый цвет; она окружает город со всех четырёх сторон, причём каждая из этих сторон имеет длину чуть более мили. Эта старая стена была свидетелем поражения и гибели венгерского короля Уладислава от войск падишаха Амурата II, и на ней до сих пор видны следы пушечных выстрелов шотландско-русского адмирала Грига, который бомбардировал Варну в 1828 году. Перед стенами находится ров глубиной двенадцать футов, а над ним расположено множество тяжёлых пушек; по моим подсчётам, это было в основном шестьдесят восемь фунтовых орудий; над всем этим возвышались бесчисленные крыши домов с красной черепицей, тонкие белые минареты и круглые свинцовые купола мечетей, которые рядом с перевёрнутыми сахарными чашами казались восковыми свечами. Дальше, вдали, до самого подножия лесистых холмов простирался ровный болгарский берег. Дома, раскрашенные в разные цвета, были полностью деревянными, разрушенными и приходившими в упадок. До нашего прибытия здесь, должно быть, царила угнетающая тишина. Разве что слышен был щебет ласточки под широкими крышами или шаги носильщика воды…

С ведрами, подвешенными на кожаном ремне, они шли, босиком или в простых обувях, продавая воду; были ещё грузчики, нагруженные тяжестями. Когда дикий пес, лежащий среди гниющих отбросов, издавал хриплый рык, здесь не было ни видимости, ни звука жизни; жгучее солнце полудня палило узкие и извилистые улицы. Это место отличалось лишь турецкой грязью, бездействием и глупостью, пока не прибыли союзники: деревянные причалы напротив главных ворот заполнились боеприпасами — мешками, палатками, ящиками и пушками; порт был переполнен военными кораблями, транспортами и сторожевыми катерами, плывущими под парусами или на пару; базар заполнили офицеры, повара и слуги, а также жены солдат, ищущие еду и т. д.; пять ворот охранялись военной стражей — веселыми зуавами, серьезными и строгими шотландскими горцами, показными кольдстримерами или мрачными стрелками. Тогда улицы буквально оживились, их заполнили британцы, прибывшие морем, и французы, пришедшие с Балкан. Их молчание нарушалось резкими ударами бронзового барабана, звуком рожка каждый час или чаще, а также ритмичным стуком сапог — отряды, выполняющие самые разные задания, маршировали туда-сюда между лагерями, городом и портом, прогоняя диких собак с улиц и воронов с крыш и куполов мечетей, которые тоже не привыкли к такой необычной суете и активности. Толпы турок и болгар, в коричневых шапках из овечьей шкуры, коротких куртках из некрашенной шерсти и широких белых брюках, с изумлением смотрели на нас, пока бригада за бригадой высаживалась на берег — кавалерия, пехота и артиллерия. А маленькие темнокожие арабы из египетского контингента с некоторым благоговением смотрели на нашу бригаду пехотных гвардейцев; их массивная статура, белые эполеты и черные шапки из медвежьей шкуры делали их похожими на настоящих сыновей Анака в глазах этих исхудавших детей пустыни.

Среди грома военной музыки, блеска оружия и мерцания шелковых цветов, пока полк за полком шагал к месту лагеря, можно было увидеть несчастных, беспомощных, жалких женщин наших солдат; в некоторых случаях они все еще страдали от морской болезни. Они устало спешили вслед за батальонами своих мужей, неся с собой связки вещей или детей, а иногда и то, и другое. Другие напуганные дети бежали рядом с ними, держась за их рваные юбки. Но была одна жена солдата, которая в глазах европейцев и восточников выглядела совершенно иначе.

«Все эти чудеса достигли своего апогея», — пишет один автор, — «когда лодка с корабля „Генрих IV“, гребом управляемая шестью красивыми французскими моряками в снежно-белых рубашках и кокетливых маленьких шляпках, приблизилась к месту высадки. На корме появились граф и графиня Эррол — первый был офицером в стрелковых войсках, а вторая хотела принять участие в походе вместе с мужем. Думаю, что старый гражданский правитель (может быть, глава города?), сидевший на стуле неподалеку, едва понимал, что происходит, когда графиню вывели из лодки и она появилась у городских ворот с парой пистолетов в кобурах на талии; за ней следовал болгарский слуга с кучей сумок, тюков и книг. Она вела себя так спокойно, словно была опытным солдатом. Вся группа последовала за стрелковыми войсками на поле боя, а графиня сейчас живет в лагере».

Эта женщина, привлекшая столько внимания, была Элиза, графиня Эррол. Ее муж, как бы напомнил мне мой дядя, был наследственным верховным стражем Шотландии; таким образом, он был первым подданным королевства.

лидер феодальной кавалерии. Теперь он был просто майором в Ружейном бригаде и после тяжелого ранения при Альме. Не сдаваясь перед страданиями, которые видели жены солдат, сержант Стэпилтон из моего отряда проявил мужество и взял себе жену в этой земле Пророка; однако судьба, связавшая её с ним, была довольно необычной и вызвала некоторый резонанс в то время. Всё произошло так: жена солдата 28-го полка, направляясь через кукурузные поля от нашего лагеря на рынок в Варне, возможно, размышляя о том, сколько у неё осталось денег на покупку вкусных колбасок «суучук» и овощных колбасок для себя и рядового Джона Смита, была удивлена, когда к ней обратилась по-английски греческая рабыня, работавшая среди кукурузы и вырывавшая из неё яркие маки. Хотя у неё была светлее кожа, чем у женщин той страны, она выглядела как болгарка. На голове у неё была цилиндрическая шапочка в узоре арлекина, завязанная белым платком под подбородком. Она носила короткое чёрное платье с тёмно-красным подолом, на который были пришиты украшения из тканей разных цветов: широкий красный пояс с сложным вышивкой обвивал её талию; несколько мелких монет были вплетены в её густо-коричневые волосы, обильно спускавшиеся на плечи, а на запястьях у неё были кристаллические браслеты. Она была одета как крестьянская девушка, её черты лица были мягкими и приятными — даже красивыми, хотя и сильно обгоревшими от солнца. По-английски она попросила жену солдата дать ей глоток воды из сосуда, который у неё был, сказав, что «она ужасно жаждет и устала от работы в поле». Миссис Джон Смит из 28-го пехотного полка была крайне удивлена, услышав это скромное и мягкое прошение на языке её родной Англии от человека, который, казалось, был настоящей болгаркой.

Она завела разговор с незнакомкой и узнала, что та на самом деле англичанка по происхождению и крови, уроженка Эссекса! Она рассказала, что её отец был капитаном лондонского корабля; после смерти матери он взял её с собой на корабле в путешествие на Восток, где их захватил греческий пират. Тогда она была ещё ребёнком. Её отца и его команду казнили, корабль был разграблен, а затем сожжён в Галфе-Сидра. Её похититель, старый хитрец, обосновался со всем своим незаконно нажитым богатством мелким землевладельцем на берегу залива Варна, где она по-прежнему оставалась его рабыней. Жена солдата попросила девушку пойти с ней и укрыться в британском лагере; та была готова согласиться, но появление её хозяина — зловещего на вид старика в куртке и шапке из коричневой овчины, с поясом, усыпанным ножами, ятаганами и пистолетами, — заставило её изменить своё решение. И хотя жена рядового Смита энергично махала своим зонтом и угрожала ему полицией, да ещё и охраной, он, не испугавшись, лишь презрительно нахмурился, затащил рабыню в свой дом и запер дверь. К счастью, в это время сержант Стэпилтон из наших войск возвращался по дороге в Силистрию с отрядом из десяти улан, куда его отправили на поиски провизии; к нему и обратилась жена солдата, рассказав всё, что произошло. Он тут же окружил дом и потребовал выдать девушку; каким образом и на каком языке — не знаю; но он дал владельцу понять, что над ним нависнут огонь или меч, если девушку не выдадут немедленно. Вооружённый до зубов грек появился у двери и пригрозил ему властями округа, а также каймаканом, или заместителем паши.

Румелия, а также различные другие вельможи; но Стэпилтон приставил острие своего копья к горлу старого пирата, который увидел в этом настолько неотразимый аргумент, что тут же отдал девушку. Наши товарищи торжественно привели её в лагерь, где была собрана сумма на её содержание; она стала предметом всеобщего восхищения в течение девяти дней. Чтобы этот романтический эпизод не закончился без финала, в конце концов она стала женой сержанта Стэпилтона.

Наш полк расположился в восемнадцати милях от Варны, в прекрасной долине Аладын, окруженной лесами из лучших пород древесины. Здесь было много чистых источников, а трава и растительность были самого высокого качества. Однако именно там среди нас вспыхнули болезни — ужасный холер и дизентерия — которые уничтожали наши ряды ещё более стремительно и сильнее, чем могли бы сделать русские пули. Но среди всего этого ужаса всегда находилось место для глупостей: несколько наших солдат, французов и англичан, попадали в конфликты с болгарскими и турецкими девушками, особенно с последними, которые склонны к интригам, несмотря на связанные с этим опасности в стране ревности и постоянного использования оружия. Возможно, большую роль в этом сыграл яшмак, создававший тайну вокруг их лиц: видны были только их ярко светящиеся глаза, а рот — обычно самая непривлекательная часть лица — оставался скрытым.

Согласно Корану, только пожилым женщинам разрешается «снимать внешнюю одежду и ходить без покрывала». В очень древней истории Константинополя — кажется, это произведение Деламея — рассказывается, что один паша, известный своим огромным и уродливым носом, женился перед кади на женщине, которая, к его огромному разочарованию, оказалась крайне некрасивой, когда сняла покрывало.

«Кому же из всех ваших друзей, — спросила она с самой очаровательной улыбкой, — я должна показать свое лицо?»
«Всему миру, — ответил он, — но скрой его от меня!»
«Господин мой, проявите терпение», — тихо промолвила она смиренно.

— У меня совсем нет терпения! — в гневе воскликнул он.
— Аллах милостив! Наверное, у вас его предостаточно, раз вы так долго терпели этот огромный нос рядом с собой, — ответила она, бросив свой туфлю ему в голову.
Пара темных, ярких глаз, сверкающих сквозь складки изящного белого муслинового платка, почти помогла мне избавиться от Беркли и предстоящего дуэли, когда мы находились в Варне.
Он и Фрэнк Джоселин из моего отряда — красивый и элегантный молодой человек, когда-то лучший игрок в крикет и гребец в Оксфорде, такой же добрый и щедрый парень, как и любой другой в армии, — завели интрижку с двумя турецкими девушками, которых они нашли во время молитвы у мусульманской часовни; затем они последовали за ними домой, в домик в долине Аладдина.
Их роман не имел особого успеха: отношения поддерживались лишь путем передачи апельсинов через высокую стену, украшенную рядом зловеще выглядящих железных шипов. В апельсинах Джоселина и Беркли находились записки на французском и итальянском языках; девушки, конечно, ничего не понимали в этих языках, ведь язык образованных турок был смесью турецкого, персидского и арабского, причем первый использовался только крестьянами. Поэтому девушки отвечали апельсинами, в которые были вставлены цветы. На четвертую или пятую ночь, в ответ на очень страстное письмо, через стену сада была брошена железная шрапнель длиной в шесть дюймов с горящей фитилем! Нашим ухажерам хватило времени лишь броситься на землю; шрапнель взорвалась в темноте с ужасным грохотом, но никому из них не причинила вреда. Они ушли, довольно удрученные, слыша громкий смех и аплодисменты за стеной сада. После этого странного предупреждения они больше не приближались к девушкам, которые оказались женой начальника турецкой артиллерии и ее рабыней.

Пока месяцы, которые мы так тщетно провели в Варне, медленно уходили, у меня возникла необычная история — на самом деле, история настолько значимая с точки зрения её последствий для будущего, что до сих пор производит на меня сильное впечатление; этот эпизод я расскажу подробно в следующей главе.

ГЛАВА XXXI.

Так взгляд встретился с взглядом,
а сердце увидело сердце — прозрачные сквозь лучи,
один и тот же гармоничный вселенский закон,
от атома к атому, от звезды к звезде может действовать,
и от сердца к сердцу тоже. Быстрые стрелы, словно от солнца,
сильное притяжение — и чары совершены.

НОВЫЙ ТИМОН.

На письмо, которое я написал Луизе из Галиполи, так и не пришло никакого ответа.
Достигло ли оно её, или было перехвачено, и кем?
Я начал связывать её странное молчание с Беркли — конечно, безосновательно. Вся моя прежняя враждебность к нему вернулась; но ради личной безопасности выжившей наша необычно отложенная встреча не могла состояться, пока мы не окажемся вблизи врага. Я также боялся, что он может узнать, насколько полностью она игнорировала — или, по-видимому, забыла — об моем существовании. Для меня было просто оскорбительно, что у него может быть повод для торжества, если он заподозрит это.

Я постоянно носила её обручальное кольцо — жемчужину с синим эмалем. Смотрела ли она на мой бриллиант из Рангуна так же часто, как я смотрела на крошечное золотое кольцо, которое когда-то обвивало её палец и стало для меня святыней? Теперь я начала бояться, что нет. В прошлом был лишь один аспект, от которого, казалось, зависели все мысли и воспоминания; в будущем — лишь один объект, вокруг которого сосредотачивались все надежды: Луиза. Через Босфор регулярно прибывали почтовые пароходы в залив Варна. Казалось, они привозили письма всем, кроме меня, и постепенно моё сердце наполнялось тревогой и страхом.
Луиза могла заболеть… умереть! Я отвергла эту мысль как невозможную; я должна была услышать о такой ужасной беде от Коры или от Уилфорда, который постоянно переписывался со своей сестрой.
Её ответ на моё письмо из Галлиполи мог потеряться. Почему только её письмо? Письма моего дяди и двоюродной сестры Коры приходили вовремя, по почте. Неужели Луиза действительно забывала обо мне? Её последний взгляд — её глаза, полные печали, — её последний поцелуй, такой полный дрожащей нежности, не позволяли верить в это, но было странным, что ни Кора, ни сэр Найджел никогда не упоминали её в своих письмах ко мне.
Я часто молилась, чтобы её любовь была к ней такой же вечной, какой она оказалась мучительной для меня.
Стадхоум знал мой секрет. Скрыть от него, что я несчастна, было невозможно, но честный Джек посоветовал мне «найти утешение в Боге — вспомнить, что в море всё ещё есть хорошие рыбы, как и раньше…»
«В Шотландии были девушки гораздо красивее…»

Кто бы с радостью стала невестой молодого Лохинвара...» — и ещё многое в том же духе и с той же целью, что оказалось лишь печальным утешением и советом.
В субботний вечер у нас произошла ссора в его палатке. У нас не было никаких других занятий. Он поклялся, что устал от своих учебных заданий, которые обычно состояли из календаря скачек, «Ежегодного списка армии» Харта, книги «White’s Farriery» и руководства «Упражнения и маневры кавалерии», а также из журналов Punch и Bell’s Life. Поэтому мы оседлали лошадей и поехали в Варну — там, благодаря разнообразию и необычной суете, можно было найти развлечения и отдых после спокойствия и однообразия нашего лагеря в зеленой лесистой долине Аладина.
Мы оставили лошадей в старом, ветхом турецком караван-сарае, который предприимчивый французский торговец превратил в своего рода отель. Над дверью висела яркая вывеска трехцветных оттенков, сообщавшая, что это «Le restaurant de l’Armée d’Orient, pour messieurs les officiers et sous-officiers».
Там у нас была бутылка превосходного греческого вина в большой, выкрашенной в белый цвет комнате, полной французских офицеров всех родов войск и всех званий, которые приняли нас с большой вежливостью. Все они курили сигареты, беседовали, смеялись, играли в шахматы или домино, читали журналы Moniteur или Charivari; последний с такой же безжалостностью издевался над русскими, как это делал наш добрый друг Punch.
Их веселье и безрассудный способ дразнить проходящих мимо женщин вызывали недоумение и осуждение у турок в тюрбанах и шалахах, ведь немногие из верующих одобряли «сыновей погибели, пришедших им на помощь, и Пастыря Божьего — убежище мира — от московской собаки», как кто-то сказал.

По приказу королевы — женщины! «Да простит нас Аллах!» — добавил он, имея в виду именно нас.
«Какое же это изменение по сравнению с нашей недавней жизнью в казармах в Мейдстоуне», — сказал Стадхом. «Мы видим такие странные сцены — здесь совершенно новый мир».
«Для наших уставших от жизни стражников и гусар, которых до сих пор угнетала бессмысленность и пустота их существования, наш друг император Николай, безусловно, обеспечил то, что сэр Чарльз в своей книге „Уставшие“ назвал бы „новым ощущением“ и небольшим дозой здорового волнения».
Молодой подпоручик из полка зуавов особенно страстно и забавно рассказывал о каком-то египетском фокуснике, который показал ему и его друзьям несколько удивительных вещей. Его слова вызвали много смеха; подойдя поближе, я узнал в нем Жюля Жоликурра, того самого зуава, который теперь получил звание младшего лейтенанта в своем полку, в котором холера уже нанесла тяжелый урон.
«Мсье Жоликурр, — сказал я, — вы говорите, фокусник?»
«Черт возьми! Вы знаете мое имя», — сказал он, улыбаясь, пока кружился на месте и вертел усы.
«Я должен поздравить вас с повышением. Это лучше, чем углубленное изучение трудов Лемартиньера, Амброуза Паре и прочих в Медицинской школе, не так ли?»
«Конечно, мсье! Откуда вы все это знаете?» — спросил он с вполне понятным удивлением.
«Возможно, я тоже фокусник», — сказал я, смеясь. «Но этот египтянин, о котором вы рассказываете... он, наверное, фокусник?»
«Вы имеете в виду фокусника с кубками? О, нет. В небольшом количестве воды или чернил, налитых в ладонь, он покажет вам лицо любого друга, которого вы больше всего хотите увидеть. Это чудо».

— Черт возьми! — воскликнул Виктор Бодёф, отмеченный наградами капитан французского полка. — Тогда пусть он покажет мне Могадор.
Имя этой известной французской танцовщицы вызвало взрыв смеха; но Жоликур сказал:
— Сударь, вам следует называть её мадам графиня де Шабрийян!
— А где же, черт возьми, мсье граф? — спросил Бодёф с кислой миной.
— На золотых копях, потратив там свое состояние дважды на эту девушку.
— Ну, жена в Париже и муж на золотых копях — это одно и то же, что вовсе нет мужа. Отлично! Я увижу прекрасную Могадор, если у вашего волшебника есть хоть какие-то способности.
— А где же обитает ваш волшебник? — спросил Стадом.
— Обитает… вы имеете в виду, что он заслуживает веревки, сударь? — спросил озадаченный француз.
— Нет, нет; где его можно найти?
— Мсье-волшебник сегодня вечером проводит сеанс оккультных практик, — заметил французский улан, чей роскошный долман был почти неуязвим для мечей благодаря серебряным кружевам.
— Отлично! — воскликнул другой. — В Париже есть двадцать девушек, которых я хочу увидеть.
— Во сколько у него сеанс, Жюль?
— В восемь часов.
— До этого времени осталось всего двадцать минут.
— Мы тоже пойдем, — сказал Стадом. — Пусть нам тоже предскажут судьбу; это будет так же весело, сударь, как и все остальное.
— Весело… алутте… о, да, отлично! — ответил Жоликур с добродушной улыбкой, хотя совершенно не понимал, почему упоминается птица.

«Мою судьбу мне часто говорили цыгане в Мейдстоуне и Кентербери, Ньютон. У каждого она была своя; но, судя по той плате, которую я платил, она всегда была великолепной, да ещё и забавной. Посмотрим, что этот астролог — настоящий волшебник — сможет нам показать».
«Если он покажет нам Луизу Лофтус, Джек, я отдам годовую зарплату!»
«Ну же, господа, на сеанс!» — крикнул Жоликур, пристегивая свой сабель. «Я хочу увидеть нашу мадемуазель Софи, которая уехала в Константинополь».
«А я — Могадор», — сказал капитан Бодёф, — «та прелестная маленькая танцовщица из театра „Мабиль“».
«А я — Роза Помпон!» — воскликнул улан, завязывая ремни своего серебряного долмана. «Роза, героиня тысяч флиртов».
«Могадор — императрица десяти тысяч сердец», — добавил капитан.
«Сердец вроде твоего, друг мой», — засмеялся улан.
«И Флёр д’Амур», — добавил ещё один беззаботный парень, — «Королева Турлуруса!»[*]

[*] Выражение, используемое французскими солдатами.

«Ах, капитан, — сказал Жюль. — Черт возьми! Какой же он негодяй. Он совершил столько же побед, сколько наш добрый друг Дон Хуан в той замечательной опере, названной в его честь».
«Осторожно!» — сказал другой с притворным недовольством. — «Я — ас бубен, мастер стрельбы из пистолета, Жюль».
«Ба! Твой пистолет никогда не будет направлен на меня. Хочешь сигарету?»
«Спасибо. Что касается Могадор, её шёлковые чулки были просто великолепны в театре „Мабиль“, а грация, с которой она показывала свои ноги и лодыжки…»

— Кордьё, мой друг! Среди солдат 2-го полка зуавов нет ни одного человека, который бы не оценил до крайности этот великодушный спектакль. Надеюсь, она появится в руках Бодёфа в образе Дианы или целомудренной Лукреции! — сказал Жоликур. Эти слова вызвали громкий смех у веселых французов.
— Клянусь Юпитером, Ньютон, — прошептал Стадом, — наши прекрасные подруги окажутся в странном обществе. Эти парни называют самых известных любовниц Парижа!
С оглушительным звоном мечей и споров мы все вместе покинули ресторан и направились в дом мага. Лейтенант Жоликур, который, казалось, хотел сблизиться с нами, сообщил мне, что этот человек, создававший столько шума в Варне, был уроженцем Аль-Косайра на египетском побережье Красного моря, и что теперь он является главным хакимом, то есть старшим хирургом, 10-го батальона египетской пехоты, входившего в состав контингента вице-короля вместе с турецкой армией. Поэтому мы с некоторым интересом ожидали встречи с ним, ведь среди османлы у него была высокая репутация благодаря чудесам, которые он творил, и в его способности верили безоговорочно.
После встречи этот маг сильно напомнил мне султана, описанного Лейном в его книге «Обычаи и традиции современных египтян». Если в Англии в это время так много людей безоговорочно верят в поворот столов, общение с духами, месмерический сон и месмерических медиумов, а также во множество других абсурдных вещей, то неудивительно, что бедные, неграмотные солдаты турецкой и египетской армий верили в магические способности хакима Абд-эль-Расига, который с помощью другой человеческой души мог показать им, живы ли их друзья, отцы и матери в Газе, Каире или на берегах Нила, так же ясно, как будто они смотрели через волшебный телескоп из сказки.

Именно в тот период, о котором я пишу, общество современной Афин — того счастливого города пьяных святых и беспечных Солонов — было потрясено серией писем, появившихся в одном из местных журналов. Автором этих писем был довольно известный историк, занимавший при этом выгодную юридическую должность. В письмах говорилось, что у него есть особый медиум, над чьим телом и духом он имеет полный гипнотический контроль; благодаря этому он отправил дух медиума в арктические регионы в поиски сэра Джона Франклина, которого она увидела в шляпе и с квадрантом, печально сидящим на снежной куче. Затем он отправил её на один из кораблей Его Величества в Вест-Индии, где она узнала секреты жизни морских офицеров. Не удовлетворившись этими «чудесными путешествиями», он заявил, что отправил дух медиума на небеса для встречи с его друзьями, а в более теплый климат — для встречи с его врагами. Эта богохульная чушь и летняя безумие нашли своих верующих в столице Шотландии, хотя и вызывали смех у большинства людей. Но однажды ночью эта «прекрасная медиум» — будучи опьяненной от тосканского вина и с высоким давлением крови, или же выпив слишком много алкоголя — разоблачила этого самозванца как обманщика и дурака, забыв сыграть свою выдуманную роль.

— Ну что, друзья! — сказал Жюль, положив свою руку мне и Стадому на плечи. — Мы все вместе встретимся с этим Кальяостро — один за всех, и все за одного, как Атос, Портос и Арамис в «Трех мушкетерах».

Невозможно было не восхищаться веселым и обаятельным поведением этого молодого француза. Его манера держаться и униформа, наполовину парижская, наполовину восточная, придавали ему вид данди-разбойника; но такая манера держаться характерна для всех офицеров и солдат полков зуавов.

Смеркалось, и тени удлинялись в направлении востока. Тени высоких минаретов и рядов кипарисов, охраняющих «Город мертвых», тянулись на большое расстояние, покрывая равнину…

Варна стояла неподвижно. Многие «истинные верующие» ожидали пронзительного, юношеского голоса муэдзина, призывающего их к молитве; а барабаны французских войск собирались на своих местах, готовясь забить сигнал к вечернему отступлению. Мы шли по странно переполненным улицам в направлении армянской церкви. В кофейне, передняя часть которой была открыта, мы миновали нескольких солдат полковника Хаджи Мехмета — все они были опьянены табаком или бренди; они сидели, словно портные, каждый на куске потрепанного ковра. Некоторые играли в шахматы, другие слушали басни кочевого дервиша; им время от времени бросали по четверти пиастра (примерно полпенни), по мере того как рассказ становился все более захватывающим. Пройдя через улицу, только что названную Rue des Portes Franchises — капрал саперов как раз прибивал этот надпись к хлипкому дому удивленного и возмущенного эмира — мы добрались до временной резиденции хакима Абд-эль-Расига. Рядом с ней бездельничали несколько турецких женщин в длинных халатах, несколько греков с орлиными носами и грязные евреи; казалось, они размышляли, стоит ли им испытать его мастерство, безрассудно пытаясь узнать будущее. С улицы дом выглядел лишь как небольшие двери с изогнутым аркой, похожей на подкову, и низкой обожженной до бела стеной. Войдя внутрь, мы оказались в прохладном, затененном дворе, окруженном, как обычно, теми загадочными турецкими сараями, колодцем посредине, несколькими розовыми деревьями в горшках, а также цветами и маленькими кустарниками, пробивавшимися сквозь брусчатку. Дом был почти полностью построен из дерева и покрашен в шафрановый и синий цвета. Нас ввел маленький коричневый египетский слуга, одетый в широкие синие штаны и красный тарбуш; к нашему отвращению…

Оказалось, что у него нет языка — он немой! Мы оказались в диван-ханее, то есть в главной комнате. Ранее неустанно болтавшие и смеявшиеся наши французские друзья замолчали, воцарилась почти полная тишина. Хаким, который курил свою трубку с длинной ручкой из вишни, встал с роскошной кучи шелковых подушек, чтобы приветствовать нас. Это был невысокий человек с арабскими чертами лица и цветом кожи, похожим на цвет махагония. У него была густая борода; время уже побелило этот придаток, но он сам окрасил её в насыщенный коричневый цвет. На нем был зеленый тюрбан, длинное платье ярко-синей ткани, напоминающее халат; на груди и по швам оно было изящно заплетено красными веревками. Жилет и брюки были сделаны из белого льна, перехваченные поясом из зеленого шелка. На шее у него висел комболоио, мусульманский четки, состоящий из девяноста девяти бусин из сандалового дерева. Если не считать его крайне черных глаз, в которых под выступающими бровями читался пронзительный, похожий на орлиный взгляд, его внешность не казалась ни неприятной, ни недостойной. У него были довольно выступающие скулы; черты лица были четко очерчены, а лоб был высоким, но спускающимся вниз. Когда мы вошли, турецкий солдат, онбаши, капрал из отряда Хаджи Мехмета, выразил какую-то просьбу; узнав, что мы пришли посмотреть на демонстрацию его способностей во время сеанса, или как он там это называл, он пригласил нас всех во внутреннюю комнату, выходившую в диван-ханею. Комната освещалась четырьмя лампами, подвешенными к потолку; у каждой лампы снизу висел большой бубенчик. Из этих ламп мерцали четыре пламени, исходившие странным, зловонным запахом. Стены комнаты недавно были выкрашены в белый цвет; двери и окна были украшены арабесками черного и красного цветов, а также сложными цитатами из Корана, которые я позже узнал следующими:

«Если они обвинят тебя в обмане, то и апостолы до тебя также считались обманщиками; однако они приводили явные доказательства, а также книгу, просвещающую разум».
«Они спросят тебя о Духе; отвечай, что Дух был создан по повелению моего Господа; но вам дано знание лишь немногое».
«Это свет, добавленный к свету. Бог направит Свой свет тому, кому пожелает».[*]

[*] Коран, главы III, XVII и XXIV.

В центре стоял стол, покрытый красным полотном; на нем находился своего рода алтарь из латуни высотой около двух футов, поддерживаемый четырьмя чудовищными фигурами, описание которых выходит за рамки возможностей языка. Перед алтарем лежал открытый Коран; от его страниц свисали пятьдесят четыре ленты кожаного цвета с свинцовыми печатями — по одной на каждые две главы этой замечательной книги. Рядом лежала бронзовая палка с необычными узорами; известно, что её нашли в одной из шести больших пещерных гробниц у Бибу-эль-Мелек в Фивах, рядом с мумией, которая, как утверждалось, принадлежала королевскому магу, ибо в этих гробницах покоятся египетские цари восемнадцатой и девятнадцатой династий. Несколько ярко-зеленых хамелеонов из Александрии постоянно ползали вокруг этого алтаря, меняя свой естественный цвет на красный, синий и белый в зависимости от цвета предметов, к которым они приближались; это ещё больше добавляло загадочности этой сцене, которая вскоре стала довольно захватывающей. Моя роль в этом приключении была настолько значительной, что у меня осталось лишь смутное воспоминание о роли моих спутников.

Действительно, я был вторым человеком, на которого он попытался оказать свое влияние, если его странный способ призывания духов можно вообще назвать таким влиянием. Первым, к кому он обратился, был турецкий солдат, с которым мы застали его в разговоре. Онбаши хотел узнать, все ли в порядке у его матери Айешы, вдовы Абдаллы Эбн Саида, жившей в Адрамите, и отдал хакиму вознаграждение — десять пиастров, что, безусловно, была большая сумма для бедного османского воина. Тот смотрел по сторонам с явным беспокойством, хотя непринужденное поведение французов могло бы его успокоить. Я слышал, как Жоликур шепчет Бодёфу, что уже десятки раз видел подобные «магические сцены» в театрах Мабиль и Порт-Сен-Мартен — diable — oui! — и просил, чтобы там начались представления с танцами Могадора и Флер-д’Амур. «Айеша, вдова Абдаллы Эбн Саида», — пробормотал хаким. «Счастливое имя — им пользовалась одна из четырех совершенных женщин, которые теперь находятся в Раю». Открыв позолоченную дверцу в своем маленьком кабинете или алтаре, хаким достал большую раковину и две флакона с темной жидкостью. Он написал на полоске пергамента тот отрывок Корана, который я цитировал из XVII главы, касающийся духов; затем, полив его чистой водой, он вылил ее в углубление раковины. Таким образом, считалось, что смысл и дух этого отрывка станут частью заклинания, которое собирался создать. Затем он попросил онбаши обратиться на восток и помолиться (ведь религия, очевидно, играла важную роль во всех его обрядах). После этого он позвал меня посмотреть внутрь раковины, которую держал в левой руке, в то время как семь раз помахивал над ней своим бронзовым стержнем — мистическим числом.

Я внимательно смотрел в жидкость, которая от нескольких капель из флакона приобрела бледно-фиолетовый оттенок, но ничего не увидел — её там не было. Её так и не появилось. Её вызывали трижды, но безуспешно. Хаким потянул себя за бороду, нахмурился и покраснел от раздражения; затем вылил содержимое своей посуды, осторожно вылив жидкость через отверстие в полу. «Значит, моя бедная мать мертва?» — печально спросил капрал, скрестив руки на груди. «Ступайте прочь! Нет, не думайте так», — ласково сказал хаким. «Почему же, эфенди?» «Потому что в таком случае жидкость стала бы чёрной, как святая Кааба». «Но её всё равно не появилось?» «Сегодня неудачный день, сын мой». «Почему именно для меня, а не для других? Я никогда не пропускаю молитвы и омовения; а вчера, о хаким, вы показали франкам странные вещи, наполнив все их гостиницы и кафе удивлением». «Верно; но идите. Вы один из верных. Для неверных все дни одинаковы», — ответил хаким, бросив весьма выразительный взгляд на Жоликурра и Бодёфа. «Разве пророк не говорил: „Их дела подобны пару на равнине, который путник принимает за воду, но, подойдя ближе, обнаруживает, что это ничто“?» «Аллах керим!» — сказал онбаши, прикоснувшись правой рукой к лбу, рту и сердцу, и торжественно ушёл. Жоликурр, несомненно, собирался позвать свою подругу Софи, или, возможно, какую-нибудь другую красавицу, но хаким, явно не одобрявший его насмешливую улыбку и общее поведение, проигнорировал его присутствие и обратился ко мне: «Эфенди, чем могу вам помочь?»

Я почувствовал, как кровь прилила к голове, и шепотом назвал ему имя Луизы Лофтус. Я не хотел, чтобы мои спутники услышали это имя и, возможно, пошутили на его счет. Гонорар хакима, как я уже говорил, составлял десять пиастров; но поскольку я дал ему более ста пиастров — что эквивалентно одной фунте стерлингов — у него не было слов, чтобы выразить свою благодарность на египетском или турецком языке; он мог лишь снова и снова бормотать: «Шокир Аллах! Пусть Бог вознаградит вас!» Опять он достал свою раковину; я внимательно осмотрел её поверхность, а он с большой скоростью написал на ней стих из Корана. Поверхность раковины была прозрачной и чистой; на её перламутровой поверхности не было видно никаких изображений, линий или рисунков. Опять он повторил свой фарс с флаконами, смывая чернила в раковину; опять жидкость стала фиолетовой, и опять он помахал своим бронзовым посохом. «Вы хотите увидеть ту, кого любите?» — прошептал он, в его пронзительных черных глазах читалось что-то похожее на развратную ухмылку; «ту, которая станет вашей ханум (женой или госпожой)?» «Да, эфенди», — ответил я, краснея, как школьник, несмотря на себя; тем более что я увидел, что Джек Стадхоум держит платок у рта. Устремив свои пронзительные глаза с некоторой строгостью на Жюля Жоликурра, которого он вдруг заметил за подражанием ему, бородатый хаким позвал его поближе и попросил посмотреть в раковину и рассказать нам, что он видит. Затем Абд-эль-Расиг обратился на восток и начал молиться, произнося неразборчивые слова. Я находился в четырех шагах от лейтенанта зуавов; его глаза, когда он смотрел в раковину, расширились от удивления, а все его красивые черты выражали что-то вроде страха. «Чудесно! Боже мой! Чудесно!» — восклицал он.

— Вы что-нибудь видите, сударь? — спросил я, чувствуя растущее волнение.
— Да—да—oui, черт возьми!
— Ради всего святого, что же вы видите?
— Женщину!
— Женщину?
— Да; лицо молодой и очень кроткой женщины. Оно бледное; у неё темные глаза, густые волосы цвета смолы — в этой фиолетовой оболочке они кажутся почти синими. У неё густые брови и ресницы, — продолжал он, говоря очень быстро. — На её лице выражение глубокой печали — боже мой! — она похожа на печального ангела.
— У неё орлиный нос? — предположил я.
— Напротив, он аккуратный и маленький, но не совсем вздернутый. Она двигается — чудесно! — слезы… она плачет! На её груди серебряная полумесяц; а теперь… теперь всё это исчезает!
Я рванулся вперед, но хаким властным жестом отогнал меня своей бронзовой палкой и тут же высыпал содержимое оболочки на плиточный пол; оттуда поднялся странный зловонный запах.
В прошлый раз, когда попытка не увенчалась успехом, такого не было. Жюль, ставший совершенно серьезным, теперь с нетерпением и большим интересом обратился ко мне.
— Это та самая женщина, чье лицо вы видели? — спросил я, показывая ему миниатюру Луизы.
— Нет, сударь; никакого сходства нет.
— Правда?
— Я немного художник, поэтому знаю.
— Вы уверены?
— Уверен, как сейчас обращаюсь к вам, сударь.
Я начал улыбаться.

«Я говорил, что её глаза казались тёмными, почти как эти. У неё были чёрные, густые и волнистые волосы, но нос и черты лица были меньше размером — более, простите, месье, женственными, пожалуй; характер, конечно, менее решительный; а на груди у неё была серебряная полумесяц».
«Полумесяц!»
«Да, месье, с львом сверху. Этот украшение, казалось, прикрепляло или украшало платье, и я видел его отчётливо, пока она не положила на него руку, после чего вода в раковине забурлила. Это действительно чудо», — добавил он, обращаясь к капитану Бодёфу, который крутил усы и улыбался с упрямым недоверием.
Эти последние детали ошеломили меня.
Описание Жоликёра полностью соответствовало описанию моей двоюродной сестры Коры Колдервуд. Полумесяц и лев были подарком, который я прислал ей из Индии — двойным украшением, которое я нашёл в великой пагоде в Рангуне, и которое она всегда носила, предпочитая его отцовскому гербу и любым другим брошам.
«Вы довольны, эфенди?» — тихо спросил хаким, поскольку, казалось, он был привык к такому удивлению в подобных случаях.
«В любом случае я озадачен, хаким», — сказал я.
«Почему?»
«Это была не та, кого я просил увидеть или кого назвал».
«Откуда вы знаете? Вы же не видели. Кто-то другой смотрел вашими глазами».
«Верно, но что предвещает это видение?»
«Вы просили увидеть её...»
«Я любил, хаким», — твёрдо сказал я.
«Нет, та, кто — если Аллах и московские псы пощадят вас, — станет вашей женой, вашей ханум. Разве вы не помните? Идите! Аллах Керим! Это кисмет — ваша судьба. Судьба всех и час, в который мы должны...»

Смерть — да, именно в тот момент — записывается пальцем Азраила на наших лбах при рождении; так же и на вашем лбу, хотя вы ни в Азраила[*], ни в Пророка не верите. Идите! Знак там есть, хотя мы его и не видим.

[*] Мусульманский ангел смерти.

Под звуки этих довольно торжественных слов, оставшихся у меня в ушах, я, ошеломленный и крайне поражённый, оказался вместе со Стадхоумом на улицах Варны. Французские барабанщики играли сигнал к отступлению; солнце садилось за те горы, откуда доносился гром канонады из Силистрии. Резкие голоса муэдзинов объявляли время вечерней молитвы с минаретов мечетей; мусульмане с опущенными головами и босыми ногами спешили туда, чтобы пересчитать свои четки.

ГЛАВА XXXII.

Сон, нарушаемый злыми духами,
Уходящий при звуке утреннего колокола;
Страхи, возникающие у едва проснувшихся глаз,
Вздохи, не покидающие её келью.

Наконец меня вырвало из сна — Джек Стадхоум протянул мне свой футляр для сигар и с улыбкой сказал:
— Как насчет годовой зарплаты, Норклифф? Полагаю, я вам её должен?
— Не шути, ради Бога, Джек, — ответил я. — Мне плохо, странно и неловко.
Всю ту ночь мы обсуждали этот вопрос, выпив несколько бутылок холодного шампанского, но так и не смогли прийти к какому-либо решению.
Это была настоящая фокусническая трюк — лучший из всех, что мы когда-либо видели в Канпуре, Дели или Бенаресе у индийских фокусников. Ведь в столовой мы видели, как они проглатывали меч целиком, включая рукоять, или проходили с ним сквозь корзину, в которой прятался ребёнок; кровь и крики ребёнка вырывались наружу, пока дверь комнаты не открылась, и малыш не вбежал счастливый, невредимый и без единой раны. Или же орех, который кто-то клал в мою рюмку — он там укоренялся и уже через три минуты превращался в маленькое дерево, плодоносящее апельсинами; их потом собирали и раздавали всем присутствующим.
Все эти номера уступали тому, что показал хаким Абд-эль-Расиг!
Было ясно, что Жюль Жоликёр действительно увидел женское лицо — к тому же красивое — в моллюске, каким бы способом или трюком это ни было достигнуто. Его удивление было слишком искренним и очевидным, чтобы это быть притворством. Описание полумесячного броши, возможно, было совпадением; но его описание той, кто его носила, совпадало до такой степени с описанием Коры!
Я решил найти его на следующий день; но его отправили на службу по дороге на Балканы. А как выяснилось, я слишком заболел, чтобы последовать за ним.
Когда мы возвращались домой из ресторана «Armée d’Orient», у меня было сильное головокружение; я объяснил это шампанским. Я едва мог управлять лошадью по дороге, ведущей к нашему лагерю в долине…

Аладин… Я чувствовал, как Стадхоум снова и снова кладет свою руку на мои уздечки, чтобы направлять меня. Я тоже был в бреду; на следующий день я уже страдал от ужасной болезни — холеры. Она поразила меня примерно в десяти милях от лагеря, откуда я отправился в поисках лейтенанта Жоликёра. Я заболел настолько серьезно, что был вынужден слезть с лошади; меня доставили в киоск богатого армянского купца. Там я оставался в огромной опасности несколько дней, пока мои друзья или рота не узнали о моем положении. У меня была сильная боль в области живота, сопровождаемая другими симптомами холеры: спазмами в конечностях, а также спазмами кишечника и мышц живота. Пульс становился слабым, иногда едва уловимым; кожа становилась холодной и покрывалась холодным потом. Это был безусловно случай спастической холеры. Я чувствовал себя безразличным к жизни. Однако бывали моменты, когда я с горечью думал о том, что не хотел умирать так, незамеченным и неизвестным среди чужих людей в чужой стране. Но, к счастью для меня, я не мог попасть в более заботливые руки. Владелец киоска, о котором я говорю, был богатым армянским купцом из Карса. Не знаю, двигала ли им чрезмерная жажда наживы, свойственная его народу, но он относился ко мне с огромной добротой и гостеприимством. Однако я так и не видел ни его самого, ни кого-либо из его семьи. Опасный характер моей болезни служил достаточным основанием для того, чтобы меня тщательно изолировать от всей его семьи, которая была довольно большой: там было несколько сыновей с их женами и детьми; все они жили вместе как одна большая семья, но под его властью, в духе патриархального устройства шотландских кланов под руководством их вождя.

В небольшой светлой квартире, выходившей в просторный сад с высокими стенами, я лежал много дней, находясь на грани жизни и смерти. Моим лечащим врачом был итальянский хирург, приписанный к подразделению Баши-базуки; он носил ярко-зеленый фрак, длинные сапоги и красный феску с длинным синим плюмажем и широкой военной пуговицей. Он выглядел как безрассудный иностранный убийца: у него были густые усы, обширная черная борода и коротко остриженная голова; однако его внешность скрывала его характер и профессиональные навыки. По старинному методу Санградо он выпустил у меня кровь — двадцать пять унций из левой руки, — а затем, если я правильно помню, дал мне от восьмидесяти до ста капель лауданума вместе с чайной ложкой кайенского перца в стакане крепкого бренди с водой, кипящего горячего напитка; он приказал мне выпить его почти залпом.
«О, синьор доктор, — сказал я, — откуда берутся эти ужасные спазмы?»
«Их редко можно объяснить удовлетворительно, — ответил он с профессиональным равнодушием, — но если я осмелюсь высказать мнение, то сказал бы, что судороги возникают из-за расширения сосудов в области позвоночника, у истока нервов… Вы понимаете, синьор капитан?»
Я уже давно не мог ничего понимать; но после этой горячей дозы меня укутали в горячие одеяла, по позвоночнику применялись сильные стимулирующие мази руками двух черных рабов; к ногам и рукам прикладывались горячие кирпичи; и во время всего этого я терял сознание.
Много дней я был как во сне, пассивно находясь в руках этих темнокожих помощников, которые, без сомнения, считали, что использование тетивы стало бы «идеальным лекарством» и избавило бы от многих хлопот. Зеленый фрак, красная феска и темное лицо итальянского врача, который время от времени заходил ко мне, казались частью той фантасмагории, что окружала меня; но вскоре появилось что-то более сладкое, более нежное и более женственное…

Лицо, рука поменьше и светлее, казалось, касалась меня и гладила мою подушку; вместе с этим видением приходили мысли о Луизе, о Коре, о хакиме Абд-эль-Расиге и его волшебных заклинаниях, и тогда я закрывал глаза, размышляя, сплю ли я или бодрствую, или нахожусь во сне, из которого проснусь и окажусь в своей прохладной шатре в зеленой, ветреной долине Аладина, в своих знакомых покоях в Кентербери, или, возможно, в дорогой старой комнате моего детства, где моя мать так часто наблюдала за мной в долине Колдервуд. Затем мне казалось, что я слышу крики ворон среди древних деревьев, шелестящих своими зелеными листьями на летнем ветру. Шумный ветерок, приятно доносившийся до моих ушей во сне, дул над лесистыми горами; но, увы! это были горы Болгарии, а не моя родина. Среди всех безумных мыслей, вызванных моим состоянием, было ощущение крайней слабости, сильного истощения и усталости; но теперь, благодаря Небу, человеческому мастерству, моей молодости и силе, ужасная болезнь постепенно уходила. В то время как наша армия, из-за глупости или предательства, близкого к измене, в жаркие, душные месяцы болгарского лета лежала бездействующей в Варне, словно просто ожидая наступления зимы, чтобы начать кампанию против России — сильной России, страны льдов и снегов, чей безрассудный император хвастался тем, что её двумя самыми ужасными генералами являются январь и февраль, — эта ужасная болезнь сеяла разрушение среди моих храбрых и терпеливых товарищей. 7-й, 23-й и 88-й полки, а также вся пехота в целом — почти все, кроме горцев, чей кельтский костюм служил отличной защитой от холода — были уничтожены холерой. Полки Иннискиллингс и 5-й драгунский гвардейский полк превратились в простые скелеты.

Лишь немногие полковники кавалерии могли привести на поле боя более двухсот пятидесяти сабель. Мой собственный корпус был настолько ослаблен, что во время одного из парадов Беверли смог собрать всего лишь двести копий; однако позже к ним присоединились многие раненые, восстанавливающиеся после болезни. Было замечено, что многие из сотрудников медицинских подразделений умерли в течение пяти часов после заражения чумой. Таким образом, «сотни храбрых людей, которые покинули британские берега, полные высоких надежд и мужской силы, погибли в долине Аладина или на холмах, возвышающихся над Варной! Армия стала недовольной. Хотя не было совершено ничего, что было бы недостойно британских солдат — хотя нельзя было обвинить их в нарушении дисциплины — все равно было невозможно сдерживать недовольство. Раздавались шепотки, не громкие, но глубокие. Каждый желал встретиться с врагом. Вся армия была готова с радостью принять смерть на службе стране, которой клялась в верности; но оставаться бездействующими, подвергаясь чуме, которая уносила жизни своих жертв так же неизбежно и почти так же быстро, как пуля из ружья, под палящим солнцем, без возможности сопротивления и спасения, — это была участь, способная сломить даже самую сильную отвагу и вызвать недовольство даже у самых преданных людей». Семь тысяч русских, погибших от холеры некоторое время ранее, были похоронены недалеко от нашего лагеря; и таким образом эта зеленая, живописная местность, которую болгары называли долиной Аладина, была мускуситами-бородачами проклята как Долина Чумы! Пока наша армия в Варне находилась в таком состоянии, наш флот в Черном море тщетно пытался выманить русские корабли из их безопасных стоянок под мощными батареями Севастополя; а турецкая армия проявляла такую отвагу, что поражала всю Европу.

В Гиургево, городе на левом берегу Дуная, 7 июля небольшая группа турок, возглавляемая в основном храбрым шотландцем по имени Бехрам-паша, после ожесточенного сражения победила большие силы русских. В Калафате русские тщетно пытались прорваться через реку и вытеснить османов из их крепости; а в Ците и Олтенитзе они потерпели позорное поражение. Ни их собственная храбрость, ни молитвы московского епископа, ни чудотворный образ святого Сергия не помогли им — синий крест святого Андрея и орел Москвы так же отступали перед полумесяцем и звездой Магомета. Теперь Силистра, расположенная на Дунае — «громовом реке» — стала базой операций; там Мусса-паша, Батлер, ирландский офицер, и мой соотечественник Нейсмит прославили себя, в то время как венгерский изгнанник Омар-паша противостоял врагу со всеми имеющимися у него войсками.

Лейтенант-полковник Кэннон.

В это время французы продолжали стекаться в Варну, переходя через Балканы — великую горную преграду Турции, чьи скалистые перевалы и узкие проходы зимой практически непроходимы. 28 июля русские были вытеснены из Валахии; но турки потерпели полное поражение от них при Баязиде, на склонах Западной Армении, и снова при Куйукдере. Наши флоты бомбардировали Колу на Белом море, и 4 сентября орел победы взмыл над армиями царя под Петропавловском; но таким образом лето прошло для нас без славы, и наша армия по-прежнему оставалась бездействующей среди очагов лихорадок и страданий в ненавистной Варне. Большинство этих значимых событий я узнал после выздоровления от той болезни, которая чуть не унесла меня. Я ничего об этом не знал, пока находился…

Дом армянина… Я также плохо знал, что мистер Де Уорр Беркли, в надежде на то, что я больше никогда не вернусь, делал всё возможное, чтобы испортить мою военную репутацию в бригаде, к которой мы принадлежали. Это было одним из июньских утр — 23-м числом, кажется, — в тот же день, когда русские прекратили осаду Силестрии, оставив за её стенами двенадцать тысяч мертвецов. В тот день я, казалось, проснулся от долгого и освежающего сна. Туманное, сонное ощущение того, что меня окружают призраки и иллюзии, и что лежит там, больной и уставший, не Ньютон Норклифф, а кто-то другой, исчезло вместе со сном. Теперь я был в сознании и соображал ясно, но был слаб из-за прошлых страданий. Через решетки красивого киоска (ведь это слово может означать как комнату, так и дом) я мог видеть высокие розовые деревья, покрытые ароматными цветами; они росли в рядах или были обрамлены позолоченными железными кустарниками и арками. Листья абрикосовых, фиолетовых сливовых и грейпфрутовых деревьев приятно шелестели на проходящем ветру; также приятно для уха звучал шум мраморного фонтана, расположенного на затененной веранде снаружи. Вокруг этого белого мраморного фонтана росли огромные красные тыквы и золотистые арбузы; их яркий цвет контрастировал с зелеными листьями, среди которых они росли. Сад был воплощением Турции: здесь росли кроваво-красные илексы Италии, розовые деревья Персии, пальмы Египта, индийские инжирные деревья и африканский алоэ, а также высокие, величественные кипарисы; все они росли рядом друг с другом в прекрасных клумбах, сквозь которые солнечные лучи падали под углом, превращаясь в золотые искры. Пол киоска, в котором я лежал, был выложен мраморными плитами. Его стены были ярко раскрашены, на них был изображен панорамный вид Константинополя. Я мог разглядеть высоты Перы и всю акваторию Пропонтиды — от мыса Сераглия до…

Семь башен, вся красота Золотого Рога, сияющая купола Софии, дворец Бурну и кипарисовые рощи, где покоятся мертвецы древних времен…
Я лежала на красивой кровати с безупречно белыми занавесками и кружевами, расставленными так очаровательно, что это напоминало мне детскую колыбель. С трех сторон комнату окружал диван с подушками из желтого шелка; с четвертой стороны она была полностью открыта на веранду и сад. На этом диване лежала моя униформа, аккуратно сложенная; сверху — моя фуражка, меч и коробка с патронами.
Мои часы и кошелек, миниатюра Луизы и её кольцо — я непроизвольно потянулась за последним — все это лежало на маленьком белом мраморном столике рядом со мной, вместе с прекрасным фарфоровым сосудом для питья, который показался мне знакомым.
Из моих уст вырвался вздох благодарности за то, что я в сознании, без боли и в относительном спокойствии. Я снова посмотрела на другую сторону комнаты, когда мой взгляд упал на необычную женскую фигуру.
Она сидела на низком диване, совершенно неподвижно. Она внимательно читала книгу. По её одежде я сразу поняла, что это французская монахиня-милосердница — одна из тех, кто обладает чистым сердцем, великой душой и непоколебимой решимостью; они следовали за союзниками из Франции в выполнении своей святой миссии милосердия и гуманности.
На ней было простое черное платье из сержи, а на голове — безупречно белый платок, плавно спадавший на плечи, чистый, как перья голубя. На её мягком лице, которое казалось мне знакомым — ведь, безусловно, оно уже не раз появлялось передо мной в моменты страданий и бреда — было доброе, спокойное и божественное выражение, скрывавшее следы преждевременных забот, страданий и лишений.

Она была молода; но среди темно-каштановых волос, аккуратно и скромно заплетенных на ее бледном, спокойном лбу, я уже мог разглядеть одну-две серебристые пряди. Ее черты лица были настолько правильными, линии бровей и носа — настолько прямыми, что только темные, выразительные глаза и опущенные веки, свойственные югу Европы, придавали ее облику живости; ведь я видел более яркую красоту на несколько более нерегулярных лицах. Но в этих темных глазах всегда светился стабильный свет души, посвятившей себя одной великой цели; однако иногда, как я позже узнал, ее манеры становились веселыми, почти игривыми. Даже самое слабое движение моей головы она замечала: она тревожно вставала, подходила ко мне и протягивала прохладный напиток. «Мадемуазель, спасибо!» — с благодарностью сказал я. «Не стоит благодарить меня, мсье. Я всего лишь ваша няня». «И я вас потревожил...» «Во время моей работы — просто во время моей работы, которую я могу выполнять в любое время в течение двадцати четырех часов». «А как часто вы это делаете?» «Каждый день — все эти страницы, смотрите!» Ее голос был таким серебристым, глаза — такими спокойными и блестящими, руки — такими белыми и маленькими, что было невозможно не понять, что она происходила из знатной семьи, получила изысканное воспитание. «Как долго я здесь, мадемуазель?» — спросил я после паузы. «Я не знаю. Мсье уже был здесь, когда я пришла». «А кто привел вас, чтобы вы заботились обо мне?» «Лейтенант Жоликур из 2-го полка зуавов каким-то образом узнал, что вы здесь и страдаете от опасной болезни. Итальянский хирург случайно упомянул об этом в ресторане „Армия Востока“, и они привели меня сюда».

Мы находимся в доме богатого армянского купца — хорошего христианина, по-своему; но, о Святое Сердце! Какой же странный у него способ быть христианином!
— Ах! мадемуазель...
— Я Арканж, из Ордена Милосердия.
— Ну что ж, сестра Арканж, вы действительно ангел!
— О, нет! Не говорите так! Вы, должно быть, очень плохо и низко обо мне думаете, если даёте мне титул, которого я даже не осмеливаюсь ожидать, даже после тысячи поступков, подобных тому, чтобы служить вам.
— Простите меня; я просто... но скажите, что я подумал.
— Вы ребёнок и ошиблись в своих мыслях, — ответила она с игривой резкостью. — Но вы уже слишком много говорите для того, кто только начинает поправляться; поэтому постарайтесь уснуть, мон фрер.
И, махнув рукой с изящным жестом власти, она снова взяла свой миссал и продолжила читать в тишине.
Я спал некоторое время — не знаю сколько: возможно, час, а может, два. Но когда я поднял голову, она всё ещё сидела неподвижно и читала.
— Моя сестра! — сказал я, когда наши взгляды встретились, и моё сердце наполнилось благодарностью за её щедрую заботу; она поспешно подошла ко мне.
— Мон фрер, что вам нужно?
— Вы неправильно поняли мои слова, когда назвали меня ангелом, и разозлились на меня.
— Разозлилась? Я? Ах, нет! Не говорите так! Я никогда не злюсь; мне сейчас не подобает так поступать.
— Но я считаю вас настоящим святым за то, что вы так заботитесь обо мне.
— Не следует говорить и этого.
— Вы так добры, а я так недостоин.

— Может быть, меня и считают доброй, мсье, но я никогда не стану святой, как отец Венсан де Поль — я слишком злая для этого, — добавила она, весело смеясь. — Но я стараюсь быть как можно добрее.
— Приходили ли сюда письма для меня?
— Письма! — воскликнула она с тревогой в прекрасных глазах и отступила на шаг.
— Да; я так жду их.
— Ах! Вы снова бредите. В своей боли и бреду вы всегда бредили о письмах.
— Значит, их нет? — сказал я с стоном.
— Я посмотрю, мой брат, — и, проявив доброту своего сердца, после того как сделала вид, что ищет то, что прекрасно знала, что найти невозможно, она снова подошла к моей кровати и сказала, что, возможно, завтра будут какие-нибудь письма.
— Всё ещё нет письма! — вздохнул я с грустью, с слезами на глазах.
Она нежно положила свою руку мне на лоб.
Я умолял её самыми трогательными словами спросить, нет ли писем для меня в наших лагерях в долине Аладина, не обращая внимания на расстояние и на хлопоты, которые я ей доставлял; ведь я думал только о Луизе Лофтус и о том, что её ответ на мое письмо из Галлиполи мог прибыть в полк во время моей болезни и отсутствия.
— Мсье, значит, вы служите в английской армии?
— Нет.
— Тогда в османской армии?
— Нет, мадемуазель; я служу в британской армии, — ответил я.
— Ах! Правда. Но у вас не красная форма?
— Вся наша легкая кавалерия носит синюю форму. Ах, сестра моя, найдите квартиры уланов, служащих в Легкой бригаде, и посмотрите, нет ли там письма для меня.

Это принесет мне больше пользы, чем все дозы от нашего итальянского врача.
— Ах! Вам больше не придется принимать лекарства у него.
— Я искренне рада это слышать. Некоторые из его средств были просто ужасными.
— Не говорите так неблагодарно; вы ведь не знаете, что я имею в виду и что произошло.
— Как?
— Бедный доктор умер.
— Умер!
— Он умер от холеры в кавалерийском лагере вчера. Он добровольно пошел помогать больным солдатам в долине Аладина и погиб на своем посту среди них.
Эта новость шокировала меня; возможно, было неуместно с ее стороны сообщать мне ее в такой момент.
Когда я снова проснулся, комнату уже окутывали сумерки; решетки и венецианские оконца, через которые проникал солнечный свет в сад, теперь были закрыты, а солнце уже село. Сестра Арканж председала на своем обычном месте на низком диване, но выглядела бледной и крайне уставшей.
Она была в британском кавалерийском лагере и видела моих друзей, но, как она утверждала, для меня не пришло никаких писем — она взяла одну из моих карточек из футляра, чтобы показать командиру.
— Никаких писем? — переспросил я безразличным тоном.
— Нет; но, месье, мой брат, нужно быть сильным. Много кораблей погибло в недавнем шторме в Черном и Мраморном морях, и ваши письма могли утонуть вместе с почтовым пароходом. Месье Эстудом — он, кажется, адъютант вашего полка — и полковник тоже приедут сюда завтра, чтобы повидаться с вами. А теперь нужно больше не разговаривать, а спать, мой друг… спать.

Теперь я должен позаботиться о тебе, ведь сестра Арканж не будет рядом с тобой всегда.
— Что ты делаешь?
— Рисую крест на твоем лбу, брат мой. Завтра я объясню тебе, что это значит, если ты напомнишь мне; но на сегодня — прощай.

ГЛАВА XXXIII.

О, самые дорогие воспоминания! Приходите и уходите,
освещайте печальные времена, которых уже нет,
как лучи солнца озаряют снежные воды,
как мелкие волны касаются безжизненного берега:
И осветите любовью и нежностью
счастливые дни, которые ещё принадлежат нам;
их влияние, полное благодати апрельских дождей,
распространяет вокруг нас любовь и нежность.

Шум подков и ножен, а также более уверенный шаги, чем обычно слышно среди небрежно одетых или босоногих мусульман, в следующее утро возвестили о прибытии моих друзей. Больше всего меня обрадовало появление полковника Беверли, Стадхоума, Уилфорда и нашего Джоселина — все они были совершенно без страха перед холерой. Они вошли через веранду киоска, где я лежал; там же, оставаясь снаружи, я увидел своего верного спутника — Питбладо.
Все они были в полной униформе, ведь наступил день большого парада; все вежливо поклонились сестре милосердия, которая тут же отошла в тень веранды.
«Я рад видеть вас, мой дорогой мальчик», — сказал полковник. — «Мы все уже считали вас потерянным для нас и для полка».

— Заблудились, полковник? — переспросил я.
— Боже мой, да, Ньютон, — сказал Стадхоум. — Мы пришли к выводу, что вас остановили — прервали на пике молодости, в начале карьеры, как это описано в романах, — какие-то болгарские негодяи или подлые баш-базуки. Полагаю, вы знаете, что без пистолета никто не может безопасно добраться до передовых постов.
— К нам дошла слух о том, что британский офицер кавалерии, серьезно больной, был доставлен в дом одного армянского дворянина, — продолжил Беверли. — Мы сильно подозревали, что это вы. Это подозрение превратилось в уверенность, когда вчера эта молодая леди принесла вашу визитку в мою палатку в лагере кавалерии.
— Она прекрасная девушка, — с энтузиазмом сказал я.
— Итак, Норклифф, у вас действительно была холера — эта отвратительная болезнь, которая постепенно уничтожает нашу великолепную армию?
— Как видите, я уже выздоравливаю. Но прошу вас, не задерживайтесь здесь, полковник. Рядом со мной опасность.
— Норклифф, воздух, который мы дышим, полон холеры, — нетерпеливо сказал Беверли, крутя свои седые усы. — Наши бедные ребята умирают от нее, как овцы от гнили!
— Даже если бы император России сам спланировал всё это, он не смог бы придумать лучших способов ослабить и истребить нас, чем этот бесполезный лагерь в Варне.
— Вы правы, Стадхоум, — добавил Джоселин. — Чтобы истребить нас еще до начала войны.
— Когда мы выступаем, полковник?
— Никто не знает.
— Тогда сколько времени нам еще здесь оставаться?
— Никто не может сказать. Удовлетворительно, не так ли? На самом деле никто ничего не знает.

— Только вот, — сказал Стадхоум, — мы даём русским достаточно времени, чтобы подготовить для нас тёплый приём, если мы решимся искать в Крыму «славу», о которой говорят, или военную славу, которая, как кто-то говорит, заключается «в нескольких наградах на строгой униформе».
— Насколько я далеко от лагеря, полковник?
— Примерно в пять миль.
— Пять миль! — воскликнул я. — Значит, вы, бедный мой друг, сестра Арканж, вчера прошли за меня десять миль под палящим солнцем?
— Да, мсье капитан, — ответила она. — И я была бы счастлива, если бы смогла вернуться с тем, чего вы хотели.
— Как же мне жаль! Как я могу когда-либо отплатить, когда-либо извиниться за все хлопоты, которые причинил вам?
— Об извинениях не стоит и думать, — тихо сказала она. — А что касается отплаты, мы её не ожидаем — по крайней мере, здесь.
Она улыбнулась и выглядела очень красивой. Джоселин, который с восхищением наблюдал за ней и крутил свою аккуратно уложенную ус, собирался обратиться к ней, возможно, довольно небрежно, когда Беверли резко сказала ему:
— Эти французские сестры милосердия — предмет восхищения всех войск. Даже глупые турки обожают их и поражены их преданностью и чистотой целей, которые их чувственные души не могут понять. Мадемуазель, у нас нет слов, чтобы выразить, сколько мы должны вашему ордену.
Сестра милосердия улыбнулась полковнику приятной улыбкой и сделала поклон, полный грации и доброго настроения.
— Наш визит, — сказал он, — неизбежно будет кратким. Как видите, мы все в полном изнеможении, Норклифф: сегодня днём кавалерийский корпус должен…

«Это должно быть рассмотрено перед Омаром-пашой и маршалом Сен-Арно».
«Поэтому мой лорд Люкан крайне стремится, чтобы все появились в своей лучшей одежде», — добавил Стадхоум.
Когда они ушли, я снова обратилась с благодарностью к доброй сестре милосердия за то, что она совершила такой путь в жаркий и душный день, сквозь лагерь из более чем восьмидесяти тысяч иностранных солдат, лишь бы помочь мне.
Она лишь улыбнулась мне одной из своих приятных улыбок, взяла миниатюру Луизы со столика и тихим голосом спросила: «Это та самая дама, от которой вы ждете писем?»
«Да».
Она печально покачала головой, словно её взгляд на крошечный портрет не оказался удовлетворительным.
«Почему вы так смотрите, сестра? Что вы видите?»
«Много опасной красоты; но ещё больше гордости, осторожности, такта и холодной решимости. Брови почти соприкасаются — мне это не нравится. Глаза прекрасны; но…»
«Что?» — спросила я почти повелительно.
«Я не осмеливаюсь сказать. Возможно, я согрешу грехом клеветы».
«Нет, скажите, прошу вас. Вы говорите, что глаза прекрасны, но…»
«В них нет искренности».
«Ах, боже мой, не говорите так!»
У меня упало сердце, когда она это сказала, и я глубоко вздохнула.
«Я уже видела такие глаза и брови раньше, и помню печаль, которую они принесли».
Абзац, который я прочитала в лондонской утренней газете на борту корабля „Ганг“ в порту Валлетты — тот обильный абзац, над которым Беркли так самодовольно и косо улыбался — теперь всплыл у меня в памяти слово в слово. Может ли быть, что журнал говорит правду?

Луиза, это ложь? После неловкой паузы я рассказала сестре о странном происшествии, которое случилось в доме хакима Абд-эль-Расига.
— Магия! — воскликнула она; её большие глаза стали ещё больше, и она трижды перекрестилась с большой искренностью. — О, Святая Дама! Вы попробовали искусство великого демона, не так ли?
— Я? Конечно нет! Как я могла? Не придумывайте ничего такого абсурдного. Этот человек — просто обманщик, как Уден или господин Фрикель.
Но она казалась такой напуганной из-за меня и из-за «искусства, имя которому нельзя произнести», что я поспешила объяснить, что вся эта история возникла по наущению Стадхоума и некоторых офицеров 2-го полка зуавов в момент безделья.
— Я могу рассказать вам много историй о зле, связанном с использованием магии, и о наказании, которое постигает тех, кто этим занимается, — сказала она. — Вы когда-нибудь читали труды отцов церкви?
— Нет, очень жаль, — начала я, но не смогла удержаться от смеха при мысли о том, что молодой офицер кавалерии может считать подобное чтение интересным. Даже те, кто усердно готовится к экзаменам, чтобы иметь в списке армии магические буквы «П.С.Ц.», не заходят так далеко.
— Вы когда-нибудь слышали о святом Иерониме? — серьёзно спросила она.
— Думаю, да, сестра.
— Что ж, я расскажу вам историю, которую он записал о магии и о человеке, который к ней прибег. Однажды во Франции ваш презренный Абд-эль-Расиг был бы сожжён заживо, ведь нет сомнений, что, как и древние египетские маги, он использует для своих целей демонические силы.

Агентство. Могут ли рассказы о тех колдунах из времен Моисея поддаваться какому-либо другому толкованию?
„Конечно нет, хотя я совершенно не понимаю, к чему вы клоните.“
„Если вы когда-нибудь снова увидите его, брат мой, сделайте знак креста — тогда вы увидите, как он сжмётся от страха и будет стенать, как Мефистофель в опере. Ведь это знак, который всегда направляет мысли к небесам. Нам говорят, что если святой Ефрем видел летящую птичку, он всегда помнил, что она, расправив крылья, делает знак креста, взмывая к небу; но когда она складывала крылья, этот святой знак исчезал, и бедная птица тут же падала на землю, дрожа и метаясь.“
„Ну а что насчёт истории со святым Иеронимом?“
„Простите, я забыла. Он рассказывает в своей биографии святого Илариона-отшельника — ах, вы тоже никогда о нём не слышали — что весёлый молодой человек из города Газа в Сирии сильно влюбился в молодую девушку, которую иногда видел в тех прекрасных садах с тамарисками, фиговыми деревьями и оливками, из-за которых это место до сих пор так известно. Но она была набожной, преданной небу и религии, поэтому избегала его — что только усиливало ревность и влечение, которые она в нём пробудила.
Его взгляды, нежные шепоты, подарки и признания она встречала холодно; его попытки ласк отвергала с гневом и презрением. Когда все его усилия оказались тщетными, в порыве ярости и отчаяния он отправился в Мемфис, где в то время жило много выдающихся колдунов, все из которых считались обладателями удивительных способностей.
Там он пробыл целый год, изучая тёмные тайны под руководством самых учёных людей, пока не посчитал себя достаточно образованным. Радуясь своим безбожным знаниям, полученным в основном…“

Могилы, которые до сих пор находятся к югу и западу от Мемфиса, и где можно идти мили за милями среди костей и осколков разрушающихся мумий… Он вернулся в Газу, уверенный, что теперь сможет подчинить эту непокорную красоту своей воле.
„Под мраморным перистилем дома её отца он сумел в полночь спрятать латунную пластинку, на которой было выгравировано мощное заклинание. Как только она впервые прошла по ней, её охватила ужасная болезнь! Она стала бешеной, — говорит святой Иероним; — она рвала свои прекрасные волосы, стискивала зубы и безумно восклицала имя и имя того самого юноши, которого она так часто из-за своего холода и высокомерия прогоняла прочь.“
„В печали и ужасе её родители отвели её в пустыню святого Илиария; и тогда, когда святые руки старца коснулись её, дьявол, находившийся внутри неё, начал вопить и признаваться в правде. „Я подвергся насилию!“ — воскликнул он, говоря её голосом, к ужасу всех.“
Святой Илиарий взял ветвь благословенной пальмы, окунул её в святую воду и обильно полил ею девушку; тогда дьявол снова воскликнул: „Меня заставили прийти сюда против моей воли! Ах! Эта вода как лед! О, как же я был счастлив в Мемфисе, среди могил мертвых! О, какие страдания и муки я терплю!“
Затем отшельник приказал ему выйти; но дьявол сказал, что его удерживает магическое заклинание под перистилем дома девушки. Однако святой был настолько осторожен, что не позволил искать эти магические символы, пока не освободит девушку, опасаясь, что это будет выглядеть как использование заклинаний для достижения какой-то цели.

Исцелиться… или поверить, что дьявол может говорить правду. Он заметил, что демоны — это всегда лжецы, коварные лишь для того, чтобы обмануть.
— Значит, девушку освободили? — спросил я, с некоторым весельем слушая эту историю, рассказанную с полной уверенностью в её правдивости.
— Да; но дьявол, прежде чем вернуться в Мемфис, устроил ужасный удар своему первому призывателю: молодого человека нашли в оливковом саду, задушенного, с следами когтей на шее. Так что, мон ами, больше никогда не обращайтесь к таким людям, как Абд-эль-Расиг. Обещайте это своей младшей сестре, Арканж!
— Я с радостью обещаю вам это, или что угодно ещё, — сказал я, очарованный её очаровательным поведением. — Как сладко звучит ваше имя, когда произносит его сама вы.
— Вы действительно так думаете? — спросила она, приподняв тёмные брови. — Мой крёстный дал мне имя Арканж, чтобы я находилась под защитой архангелов. Вы понимаете меня, мсье? Когда я поступила в орден сестёр милосердия для прохождения новициата на улице Рю-дю-Вьё-Коломбье, чтобы вместе с сёстрами Святой Марты заботиться о больных в парижских больницах, они не увидели причин менять это имя; поэтому я до сих пор — как и раньше, до того, как решила стать сестрой милосердия — остаюсь Арканж.
Для уха больного человека в голосе и интонациях девушки была успокаивающая прелесть. Её неправильный английский, искренность, честность и глубокая вера во все те религиозные легенды и анекдоты, которыми она нас развлекала, были чрезвычайно привлекательны. Наступил момент, когда я начал скучать по ней — и очень сильно. К всему этому добавлялось то, что на красивом, но бледном лице девушки было выражение исключительно чистое, благородное и искреннее, возвышенное, а порой и величественное. Мне было очень интересно узнать её фамилию и причину, по которой она выбрала такую жизнь, полную лишений и опасностей, как у сестры милосердия.

Орден милосердия — такой строгий орден, чьи обязанности заключались в бесконечном круге лишений и опасностей. Не желая проявлять невежливое любопытство, я не знал, как поднять эту тему; но на следующий день, после того как Джек Стадхоум и Фред Уилфорд (которые приехали из лагеря) ушли, она сама рассказала мне немного о своей прошлой жизни. Всё произошло очень просто, благодаря одному лишь моему замечанию. Пароход с почтой прибыл из Константинополя, но у Стадхоума не было для меня писем.
— Ах, сестра Арканж, меня начинает мучить ревность, — сказал я.
— Почему? — мягко спросила она.
— Я не могу сказать почему, ведь единственный мужчина в Англии, которого я должен бояться, — это такое презренное существо.
— Тогда почему уступать такой отвратительной и соблазнительной слабости?
— Соблазнительной? — повторил я.
— Да; я имею в виду соблазн к преступлению.
— Как странно вы говорите!
— Но это правда, — печально ответила она.
— Я не понимаю...
— Я могу рассказать вам ужасную историю, — начала она импульсивно; — но нет, лучше забыть её — забыть, если возможно, чем вспоминать сейчас все её печальные детали, — добавила она после паузы.
— Почему?
— Вы открылись мне и рассказали мне о своей единственной печали; почему я должна скрывать свою? Или почему быть менее откровенной с вами? Что ж, я расскажу вам, почему я — ради других, а не даже ради собственного спасения — посвятила себя Богу и ордену милосердия. Из-за ревности и мести, которую она породила, я потеряла брата, которого обожала, и двух друзей, которых очень любила; и, мсье, всё произошло именно так.

После короткой паузы, опустив длинные темные ресницы и сложив маленькие белые руки на коленях, она рассказала мне следующую историю: «Мой отец, М. Мари Анатоль Шаверондье, жил в небольшом старинном замке среди гор Божоле. У нас там была собственность, которая, хоть и небольшая, но была плодородной; в некоторых местах на ней росли прекрасные старые деревья. Наш замок очень древний — когда-то он был охотничьим домиком знатного рода Божё, от которого и произошло название всего этого региона. Поэтому в замке есть комнаты, которые неоднократно посещали великий констебль и герцоги Бурбонские.

Я могу представить себе этот прекрасный старинный замок: его круглые башни, позолоченные украшения, белый фасад, возвышающийся над зелеными лесами; перед ним протекает синяя река Сона под древним мостом. Центральная арка этого моста была разрушена во время войн Великой революции, но теперь ее частично восстановили с помощью дубовых бревен, наполовину скрытых пышным плющом и красивыми красными и белыми розами. Ах!» — воскликнула она, и ее прекрасные глаза наполнились слезами. — «Смогу ли я когда-нибудь снова увидеть старый замок Шаверондье?

Моя мать умерла. Мой отец — дворянин старого режима, строгий сторонник легитимизма, последователь старой монархии и тайный почитатель Генриха V — жил там в уединении со своей семьей, состоявшей из меня, моего брата Клода и трех-четырех слуг. Кроме нашего учителя, который был старым священником из соседней деревни или мэром Божё, у нас почти не было гостей. Наше время проходило в спокойных радостях, без печали, пока Клод, высокий и красивый юноша, не ушел в военную школу Сен-Сир.

Там он вскоре получил звание подпоручика в 3-м легком пехотном полку, которым тогда командовал полковник Франсуа-Сертен де Канробер, а сейчас — маршал нашей армии на Востоке».

Я долго и искренне скорбел о своем брате, моем потерянном спутнике. Теперь у нас больше не было прогулок вдоль реки Сасин в поисках цветов и папоротников, или в глубоких темных лесных долинах вокруг старого замка. Вокруг него также царила печальная пустота и одиночество. Я больше не слышал ясного голоса моего брата, весело напевавшего, пока он готовил наживку и удочку, или звука его ружья, от которого эхо разносилось по лесу; я ходил на мессу, на исповедь и на причастие в одиночестве, потому что мой отец стал слишком слаб, чтобы покидать свою комнату, а мое главное утешение заключалось в том, чтобы ухаживать за ним; так что, мсье, вы видите, что я уже в юном возрасте прошел обучение в палате больных.

Но были и другие, кто скорбел о отсутствующем Клоде — две дочери Монталле, мэр Божё, богатый владелец нескольких кузниц и печей, чью свадьбу мой отец отверг бы с презрением и гневом; но это не помешало нам стать близкими друзьями Лукреции и Сесиль, с которыми мы привыкли регулярно встречаться на мессе и вместе украшать алтарь священника в праздничные дни.

Обе они были необычайно красивыми и живыми девушками. Сесиль была светлой и нежной, а Клод, как я знал, любил ее и тосковал по ней еще с детства; но Лукреция, старшая из них, тоже любила его втайне, ведь она часто говорила мне об этом после его отъезда в Сен-Сир, и не раз я видел опасное выражение на ее бледном лице и темных глазах, когда Сесиль говорила о нем с сожалением или привязанностью. Глаза Лукреции были темными, как ночь. У нее был орлиный нос, а брови почти сходились над ним; в целом ее выражение лица было не очень отличным от того, что я видел на вашей миниатюре.

Иногда в наш старый замок в горах Божоле приходили письма от отсутствующего Клода; но вскоре стало совершенно ясно, что Сесиль Монталле переписывалась с ним так же, как и я; ведь она узнавала об этом так же быстро, как и я.

Мы знали о действиях Клода, а также о действиях 3-го полка легкой пехоты, в котором он служил в Африке; она же знала раньше нас о том, как он проявил себя в знаменитой экспедиции Канробера против Ахмед-Сгира, когда этот вождь собрал племена Буаун для восстания против Франции.
В 1850 году Клод написал нам, что был ранен в экспедиции Канробера против Нараха, что полковник Канробер дал ему отпуск и что он возвращается домой. Ни у кого не было столь счастливого сердца, как у нас в старом замке, когда мы узнали, что Клод возвращается, причем обладая честью — разве что у красавицы Сесиль Монталле. На её розовых щеках светился румянец, в прекрасных голубых глазах мерцал огонек, когда мы встретились в церкви в Боже; это показывало, что и она знает об этой радостной новости. Искренне признавшись мне, она сказала, что они с Клодом давно переписывались, обменялись кольцами, были влюблены друг в друга и помолвлены. Я любила своего брата. Разве можно удивляться, что Сесиль Монталле тоже его любила? Лукреция, стоявшая рядом с нами, слушала всё это с опущенными бровями; на её лице появилось то же странное выражение, которое пугало меня раньше, когда я целовала её. Затем мы сели в нашу старинную карету, чтобы вернуться в замок, расположенный примерно в пяти лигах от Боже.
Несколько дней я занималась подготовкой к встрече Клода. Его старую комнату я сама привела в порядок. Увы! Я и представить себе не могла, что он больше никогда не ступит на её пол! На самом деле несчастная Лукреция стала жертвой сильной и разрушительной ревности; в своем сердце она начала ненавидеть свою наивную и беззащитную сестру. К этому ещё добавилось то, что, когда я осмелилась тихо рассказать отцу о помолвке Клода, он внезапно вспылил гневом. Вся скрытая гордость прошлых дней монархии — дней париков…

И юбки из картонной бумаги, и пряжки для обуви, и шпаги — вместе с воспоминаниями о прошлой славе, о тех временах, когда констебли и герцоги Бурбонские присоединялись к нашим предкам в погонях и делились с ними гостеприимством в Шаверондье — всё это вспыхнуло в нём! Его глаза зажглись огнём, а худая сгорбленная фигура выпрямилась. Он гордился блестящей карьерой своего сына под руководством Канробера; он представлял ему светлое будущее; он уже видел его среди маршалов Франции, возрождающим прошлую славу предков, чьи кости лежат в Павии, Рокруа и Рамили. «Но теперь он считал, что все эти древние триумфы и возрождённые надежды будут разрушены и опозорены из-за позорного брака с простой буржуазкой — вульгарной женщиной, занимающейся производством железа, человеком, который начинал свою жизнь с молота и мехов; грязным производителем лопат, плугов и кирок для рынков Божё, Бельвиля и Шалиё!» «Мой отец думал о своих шестнадцати гербовых геральдических элементах, среди которых были гербы Кресси, Сент-Круа и Сегонзо — трёх самых знатных семей Божоле, — и клялся душами своих предков, что такой брак никогда не состоится. Он пошёл ещё дальше: написал строгое и саркастичное письмо мэру Божё, предупреждая его о своём крайнем недовольстве, если переписка между его дочерью и „моим сыном, капитаном Шаверондье“ не будет немедленно и окончательно прекращена. Прочитав это письмо, можно было бы подумать, что Великий Монарх всё ещё флиртует в Трианоне, а лилия всё ещё развевается над Бастилией Сен-Антуана. С другой стороны, мэр Монталле был крепким и жадным до денег республиканцем; тем, кто в молодости сражался у баррикад, разграбил Тюильри и даже по приказу Сантерра бил в барабан, чтобы заглушить последние слова сына Святого Людовика! Поэтому он ответил так, что я не хочу повторять; но тем самым были разрушены все надежды милой и кроткой Сесиль, а также моего храброго брата, который путешествовал как можно быстрее…»

Поезда могли бы летать по провинциям от Марселя, чтобы увидеть нас всех и помочь ему вернуться в его собственный счастливый дом.
Увидев эти злонамеренные письма, злая Лукреция горько рассмеялась. В Божё бедный Клод узнал о ситуации между семьями. Ослабевший от тяжелой службы в Африке и раны, полученной в Нарах, он едва мог выдержать этот удар. Это наполнило его отчаянием; но он слишком сильно любил Сесилю, чтобы отказаться от неё. У них было много встреч, организованных, не знаю как, и был устроен тайный брак, который состоялся до того, как бдительная и ревнивая Лукреция смогла их обнаружить или помешать ему; так что теперь оставалось лишь то, что Клод заберёт свою невесту, доберётся до старого замка среди гор Божоле и положится на старую отцовскую любовь и гордость за его недавнюю храбрость ради прощения.
Мощная арабская лошадь, которую Канробер подарил ему (и которая несла воина из кабилов во многих кровопролитных сражениях), была оснащена обычной седлом и седельным местом для возницы, чтобы на ней могли ехать влюблённые, переодетые под крестьянина и его жену — чтобы мэр и его люди не взялись за оружие и не начали стрелять в них; ведь революция двух лет назад вызвала много негативных чувств между аристократами и простолюдинами (как первые крайне неразумно называли последних), и поэтому в провинциях происходило множество беззаконий, о которых никогда не узнавали в Париже и которые не попадали на страницы газеты „Монитёр“.
Так Клод надел синюю рубашку поверх униформы и соломенную шляпу вместо ярко-красного кепи; а Сесиля переодели в крестьянку из Божоле. Всё это было сделано при помощи Лукреции. В её сердце теперь царило глухое отчаяние, и, понимая, что Сесиля навсегда стала женой Клода Шаверондье, она могла лишь пытаться…

Пришлось смириться и довершить ту радость, которую ей не удалось испортить или прервать, и которой она никогда не могла бы насладиться.
Ночь, в которую они собирались отправиться, была темной и бурной. Недалеко от Божею течет горная река — приток Соны. Через нее вел мост из дерева; в ту ночь, между двумя высокими и крутыми берегами, река бурлила, пена покрывала ее поверхность, словно таял снег в горах; все мелкие ручьи были полны до краев.
Лукреция взяла с собой ключ от частного ворот, закрывавших конец этого моста; она должна была запереть их после того, как влюбленные пройдут, чтобы таким образом помешать преследованию в том направлении. С печальным сердцем она отправилась, чтобы снять замок. Ветер был настолько сильным, что она едва могла стоять на ногах; ее сердце дрожало при виде темных, быстро движущихся облаков, сквозь которые время от времени холодно светили бледные звезды. Затем она подошла к месту, где в скалах зияла черная и ужасающая пропасть; внизу она видела снежно-белую воду, бурлящую на каменистом дне; река была глубокой, бурной и разделенной на потоки, стремившиеся слияться с Соной, унося с собой камни и деревья в море.
Дикая зимняя повень и бурная ночь соответствовали бурному духу, который бушевал в ее сердце. Она слышала стук копыт арабской лошади Клода; звук копыт уносился ветром, который развевал ее черные, растрепанные волосы вокруг бледного лица. Когда она снимала замок с ворот, из ее груди вырвался стон удивления и страха.
Деревянный мост рухнул или был сорван бурей со своих опор; пропасть стала непроходимой.
Первым ее порывом было предупредить влюбленных; вторым — молчать.

Когда они подъехали, чтобы поблагодарить её и попрощаться, она увидела их взаимную нежность: сильная рука Клода нежно обнимала талию Сесили, а её голова доверчиво покоилась на его плече, пока она сидела на седле перед ним. Тогда в сердце Лукреции, казалось, пронзила ярость! Она по-настоящему почувствовала себя забытой, отвергнутой, нелюбимой, и месть с ненавистью наполнили её душу ужасной яростью.
«Прощай, дорогая Лукреция!» — воскликнула Сесили. «Прощай! Молись за нас».
«Езжайте; дорога свободна», — ответила она задыхающимся голосом.
Клод толкнул своего арабского коня шпорами. Конь, словно стрела, промчался мимо неё. Через мгновение в бурном ветре раздался крик: лошадь со своей двойной ношей рухнула в бездну бурлящей воды внизу и исчезла навсегда!
Так погиб мой дорогой брат Клод, а вместе с ним и моя подруга Сесили.
Лукреция стояла там некоторое время, как ошеломлённая и в ужасе, ибо вся эта сцена напоминала внезапный, ужасный сон, от которого она ещё могла проснуться. Она видела лишь пенящуюся реку, словно белый поток среди темнеющей тьмы; её рев казался оглушительным и жутким. Она заткнула уши руками, чтобы не слышать этого звука, и медленно пошла домой. Дни и ночи рев реки, казалось, не переставал её преследовать. С того часа она совершенно сошла с ума; если она ещё жива, то находится в психиатрической лечебнице в Божё.
Эта двойная катастрофа так сильно повлияла на моё состояние духа, что после смерти отца, по совету священника, я покинула замок Шаверондье, вступила в орден, к которому теперь принадлежу, и вскоре была отправлена сюда в составе восточной армии.
Такова, насколько я могу вспомнить, печальная история её ранней жизни, рассказанная мне мадемуазель Шаверондье.

Только когда я начал поправляться, я полностью осознал огромную благодарность, которую должен был испытывать по отношению к этой доброй сестре милосердия, и понял, насколько много я обязан её братской и материнской заботе во время той опасной и ужасной болезни. Но не было никаких способов отплатить ей. Единственное, что она могла принять, — это искренняя благодарность, и я выражал её ей в полной мере. Но по мере того, как я выздоравливал, а мои офицерские братья приезжали ко мне из долины Аладина, она всё чаще оставляла меня одного; было целых три дня, когда она совсем не приходила. Думаю, её отпугнул Стадхоум, который приехал с несколькими бутылками шампанского и которого она застала курящим в моей будке: у него была расстегнута куртка, сабля лежала рядом, и он пел песню, первый куплет которой звучал примерно так:

Мой отец не боялся ни пуль, ни снарядов,
Он смеялся над смертью и опасностями;
Он бы ворвался даже в врата ада
Во главе рейнджеров Коннаута.

Как же я скучал по ней! Когда она всё-таки вернулась, то чтобы попрощаться со мной и сказать, что ей приказали присоединиться к 45-му полку французской армии, где её ждали тяжёлые обязанности, и что, скорее всего, я больше никогда её не увижу. Эти прощальные слова звучали печально. Мы дружелюбно и с нежностью пожали друг другу руки и расстались с слезами на глазах. В моём сердце жила любовь брата к этой самоотверженной француженке, а в тот момент она могла лишь…

Я едва мог предвидеть те печальные обязанности, которые мне предстояло выполнить ради неё в час страданий, что должен был наступить.

ГЛАВА XXXIV

Да будет священен их последний покой тем, кто
Храбро и с мужеством отвечает на призыв долга,
Смешивает свой последний вздох с криками родины
И в смерти противостоит врагам!
Я тоже пережил тот час, когда слезы дружбы
Осветили глаза британцев у гроба товарища,
Когда суровый солдат над скромной могилой
Павшего героя произнес последнее прощание,
Оказал храбрым последние почести
И, с тяжелым сердцем, покинул только что закрытую могилу.
ЛОРД ГРЕНВИЛЛ.

5 сентября союзные армии высадились в Варне, а 14-го того же месяца мы прибыли на Крым, на берегах недалеко от озера Камишлу — не того места, которое изначально выбрал храбрый лорд Раглан, — в нескольких милях к северу от реки Булганак, там, где скалы высотой в сто футов нависали над пляжем. Но, за исключением группы зуавов, которых сбил пароход, все благополучно высадились под прикрытием орудий союзных флотов и без вмешательства врага.

Изменение места высадки было вызвано предательством французов, которые ночью заменили буи. Лорд Раглан едва мог забыть то, что помнили многие старые ветераны Пиренейских войн: счастливый день нашей высадки на территории врага совпал с годовщиной смерти его бывшего лидера — великого герцога Веллингтона. Мы находились примерно в тридцати милях к западу от Севастополя. Утро было ясным, а поверхность Черного моря — гладкой, как стекло. Все войска легкой дивизии находились в своих лодках, выстроившись в колонну; у каждого солдата было по шестьдесят патронов. Солдаты сидели плотно друг к другу, держа ружья между коленями; моряки с веслами в руках также оставались неподвижными, ожидая сигнала. Сигнал был дан, и тут же по всем этим рядам людей и лодок пронесся шум, перешедший в крики радости; блеснула светлая форма солдат, и весла погрузились в воду. «Уступите место, ребята — начинайте грести!» — раздался приказ. Вся линия лодок длиной в милю отделилась от флота; в половине девятого утра первая лодка из состава флотилии «Британия» высадила свой груз. На середине волн моряки оказали нам ценную помощь в высадке на берег. Фузилеры, горцы, гвардейцы, уланы и хусары быстро выстроились на пляже: пехота складывала оружие, а кавалерия стояла рядом со своими лошадьми. Те, кто мог видеть, какие усилия требуются для высадки одной лошади с корабля на оборудованном причале, могут представить себе трудности, связанные с высадкой тысячи лошадей, вооруженных и снаряженных, на открытом пляже.

Французы высаживались в другом месте под командованием Сен-Арно и Канробера; вскоре на том замечательном полуострове — Крымской Татарии, которая в древности называлась островом Каффа, а позже стала известна как Крым! — собралось шестьдесят тысяч человек, готовых к бою. У нас совсем не было багажа: наши палатки и всё, что могло бы помешать нам двигаться навстречу врагу, остались на кораблях флота. Поэтому у немногих из нас была причина забыть ночь 14 сентября, когда армия остановилась, чтобы переночевать в открытом лагере на голой земле. Ведь мы ничему не научились в искусстве ведения войны с тех пор, как Мур сражался и пал при Корунне. Не прекращаясь, лил проливной дождь; поэтому наши тонкие мундиры и одеяла быстро промокли. Но все ряды страдали одинаково. Я видел, как герцог Кембриджский спал среди своих офицеров, а его голову защищала небольшая шапка. Что касается меня, то я провёл эту ужасную ночь, завернувшись в плащ, сидя верхом рядом со своей лошадью; моя правая рука была закреплена за кожаную пряжку стремени в качестве опоры, а голова покоилась на клапане кобуры. Так я дремал, пока холодный дождь лил мне на затылок. Большая часть кавалерийского подразделения провела ночь так же; последствия этого быстро проявились в рядах нашей молодой и ещё неопытной армии. Многие из наших батальонов уже захватили холм справа от места высадки и контролировали его; весь вечер 14-го его склоны освещались блеском оружия, сиявшего на солнце (которое тогда садилось над Золотым Эгейским морем), поскольку солдаты выстроились на его зелёных склонах в плотные колонны полков. «Но, — говорит очевидец, — что это были за длинные ряды солдат, которые теперь начали спускаться с холма и двигаться обратно к пляжу? И что это были за длинные белые грузы, лежащие горизонтально?»

Несут их солдаты? Уже — уже в тот же день? Да, болезнь по-прежнему охватывала армию. Те, кто сегодня утром с видимой решимостью поднялись на холм, теперь многие спускались вниз, печально несомые своими товарищами. Их несли на носилках из медицинского оборудования, и на них были накинуты одеяла. Те, чьи лица оставались открытыми, ещё были живы. Те, чьи лица были прикрыты одеялами, были мертвы. У подножия холма солдаты начали копать могилы. Каждого беднягу хоронили в его униформе и под одеялом. Так началась наша война на Крымском полуострове! Причина того, что наши палатки остались на кораблях, заключалась в бюрократии и невежестве в Лондоне. С началом конфликта у нас не было ни материалов, ни персонала для создания какого-либо транспортного подразделения, кроме нескольких мальтийских мулов; и если бы русские воспользовались обильным временем, которое им любезно предоставило наше министерство, и убрали с Крыма все лошади и повозки, наш продвижение к Севастополю стало бы гораздо сложнее, чем оказалось на самом деле. Все наше самое необходимое багаж осталось в Варне, и там я потерял вместе со своим багажом большую часть материалов, которые я приобрел в Мейдстоуне за счет сэра Найджела. Наконец мы оказались на русской территории. Я напомнил Стадхоуму о поведении мистера Беркли и настоял на том, чтобы сейчас же организовать встречу за пределами опорных пунктов. Я помню, как явно изменился цвет лица Джека от моего гневного предложения. Он скрыл от меня факт, который я позже узнал: Беркли распространял клеветнические слухи обо мне не только среди улан, но и среди гусар нашего батальона. Но теперь Стадхоум по принципу такта и разумности спросил меня, стоит ли мне настаивать на этом тайном дуэли из-за дела, давно прошедшего, когда мы скоро окажемся лицом к лицу с врагом, и когда один из нас, возможно…

Возможно, никто из нас не доживет до следующего дня сборов. Эти аргументы победили; я сдержал свой гнев и встретил мистера Де Уарр Беркли (как он сам себя называл) во время несения службы с холодной вежливостью, но ничего более. Быть дружелюбным было выше моих сил и способностей. Таким образом, на время наша ссора утихла. Когда те, кто не знал причины холодности между нами, об этом упоминали, его общий ответ был: «Ах-ха — не знаю причины, клянусь душой; но эти шотландцы — просто ужасные негодяи».

Наш корпус состоял из двадцати шести тысяч пехотинцев, тысячи кавалеристов и шестидесяти пушек, разделенных на пять пехотных дивизий и одну кавалерийскую; это были абсурдно малочисленные силы для попытки вторжения в Россию, даже с поддержкой более сильных французских и турецких союзников — первые насчитывали тридцать тысяч человек, а вторые — семь тысяч с багинетами. Наша первая дивизия, возглавляемая Его Королевским Высочеством герцогом Кембриджским, состояла из гренадерского, Колдстримского и шотландского фузилерского гвардейских полков, а также трех горных полков — Черной стражи, Кэмеронского и 93-го горного, все они считали себя элитным корпусом армии. Остальные дивизии, находившиеся под командованием сэра Джорджа Брауна, сэра Де Лейси Эванса, сэра Ричарда Ингленда и сэра Джорджа Кэткарта, состояли из нашей отличной линейной пехоты — как я уже говорил в других местах, — благородной и тщательно отработанной армии, сформированной за сорок лет мира; а граф Лукан, который в молодости служил добровольцем в рядах русских войск против турок в походах под руководством Дибича, возглавлял нашу кавалерию — цвет Британских островов, которая еще должна была украситься славой в катастрофической Долине смерти! Пока армии продвигались вперед, меня вместе с моим отрядом неоднократно отправлял главный интендант, генерал-майор Ричард Эйри, за припасами и транспортом, поскольку этот офицер, больше кого-либо, с самого начала понимал необходимость обеспечения армией провианта и средств транспорта. Однажды…

В один из таких случаев по его приказу мне посчастливилось захватить двадцать пять кибиток, или повозок, в деревне недалеко от нашего маршрута. Думаю, в тот же день его адъютант, храбрый Нолан, искал воду и наткнулся на русский правительственный конвой из восьмидесяти повозок, загруженных мукой; он захватил их все и разгромил эскорт. Всего мы получили триста пятьдесят повозок вместе с лошадьми и татарскими возчиками. Главным владельцем захваченных кибиток был старейшина деревни — татарин внушительного вида, одетый в синюю пелерину или длинную робу, с маленькой черной шапочкой из овечьей кожи, напоминающей египетский тарбуш; из-под нее его белые волосы спадали на плечи. Привыкший лишь к беззаконной и жестокой военной тирании московитов и казаков, этот добрый человек был поражен до глубины души, когда я через переводчика сообщил ему, что нам нужны лишь повозки во временное пользование, и что он будет должным образом вознагражден. Аллах, о Акбар! Представьте себе — действительно вознаграждение за любые неудобства или убытки, которые могли бы понести жители деревни из-за их задержки. Утром 19-го числа мы покинули наше ужасное лагерь и начали марш в поисках врага, ибо мы находились в опасном месте: если бы русские внезапно напали на нас, нам, возможно, пришлось бы вступить в бой, имея за спиной утесы, нависающие над Черным морем (где на берегу, в ста футах ниже, загорали морские киты), и на поле, где поражение означало бы полное уничтожение и смерть для всех. Но поскольку французы взяли на себя обязанности по охране правого фланга, им приходилось рисковать больше, чем нам, британцам, которые спокойно заняли левый фланг по мере продвижения союзников вдоль побережья. 11-й уланский полк и 13-й легкий драгунский полк под командованием лорда Кардигана составляли авангард; за ними следовал отряд стрелков.

В расширенном или разрозненном порядке. Мы знали, что враг где-то впереди; но какой у него был состав войск, где и как они расположены — об этом мы совершенно не имели понятия. Иногда кто-то из солдат взволнованно кричал, что на дальних холмах видна русская разведчическая группа. Атмосфера была спокойной, небо почти безоблачным; высоко в лазурном небе поднимался дым флота союзников, который продолжал двигаться под действием пара далеко на правом фланге французской армии, стоявшей на берегу. Солнце светило жарко и ярко; но время от времени приносился приятный легкий бриз с сияющего Эвксинского моря. Флаги все были спущены и развевались; оркестры кавалерии и пехоты, вместе с звуками ружейных труб, наполняли воздух музыкой; я слышал также звуки флейт горцев под командованием герцога Кембриджского — они то усиливались, то стихали в окружающем воздухе по мере того, как первая дивизия преодолевала волнистую местность впереди. По мере нашего продвижения я не мог удержаться от того, чтобы не опустить поводья на шею своей лошади; погружаясь в мечты, я думал о нашем далеком доме за морем. Иногда я представлял, как будет выглядеть мое имя в списке убитых или раненых, и что тогда подумает Луиза Лофтус. Вместе с этими мрачными мыслями всегда возникала еще одна — была ли это уверенность? — что такое известие вызовет еще более глубокую и долговременную печаль в Колдервуд-Глене, чем в Чиллингхэм-Парке; я думал о своем добром дяде, который будет читать эту печальную новость своим двум верным старым слугам — дворецкому Биннсу и управляющему Питбладо. Прядь вороновых волос Луизы, которую я получил в Колдервуде, и миниатюра, которую она послала мне позже в казармы, теперь были у меня; также у меня были воспоминания о тех прекрасных словах, которые она прошептала мне на ухо в библиотеке в Чиллингхэме…

«Пока мы оба не окажемся в могилах, дорогой Ньютон, ты никогда, никогда не узнаешь, как сильно я тебя люблю и какую агонию причинил мне коварство Беркли». Это были резкие слова; однако теперь кажется, что среди суматохи модной жизни в Чиллингхэм-Парке — балов, пиров, ужинов, вечеринок, скачек и охотничьих вылазок, среди всего этого блеска и шума она была вынуждена или позволила себе забыть меня — меня, который думал только о ней. И среди всего этого великолепия лондонской жизни, при дворе королевы, в королевских залах, в переполненных парках, среди веселья на Роттен-Роу и Леди’с-Майл, среди великолепия оперы и чудес Дерби, казалось вполне вероятным, что бедного лансера, служащего на Востоке, забудут… и навсегда! Из таких размышлений меня будил Джоселин, сэр Гарри Скарлетт или кто-то из наших, восклицая: «Осторожно! Боже мой! Вон русский разъездник!» Тогда через бинокль я мог разглядеть между собой и небом казака в меховой шапке, едущего вдоль зеленого хребта вдалеке; его колени были подняты до пояса, спина согнута, наконечник копья сверкал на солнце; узкий нос его лица почти находился между опущенными ушами его маленькой шерстистой лошади; он издавал пронзительный крик и умчивался прочь. «Кажется, мы приближаемся к этим парням все ближе и ближе», — сказал полковник. «Каждую минуту ожидаю, что Кардиган вместе с авангардом отведет огонь и получит порцию ядер от артиллерии». «А эти разъездники, похоже, высылаются из большой группы войск, полковник», — сказал Стадхоум. «Я уже заметил пять-шесть разных униформ».

— Да, Джек. Поэтому я советую вам написать дружеское письмо своим друзьям.
— Почему, полковник? — спросил наш адъютант, смеясь.
— Потому что завтра мы определённо окажемся под огнём.
Завтра оказался днём битвы при Альме — событийным днём для многих.
Приближение опасности придало всем здоровым людям бодрости духа и веселья.
— Это совсем не похоже на работу на гравийных дворах в Кентербери и Мейдстоуне, — сказал Уилфорд, догнав нас и присоединившись к разговору.
— Да, Фред, — ответил полковник, — и совсем не похоже на наши ежедневные обязанности года тому назад.
— В Аллахабаде и Агре — эх?
— Да. Половину дня лежать в удобном кресле, в шёлковой рубашке и хлопковых брюках, получая прохладу от индийской девушки или от пункха, защищённые от комаров, составлять отчёты о скачках в Мируте, измерять показания термометра и изучать «Армейский список»?
(Ещё год-два — и наши индийские товарищи будут выполнять совсем другую работу в Каунпуре и Дели.)
Пять ночей, проведённых среди грязи лагеря, немного испортили внешний вид наших униформ лансеров. Металл на наших больших эполетах уже был повреждён и порван, наша красивая кружевная отделка испорчена и потрёпана; но наши лошади были в отличной форме, а наше оружие и снаряжение были настолько блестящими, что могли бы удовлетворить даже самого графа Тилли.
Во время этого короткого дневного марша мы потеряли одного лансера из отряда Уилфорда.
Проходя мимо солдата из гвардии Колдстрим, лежавшего у дороги с чёрным лицом…

Истощенный слабостью, жаждой и жарой, он отдал ему всё содержимое своего деревянного флягона; вскоре после этого он сам упал с седла и умер от недостатка того, что так щедро отдал другому, ведь в полку не было ни капли воды. В Крыму к концу августа все источники, ручейки и фонтаны высыхали; исчезала зелень, а температура, даже в тени, достигала 98–100 градусов. Дважды во время этого марша я видел медсестру, стоящую на коленях рядом с больными или умирающими, и поехал дальше, чтобы выяснить, не является ли она мадемуазель Шаверондье, или, как я предпочитал называть её, моей дорогой сестрой Аршанж. Но оба раза я был разочарован. Все они проявляли большую храбрость и энтузиазм; однако по мере того, как продолжался жаркий и душный день, их дух слабел, а силы бедных солдат иссякали. Музыка прекратилась — одна за другой прекращали играть оркестры, а барабанщики устало перекидывали свои барабаны на спины. Даже шотландские волынки замолкли. Колонны, состоящие по пять тысяч человек каждая, молча шли по волнистым степям; их склоненные руки и блестящие на солнце верхушки шапок отражали свет. Но задолго до полудня первого дня труда многие уже начали падать от страданий, вызванных холерой. В одном месте моему коню пришлось пробираться среди них. У всех были черные лица, они задыхались; тяжелые медвежьи шапки и толстые кожаные воротники были брошены, а куртки разорваны. Некоторые корчились от боли, а другие, ослабленные трудом и жаждой, лежали неподвижно и безмолвно. Мы продолжали маршировать, а страдающих оставляли на милость казачьих копий или более медленной смерти. Волки из лесов Альмы, альпийские грифы и ястребы с скал Камишлу кружили вокруг нас, ожидая добычи. Наша жажда была сильной и неописуемой, когда крик радости возвестил, что авангард под командованием лорда Кардигана достиг долгожданной реки Булганак, где мы должны были разбить лагерь на ночь.

Как только отряд увидел прохладный ручей, плещущийся между зелеными берегами, а также рощи диких олив и гранатовых деревьев, солдаты с криком вырвались из строя и бросились вперед, чтобы утолить свою сильную и мучительную жажду.[*]

[*] В одной бригаде поддерживалась более строгая дисциплина. Сэр Колин Кэмпбелл не позволял даже ярости жажды нарушать дисциплину его прекрасных горских полков. Он остановил их немного перед тем, как они достигли ручья, и приказал им так поступить, чтобы, избежав хаоса, который мог возникнуть из-за их собственной поспешности, они обрели спокойствие и поняли, что имеют преимущество. «Когда люди действуют организованно, то благополучие, которое у них есть, они обязаны мудрым и решительным командирам». — «Вторжение в Крым», том II, Кинглейк.

Пехота быстро разбила лагерь на берегу ручья; но мы — кавалерия — были обречены на небольшую стычку с русскими до захода солнца.

ГЛАВА XXXV

Меч у меня на левом боку сверкает!
Почему твой пронзительный взгляд так сияет,
Так нежно устремлен на мой?
Спасибо за твою улыбку. Ура!

Несомый смелым солдатом,
Я встречаю его огненный взгляд.

Я вооружаю руку свободного человека —
Это так радует твой знак! Ура!
ТЕОДОР КЁРНЕР.

Физическая выносливость не менее важна для солдата, чем умственная гибкость. Похоже, у наших товарищей не было недостатка в последней, когда мы освободили лошадей и сели за еду, приготовленную нашими слугами недалеко от рощи деревьев терпентина и каперса. Был прекрасный вечер: множество фиолетовых и золотистых облаков лежали в золотистом свете заката. Пехотинцы складывали свое оружие по полкам, бригадам и дивизиям; тысячи наших солдат лежали, тяжело дыша, на траве или готовились приготовить свою пищу так, как это было удобно в данной ситуации или по их желанию. Вдалеке виднелись стаи страусов, перелетавшие через теперь уже засушливую равнину, которая летом была покрыта обилием ароматных трав. Наше снаряжение лежало на траве, униформы были расстегнуты; коробки с сигарами передавались из рук в руки, а последние экземпляры журнала „Punch“ читались и вызывали смех.

Благодаря мне и кабриолету, который я достал, у нас было много продовольствия. Некоторые из наших принесли шинку, холодную птицу, пиво марки „Басс“, шерри, даже шампанское; все это, вместе с несколькими огурцами, тыквами, медларами и филибертами, которые Уилли Питбладо нашел в заброшенном саду татарина, в совокупности составляло роскошный ужин. То, чего не хватало в элегантности и изыске, полностью компенсировалось весельем и радостью, ведь „люди бессознательно приспосабливаются к условиям жизни, которые им навязаны. Это закон нашего существования, и это хорошо так».

Модный лондонский ужин не причинит больше вреда, чем те бунты, которые раньше происходили ежедневно в стенах Лакхнау; но, безусловно, он произведет гораздо более сильное впечатление.
„Это действительно похоже на борьбу!“ — воскликнул Уилфорд, который, после нескольких безуспешных попыток открыть бутылку шампанского, ловко отрубил её крышку ножом.
„Да, черт возьми! И подумайте только о беспорядке!“ — добавил Джоселин.
„Чувствовать, — сказал полковник, — что у тебя есть душа… и, что ещё важнее, аппетит, вкус и явная предпочтение к супу из черепахи и изысканным блюдам… и при этом быть вынужденным ценить такой стиль!“
„Я могу ценить всё и что угодно,“ — воскликнул казначей.
„Даже хаггис, эх? — ха!“ — сказал Беркли.
„Да, даже хаггис. Мой желудок пуст, как барабан,“ — ответил казначей, нарезая ветчину.
„Кажется, впереди что-то происходит,“ — заметил Уилфорд, прекратив разделку птицы.
„Да,“ — сказала Беверли; „лорд Раглан вместе с несколькими эскадронами 11-го и 13-го полков переправился через реку для разведки; но давайте наслаждаться настоящим моментом — наша очередь ещё придёт. Передайте вино, М’Голдрик; кусочек мяса, Стадхоум — спасибо.“
„Уф!“ — промолвил казначей; „„Почётная постель“, как говорит Жан-Поль Рихтер, „на которой лежат целые полки и которая часто служит местом последнего помазания, действительно должна быть заново подготовлена: отполирована и высушена на солнце“.“
„Что… ах, ха… что значит это цитату?“ — спросил Беркли, поправляя очки, напрягая мышцы глаз и бросая на нашего старого шотландского казначея вопросительный и недоумевающий взгляд. „Звучит довольно странно… и, ха, неприятно.“

— Я думал о той жесткой кровати, на которой мне придется спать сегодня ночью, сэр, — довольно строго ответил М’Голдрик.
— Черт возьми, возможно, некоторые из нас сегодня ночью все-таки будут спать крепко, — сказал полковник, слегка приподнимаясь. — Впереди происходят какие-то действия, и вот идет французский кавалерийский офицер.
В этот момент унтер-офицер зуавов, сидящий на лошади французского драгунского регимента, в довольно взволнованном состоянии подъехал к тому месту, где мы лежали на траве, резко остановил свою лошадь и закричал что-то; я смог разобрать только начало фразы: «Мессье офицеры!»
— Дьявол! Вы не говорите по-французски? — добавил он по-английски, обращаясь к одному из нас, Трэверсу.
— Нет, сэр; простите…
— Черт побери! Каждый штабной офицер должен говорить по крайней мере на двух европейских языках.
— Диул на боклиш! Ну, я могу говорить на своем родном языке — я ирландец; а если этого недостаточно, то беда. Но я не штабной офицер, — добавил он, обращаясь к незнакомцу, в котором я теперь узнал господина Жоликур из 2-го полка зуавов.
— Враг имеет значительные силы впереди, и ваш верховный командующий вместе с двумя полками вашего авангарда окажутся в окружении и отрезаны.
— Лорд Раглан с 11-м и 13-м полками! — воскликнули мы, вскакивая на ноги; и именно в этот момент подъехал адъютант, капитан Болтон из 1-го драгунского гвардейского полка, и закричал:
— Обувь и седло, полковник Беверли! 11-й и 13-й полки под командованием лорда Кардигана сражаются впереди. Немедленно требуются кавалерийские подкрепления и конная артиллерия.

Раздались трубы, солдаты сформировали полк, который присоединился к бригаде, состоявшей из эскадронов; все они быстро двинулись в поисках врага.
— Ах, чертовски скучно после нашего приятного ужина, — услышал я слова Беркли в шутливом тоне; но я видел, что он был очень бледен. Беверли же лишь презрительно усмехнулся, крутя свои густые усы.
— Интересно, почему у Беркли нет белых перчаток, — прошептал он мне. Я заметил, что некоторые из наших солдат улыбались: это была полковая шутка — Беркли имел привычку писать на своих перчатках команды, которые ему предстояло отдавать.
Как менее опытный полк, мы находились в центре бригады; более опытные части располагались справа, а следующие по старшинству — слева. Мы двигались быстрым галопом, в колонне эскадронов, держась на расстоянии друг от друга. Артиллерия с ужасным грохотом, с подготовленными орудиями, запасными колесами, прессами, губками, ведрами и другим оборудованием, мчалась вперед на полной скорости.
— Через несколько минут, ребята, мы можем оказаться лицом к лицу с врагом, — крикнул Беверли, встав в стременах и размахивая мечом. — Давайте будем верны старому девизу полка!
Все поняли, что он имеет в виду, и ответили долгими громкими возгласами одобрения. Наш полк был создан в 1759 году полковником Джоном Хейлом как легкие драгуны; этот офицер привез в Лондон новости о поражении Вольфа и победе при Квебеке. В том же году король Георг II приказал, чтобы на передней части кепок солдат и на левой стороне их униформы была изображена голова смерти с двумя костями черепа сверху, а под ней — девиз: «Или слава». Этот мрачный, но значимый символ мы до сих пор носим на всех своих форменных предметах.

Прежде чем вся армия успела остановиться, наш старый и однорукий лидер, добрый лорд Раглан, который ехал далеко впереди первой пехотной дивизии, заметил группу казаков, находившихся на вершине зеленого холма к югу. Он приказал части войск под командованием лорда Кардигана — 11-м уланам и 13-м легким драгунам — двинуться вперед для разведки. В этот момент там также присутствовал лорд Люкан.

[*] Нашими предшественниками в службе были старые шотландские 17-е легкие драгуны, сформированные в Эдинбурге зимой 1759 года во время опасений по поводу возможного вторжения под руководством маршала герцога д’Эгийона. Их создал Шолто, лорд Абердур, позже ставший шестнадцатым графом Мортоном; он умер на Сицилии в 1774 году. Этот корпус, состоявший никогда не более чем из двух эскадронов, участвовал в Семилетней войне и был расформирован в 1763 году. Один из его офицеров, лейтенант достопочтенный сэр Т. Мейтленд, сын графа Лодердейла, умер еще в 1824 году в звании генерал-лейтенанта, кавалера ордена Георга, губернатора Мальты и Ионических островов.

Там, где дорога из Евпатории в Севастополь пересекает реку Булганак, берег реки поднимается на несколько сотен ярдов, а затем земля спускается в долину; за ней возвышаются травянистые возвышенности. Уланы и легкие драгуны смело двинулись вперед. Сформировавшись в четыре эскадрона, они переправились через ручей, помчались вверх по берегу и спустились в ущелье, прежде чем поняли, что им навстречу движется не менее двух тысяч русских кавалеристов, с передовой линией сабельщиков, выстроенных в боевом порядке.

«Вперед, сабельщики!» — прозвучал приказ. Зазвучала труба, и с флангов каждого эскадрона, когда тот останавливался, чтобы выстроиться в линию, несколько отобранных для этой задачи людей расположились друг от друга на расстоянии двадцати ярдов, в двухстах ярдах от колонны; они вложили мечи в ножны и сняли карабины, взяв с собой боеприпасы справа. За вершиной второй возвышенности…

Постоянное мерцание на солнце позволило проницательным глазам генерала Эйри увидеть, что источником этого света являются кончики фиксированных байонетов; кроме того, в этих укрытиях скрывались многочисленные батальоны пехоты, которые тихо ждали момента, чтобы открыть интенсивный и смертоносный огонь по нашему небольшому отряду кавалерии, когда тот выдвинется достаточно далеко, чтобы обеспечить его полное уничтожение. Фактически, наш авангард, состоящий всего из двух небольших полков, внезапно оказался противостоящим шести тысячам солдат 17-й русской дивизии, засевших в засаде, а также двум артиллерийским батареям, бригаде регулярной кавалерии и девяти сотням казаков; все это находилось под командованием генерала Карловича Баура. Это была опасная — ужасная дилемма! Лорд Раглан понимал, что с одной стороны ему необходимо избегать столкновения, а с другой — обеспечить отступление 11-го и 13-го полков с полным сохранением чести. Для плохо обученных и нерегулярно вооруженных русских кавалеристов красивая и стройная формация наших гусар с их блестящими мундирами, а также наши элегантные легкие драгуны в сине-желтых цветах, у которых все мечи и украшения сверкали на солнце, стали причиной колебаний. Они не могли предположить, что у этого небольшого отряда есть еще большие силы поблизости, и боялись той самой ловушки, которую сами готовили для других; так они тихо и спокойно противостояли друг другу на расстоянии, недоступном для выстрелов из мушкетов, пока мы вместе с легкой и второй дивизиями, 8-ми гусарами и девятифунтовыми артиллерийскими батареями не прибыли на полном скаку, чтобы помочь нашим товарищам, и заняли позиции. После этого хитрые и жестокие москвичи поняли, что у них больше нет возможности для атаки, а храбрый Баур оказался в затруднительном положении. Когда полки пехотных дивизий прибыли, они выстроились в линию, и все их блестящие стальные штыки сверкали на солнце, пока они заряжались пулями и гильзами. Мы, кавалерийские подразделения поддержки, заняли позиции в левом тылу авангарда под командованием лорда Кардигана и быстро зарядили наши пистолеты и карабины, ожидая дальнейших приказов. В каждом из…

В своих кобурах у меня был шестизарядный револьвер. Мы находились так близко к авангарду, что могли слышать, как офицеры 11-го и 13-го полков призывали своих стрелков отступить.
«Отступите, стрелки!» — снова и снова раздавалось в чистом воздухе. «Сократите длину стремян, затяните ремни, перезарядите оружие и соберитесь вместе».
У всех билось сердце чаще, ведь теперь мы столкнулись лицом к лицу с врагом — для многих из нас это было впервые.
«Сохраняйте спокойствие, командиры эскадронов», — сказал полковник Беверли; его глаза светились необычным светом; казалось, этот свет распространялся по всему его красивому, загорелому лицу. «Соберитесь вместе, господа. Мы все привыкли к верховой езде, а это больше, чем могли сделать те русские. Клянусь! Я хотел бы увидеть, как они пытаются преодолеть каменистые препятствия. Через несколько минут, уланы, я повторяю, мы можем оказаться лицом к лицу с врагом; поэтому, когда мы окажемся в ближнем бою, помните советы из школы фехтования: „Смотрите в глаза противника, а не на его клинок“».
Я был командиром левого эскадрона; мое место находилось, конечно же, на расстоянии половины длины лошади перед флагом, который нес сержант Стэпилтон. Это был белый флаг с формой ласточкиного хвоста; на нем была изображена черепаха, а под ней — слова «За славу». В такой момент это имело огромное значение, ведь флаг шелестел на ветру. Мой тайный враг, мистер Беркли, был командиром отряда слева от меня, на некотором расстоянии. В этот захватывающий момент в его глазах было странное выражение. Я подумал, что он собирается подъехать ко мне и протянуть руку в знак прощения, ведь я знал, что прощение часто просится и даруется, когда люди сталкиваются со смертью. Но если это и произойдет, я буду безжалостен. Я вспомнил леди Луизу Лофтус и домик у Рекулверса, и решил, что мой суровый взгляд должен заставить его отступить. Я плохо представлял себе мысли, которые были у него в голове, и злые проделки, которые он собирался совершить против меня до того, как мы преодолеем высоты Альмы. В тот вечер…

Удивительно было то, что некоторые из наших солдат дразнили лошадей, стоящих в первых рядах, чтобы те били копытами. Лорд Раглан начал беспокоиться, что многочисленная кавалерия генерала Баура, желая немного потренироваться в бою, может решиться атаковать слабые силы графа Кардигана; поэтому стало необходимо как можно скорее отвлечь их внимание и передать этот приказ офицеру, для чего был отправлен генерал Эйри, чьи действия мы наблюдали с неудержимым волнением.
„Ваша бригада должна немедленно отступить, милорд, поочередно по эскадронам“, — сказал генерал, остановив свою лошадь и отдав честь.
Лорд Кардиган поклонился и отдал необходимые приказы о отступлении эскадронов.
„Правый эскадрон и левый — вместе — марш!“
Остальные солдаты 11-го и 13-го полков оставались неподвижными в седлах, с обнаженными мечами, ожидая, пока эскадроны, находящиеся с флангов, остановятся и повернутся лицом к противнику примерно в ста ярдах позади них. Только тогда наступала их очередь отступать. Таким образом продолжалось поочередное отступление.
Но как только оно началось, русская кавалерийская артиллерийская бригада генерала Баура выехала из укрытия и развернулась в боевой порядок на холме. Красный всплеск света от первого орудия заставил все сердца забиться быстрее; ещё не успели мы что-либо осмыслить, как одно за другим раздавались выстрелы, сопровождаемые облаками белого дыма, с зеленого холма. Затем здесь и там в рядах 11-го и 13-го полков появились пробелы: лошадь, улан или легкий драгун падали на землю; мы видели, как они корчатся от боли на траве. Но их товарищи снова собирались вместе, и отступление продолжалось спокойно и методично. Шестипудовые пушки, принадлежавшие войскам Кардигана, не могли нанести ущерба противнику; но девятипудовые пушки, сопровождавшие нашу бригаду, уничтожили многих русских у их орудий. С каждым выстрелом, раздававшимся в округе…

Воздух по-прежнему был вечерним; напуганные птицы летали вокруг, крича и беспорядочно махая крыльями, пока наконец не начали ползать у копыт наших лошадей. 11-й и 13-й отряды отступили дальше от нас, после чего пришла наша очередь отступать группами по три человека под прикрытием нашей артиллерии. Снаряды артиллерии попадали с такой точностью, что Беверли сказал, что через свой бинокль может насчитать как минимум тридцать пять русских драгун с их лошадьми, лежащих неподвижно на склоне — там наши девятифунтовые пушки навсегда выпустили свои «серебряные стрелы». До этого мы сдвинулись на десять шагов влево — это было к счастью для меня, ведь куст, который жевала моя лошадь, был разорван на куски снарядом диаметром пять дюймов примерно через секунду после этого. Если не считать славы, я не сожалел, когда мы получили приказ отступить, ведь здесь мы мало что могли добиться. Моя лошадь, по-видимому, чувствовала нашу опасность: снаряды русской артиллерии начали вспахивать землю у её копыт или пролетать мимо с таким звуком, от которого она вздрагивала. Она била копытами, царапала задними ногами, кусала уздечку зубами и издавала странные звуки.
— Боже мой! У нас один человек повержен! — взволнованно воскликнул мой помощник Джоселин, поворачиваясь в седле; мы увидели у нас за спиной лансера в синем мундире, лежащего на спине, его лошадь умчалась прочь, а трое русских солдат возились вокруг него; четверо драгун приближались, чтобы присоединиться к ним.
— Это бедный Рэкли, — сказал Стадхоум, подъехав ближе. — Пуля только что раздробила ему правую ногу.
— Полковник, могу ли я попытаться спасти его, забрать его тело? — спросил я поспешно.
— Конечно; но, Норклифф, будь осторожен.
— Кто пойдет со мной? — крикнул я, разворачивая свою лошадь.
— Я, сэр, — ответил сержант Дэшвуд.

— И я! — добавил Питбладо.
— И я! И я! — сказали другие, снимая копья.
— Спасибо, мои храбрые ребята! — воскликнула Беверли. — Нападайте на этих дьяволов, как на противника, и покажите им, что такое настоящая британская отвага!
Вместе с первыми шестью, кто заговорил, я помчался обратно туда, где лежал бедняга, не обращая внимания на выстрелы русских пушек и на трех стрелков в длинных серых пальто и синих кепках, которые, безуспешно выстрелив в нас из винтовок, убежали на встречу своим солдатам. Мы обнаружили бедного Рейкли уже мертвым; его одежда была почти снята, а тело ужасно изуродовано. Он всегда очень заботился о своем внешнем виде и старался выглядеть модно. Сколько раз мы смотрели на его усы, теперь покрытые пеной и кровью! Его красивое лицо было ужасно искажено, а униформа почти полностью исчезла — её сорвали с него жестокие русские грабители! Кошелек, часы и кольца тоже исчезли. Мы смогли лишь отрезать прядь его красивых каштановых волос, чтобы отправить их его бедной матери в Атлон. Вероятно, он ещё не был мертв, когда его настигли русские, так как на его груди была видна рана от штыка. У меня едва хватило времени это заметить, как мимо меня просвистел выстрел из винтовки типа „Мини“; и как только я вскочил в седло, раздался крик и грохот — мы вступили в схватку с семью русскими. Сержант Дэшвуд пригвоздил пехотинца к земле своим копьем и застрелил солдата из пистолета, который держал в руке. Огромный русский драгун с красным коротким носом, густой черной бородой и грубой зеленой униформой, украшенной красными косами, пробил стержень копья Питбладо, нанеся ему рану на плечо — такую рану многие офицеры-добровольцы отдали бы большие деньги за право иметь. Но, быстрее молнии, у Уилли появился меч, и после нескольких ударов он пронзил его шлем прямо до носа. Это был один из тех мощных ударов, о которых мы иногда читаем, но редко видим.

Такой удар, как тот, что Брюс нанес Бохуну, когда «сломал его хороший боевой топор» прямо перед шотландскими рядами. Это довольно напугало наших новых знакомцев, которые поспешили уйти, увлекая с собой двух пехотинцев. Затем мы вернулись в полк галопом; нам пришлось оставить тело бедного Рейкли. Что с ним стало, я не знаю; но любые следы его исчезли, когда мы проходили мимо того места на следующий день.

И так, когда сумерки опустились над сушей и морем — над равнинами Херсонеса Таврического и водами Черного моря — закончилась эта «первая попытка столкновения между Россией и западными державами». Лорд Раглан радовался стойкости и хладнокровию своих небольших сил кавалерии в уже забытом столкновении при Булганаке, которое было полностью затмлено более значительными событиями следующего дня.

«Бедный Рейкли», — сказал Беверли, когда мы постепенно собрались там, где прятались до начала боя, сняли снаряжение, пока конюхи снимали с лошадей уздечки. — «Бедный парень… лежит там сегодня ночью, изуродованный и без погребения… Это была его первая битва! Слава богу, его мать и сестра не видят его в таком состоянии, как мы! Но впереди ещё большие испытания».

«Ах, дурак, полковник!» — сказал Беркли, который после миновавшей опасности с жадностью курил сигару, в состоянии сильного возбуждения. — «Что вы имеете в виду?»

«Я имею в виду, что завтра мы увидим русских, чьи силы сосредоточены на высотах Альмы!»

Его слова были довольно пророческими; но все знали, что скоро придется сражаться. Мы передавали бутылку с вином из рук в руки, обмотались плащами и одеялами, чтобы как можно лучше переночевать. Мы, конечно, были менее беседчивы и веселы, чем раньше.

Мы уже почти забыли о нашем веселом друге, мистере Панче. Несомненно, каждый из нас думал о том, что судьба бедного Джека Рейкли может оказаться такой же, как и у него самого. Если бы это случилось со мной, пролила бы Луиза слезу по мне? Эта мысль причиняла боль! Мы больше не видели генерала Баура — он отступил к реке Альма ночью; но долго после того, как мы уже считали, что все закончилось, снаряд, последний выстрел, прилетел из пушки и вызвал новую тревогу. Питбладо, обработав свою рану, собирался накормить лошадь и положил кукурузу на жестяное блюдо на земле. Когда он чистил свою лошадь, он увидел большого ворона, который прилетел поесть кукурузы. Два раза он бросал в него камни, но тщетно — жадная птица упорно продолжала есть. В третий раз, вооружившись ещё одним камнем, он побежал к ней; тогда ворон взлетел на дерево и начал сердито кричать, словно ему тоже нужно было кормить кого-то, помимо себя. В этот момент снаряд диаметром в пять дюймов пролетел с другой стороны ручья и взорвался прямо там, где только что был Питбладо; его лошадь погибла. Таким образом, в этом случае ворон не стал предвестником беды, или, как с грустью сказал Уилли, глядя на свою умирающую лошадь: «Один ворон не предвещает беды». В будущем мне суждено было ещё увидеть этого храброго шлезвигца, который командовал русской разведкой под Булганаком; но есть анекдот, связанный с его происхождением и тем, как он стал солдатом, анекдот, такой достойный человеческой природы, и такой редкий среди нас — искренняя любовь к родине, что я прошу прощения за то, что рассказываю его здесь, так же, как рассказала его Беверли в нашем лагере — особенно потому, что его можно найти только в старой газете из Утрехта или в более редких мемуарах шотландского солдата-авантюриста графа Брюса, которые, вероятно, не доступны читателю. До окончания конфликта между Данией и герцогским домом Готторп, когда московские войска находились в Шлезвиге и Гольштейне, их кавалерией командовал генерал по имени Баур — солдат-авантюрист, который…

Он достиг своего ранга исключительно благодаря заслугам и храбрости; его семья и страна оставались тайной для всех, кроме него самого. Его войска захватили Хусум — небольшой морской порт у устья реки Хевер, а он со своим штабом жил в старом дворце герцога Карла Петера Готторпского, который впоследствии стал императором России, и правил здесь народом довольно авторитарно. Эта небольшая территория была прекрасным местом: зеленые луга были плодородными и богатыми, усыпанными золотистыми одуванчиками; высокие равнины были хорошо обработаны и покрыты колосьями кукурузы или густым клевером; фермерские дома из красного кирпича с ярко-желтыми крышами были чрезвычайно чистыми и красивыми; их необычные крыльцы были украшены пышными цветами, а грядки — великолепными георгинами. Ветряные мельницы весело кружились на ветру, а загруженные лодки с коричневыми парусами, сверкающими на солнце, лениво плыли по чистым водам реки к спокойному темно-синему морю, простиравшемуся вдали. Говорят, что Вальдемар и Пайн Ягер, Дикий Охотник, а также Грон Йетте никогда не уставали охотиться на русалок, которые сидели на слизистых скалах, расчесывали свои волосы и пели под светом луны. Всё было спокойно и так тихо, что добрые люди Шлезвига, их пухлые жены и красивые дочери, трепетали от страха перед бедами, которые могли принести им эти бородатые гости с Невы и Волги. Они ещё больше встревожились, узнав, что генерал московитов приказал вызвать бедного старика Михеля Баура, мельника у деревянного моста, а также его жену, которая с большими опасениями отправилась во дворец герцога, над которым развевался флаг с жестоким двойным орлом царей. «Не волнуйтесь, дорогие мои люди», — доброжелательно сказал русский генерал, когда они вошли в большой зал с опущенными глазами и трепещущими сердцами. — «Я хочу лишь оказать вам услугу: сегодня вы пообедаете со мной».

Ужинать — ужинать с ним, с генералом москвитян? Они правильно расслышали или их уши обманули? Затем он посадил доброго Михеля и его добрую жену Гретхен за стол среди великолепно одетых и ярко украшенных офицеров своего штаба — тех графов и полковников улан, гусар и кирасир, которые, с любопытством и удивлением глядя на такое необычное зрелище, кусали свои усы и высокомерно поднимали свои резкие брови; в то время как некоторые из молодых тайно смеялись над ужасом и растерянностью этой достойной пары. Однако, когда первый шок прошел, они с аппетитом ели изысканные блюда, к которым раньше совсем не привыкли. Москвитянский генерал, сидевший между ними во главе стола с доброй улыбкой на своем красивом лице — ведь оно было красивым, хотя волосы у него уже были редкими и седыми, — задал Михелю много вопросов о его семье и домашних делах: как идут дела на мельнице и как продается пшеница на рынке. Тогда Михель, едва осмеливаясь поднять глаза на орден с крестом и короной святого Андрея Русского, сверкающие на груди генерала, рассказал ему, что он старший сын своего отца, который много лет назад работал мельником на той же мельнице, ещё когда Фридрих V Датский, женатый на принцессе Луизе Великобританской, был ещё мальчиком. «Старший сын, говорите вы, Михель?» — «Да, господин генерал», — ответил мельник, нервно поправляя свои белые волосы. «Значит, у вас был хотя бы брат?» — «Да, господин генерал; бедный Карл. Он исчез». «Как это?» — «Одни говорят, что он стал солдатом, другие — что его унесли феи», — сказала Гретхен. «Мы с моей доброй женой молились за Карла много раз, хотя прошло уже столько времени с тех пор, как он пропал; и в его честь мы назвали нашего единственного сына».

— Карл тоже.
Услышав это, русский генерал был глубоко тронут. Увидев, что удивление его офицеров по поводу его интереса к этим скромным крестьянам уже невозможно сдержать, он встал, взял Михеля и его жену за руки и сказал:
— Господа, вы знаете меня лишь как солдата-авантюриста и часто хотели узнать, кто я такой, чью грудь украшены звездами и орденами император, и откуда я родом. Эта деревня — моя родина. В том разрушенном мельнице у деревянного моста я родился. Это мой брат Михель, а это его жена Гретхен! Я — Карл Баур, сын старого Карла, мельника из Хусума. Здесь я был ребенком, прежде чем отказаться от своего пыльного мельниковского костюма, чтобы стать солдатом. О, брат Михель, кто же тогда мог предсказать настоящее? — добавил он на их старом родном диалекте, обнимая пораженную пару.

Меня должны были украсть в ночь Святого Иоанна золотоволосые стильвольки из болот или ворчливые старые тролды в красных шапках, которые жили среди зеленых холмов; но этого не произошло. Я стал гусаром у герцога Карла Петера Готторпского и дослужился до того, кем вы меня видите — генерала кавалерии у нашего отца-императора! Так выпейте полный кувшин нашего датского пива, брат Михель; выпейте за старые времена нашего детства и не бойтесь. Я знаю, что наше поместье — всего лишь одно из бедных бауэрхафенов, которые делятся в зависимости от количества плугов; но завтра ваше хуфе станет фрайхуфеном, Михель, свободным от всех обязанностей, даже перед герцогским бейлифом или королем Дании.

На следующий день генерал обедал в старой мельнице, где сидел на том же твердом стуле, на котором сидел в детстве, ел свой шлезвигский гроут с...

Роговая ложка с деревянной тарелки. В память о прошлых временах он поставил мраморный крест над могилой своих родителей. Через три дня после того, как прозвучали трубы и армия ушла из Шлезвига, чтобы больше не вернуться, генерал — тот самый генерал Бауэр, который служил под командованием Суваррова в знаменитых кампаниях в Италии — обеспечил достаточными средствами своих бедных родственников и отправил единственного сына мельника, носившего то же имя — Карла, в дворец для получения образования. Карл добился высокого положения при дворе царя, и именно его сын, Карлович Бауэр, устроил столь хитроумную ловушку для нашего авангарда у Булганака — ловушку, которая, к счастью, оказалась бесполезной благодаря мастерству и предусмотрительности нашего лидера, доброго и храброго лорда Раглана.

ГЛАВА XXXVI.

Отпустите меня! Наступает день,
Утро освещает мои глаза;
Смерть трясет это смертное тело;
Но душа никогда не умрёт!

Отпустите меня! Утренняя звезда сияет,
Озаряя небеса;
Её свет озаряет меня,
Ведя меня в страну любви!
ПЕСНИ ПИЕТИСТЫХ ПЕВЦОВ.

Укутавшись в плащ и одеяло, я погрузился в беспокойный сон рядом с обломками разрушенной стены — возможно, границей заброшенного татарского сада. Меня разбудил сержант Стэпилтон из моего отряда.
— Простите, сэр, что беспокою вас, — сказал он извиняющимся тоном. — Но когда я возвращался с реки с водой для раненых лошадей, я наткнулся на француженку, по-видимому, умирающую. Я подумал, что её нельзя оставлять там, где она лежит, и если бы вы могли подойти и поговорить с ней...
— Конечно, — ответил я, вскакивая. — Где она?
— Рядом с оливковым рощем, примерно в расстоянии выстрела от наших передовых сторожей. Вы можете отправить меня вперед в качестве проводника, сэр.
Оставив спящих офицеров, я пошел вместе со Стэпилтоном; у меня дрожали конечности, а зубы стучали. Утро ещё было темным, но красная полоска света над холмистой местностью, расположенной между нашим левым флангом и дорогой на Перекоп, указывала на то, что скоро наступит рассвет. Вокруг царила тишина; лишь время от времени слышалось ржание лошадей. Здесь спали тысячи наших солдат, или просто дремали, понимая, что проходящая ночь может стать для них последней в мире живых, а наступающий день принесет им опасность... и смерть! На холодном сентябрьском ветру я слышал шум реки Булганак, текущей по каменистому руслу. Между рекой и нашим лагерем виднелись силуэты кавалерийских разведчиков, сидящих в седлах, закутанных в плащи, с карабинами на бедрах. Передовые сторожа, закутанные в теплые пальто, стояли неподвижно, держа оружие наготове; их лица были обращены на юг, откуда, как все знали, находился враг. Пройдя мимо легкой бригады, где каждый солдат спал рядом со своей лошадью, я споткнулся о спящего человека; это оказался врач. Я попросил его пойти с нами.

Что он и сделал без колебаний; и, под руководством Стэпилтона, мы направились к оливковой роще. Когда мы покидали лагерь, врач спросил: — Видите ли вы тот пар, который постоянно поднимается с земли? — Да, — ответил я, не в силах сдержать дрожь, — я достаточно видел его в Варне. — Вы правы, — продолжил он тихим и внушительным голосом, — этот бледный, синеватый, зловонный пар — это пар холеры; это всегда плохой знак. К закату завтрашнего дня у нас будет много больных, и Бог знает, насколько уже полно списки больных. Почти все женщины и дети из моего полка были похоронены вчера у дороги. Больная француженка, если я не ошибаюсь, вы так сказали, сержант? — заметил он, возвращаясь к текущим делам. — Да, сэр, — ответил Стэпилтон, отдав честь. — Странно! Что привело её сюда? Французы сейчас далеко слева от нас, а также сзади. Полагаю, вы слышали о том, что произошло сегодня вечером, капитан Норклифф? — Где? — В штабе. — В той небольшой постоялой избе у Булганака, где лорд Раглан проводит ночь? — Именно. Маршал Сен-Арно, в сопровождении полковника Трошие из императорской армии, приехал туда, чтобы обсудить план атаки на завтра. Значит, как бы то ни было, наша роль в завтрашней операции уже определена; а теперь, сержант, ваша француженка. — Она здесь, сэр, чтобы сама объяснить своё положение, если сможет, бедняжка. Рядом с оливковой рощей, под грубым одеялом, лежала женщина, о которой говорил Стэпилтон.

— Холера! — сказал хирург, откинув одеяло и встав на колени рядом с ней. — Холера, причем уже в последней стадии. Пульса не чувствуется, конечности холодные и окоченевшие, лицо ужасное, силы иссякли. Я здесь бесполезен, — добавил он тихим голосом. — Ещё немного времени — и всё закончится.

Из своей охотничьей фляги он налил немного бренди между губ страдающей женщины; по её белому чепцу и чёрной серой одежде я понял, что это монахиня-милосердница. Подойдя поближе, представьте мои чувства, когда в полумраке рассвета я узнал бледные, искажённые гримасой страданий черты сестры Аршанж — мадемуазель де Шаверондье! Из меня вырвался крик скорби и изумления. Все воспоминания о её доброте, когда я лежал больным в доме армянского купца в Варне; о её искренности, чистоте и самоотверженности; все воспоминания о её истории, о её счастливом доме среди гор Божоле, о том, как и почему она посвятила себя Богу и делам милосердия; её простая вера в магию и чудеса, её детская любовь и благочестие; её забота о брате Клоде, храбром офицере из полка Канробера, о его жене Сесиль Монталле и о жестокой Лукреции, чья месть принесла им всем страдания — всё это, говорю я, навалилось на меня, как поток, пока я стоял, ошеломлённый, рядом с умирающей девушкой, умирающей как изгнанница в этом диком и варварском месте, — и это глубоко тронуло меня. Оставить её умирать в таком состоянии, без заботы и внимания, было невозможно. Но что же делать? Как помочь ей? Уже звучали трубы кавалерии и рога пехоты, сигнализирующие о подъёме и сборе, и армия быстро снаряжалась — тем быстрее, что не нужно было ни разбивать палатки, ни собирать багаж. Каждый солдат занимал своё место там, где спал; кавалеристы садились на лошадей, а артиллеристы запрягали своих коней...

Они начали подготовку к походу, и задолго до того, как залив Каламита засиял в свете восходящего солнца, вся британская армия уже двигалась в направлении Альмы. Мой друг-хирург, поняв, что больше ничего не может сделать — возможно, у него и так было достаточно пациентов в других местах, — предложил перед отъездом поместить её в одну из повозок медицинского корпуса; но поскольку он заверил меня, что она проживёт не более часа, я отправил Стэпилтона, чтобы тот объяснил всё полковнику Беверли. Через несколько минут он вернулся вместе с Питбладо, Ланти О’Реганом, моим конюхом, ещё четырьмя уланами и нашими лошадьми, а также с разрешением «позаботиться о моей больной подруге, но при любых обстоятельствах не отставать более чем на десять минут от арьергарда», ведь дивизия генерала Боске уже быстро наступала с нашего правого фланга, и француженку, возможно, было бы лучше передать её собственным людям. Мы перенесли её в оливковый кустарник, подальше от проходящих войск; ведь наш авангард под командованием лорда Кардигана — «Личная гвардия принца Альберта» в своих синих куртках и алых пелиссадах, украшенных блестящим кружевом, а также 13-й лёгкий драгунский полк — снова переправлялся через реку Булганак, смеясь и шутя, словно это была лиса, собирающаяся выскочить из укрытия в болотах Линкольншира, а не орды южной и западной России, находившиеся перед ними. С помощью трёх бочонков и лошадиного покрывала мы импровизировали нечто вроде того, что французы называют дневным шатром, чтобы спрятать её и скрыть её страдания. Затем у меня возникла мысль о том, что я могу сделать, если она выживет дольше, чем разрешил полковник. Мог ли я оставить её в этом диком месте умирать в одиночестве, без погребения, только на растерзание волкам и хищным птицам? Увы! Очень короткое время решило все мои сомнения и страхи. Недалеко от нас стояла тихая и сочувствующая группа — мои семь улан, каждый у головы своей лошади, опираясь на копьё, и они ждали меня. Если они и разговаривали, то шёпотом, ведь они искренне сочувствовали девушке, этим французским сестрам.

Щедрость этой девушки восхищала всю армию. Я омывал её губы разбавленным бренди, когда она наконец, впервые, узнала меня. Тогда на её ужасном лице появилась лёгкая улыбка радости, и она начала говорить — с трудом, хрипло и через долгие паузы.
«Теперь моя очередь; но я умираю, видите ли, мон фрер», — сказала она, — «умираю. Многие из моих сестёр умерли в лагере — но… но так, как я, — мало кто».
«Действительно, мало», — ответил я тихим, печальным голосом.
«В страстных молитвах за покой моей души вы не найдёте утешения. Я не говорю это в упрёк, но молитвы „Dies Iræ“ и „De Profundis“ никогда не будут произнесены надо мной, потому что я умираю… умираю так!» — сказала она тихим, пронзительным голосом, закрыв глаза.
К моему горю добавилось смятение: я не понимал, чего желает или что имеет в виду эта бедная девушка. Но я умолял её рассказать, как она оказалась одна и больная. В ночь, когда она, сонная и уставшая, незамеченной упала с французской повозки, её нашли казаки-разведчики и унесли с собой в насмешливом триумфе; но, обнаружив, что её поразила смертельная чума, они варварски бросили её в Булганак. Она добралась до берега и направлялась к нашему лагерю, но болезнь развивалась настолько быстро и стремительно, что она оказалась в том состоянии, в котором её нашёл Стэпилтон. Такова была короткая история, которую она рассказала мне с долгими, мучительными паузами; её голос иногда становился настолько тихим, что мне приходилось прикладывать ухо к её губам.
«А теперь, — добавила она с божественной улыбкой, которая вернула многое от великолепия её лица, — я так счастлива… так рада, что умру!»
«Почему, сестра моя?»
«Чтобы не жить дольше; ведь тогда я, неизбежно, каким-либо образом оскорблю небеса», — ответила бедная девушка. «Я исповедалась дважды…»

Несколько дней назад я умру в мире и прощу тех казаков… Мой друг, мой брат… Ты закроешь мне глаза, увидишь, как меня похоронят… Обещай мне это! Я могла ответить ей лишь слезами; странным казалось то, что вокруг этого места, где разворачивалась эта торжественная сцена, когда дух этого доброго человека находился между вечностью и временем, тысячи солдат нашей армии — кавалеристы, пехотинцы, артиллеристы — с боеприпасами и припасами проходили под ярким утренним солнцем в направлении перевала Булганак. Вокруг царила жизнь воина: блеск оружия, суета… Но в том оливковом саду царили смерть, возвышенное смирение и страдания. «Тебе сейчас больно?» — спросила я, когда у меня возникла такая мысль. «О, нет… Боль давно прошла. Если бы я могла прожить до трех часов дня, я бы умерла ещё счастливее». «Почему именно в три?» «Потому что в это время наш Пресвятый Господь отдал свою душу на Голгофе!» — сказала она с энтузиазмом; её лицо озарилось странным светом. Когда она беспокойно обернулась, её взгляд упал на сержанта Стэпилтона и лучников; она призвала их подойти и благословила каждого из них; они слушали, склонив головы, и сняли шапки. Я была глубоко тронута и отошла на шаг-два в сторону. «Небеса всегда были ко мне добры», — пробормотала она на ломаном английском, пока сержант положил ей под голову свой плащ в качестве подушки. «Ведь, как вы, наверное, знаете, господа солдаты, моя мать посвятила меня небесам; я — дитя Святой Девы». Бедный Стэпилтон, достойный, но простодушный англичанин, выглядел довольно растерянным от этих слов; но мой ирландский слуга понял её.

— Истинно, мисс, — сказал Ланти, вытирая глаза кисточками своего желтого пояса. — О, как быстро она стремится к славе, бедное дитя… Она совсем не думает о себе; она молится за нас, ребята.
— Сегодня умрут и другие люди, ведь до наступления ночи состоится великая битва — я это знаю.
В тот момент сквозь просветы среди оливковых деревьев мы увидели полк пехоты, марширующий плотными колоннами; впереди шла музыкальная группа, развевались флаги, а бэйонеты сверкали на солнце. Это был наш 88-й полк, известный своей храбростью; во главе колонны ехал полковник Ширли, а барабаны и флейты наполняли небо звуками мелодии «Молодая лунная ночь». Она с тоской смотрела на эти колонны; там было столько жизни, а здесь — столько смерти! Затем, сжав свои бледные, дрожащие белые руки и закрыв глаза, она начала повторять короткую молитву на латыни за тех, кто должен был погибнуть с обеих сторон — как русские, так и англичане.
Из этой молитвы я помню лишь одно предложение:
«О, самый милосердный Иисус, любитель душ, омой кровью Своей грешников всего мира, которые сейчас находятся в агонии и умрут сегодня!»
Затем, прошептав что-то о своей «матери, которая на небесах и молится за нее перед Богом-Матерью», чистый дух этой француженки ушел в черную ночь вечности. Мы стояли молча некоторое время; нас ничто не беспокоило, кроме звуков отступающих войск с правого фланга, а затем снова вспомнились приказы полковника. Даже если бы мне предстояло прожить тысячу…

Я никогда не забуду тот спокойный, умиротворяющий, но в то же время печальный отпечаток, который произвала на меня смерть этой бедной девушки. Я закрыл ей глаза; её длинные темные ресницы легли на бледные щеки, откуда уже никогда не поднимутся. Она лежала под бедным ковриком, выглядя такой спокойной, с мирным и прекрасным выражением на своем сладком мертвом лице. Её руки были сложены на груди; черный крестик выпал из её рук; но Ланти О’Риган аккуратно положил его обратно и нежно сомкнул вокруг него её окоченевшие пальцы. При этом у Ланти в горле раздался громкий всхлип. Смерть вернула сестре Арчанджей всю ту странную красоту прошлых дней; я не мог смотреть на нее, лежащую там, такую спокойную, такую белую и неподвижную, не чувствуя, как наполняется мое сердце. Ведь, видя столько самоотверженности, бедности и милосердия, сочетаемых с миром и доброй волей ко всем людям — к христианам и османлам, к друзьям и врагам одинаково, — мне казалось, что именно такие люди, как она, составляют царство Божье. Я поцеловал лоб мертвой девушки, пока мы накрывали ее ковриком, готовясь к ее захоронению, ведь у нас не было ни минуты потери времени. Земля была мягкой, и у нас были только лезвия мечей и руки для копания; но нам удалось вырыть яму глубиной около трех футов. С почтением, словно она была их сестрой, мои товарищи положили ее туда, а затем насыпали землю поверх нее. Она лежит в том небольшом оливковом рощице, примерно в миле от Булганака, и покоится в так называемой непосвященной земле; хотя пепел этой сестры милосердия мог бы принести благословение городу султана. Мы сели на лошадей, приложили их к полной скорости, и вскоре, обогнав арьергард, догнали нашу бригаду и вновь присоединились к полку. К этому времени вся армия уже двигалась для захвата позиций у Альмы, и наш правый фланг уже почти слился с левым флангом французской колонны под командованием генерала Боске, поскольку союзники продвигались вместе.

ГЛАВА XXXVII.

Новости о битве! — новости о битве!
Слушайте, это звучит по улицам!
А арки и мостовые
отдают эхом шагов спешащих людей.
Новости о битве! — кто их принес?
Новости о победе! Кто мог принести
вести от нашей великолепной армии?
Приветствия от нашего храброго короля?

ПОЭМЫ ШОТЛАНДСКИХ КАВАЛЕРОВ.

Пока происходили все эти события у берегов Эвксина, на шотландских лесах распространялись тусклые оттенки осени; редко можно увидеть эту местность более привлекательной, чем тогда, когда её красота увядает, и успокаивающая печаль смешивается с нашей радостью.
Длинная трава в тенистых местах становится влажной: там роса опускается рано в сумерках и остается там долго после восхода солнца. В долине Калдервуд темные листья каштанов сменялись золотисто-желтыми листьями лимонного дерева; его хрупкие листья среди первых опадают под порывами осеннего ветра.
Уже первые листья — добыча ранней поры года — лежали в длинных тенистых аллеях или скапливались кучами там, где их собирал ветерок, вокруг колодца Якова V, живой изгороди из тиса и травяных дорожек древнего шотландского сада, где, согласно преданию, Анна…

Дания флиртовала с прекрасным графом Гоури. Там астры и далии по-прежнему соперничали за место с старомодными эхинацеями. Лето прошло; но корзинки и великолепные красные маки всё ещё росли среди жёлтых остатков растений или на зелёных склонах холмов; алые кизилы и шиповники украшали живые изгороди, а жуки клевали сладкие яблоки в саду. Тени летающих облаков пролегали над зелёными склонами гор, над высоким конусом Ларго, над округлыми холмами Ломондс — Мамеллами Файфа, как их назвал один французский офицер. Бриз с Германского моря дул по длинной, плодородной местности Хоу, принося к ушам тихий блеяние скота из лесов Фолкленд и из многих уютных домов. Осень в долине Колдервуд была прекрасной; но старый замок казался пустым и тихим, а сердце Коры было печальным, потому что…

Великие события надвигались, и каждый час приносил новые новости. Она знала, что тот же осенний солнце, которое красило в бурый цвет леса Шотландии, освещало пути её солдат к смерти и опасности у реки Альма. Бывали моменты, когда Кора думала, что, как бы горько это ни было, эта безнадёжная печаль из-за отсутствия любимого человека могла бы быть такой сладкой — как же горько сладкой! — если бы Ньютон любил её в ответ. Ах! Тогда всё не было безнадёжно; но Ньютон любил другую, которая тоже любила его. Но любила ли та другая его так же сильно, как она, бедная, тихая Кора? И будет ли она любить его всегда? Когда же она слышала пения золотокрылого воробья среди лип, слова древней песни казались ей по-настоящему близкими, когда она напевала их про себя.

На липе сидела птица и пела свою песню; она пела так сладко, что, когда я это слышала, мое сердце возвращалось назад — в тот место, которое я помнила; там оно видело розовые деревья и снова вспоминало мысли о любви, которые я хранила там давным-давно.

Мне кажется, прошло тысяча лет с тех пор, как я сидела рядом со своей возлюбленной; однако быть чужой столько времени — это не было моим выбором, а судьбой. С тех пор я не видела цветов и не слышала сладкого пения птицы; все мои радости прошли слишком быстро, а печали — слишком долго!

Дамы собирались присоединиться к армии Востока в качестве медсестер! У неё возникла одна идея, но затем она отказалась от неё, ведь Кора не была из тех решительных британских женщин, а была доброй, добросердечной, искренней и благородной шотландской девушкой. Женщины Шотландии всегда избегают публичности; кажется, что публичная жизнь не является ни их сильной стороной, ни их ролью.

«Ах, ох!» — подумала Кора. «Что, если это не просто разлука, а потеря навсегда?»

Битв ещё не было; но уже многие погибли в Варне, в Скутари и в других местах от лихорадки и холеры. Поэтому, когда она бродила одна по аллеям сада, мимо старого камня памяти о битвах в лесу, мимо Аддерс-Крейга или колодца короля Якова, она плакала, вспоминая живого молодого лансера, которого видела в последний раз, когда он отправлялся на Восток, и тем более своего раннего друга детства и двоюродного брата, который в детстве так любил её дома.
Когда Кора говорила или старик Уилли Питбладо читал, что лансеры сели на корабль, что они прибыли в Гибралтар, на Мальту — что они находятся в Варне или где-то ещё, он замирал и с тоской поднимал взгляд, спрашивая: «Ещё нет никаких новостей о моём Уилли?»
«Но в газетах тоже не упоминается капитан Норклифф».
«Ах да, верно, мисс Кора», — бормотал старик, качая головой от таких странных пропусков.
Тревога, любовь и страх портили здоровье бедной девушки. Она то была смиренной и кроткой, то вспыльчивой и раздражительной. Хотя она часто была поглощена собой, она старалась проявить веселье, чтобы доказать окружающим, что это не так. Порой она была благодарна за сочувствие, а порой раздражалась им; её желание получить новости об армии на Востоке стало предметом догадок — можно ли назвать их дружескими? — среди таких острых на ум женщин, как мадамы Спиттал и Раммерскейлз, жена приходского священника или излишне любезная миссис Уидлтон, подруга деревенского адвоката.
Чтобы добавить к её неприятностям, у неё появился новый поклонник — молодой мистер Брасси Уидлтон, начинающий юрист-фанатик, который занимался делом, связанным с залогом за часть имущества Колдервудов. Поскольку сэр Найджел поддерживал его, будучи его соседом, покровителем и начинающим юристом, она видела его в качестве гостя довольно часто, чего ей совсем не хотелось.

В долине Глен. Кора всегда становилась крайне раздражительной, когда приходили письма от её английских подруг из Кента. Однако её переписка с Чиллингхэм-Парком со дня ухода полка из Англии становилась всё реже — почему именно так, никто не мог точно сказать. Письма Луизы обычно были полны веселья и рассказов о мире моды, со всем его блеском и бессердечной легкомысленностью. Что касается войны и наших бедных солдат на Востоке, она обращала на них внимание не больше, чем на часы Сент-Пола или прошлогодний снег. В её последнем письме шла речь исключительно о повышении моего лорда Слаббера до маркизата (пропустив промежуточные титулы виконта и графа), а также прилагалась вырезка из модного утреннего журнала, в которой сообщалось, что «король гартеров» подарил этому знатному дворянину «плащ с украшениями, помимо трех голов гуффинов из великой англо-нормандской линии де Гуллионов; право носить этот плащ было предоставлено четвертому барону этого знаменитого рода величайшим из Плантагенетов, когда этот рыцарский монарх подвесил шотландскую графиню Бьюкен за стены Беррика на четыре года в железной клетке, а могущественный и храбрый лорд Слоббир де Гуллион был капитаном отряда из трехсот лучников». Это вызвало у её отца первый искренний смех за долгое время — ведь и он тоже стал немного угрюмым и раздражительным. «Три головы гуффинов! Кора, это просто замечательно!» — сказал старый баронет, продолжая смеяться. «Очень забавно, как английские снобы из знатных семей хвастаются своим происхождением от простолюдинов Вильгельма Нормандского, так же как наши шотландские снобы любят возводить свое происхождение к саксонским воинам, бежавшим из Хастингса, или к диким датчанам, которых мы победили при Лункарти и в других местах. Ещё до всего этого в долине Глен были Калдервуды! Что говорится в старой песенке?»

Калдервуд был красив на вид…

Когда он прибыл в Кэмелтри;
но Колдервуд был ещё прекраснее,
когда он раскинулся над холмом Кроссвуд.

Старый друг сэра Найджела, генерал Раммерскейлз, лежал дома из-за подагры и лихорадки джунглей, а их политический друг Ликспиттл отсутствовал в парламенте — где, как настоящий шотландский депутат, он просто заполнял место в зале, голосовал вместе с лордом-адвокатом или большинством, работал во всех комитетах (за что получал вознаграждение); но, конечно же, оставался равнодушным как к интересам Шотландии, так и к интересам индейцев сиу.

Теперь, когда сэр Найджел почти постоянно проживал в старом поместье — «Место Колдервуда», как его прозвали, — он немного поддался меланхолии своей дочери. Мысли о двух погибших сыновьях — Найджеле, павшем при Гуджерате, о его любимом сыне Арчи, а также о племяннике, единственном сыне его любимой сестры, который подвергался всем опасностям болезней и войн в Турции, снова и снова возвращались к нему, пока он бродил по комнатам и под старыми липами, которые в детстве часто отдавали эхом их голоса; он думал о том, как после его смерти перейдут к другим старинные владения и титул, впервые присвоенный королем Карлом сэру Норману Колдервуду, Первому баронету Шотландии, — событие, которое, как он знал, рано или поздно должно было произойти; ведь, хотя он и оставался крепким и здоровым, он чувствовал, что теперь ему казалось, будто у него на спине стоит камень или два, он часто уставал после небольших усилий, и ему становилось трудно управлять этим могучим конем Сплинтербаром.

Даже старая песня Коры «Чертополох и роза» только усиливала его печаль — заставляла его вспоминать тех, кто пел её давным-давно; тогда он заказывал ещё одну бутылку того редкого, кремового старого красного вина, которое…

Биннса держали среди паутины, в определённом углу подвала, только для себя.
Верный старик Дэйви Биннс! Он поседел, побелел и лысеял, служа семье Калдервудов, как и его отцы до него, а также многие другие слуги в том старинном шотландском доме — доме, действительно, «древних времён». Если бы его уволили за ненадлежащее исполнение обязанностей, он бы решил, что наступил конец света, и, несомненно, категорически отказался бы уходить; ведь Дэйви принадлежал к той категории слуг, которая исчезает даже в Шотландии и Ирландии; а из соседнего королевства, боюсь, они уже давно исчезли.
В сопровождении старого Уилли сэр Найджел и один-два друга время от времени стреляли по перепелам в рожках или на репных полях; но когда состоялась первая охота с собаками, их хозяина не было рядом.
Тщетно звучали рога на склонах Ларго и в лесу Балкаррис; тщетно собаки лаяли, виляли своими прямыми хвостами. Охотники мчались через дамбы и канавы, мимо озёр, болот и гор; но сэр Найджел скорбел в своём доме в долине, а его любимые охотники, Салин и Сплинтербар, были забыты в своих стойлах.
Почему так произошло?
В воскресенье в конце сентября — воскресенье, которое многие, наверное, помнят с грустью — таинственным образом, словно носимое ветром, по всей земле распространился шепот о великом событии, произошедшем далеко-далеко; и этот шепот нашёл отклик во многих сердцах и домах Англии — во многих ирландских хижинах и шотландских долинах — во многих высоких и простых жилищах.
В старинной деревенской церкви Калдервуда во время утренней службы этот шепот передавался от уха к уху среди прихожан, даже до…

Старый проход церкви Святой Маргариты, где сидела Кора — её сладкие, искренние глаза были устремлены на проповедника, хотя мысли её были далеко отсюда. Она сидела рядом со своим отцом на вырезанном из дуба стуле, над которым висели гербы; ведь он был правителем всей долины и поместья — маленьким королём, но очень добрым среди местных крестьян.
И вот в этот спокойный, солнечный летний утро, когда только шелест дубовых лесов или чириканье птиц в гнёздах среди готических резных узоров нарушали тишину, в эту долину дошли слухи — неясные, странные; никто не знал, откуда они появились. Говорили, что далеко-далеко на Востоке состоялась большая битва, и мы потеряли четыре, пять, а некоторые говорили, что даже шесть тысяч человек; но, слава Богу, мы одержали победу.
Прервав свою проповедь, старый священник, чьи глаза зажглись, а щеки покраснели — как это никогда не бывало при рассказе о кровавых войнах евреев и египтян, — объявил эту новость с кафедры, добавив (это была первая ложная слух): «Герцог Кембриджский пал во главе гвардии и наших собственных горцев, когда вёл их с мечом в руке вверх по склонам Альмы».
Все взгляды обратились к проходу церкви Святой Маргариты: сквозь расписные окна жёлтые солнечные лучи освещали серебристые волосы сэра Найджела и гладкие тёмные косы Коры. Все знали, что у них есть дорогой родственник на том далёком поле. Когда священник попросил людей молиться вместе с ним за тех, кто может погибнуть, а также за вдов и сирот павших, напуганные и тревожные крестьяне с искренними, смиренными и раскаянными сердцами присоединились к его молитве.
Кора закрыла лицо платком; а старик Питбладо огляделся вокруг с мрачным и строгим видом, как любой из сторонников Ковенанта, носивший синюю шапку; но сердце бедняги было полно слёз, пока он молился небесам.

Чтобы его Уилли мог остаться в безопасности. К тому же, будучи уроженцем Файфа, он разделял тот старинный, укоренившийся страх перед солдатской службой, свойственный этому полуострову, — тот страх, возникший в те мрачные дни, когда пехотинцы из Файфа нашли свою смерть на поле битвы при Килсайте.
Ещё до того, как красное осеннее солнце скрылось за зелеными холмами Клакманнана, электрические провода сообщили о прохождении армии Альмы по всей территории страны — сигналы распространялись по всей Европе, от берегов Босфора до берегов Шаннона.
Но в ответ на сообщение, отправленное сэром Найджелом в Военное министерство — телеграмму, написанную с целью облегчить его любовную муку, — пришел короткий, но ужасный ответ:
«Имя вашего племянника в числе погибших!»
«Папа… папа… среди погибших!» — воскликнула Кора, когда первый приступ горя прошел.
«Но я не теряю надежды, Кора», — сказал старик, в замешательстве гладя её и не зная, что сказать, вспоминая ту острую боль, которую принесла ему газета из Гуджарата, когда он там прочитал имя своего старшего сына, своей надежды — красивого и сильного Найджела.
«О, не говорите мне о надежде, папа. Бедный Ньютон… я так его любила! Я не осмеливаюсь надеяться!»
«Дорогая Кора, у нас нет подробностей. Возможно, он пропал без вести. Я слышал о многих, кто вернулся в таких условиях в старые времена на Пиренейском полуострове. Мой старый друг Джек Озвальд из Данника — один из них; но его всегда находили под кучей мертвецов или что-то в этом роде».
«Но в телеграмме четко сказано: среди погибших… его тело, его бедное, изуродованное тело, должны были увидеть…»
«Полковник Беверли напишет мне. Через несколько дней мы узнаем все подробности».

„Даже если бы он был лишь ранен, я бы была несчастна; но знать, что он мертв — мертв! Ньютон мертв, похоронен далеко-далеко чужими людьми, среди чужих людей, и что я никогда, никогда больше его не увижу! О, папа — мой дорогой папа!“ — воскликнула она, бросившись ему на грудь. — „Я очень любила Ньютона — гораздо сильнее, чем жизнь!“ И так в своем горе она выдала великую тайну.

ГЛАВА XXXVIII.

Битва началась; в мгновенных вспышках
Яркий молнии освещают холмы,
Разрываются громкие снаряды, вокруг свистят пули,
А громкие залпы пушек добавляют ещё больше шума.
Облака, собирающиеся над полем боя,
Покрывают всё это место ещё более густой тьмой.
Как бурные волны на поверхности океана,
Они распространяются по всему полю боя,
И их белые «венки» опускаются на головы солдат.

После того как войска пересекли Булганак, был введен строгий порядок: запрещалось бить в барабаны или играть на трубах. Разрозненные отряды русской кавалерии обыскивали всю местность перед нами; пока они мчались туда-сюда, виднелись блеск казачьих копий, вспышки из карабинов или сверкание мечей.

Лезвия мечей и доспехи время от времени сверкали среди рощ терпентинных деревьев и среди скалистых участков местности. Поэтому мы, британцы, не могли полностью понять характер местности, к которой приближались, в то время как французы шли прямо и уверенно к высоким утесам, которые были тщательно изучены с моря с крайней правой стороны; они собирались штурмовать эти утесы вместе с деревней Алматамак, используя штыки. В девять часов колонна Боске на нашем правом фланге остановилась и тихо сварила кофе, в то время как наши войска все еще с трудом продвигались по неровной местности, чтобы приблизить наш фланг к их флангу. Теперь, далеко за расположенными колоннами союзников — теми длинными, яркими линиями штыков, вертикальных стволов орудий и развевающихся флагов, сверкающих на солнце прекрасного утра — мы видели темный дым от военных кораблей, поднимавшийся в чистое небо; они медленно приближались к берегу в поисках возможности открыть огонь по высоким позициям русских. В двадцать минут десятого мы услышали первые выстрелы пушек — они стреляли по императорским войскам, находившимся позади телеграфной станции, которая находилась на расстоянии почти пяти тысяч метров от берега. Произошло еще два длительных привала, во время которых происходили окончательные консультации между лордом Рагланом и маршалом Сен-Арно; но мы продолжали приближаться к месту предстоящего сражения. Перед нами протекала река Альма — живописная река, берущая начало с западных склонов гор Чатырдаг в Крымской Татарии и впадающая в Черное море примерно в двенадцати милях от Севастополя. Ее южный берег возвышается над живописными скалами, которые в некоторых местах являются крутыми, и заканчивается высоким утесом, нависающим над морем. Эту мощную позицию должны были защищать от нас более тридцати девяти тысяч русских солдат и сто шесть орудий под командованием князя Александра Меншикова, одного из самых выдающихся генералов императора.

Он родился сыном бедного пекаря, но теперь обладал высшим гражданским и военным командованием на Крымском полуострове. Во время осады Варны пуля из турецкого орудия серьезно его изуродовала, и поэтому ненависть к народу и вере османлей была у него глубокой и страстной. Его мастерство не соответствовало его самонадеянности; он был уверен — как говорилось в письме, найденном в его карете капитаном Трэверсом после битвы, — что если три вторгшиеся армии не будут разгромлены при Альме, он сможет удерживать ее холмы в течение трех недель, пока император не отправит ему подкрепления с степей Бессарабии.

В двух милях от устья реки Альма располагалась живописная маленькая деревня Бурлюк. Теперь она была в огне, а дым от пожара клубился среди виноградников, покрывавших склоны между рекой и подножием скал, вдоль которых виднелись вражеские позиции русской армии. Эти позиции простирались на две мили вдоль холмов, пересекаемых глубокими ущельями. На каждом хребте располагались мощные артиллерийские батареи, контролировавшие подступы к ним; вдоль склонов гор были вырыты глубокие траншеи, в которых располагалась пехота.

На склоне холма Кургане, возвышающегося на высоту шестисот футов над рекой Альма, была построена огромная батарея, образующая две стороны треугольника; в ней находилось четырнадцать тяжелых орудий, тридцать два 32-фунтовых орудия и двадцать четыре 12-фунтовых гаубицы. К этой батарее вел подъем, контролируемый еще тремя батареями, имевшими в своем составе двадцать пять орудий. Задачей Легкой дивизии под командованием сэра Джорджа Брауна, поддерживаемой герцогом Кембриджским, гвардией и горцами, было атаковать холм Кургане — правое крыло русской армии — со всей его артиллерией, гаубицами и траншеями. Меншиков настолько сосредоточил усилия на его защите, что сосредоточил здесь шестнадцать батальонов регулярной пехоты, два батальона моряков и две бригады полевой артиллерии. Рядом с ними находилось множество дам…

Поезда из Севастополя и других мест ждали момента, когда «английские проклятые» будут побеждены. Во время одной из длительных остановок я не мог не подумать, насколько прекрасным было утро для той грязной работы, которая предстояла нам! Небо было безоблачным, а легкий бриз сентябрьского утра шелестел по травянистым склонам, колыша листья оливковых и эвкалиптовых рощ, а также более густую листву виноградников; в конце концов даже этот бриз исчезал на вершинах вражеских холмов. «Именно тогда в союзных армиях наступила странная тишина, — пишет Кинглейк, — тишина настолько всеобщая, что её заметили и запомнили многие в отдаленных районах поля боя; она была настолько выраженной, что её нарушение даже ржанием разозленной лошади привлекло внимание тысяч людей. И хотя эта странная тишина была лишь следствием усталости и случая, казалось, что в ней скрывается какой-то смысл: ведь именно теперь, после почти сорока лет мира, великие европейские народы снова собирались для битвы!» Французские пароходы обстреливали высоты, а русские отвечали лишь слабо. И в тот момент, когда бомба, точно брошенная французами, среди дымовых облаков, вьющихся над вершинами скал, раскрыла засаду, подготовленную против наступающих зуавов, и после того, как дым рассеялся, поваленные тела стрелков показали, насколько хорошо сработала эта смертоносная бомба, — в тот момент, когда я наблюдал за происходящим через бинокль, я услышал, как Стадхоум сказал: «Норклифф, нам нужно идти на передовую». «Только мы?» «Да». «Почему?» «Не могу сказать; но ты же видишь опасность иметь репутацию, Ньютон», — сказал Джек, смеясь, ведь он был в необычайно хорошем настроении. «Мы, уланы…»

Против пиндарейцев в Центральной Индии, у Нирбудды и в других местах — люди и лошади, бедные скакуны, меняются; но имя и число остаются прежними. Вот какова цена того, чтобы иметь хорошее имя и гордое число. Уланам следует двигаться вперед.

«Только ваш эскадрон, капитан Норклифф, — сказал полковник Беверли, подъехав к тому месту, где мы остановились в составе бригады, — вы должны двигаться вперед и увеличить расстояние до боя вдвое, просто чтобы оценить силы противника». Я отдал честь и приказал: «Три — направо, налево — вперед!» И мы рванулись вперед быстрым галопом, а перья и флаги сверкали в воздухе.

«А если они вас поразят, Билл?» — крикнул один из наших солдат сержанту Дэшвуду из отряда Уилфорда, который составлял левый фланг моего эскадрона.

«Ба! Я уже не раз спасался в Индии, — сказал сержант, смеясь, — и, ради Бога, даже ради моей бедной жены я снова это сделаю».

Однако Богу это не понравилось: менее чем через час этот достойный сержант Дэшвуд лежал на спине, бледный и окоченевший, с пулей в сердце.

Когда мы остановились, выстроились в линию и двинулись вперед на полной скорости справа, я услышал, как один из наших, дикий и эксцентричный парень по имени Джоселин, сказал сэру Генри Скарлетту: «Интересно, сколько сегодня будет отменено проклятых некрологов!»

Мы медленно продвигались по открытой местности, время от времени останавливаясь, и с каждой минутой вид противника становился все более четким и близким. Я оглянулся назад. Как уверенно наступали те великолепные линии британской пехоты — Королевские и Уэльские фузилиры, 19-й и 33-й полки, а также Коннаутские рейнджеры — простирающиеся далеко в обе стороны, в красном цвете — том великолепном и историческом цвете, который сразу же захватывает взгляд…

Я вспоминал их штыки, сверкающие на солнце, и их знамена, угрожающе движущиеся вперед, но безжизненно висящие — ветер утих. Тысячи тех, кто сейчас маршировал туда, полные молодости, гордости и сил, чьё место в сердцах многих родителей ещё оставалось пустым, были обречены укреплять землю своими костями и делать траву на склонах Альмы зеленее в будущие лета. Со мной были яркие воспоминания из моей юности, лицо и голос моей умершей матери; потекли слезы — я сам не знал почему; мне казалось, будто я во сне. У меня также было сильное желание увидеть гордую Луизу, нежную Кору Колдервуд и моего доброго старого дядю — тех, кого я, возможно, больше никогда не увижу. Я пытался представить, как Луиза Лофтус перенесёт удар от новости о том, что я пал — если только паду. Когда и кто сообщит ей эту новость? Я также думал о тихих старых лесах Колдервуд-Глен, под тенью высокого Ломонда. Там, по крайней мере, царил покой, слава Богу; и я молился в душе, чтобы так оставалось как можно дольше. И странно было то, что в эти взволнованные времена, когда тысячи людей разных национальностей собирались для сражения, когда ещё несколько минут могли привести меня к смерти — смерти от пушек, винтовок или сабель, — даже когда в воздухе постоянно раздавались взрывы французских снарядов, в моей памяти мелькали отрывки бессмысленных музыкальных мелодий и один-два незначительных эпизода из столовой; так что огромные ряды войск вдоль Альмы казались почти фантасмагорией. Но тут кто-то положил руку на мою руку, держащую поводья. Это была рука моего верного спутника Уилли Питбладо, который бросил свой копьё, осознав, что перед ним друг и соотечественник, и, пока его ярко-серые глаза сверкали под каской, сказал:
— Слышите, сэр? Это звуки флейт Гайлендской бригады!

Мы находились так далеко справа от нашего эскадрона, что оказались рядом с частями герцога Кембриджского, состоявшими из гренадеров, Колдстримского и Шотландского фузилерского гвардейского полков, а также трех горных полков (42-го, 79-го и 93-го). Во время второй остановки их дудочники играли пиброк своих полков; и тогда по всему полю в сердце каждого шотландца пробуждалась древняя, дикая «память тысячелетий». Я чувствовал его энтузиазм; видел, что Уилли тоже его чувствует, и в доброй улыбке, которую мы обменялись, передавалось множество скрытых чувств. Как бы диким, варварским и грубым это ни казалось — возможно, инструмент, не поддающийся улучшению — звук военной дудки редко оставляет без воздействия на шотландское ухо; пусть ни англичанин, ни ирландец никогда не думают, что шотландец, слышащий её, остается равнодушным к любви к родине и дому. В глубине его сердца что-то испорчено! Где бы в далёком мире ни услышал шотландец её странные ноты и хриплый гул её низкого баса, это заставляет его мечтать о доме: о старой соломенной хижине в горном ущелье, где журчит ручей, или о «старом бригстане», где он рыбачил в детстве; вместе с её звуком возвращаются в памяти лица «любимых, потерянных, далёких и умерших», а также слава и битвы прошедших лет. Он видит также старую церковь, где молился у колен матери; кладбище со всеми его моховыми камнями, и образы тех, кто там покоится, снова возникают в воображении. Так человек с острова, пострадавший от штормов, может показаться слышащим снова волны, бьющиеся о скалы острова Юра, или крики диких птиц над берегом Скарбы, даже когда он работает далеко в пустынях Индийского океана. Трудно определить, в чём заключается это влияние; но тому шотландцу нечего завидовать, если он слышит звук военной дудки равнодушно, будучи далеко от дома, как мы слышали её в тот день у реки Альма; и хотя я гордился своим лансерским полком, я видел, что…

Сердце моего товарища Уилли было на стороне горцев, чьи темные перья развевались справа от нас. Именно в этот момент сэр Колин Кэмпбелл своим спокойным, серьезным тоном сказал одному из своих офицеров, как записывает вышеупомянутый историк: «Это хорошее время, чтобы солдаты использовали половину своих патронов». Когда приказ дошел до рядов горцев, он осветил лица солдат одного за другим, уверив их, что наконец, после долгого ожидания, они действительно приступят к бою. Они начали выполнять приказ, сияя от радости — ведь они принадлежали воинственному народу; однако это была радость, сопровождаемая серьезными эмоциями. Это были молодые солдаты, новички в бою. Но теперь трубы призвали нас вернуться в наш батальон, расположенный позади пехоты, которой предстояла главная задача в тот кровавый день. И как только мы заняли свои места, рев ружей справа возвестил о том, что импульсивные французы начали атаку! Выстрелы и снаряды врага летели прямо среди нас; многие впервые услышали этот жуткий звук, а затем — мощный удар, когда пуля взрывала землю или сносила человека с ног; снаряды, взрывающиеся в воздухе, падали с шипением, их острые края разрывали нашу одежду, если не ранили людей. Прорываясь через Альму, под стремительным обстрелом пуль, гранат и выстрелов, который покрывал всю поверхность склонов белым дымом, прерываемым вспышками огня, вызывая тысячи эх в небе над нами и на земле под нами, французы наступали, крича и двигаясь импульсивными массами. Эти свирепые маленькие зуавы, только что вернувшиеся с походов и завоеваний в горящей Алжирской провинции, в своих синих куртках, красных штанах и тюрбанах, проворные, как горные козлы, стремились вперед с боевыми копьями, выстраиваясь в две линии, и с яростью атаковали ошеломленных московитов, чьи…

В целом, оказавшись полностью окруженным на скалах, которые подвергались атаке, он пытался — но тщетно — изменить свои позиции и вытеснить французов с тех холмов, которые те так быстро и храбро захватили, но при огромных потерях. «Аллах-Аллах Ху!» — такими криками наполнялось воздух по мере наступления турок. Под их зелеными знаменами — священным цветом с полумесяцем и звездой — турецкие войска двигались плотными колоннами на расстоянии четверти мили; сквозь море красных фесок пули пушек прокладывали множество смертоносных троп, пока батальоны не выстроились в линию, что, как говорил Стадхом, «привело многих верующих в Рай в состоянии увечий, которое гурии бы не оценили». Но они продолжали наступать против этого «стена из свинца и железа», плечом к плечу с французами; множество голов без волос и множество красных фесок с широкой военной пуговицей и синим бантом лежали на траве, а многие суровые турецкие души уходили в ночь смерти, видя перед собой образы темноглазых девушек Рая, машущих своими зелеными шарфами с перламутровых лож и кричащих: «Приди, поцелуй меня, ведь я люблю тебя». На другом фланге находились французские солдаты, кричавшие «Бог и Мать Божия», чтобы помочь им в последних муках, а сестры милосердия и санитарки соревновались друг с другом в заботе о раненых и умирающих.

ГЛАВА XXXIX.

Триста пушек выпустили свои снаряды,
а тридцать тысяч мушкетов — свои пули,
как град, создавая кровавый «мочегонник».
Смерть! У тебя есть свои ежемесячные счета;
у тебя есть болезни, страсти, врачи… Но все это продолжает звучать
в наших ушах, как звуки часов смерти: прошлое, настоящее и будущее…
Но все это может уступить место истинному образу одного поля битвы. БАЙРОН.

В половине второго британская пехота выступила в атаку; приказ быстро распространился по всем рядам — его передал Нолан, импульсивный и храбрый человек.
Деревня Бурлиук, центр наших позиций, все еще горела; пламя поднималось до огромной высоты, особенно от складов, заполненных горючим.
Справа от места пожара два полка бригады Адамса — валлийский и 49-й, или Гертфордширский — переправились через реку по глубокому и опасному переправочному месту под интенсивным огнем русских стрелков, расположившихся среди виноградников на противоположном берегу. Остальные переправились слева от Бурлиука; объединившись за ним, вся дивизия Де Лейси Эванса оказалась втянутой в кровопролитную битву.

В то время как мы, кавалеристы, могли лишь сидеть в седлах и наблюдать, мы же горели нетерпением атаковать.

[*] 41-й полк — так его называют с 1831 года.

На крайнем левом фланге британского наступления Легкая дивизия под командованием сэра Джорджа Брауна, Г.C.B. (ветерана Пиренейских войн, служившего в старом 43-м полку), пересекла ручей прямо перед собой. Берег был крутым и отвесным; в некоторых местах он возвышался так высоко, что один из наших офицеров, пытаясь взобраться туда, получил смертельное ранение — пуля пронзила всю его спинную колонку; пуля была выпущена вертикально сверху, из рядов русских солдат. Густые виноградники и кучи срубленных деревьев частично препятствовали продвижению нашей храброй Легкой дивизии; но это было тщетно: 7-й, 33-й и Уэльские фузилиеры, 77-й полк и Коннотские рейнджеры продолжали наступать под интенсивным огнем; они проявляли такое хладнокровие, что солдаты передавали друг другу грозди вкусного красного вина, чтобы утолить жажду — ведь они уже долго шли под палящим утренним солнцем. Пули типа «Мини» летели, словно град; шапки, эполеты, уши, пальцы и зубы отрывались, и солдаты постоянно падали со всех сторон; но справа налево не умолкали крики: «Вперед! Вперед!» И людская волна Легкой дивизии продолжала двигаться вперед, унося с собой весь 95-й полк. Они быстро сформировались в строй за разрушенной местностью — быстро и великолепно — и начали интенсивный обстрел крепких укреплений с ужасающим эффектом; но с обеих сторон падали сотни солдат, и тогда началась та знаменитая атака вверх по холму, благодаря которой мы одержали победу при Альме. В воздухе едва слышался крик вызова со стороны русских; он сильно отличался от…

Громкие возгласы восторга, исходящие от солдат с сильными легкими, массивными гортанями и широкой грудью, распространялись среди рядов британской пехоты. На сером коне, среди облаков дыма, мы могли видеть старого сэра Джорджа Брауна — он ехал так же, как и в прошлые дни, в составе Легкой дивизии, при Бусако и Талавере. Смертоносный поток огня обрушился на 7-й фузилерский полк под командованием Лейси Йеа; солдаты колебались, но снова собрались вместе! Под тем же огнем был уничтожен 23-й полк; полковник Честер пал во главе своих солдат, крича: «Вперед, ребята, вперед!» Один за другим падали солдаты под знаменами 7-го полка. Одно знамя на время терялось, но, ура! оно снова оказывалось в руках солдат Королевского валлийского полка! Под этим знаменем был застрелен молодой Анструтер (сын соседа моего дяди, Балкаски); бедный парень скатился с холма, окутанный его шелковыми складками; но знамя снова развевалось на ветру, когда рядовой Эванс поднял его и понес в направлении Главной крепости. Смертники падали все больше и больше — ведь это была лишь стрельба из мушкетов, а глубокий, хриплый гул пушек, словно бурное море, не прекращался. Раненые ползли, хромали и отступали назад; мертвецы лежали густо, как осенние листья в Валломбросе. На носилках и на перекрещенных мушкетах офицеров и солдат несли к реке; носилки, пропитанные кровью, возвращались за новыми жертвами. Теперь уже забыт Хайт и вся его техника стрельбы из мушкетов; никто не думал о том, чтобы прицелиться, все просто стреляли наугад, хотя многие офицеры кричали: «Спокойно, ребята, спокойно, цельтесь ниже уровня пояса». Вперед, все вперед — что или кто мог бы противостоять им? Наша благородная пехота, наши 19-й и 33-й полки, наши 77-й и 88-й полки — они продолжали наступать, с развевающимися знаменами и громкими возгласами восторга! Но теперь раздается еще более громкий крик!

Их вождь падает! В облаке пыли падают и лошадь, и человек, и на мгновение наступление останавливается — но лишь на мгновение. Опять старый солдат ведет их вперед пешком; его меч сверкает над белой головой. Не обращая внимания на сильный огонь, который обрушивается на них, наши войска бросаются на укрепления — мощный поток в красном цвете. Мечи опускаются; солдаты ищут друг друга, готовые сразиться лицом к лицу с врагом. Подняты искры от столкновения стали с сталью; сердца русских сильны, а их руки такие же крепкие, как и у нас. Мертвые и умирающие лежат друг на друге, их топчут и душат их собственной кровью. Девятьсот наших офицеров и солдат погибло или было ранено в жестокой схватке у Великих укреплений и на всем обожженном склоне, ведущем к ним. Среди разоренных виноградников и среди лиственных деревьев лежат бедные краснослужащие — больше, чем я когда-либо видел красных маков среди посевов в Лотиане или Мерсе! Красный дракон Королевского валлийского полка парит над этими смертельными укреплениями, но победа еще не наша! С высоких холмов спускается мощная колонна русской пехоты — двойная колонна, состоящая из батальонов Углицкого и Владимирского полков; они несут с собой образ святого Сергия — таинственный символ, переданный им епископом Московским; предполагается, что это чудотворный идол, использовавшийся в войнах императора Алексея, Петра Великого и Александра I. Они с полной уверенностью в победе бросаются в смертельную схватку. Расположившись в боевом порядке, эта огромная серая масса с плоскими кепками и шлемами с шипами — ведь полки были разными — смело наступала; за смертоносной стрельбой следовал мощный штурм с использованием багров. Затем ряды в красном цвете, истощенные тяжелым подъемом, начали колебаться и отступать; за ними спускались кричащие русские орды, которые полностью верили в свою победу.

Они полагались на свою непобедимость и варварски ранили штыками всех наших раненых по мере того, как те подходили ближе. Этот временный отпор оказался крайне смертоносным, особенно для храбрых валлийских фузилеров; но теперь 7-й и 33-й полки вместе с гвардейцами и горцами двинулись вперед, и бой возобновился. Из состава 33-го полка погибло девятнадцать сержантов, в основном при защите флагов; четырнадцать пулевых отверстий на одном флаге и одиннадцать — на другом свидетельствовали о жестокости сражения. Герцог Кембриджский расступил свои войска, чтобы отступающие полки могли перегруппироваться и отдышаться, затем повел свою дивизию в атаку; однако на мгновение возникла опасение, что это может не увенчаться успехом, ведь высокопоставленный офицер воскликнул: «Бригада гвардии будет уничтожена. Разве ей не следует отступить?» «Лучше, чтобы каждый из гвардейцев Ее Величества лежал мертвым на поле боя, чем повернуться спиной к врагу!» — таков был строгий и гордый ответ старого Колина Кэмпбелла, ветерана славных войн Веллингтона. Он помчался вперед, чтобы возглавить своих горцев, которых он умело разместил в формации полков. Они сдерживали огонь и продвигались вперед в мрачном молчании. Наша замечательная бригада гвардии понесла тяжелые потери, когда подошли горцы; как рассказывает Кинглейк, один из солдат одного из полков, перегруппировывавшихся на склоне, с глубокой и искренней болью в сердце воскликнул: «Пусть шотландцы идут вперед — они справятся с задачей!» И Сэр Колин (его лошадь пала под ним) вместе с тремя батальонами в килтах двинулся навстречу двенадцати яростным врагам. «Ну что, ребята, — сказал он, — вы сейчас идете в бой. Помните: кто бы ни был ранен — мне все равно, каков его ранг — должен остаться там, где упал. Ни один солдат не имеет права уносить раненых. Если кто-то так поступит…»

Его имя будет вывешено в приходской церкви. Будьте собраны — молчите — огонь слабее! Ну же, ребята — армия наблюдает за нами — сделайте так, чтобы я гордился своей горной бригадой!

Великий автор произведения «Эётен», очевидец событий на этом участке поля боя, так прекрасно описывает их действия, что я не могу удержаться от того, чтобы снова процитировать его:

«Подъем, который им предстояло совершить, был гораздо круче и более неровным, чем склон прямо у укрепления. В землях, где выросли эти шотландцы, по склонам гор плывут тени облаков; их пути трудны и круты, но их движение плавное, легкое и быстрое. Плавно, легко, быстро Черная стража, казалось, скользила вверх по холму. Несколько мгновений назад их тартаны виднелись как темные пятна в долине; теперь же их перья уже находились на вершине».

Еще один ряд — Кэмерон и Сазерлендские горцы; и теперь, в глазах суеверных москвичей, странные мундиры этих войск казались чем-то ужасным; их развевающиеся спорраны принимались за лошадиные головы; они кричали друг другу, что Ангел Света ушел, а Демон Смерти пришел!

Огонь, открытый против них, был интенсивным и смертоносным; затем над серыми массами русской пехоты в длинных пальто раздался крик отчаяния, когда они начали отступать, бросая рюкзаки и все, что могло помешать их бегству. Впервые раздался горный клич.

«Затем, — говорит великий историк войны, — вдоль склонов Кургане, а затем на запад, почти до самого Козуэй, склоны холмов наполнились этим радостным и уверенным криком, который является естественным проявлением духа северного народа, пока он остается воинственным и свободным».[*]

[*] Кинглейк, том II.

Высоты Альмы были взяты!

ГЛАВА XL.

Разве у вас дома нет могил,
за соленой водой,
куда вам приходится идти,
как быков на убой?
Если мы должны совершить это дело,
то чем скорее оно начнется,
если кремень и спусковой крючок работают надежно,
тем быстрее все будет сделано,
с помощью винтовки! Хорошая винтовка!
В наших руках она — не пустяк!

Битва состоялась и была выиграна; гром утих на высотах Альмы;
все уже закончилось — тот «ад крови и жестокости» миновал;
оставалось лишь подсчитать мертвых и положить их в их последние ужасные могилы. Даже страдания раненых — та ужасная картина русских раненых — были наполовину забыты теми, кто остался невредимым; но многие девушки с яркими глазами в далекой Англии и в той северной стране, которая была для меня самой дорогой частью «Альбиона, окруженного морем», одетые в яркие ткани и украшенные цветами, вскоре выйдут на улицы в трауре...

Черный цвет скорби: ведь надежды и гордость многих отцов и матерей лежали среди солдат в красных мундирах, которые лежали неподвижно на тех фатальных склонах. Солнце клонилось к западу; дым от зловещего селитры висел, словно мрачный полог, над вершиной холма Курганэ — свидетель последней сцены резни в Большом укреплении. Теперь люди, разлученные в хаосе и спешке боя, снова встречались и поздравляли друг друга с тем, что остались в живых. Мы, небольшой отряд кавалерии — тысяча сабель и улан — которые до этого были лишь нетерпеливыми зрителями, теперь переправились через реку без разрешения лорда Раглана. И хотя опрокидывание полевых пушек и скользкий грунт привели к значительной задержке, мы всё же достигли вершины холма Курганэ вскоре после того, как горцы выбили врага с неё. У нас было шесть пушек, и их огонь наносил страшный урон отступающим русским войскам, которые оставляли за собой кучи убитых. Артиллерийский отряд был разделен: половина наших сил под командованием лорда Кардигана сопровождала войска с правого фланга, а лорд Люкан со остальными — войска с левого. Нам также было приказано собирать пушки, пленных и другие трофеи. Граф ехал в авангарде вместе с моим эскадроном улан. Мы захватили много пленных, которые молча бросили оружие и сдались. Все эти люди были из легкой пехоты: они носили плоские шапки для переноски провизии и длинные серые пальто, доходившие до лодыжек. Для выполнения этой миссии нам пришлось преодолеть большую часть поля боя; его вид был ужасающим: за днем резни следовала ночь мучений. Повсюду были лужи крови, над которыми кружились мухи; пчелы и снежно-белые бабочки тщетно пытались освободить свои крылья. А на склоне Большого укрепления люди…

Все полки — но преимущественно валлийские фузилеры — смешались воедино; можно было увидеть тела без голов, ног или рук, с вырванными внутренностями, раздавленным мозгом, кровью, сочащейся из глаз, ушей или рта — кровь повсюду: именно там шрапнель, гранаты и пули пронзали наступающие колонны.
Среди этих ужасных куч лежал поручик одного из наших пехотных полков — бедный парень, только что прибывший из Итонского или Харроу колледжа, убитый в своем первом красном мундире. В его руке была миниатюра — молодая и красивая девушка, как я подумал. Но Питбладо передал её мне, и тогда я увидел, что на ней изображена седовласая женщина с привлекательным и материнским лицом.
Без сомнения, это была его мать. Смогла бы она увидеть его здесь!
Пуля пронзила его грудь. Он ещё не был совсем мёртв; когда Питбладо налил немного воды ему между губ, его глаза открылись, и он начал бормотать, словно обращаясь к матери — что его голова лежит у неё на груди, и он слышит в своём воображении её ответы.
В конце концов, под влиянием первичного инстинкта, первого нежного порыва природы, как в детстве, когда от боли или несправедливости он прятал плачущее лицо на коленях у матери, к нему вернулся прежний дух; и когда его умирающее ухо, казалось, слышало голос матери, священный свет озарил его бледное лицо, и бедный юноша умер счастливо.
Его, должно быть, застрелили под его знаменем, ведь пояс с знаменем всё ещё был на его левом плече.
Рёв битвы уже утих, а кусты, где лежал мёртвый поручик, были буквально полны скворцов, дроздов и ласточек, напевавших во весь голос.
У многих убитых русских в открытых ртах были наполовину съеденные патроны. Многие, кого застрелили в голову, лежали лицом в траву, а их ружья — под ними; а те, кого поразили в сердце, умирали так быстро…

В тот момент все они оставались в той позе, в которой были застрелены. По их выражению лиц можно было определить, как долго они находились при смерти. В одном месте семеро из 26 русских солдат — этот номер был указан на их стеклянных кожаных шлемах — лежали в ряд, с байонетами наготове. Всех этих людей убили пули из гранатометов; они были ранены в голову или грудь. По мере продвижения мы захватили много пленных и несколько пушек; все пушки имели деревянные станины зеленого цвета, а на стволах и дулах были белые кресты. Теперь мы пересекали холм Курганэ, где в большом количестве лежали отважные солдаты нашего отряда в ярко-красных и черных меховых куртках; неподалеку находилось также много солдат из полка «Черная стража», но все они были мертвы. Я остановил коня и внимательно посмотрел на них. Выражение лиц некоторых казалось таким, будто они все еще живы; другие выглядели спокойными и смирившимися; третьи — словно молились. Еще у некоторых было свирепое и строгое выражение лица; но все они были бледны, как холодный мрамор Каррары. Вечерний ветерок коснулся их; он поднял их волосы и черные перья в их шапках. Тогда мертвецы казались такими, будто вот-вот проснутся. Они лежали там, с кровью, застывшей на их тартанах. У меня сжалось сердце от горя. На лицах некоторых я видел ужасную и вызывающую улыбку; некоторые лежали вытянувшись, словно их друзья, которые скоро будут скорбеть о них дома, собирались завернуть их в саван. Там, где наши пушки поразили их отступающую кавалерию, лошади лежали тесными рядами, с вытянутыми длинными шеями, а их всадники лежали под ними, все они были разорваны, с пробитыми головами или разрубленными внутренностями от железного шторма пуль из гранатометов, который обрушился на отряд. В некоторых местах мы видели только…

Красная, грязная масса, состоящая из плоти и костей — там, где прошли орудия вражеской бригады.
„Война!“ — говорит французский писатель. — „Те, кто способствует началу войны, те, кто превращает людей в диких зверей, должны будут дать страшный отчет перед справедливым Судьей на небесах!“
Пока мы шли вместе с пленными, многие из наших раненых ругали и проклинали их, ведь со всех сторон доносились рассказы о русской предательстве. В некоторых случаях наши солдаты, подавая своим раненым врагам воду из фляг, подвергались обстрелу со стороны тех самых людей, чью жажду они только что утоляли. Капитан Эддингтон из 95-го полка был убит таким образом русским стрелком на глазах у всего полка и его брата-лейтенанта, который бросился мстить за него и был убит пулями. Опустошенные несколькими подобными инцидентами, наши солдаты дубинками отстреливали мозги нескольким раненым, убивая их, как зверей, не заслуживающих милосердия.
Такие подробности лишь вызывают усталость и отвращение; но в этой жестокой картине были и светлые моменты.
Хирурги уже работали среди раненых, а наши храбрые моряки проявляли нежность, сочувствие и активность, перенося их на корабли; с мачт этих кораблей тысячи людей наблюдали за событиями того захватывающего дня.
„Возьмитесь в руки, парень,“ — слышал я иногда их крики, когда они несли раненого, бледного и окровавленного, к лодкам. — „Мы все сможем отпраздновать Рождество в Севастополе.“
Многих из тех, кого они уносили, отправляли в Челси — „последний дом бедных солдат в мире живых“; но многие были обречены умереть от ран до того, как солнце наступающего дня осветит воды Черного моря.

Мы находились уже далеко позади первоначальных позиций русских войск и фактически двигались по дороге в Севастополь, когда капитан Болтон из 1-го гусарского гвардейского полка, чья рука, державшая меч, была зажата в окровавленном платке, прибыл к нам на быстром коне, чтобы объяснить, что лорд Раглан желает, чтобы мы немедленно отступили.
«Его светлость боится, что вы двигаетесь слишком далеко вперед, — сказал он, — и что русская артиллерия может остановиться и открыть по вам огонь. Прекратите преследование пленных; освободите тех, кого у вас есть, и просто сопровождайте пушки».
На это мы остановились и освободили более ста пленных всех званий, среди которых было несколько офицеров. Некоторые из последних презрительно пожимали плечами при виде нашего сочувствия к раненым русским, которые лежали на дороге, умирая от слабости и жажды.
«Ба!» — сказал один из них мне по-французски. — «Это всего лишь рядовые солдаты — крестьяне, — они скоро умрут».
Его взгляды были достойны русского аристократа; но это был суровый, строгий офицер с белыми усами, очевидно высокого звания, так как его грудь от плеча до плеча была усыпана звездами, медалями и крестами.
Позже у меня появилась возможность узнать, что этот офицер — генерал Баур, который командовал разведкой под Булганаком.
Пока мы отступали, мы наткнулись на нескольких французов, и я узнал мадемуазель Софи, санитарку, которую видел в Галлиполи и Варне. Она сразу же предложила мне немного коньяка из своего маленького запаса, что я с радостью принял. Она выглядела бледной и взволнованной, а её глаза были красными.
«Наш полк сегодня сильно пострадал, мсье, — сказала она. — Я трижды оказывалась под огнем вместе с ним; но так много моих товарищей погибло… Mon Dieu! Это стало слишком тяжело для меня».

— Ваш друг, мсье Жоликур из 2-го полка зуавов, — сказал я, — надеюсь, он сегодня смог спастись?
— Увы! Мой бедный Жюль! Он лежит там, вместе с ещё многими из наших, — ответила она, дрожащей рукой указывая на батарею телеграфов.
— Ранен?
— Мертв, сударь, мертв! Он пал, когда пытался установить флаг 2-го полка зуавов на вершине; его флаг до сих пор виден там. Бедный капитан Виктор Бодёф, который так любил флиртовать с Ригольбош, и платил огромные суммы за место рядом с ней каждый вечер, когда она танцевала… Пока мадемуазель Тереза не заняла его место в кафе-шантанах… Ну, он тоже, а также двести наших солдат лежат там.
Вивандьерка плакала и сжимала руки.
За всеми великими взволнованиями следует болезненная реакция; я никогда не забуду ту мрачную ночь, последовавшую за днём битвы при Альме.
Мой отряд разбил лагерь возле старых разрушенных стен, расположенных на западном склоне холма Курганэ.
Поблизости лежали огромные числа мёртвых; они нас не беспокоили. Но раненые, умирающие… Ах, их стоны и крики были ужасны! Я закрыл голову плащом, пытаясь заглушить эти жалобные звуки и заснуть рядом со своим уставшим конём, к чьему боку я пристроился, чтобы согреться.

ГЛАВА XLI.

Моя любимая! Прошли годы.

С тех пор, как я увидела ваше задумчивое лицо,
Я могу вспомнить каждую его черту —
Ваш образ преследует меня день и ночь.
Песня возвращает воспоминания о времени, когда мы гуляли
По склонам коричневых скал;
Из музыки я даже воссоздала
Те самые слова, которыми мы общались.
Руины церкви, высокие равнины,
Река, извивающаяся вокруг моста,
Смелые серые холмы, далекие гребни,
Печальный плач моря.

Через несколько дней после прибытия шокирующего телеграммы в Колдервуд газеты были полны сообщений и подробностей о победе при Альме, отступлении разгромленной русской армии к Бакчисараю и наступлении союзников на Севастополь. Среди этих подробностей были официальные списки погибших, раненых и пропавших без вести, предоставленные начальником штаба. Сколько домов на Британских островах наполнились горем из-за этих списков? Сколько сердец они разрывали от боли? Кора Колдервуд, бледная и все ещё страдающая от недавнего шока, просмотрела списки; но тщетно искала имя своего двоюродного брата Ньютона. Его не было ни среди погибших, ни среди раненых или пропавших без вести. Среди офицеров кавалерийского полка не было жертв, за исключением лейтенанта Рейкли, который погиб от выстрела из пушки во время сражения при Булганаке вечером перед великой битвой при Альме; «а его тело капитан Ньютон Колдервуд Норклифф вместе с несколькими кавалеристами смело пытался спасти и забрать».

Бедная Рейкли! Она вспоминала, как хорошо он танцевал вальс, и какую страстную любовь проявил к ней на балу у лансеров, когда они были опьянены бурным галопом и шампанским. В чем же заключалась эта тайна? Могла ли она надеяться? Вдруг папа окажется прав? И может быть, Ньютон «появится», как это так часто делал их старый друг Данникер — из-под кучи мертвецов и лошадей в старые времена на Пиренейском полуострове? Сэр Найджел немедленно написал в Военное министерство с просьбой предоставить информацию о капитане Ньютоне К. Норклиффе, и ему сразу же сообщили, что телеграмма должна была гласить: «Имя вашего племянника не входит в список погибших». Таким образом, отсутствие этих трех букв — одного маленького слова — кардинально изменило состояние тревожного и полного нежности сердца бедной Коры; но в письме от Военного министерства после извинений говорилось: «К сожалению, мы вынуждены сообщить, что через день или два после прохождения флота у Альмы капитан Норклифф был тяжело ранен, изуродован и взят в плен в стычке с вражеской кавалерией — о деталях этого инцидента до штаба пока не поступало никаких сведений». Изуродован и взят в плен! — в плен к тем отвратительным, диким и ужасным московитам, чьи зверства ежедневно освещались в газетах! Это была новая трагедия — ещё один источник тревоги и горя; Кора и сэр Найджел не уставали догадываться о судьбе своего родственника или искать в газетах и письмах из армии хоть какую-то информацию о пропавшем; но все их усилия были тщетны. Время шло; русские затопили свой флот у входа в гавань Севастополя; Балаклава была захвачена британцами; во вторую неделю октября началось первое бомбардирование осажденного города. Это были важные события; но для Коры Колдервуд было ещё важнее одно — не поступало никаких вестей о её пропавшем двоюродном брате Ньютоне. Умер ли он в руках русских или был отправлен копать медь в шахтах Сибири? — место…

У нее были довольно смутные представления об этом месте; о Тобольске, его столице, она читала такие захватывающие рассказы в школе в знаменитом произведении мадам Коттен «Элизабет, или Изгнанники» и т. п. От одной только мысли об этом ее сердце сжималось от ужаса, а также от всех тех мыслей, которые приходили на ум при мысли о такой судьбе. Она написала несколько писем по этому поводу леди Луизе Лофтус. «Теперь они могут разделить свои слезы, — писала она, — теперь они могут вместе скорбеть…» Но она не могла сказать ей, что любит и Ньютона, и могла лишь выразить сестринскую привязанность к Луизе. Ответы последней были холодными — крайне холодными. Бесспорно, она была сильно шокирована; мысль о том, что капитан Норклифф может быть изуродован, сильно ее нервировала. Может быть, он потерял нос (а у него был очень красивый нос)? Или уши? Что же отрезали русские? Если это была нога, лорд Слаббер в шутку предположил, что это помешает ему в будущем охотиться на лис и танцевать; а мысль о муже с деревянной ногой или железным крюком вместо руки, как у бедных стариков, которых можно увидеть в Челси, казалась бы такой смешной — такой абсурдной! «О, — воскликнула Кора, — писать так — какое бездушие! Писать так, когда именно сейчас, среди всех людей на свете, он больше всего нуждается в сочувствии! Как ужасно! Какая же она эгоистичная и мирская! Она никогда не любила его — никогда, никогда не любила его, как — как я», — она не осмелилась добавить даже про себя. Затем в письме описывалась новая обивка кареты, последние новости о шляпах и т. д., но здесь Кора смяла его своей быстрой, нетерпеливой рукой и, с жестом нетерпения, бросила его в огонь. Ноябрь продолжался, и леса в старом уединенном ущелье становились безлистыми и голыми. Снег покрывал белым слоем голые вершины холмов, а старик Уилли Питбладо, привратник, предсказывал, что предстоящая зима будет суровой, ведь на озере Лохлевен и в реке Форт над Инчколмом плавало множество странных водоплавающих птиц; и однажды утром в лесах вокруг Аддерса…

Крейг и все склоны Западных Ломондов были покрыты стаями диких норвежских голубей — крупных белых птиц, появление которых в Шотландии всегда предвещает суровую зиму на скандинавском полуострове — зиму, от которой неизбежно пострадает вся Северная Европа. Поэтому Кора дрожала от сострадания, вспоминая о наших бедных солдатах у Севастополя и о своей тайной любви, Ньютоне, который, если ему и удастся выжить, будет страдать в плену у русских.

Кора часто навещала коттедж старого Уилли, расположенный в лесу недалеко от источника Кинг-Джейми (хотя ряды наполовину разложившихся ястребов, диких кошек и кротов, украшавшие его крышу, придавали окрестностям совсем не ароматный вид), ведь сердце Уилли, как и её собственное, было с армией на Востоке; он «поглощал» все газеты, которые она ему давала, чтобы быть в курсе хода войны. Но он часто качал своей белой головой и рассказывал о прошлых временах Веллингтона и о своем детстве — о многих храбрых юношах, которые отправились в Испанию и Голландию, «из района Хоу-оф-Файф, чтобы больше не вернуться», и очень боялся, что такая же участь постигнет и его самого, теперь, когда бедный молодой хозяин ушел.

Дух опытного сторожа значительно пал. Он страдал от ревматизма и болезней; но все равно бродил по лесам и заповедникам со своим старым двуствольным ружьем Джо Мантон и своими любимыми собаками, иногда с надеждой говоря: «Да, болезни, знаете ли, никогда не заполняют церковный двор, мисс Кора».

Но визиты Коры в дом сторожа, в Аддерс-Крейг, в разрушенный замок Питеади и в другие старые знакомые места стали реже, когда ей приходилось терпеть компанию мистера Брасси Уидлтона. Иногда этот юрист приезжал в эти места по делам «относительно обязательств» или просил разрешения сделать несколько неуклюжих выстрелов по фазанам; и он редко упускал возможность сочетать эти цели с более амбициозными, уделяя особое внимание…

Кора, и это привлекало к ней чрезмерное внимание, что лишь вызывало у неё крайнее раздражение.
Праздник Рождества прошел в Кальдервуде; снова красивые руки Коры приправили великую чашу с напитком, и все домочадцы выпили из неё. Но в Долине, как и во многих других домах, царила печаль. Каждый сосулька, висевшая на карнизах, каждый снежок, падавший с неба, каждый пронизывающий порыв ветра, дувший сквозь голые леса, заставляли старого сэра Найджела и его людей вспоминать о страданиях бедных людей, находившихся в замерзших окопах Севастополя. Золотистые фазаны и коричневые перепелы были забыты; старый Питбладо бродил среди них один, в отчаянии… «Хотя это было отличное время для разведения птиц, он не мог об этом думать!»
Собрания охотников из округа проходили в Ларго, Фалфилде и в других местах. Лисы — коричневые, серые и бурые — были там так много, как ежевика в Долине Кальдервуда… да, так же много, как черные кролики на островах Форта. Но «М.Ф.Х.» почти не обращал на них внимания. В тот сезон он выехал на охоту всего один раз; в холодные вечера он предпочитал сидеть у камина в столовой, с горячим напитком на столике рядом; там он дремал в удобном кресле, а его любимые собаки лежали у его ног. Иногда он мечтательно подбивал ритм в такт музыке, которую играла Кора, когда она перебирала клавиши домашнего пианино, певая какую-нибудь старомодную песню, например «Чертополох и роза».
ГЛАВА XLII.

Увы! Какие зла я вижу в чрезмерной способности к обучению! И как бы я хотел избавиться от всех бедствий, которые неизбежно возникают в результате путешествий за границу. Гораздо счастливее тот человек, который остается в тишине своего дома. Прочитайте — и вы увидите, как исчезает добродетель, как чужеземные пороки изгоняют всё доброе, и как за границей молодые люди теряют рассудок; это подтверждается в описанной ниже «Одиссее». ОСТАТКИ ОТЦА ПРАУТА.

Письмо заместителя госсекретаря по военным делам, в котором сообщалось о моем пленении русскими, к сожалению, оказалось более точным по сути, чем телеграмма; однако обстоятельства моего попадания в их руки из-за подлого предательства мистера Де Уорра Беркли я расскажу подробно в следующей главе.

23 сентября, рано утром, мы попрощались с кораблем «Альма» и со всеми теми печальными холмами, расположенными на его южном берегу — там покоились семь тысяч семьсот восемьдесят солдат, которые спали свой последний долгий сон.

Умирающий маршал Сен-Арно — ведь он вышел на поле боя уже в состоянии смертельной болезни — просил нас двигаться вперед непосредственно после битвы, так как он намеревался быть в Севастополе не позднее 23-го числа. «Если, — писал он в одном из своих писем, — я высажусь на Крымском полуострове, и если Бог даст мне несколько часов спокойного моря, я смогу стать хозяином…»

Севастополь и вся Крымская область; я буду вести эту войну с такой активностью и энергией, что это вызовет у русских ужас! Но гуманный лорд Раглан отказался наступать, пока не будут оказаны помощь раненым всех стран. Заботу о семистах пятидесяти русских солдатах, которые лежали в своей крови на поле боя уже шестьдесят часов, взял на себя этот великодушный герой и христианский джентльмен — доктор Томпсон из 44-го полка; его до сих пор помнят в его родной шотландской деревне как «хирурга с Альмы». В сопровождении одного помощника, имея при себе лишь флаг перемирия, воткнутый в копье, чтобы защититься от жестоких и мстительных казаков, который кружил поблизости, этот самоотверженный человек неустанно занимался лечением этих несчастных солдат, все они лежали рядом друг с другом в одном месте — на участке, предназначенном для раненых. Однако эта задача в конце концов оказалась слишком тяжелой для его сил; он умер от усталости и холеры вскоре после битвы. На следующий день после нашего марша Смерть, которая кружилась рядом с великим французским маршалом даже тогда, когда его жезл направлял действия его зуавов и ружейников, ещё крепче схватила свою жертву; 29-го числа Сент-Арно умер от холеры — этой смертельной болезни, которая по-прежнему преследовала нас. После битвы при Альме наши раненые в большом количестве перевозились на тех кабытках, некоторые из которых я лично обеспечил; после того как они сбросили своих страдающих и умирающих пассажиров на борт лодок, им приходилось возвращаться в лагерь за припасами. Многие из этих открытых повозок сломались и были брошены на дороге вместе с содержимым; поэтому после нашего марша было довольно частым явлением находить семерых-восьмерых солдат, мертвых или умирающих от ран и холеры, рядом с мешками с бисквитом, предназначенными для войск. Утром 23-го числа мы с надеждой отправились в поход на Севастополь, где надеялись завершить наши усилия его быстрым захватом.

Разрушение. Никаких врагов, способных противостоять нашему наступлению, не было видно; лишь здесь и там — сломанная карета, мертвый русский, павший во время бегства; он лежал у дороги в своем кожаном шлеме и длинном пальто, а над ним кружили стервятники. Кроме этого — заброшенное орудие и глубокие следы колес на изрытой старой татарской дороге. Не осталось никаких следов великой армии, которую мы разгромили, заставив её в панике бежать. Во второй половине дня того же дня мы достигли прекрасной долины реки Кача (в семнадцати милях от Севастополя). Эта река берет начало среди гор Тавриды и впадает в Черное море немного ниже Мамачая. Долина была плодородной, и у нас было достаточно продовольствия и воды. Мы заняли миленькую деревушку Эскель, которую разграбили и частично разрушили отступающие казаки Баура и Кириакова; кучи сломанной мебели вокруг изящно украшенных вилл более богатых жителей свидетельствовали о их разрушительном духе. Стадхом, Трэверс, сэр Гарри Скарлетт и я заняли миленькую виллу с раскрашенными решетками из цветного стекла; комнаты были аккуратно — даже роскошно — обставлены. Пианино, а также некоторые произведения из оперы Россини «Вильгельм Телль», вальсы Штрауса и т. д. лежали повсюду, что указывало на то, что их хозяева бежали при нашем приближении; однако почти вся мебель и все принадлежности были уничтожены. Питбладо своим карабином подстрелил пару крупных толстых уток как раз вовремя, чтобы опередить самых активных охотников за добычей — зуавов. Уток приготовили в кастрюле, которую ему посчастливилось найти и использовать в кулинарных целях; топливом послужили двери виллы — самый доступный источник дров.

Мы ужинали в приятной атмосфере. Трэверс и Скарлетт, которые обычно были крайне придирчивы к официантам, касательно способа подачи их шампанского или вина Мозель, теперь довольствовались тем, что запивали тушеную утку глотком воды из старой деревянной фляги. Но затем у нас появились прекрасные гроздья изумрудно-зеленых и перламутрово-фиолетовых виноградин с близлежащих виноградников, а также дыни и персики; мы ели их, пренебрегая всеми правилами разумности и опасениями, связанными с холерой.

Мы только что зажгли сигары, а мой друг сэр Гарри пытался играть на пианино; к тому же какой-то любопытный казак несколько раз ударил по клавишам копьем. В этот момент прибыл офицер с письмами для всех нас; почта из Англии только что прибыла и была разослана. Среди писем было немало тех, кого мы оставили в могилах.

Письмо от сэра Найджела! Я узнал его решительный, старомодный почерк. Писем от Коры не было (она ведь почти никогда мне не писала), и писем от Луизы Лофтус тоже не было! Увы! Я уже перестал надеяться на письмо от неё. Однако я остановился, держа в руках нераспечатанное письмо от доброго сэра Найджела, пока мои друзья читали свои письма.

Как же так получилось, что, когда в моей голове возникали сомнения, ревность и раздражение по поводу Луизы, я больше думал о Коре? Перед моими глазами возникали её мягкие черты лица, нежное и искреннее выражение, нос с слегка поднятым кончиком, густые темные волосы и светлая кожа.

Я распечатал письмо дяди. В нем было сказано лишь немногое — местные новости и его обычные мысли о разных вещах. Но некоторые из этих мыслей показались мне странными и удивительными, когда я читал их в этой русской вилле, далеко в Крымской Татарии, с шумом нашего лагеря в ушах и шумом горной реки Кача, бурлящей в своей каменистой долине в направлении моря.

Письмо было отправлено до того, как в Кальдервуде узнали о нашем отъезде из Варны.

«Итак, армия должна оставаться бездействующей, пока половина её солдат не умрёт от холеры; а затем оставшиеся должны начать кампанию против России в начале зимы. В истории нет ничего подобного — назову ли это безумием? Но я говорю вам, — продолжил разгневанный старый тори, — что виги, партия, которая никогда раньше не вела честных войн, продали вас русским, и только Панч осмеливается смело это разоблачить». (Приятно, подумал я, читать об этом в непосредственной близости от Севастополя!) «У каждого шотландского государственника была, и есть до сих пор, своя цена. В древние времена они всегда были готовы продать Шотландию Англии, так почему же кто-то из тех же людей должен колебаться, продавая их обе страны русским сейчас?»
«Мой друг Спиттал из Ликспиттала, член парламента, конечно, насмехается над этой идеей; но это не доказательство того, что наши подозрения ошибочны. Он и лорд-адвокат — этот специальный министерский инструмент для Шотландии — приложили все усилия, чтобы подготовить какой-то законопроект об ассимиляции наших законов; но сколько бы они ни старались, они никогда не смогут их ассимилировать. И хотя англичане могут с уважением принимать решения судьи Маггинса, нам кажется, что слова собеседника звучат лучше, когда их произносит мой лорд Колдервуд, Питкэпл или кто-то в этом роде».
«Кстати, у Коры уже некоторое время есть новый поклонник; и кто, черт возьми, вы думаете, это? Молодой мистер Брасси Уидлтон, сын старого Уидлтона, местного юриста — один из тех парней, которые сейчас должны находиться у Севастополя с шестьюдесятью патронами за спиной, а не бездельничать в здании парламента с руками в карманах».
«Он ещё больший сноб, чем ваш брат-офицер, мистер Де Уорр Беркли (чьё отчество было Дьюар Баркли, и который однажды, когда я рыбачил в шести милях вверх по реке Эден, спросил, не видел ли я много лягушек). Каждый раз, когда этот проклятый Брасси приходит сюда из-за того долбаного обязательства, он начинает осаду…»

Кора — с цветами, книгами, музыкой и всякими милыми мелочами; но она смеется только над этим эдинбургским гусем, который не говорит ни по-английски, ни по-ирландски, ни по-шотландски, ни на каком-либо другом языке; он произносит «lord» как «луд», а «cat», «what» или «that» — как «кет», «вхет» или «тет» и так далее. Поверьте мне, Ньютон, нет более гротескной пародии на человека, чем настоящий шотландский сноб в состоянии сильной англофобии.

«Мне жаль это говорить, но почетное положение шотландских адвокатов — это просто традиция, вещь прошлого. Для английского адвоката открыты Палата лордов, высшие государственные должности; но его бедному шотландскому брату, со времен объединения страны, после того как он начистит сапоги лорда-адвоката и напишет что-то в защиту своей партии, какой бы она ни была, все, что он может получить — это какая-нибудь жалкая должность шерифа, если только, как Мэнсфилд, Броум или Эрскин, он не бросит свою мантию адвоката и навсегда не покинет страну.

В любом случае мне не нравится этот парень Коры; но он кажется правдоподобным, и будет чертовски трудно избавиться от него, если только Питбладо не примет его за фазана или Сплинтербар не уведет его с собой через всю страну, после того как мы накормим её овсом, смешанным с бренди.

Хотелось бы, чтобы вы увидели Кору: эта милая девушка сидит сейчас напротив меня и читает. Ее темные волосы аккуратно заплетены вокруг маленьких ушей; на ней платье из муслина розового и белого цвета, закрепленное вашей старой брошью из Рангуна; она краснеет от радости, когда просит меня передать вам ее приветы».

Так заканчивалось это эксцентричное письмо.

Я почувствовал раздражение. Но почему? У Коры мог быть любовник, если бы она захотела. Но чтобы броситься в объятия сына старого Уидлтона — старого Уидлтона, чей отец был сельским портным!

Из меня вырвалось что-то вроде клятвы; но в тот момент появился сержант-майор Дриллем, чтобы сообщить, что мой эскадрон вместе с эскадроном капитана Трэверса приписан к авангарду кавалерии.

по дороге на Белбек, и что трубы будут звучать за час до рассвета завтра.
В сумерках мы взялись за оружие, сели на лошадей, и я, вместе с войсками, двигавшимися группами по три человека, медленным шагом отправился из Эскеля; мы пересекли Качу — позицию, в некоторых отношениях более укреплённую, чем Альма, и которую русские могли бы отвоевать, если бы мы их не отпугнули; затем мы поехали по дороге к Белбеку, пока вся армия готовилась к бою.
Моими приказами были просто быть настороже, двигаться в колонне, когда местность станет достаточно открытой для такого формирования, и «исследовать путь» к Белбеку, который находился всего в четырёх милях отсюда. Таковы были указания, данные мне полковником Беверли, чьи глаза сверкали от предвкушения предстоящей битвы, ибо он принадлежал к тем людям, «которых можно узнать по ярко-серым глазам и светлым, жёстким, вьющимся волосам — свидетельствам восторга перед мгновенной схваткой».
Когда мы трогались в путь, мы чуть не раздавили раненого корнета 11-го уланского полка, лежавшего под деревом.
«Этот бедный маленький корнет», — сказал Беркли одному из капитанов 11-го полка, — «он напоминает мне... ха-ха... один из новых винтовок Мини».
«Как это?» — холодно спросил другой.
«Он маленького калибра... ха-ха... что вы думаете об этом каламбуре?»
«Что он ужасен, да и ситуация не подходит», — строго ответил улан.
«Бедный парень умрёт до заката».
«Это только к лучшему для него, и... ха-ха... для нас тоже. Он всегда побеждает нас в бильярде», — бездушно ответил Беркли.
«Правда ли, — спросил я, — что лейтенант Макс из флота установил связь с нашим флотом в Балаклаве?»
«Да», — сказал Трэверс. «Болтон и Нолан сообщили мне, что союзные генералы очень стремятся укрепить эту связь с помощью флангового манёвра, особенно поскольку...»

Эта территория была слабо защищена; задачей Максе стало сообщить об этом намерении флотам, которые следили за нашими действиями. Он ехал ночью через лесистую местность, кишащую казаками, обходя Севастополь; и, полагаясь лишь на свою храбрость, меч и пистолеты, он организовал совместные морские и сухопутные действия, необходимые для нашего успеха.
„Действительно храбро!“ — воскликнули мы, уезжая.
Справа от нас простиралось море; его волны, поднимаясь и опускаясь, начали светлеть по мере того, как рассвет освещал высокие участки земли слева от нас. Перед нами земля становилась холмистой; поскольку местность на некоторое время была открытой, я сформировал эскадрон и двинулся вперед в строю, слегка сворачивая на восток, в направлении Дуванкоя — деревни, расположенной в пяти милях от Белбека.
Фактически мы двигались прямо между этими двумя местами к долине, по которой течет река с таким же названием; эта река берет начало на высоких плато Яйлы и питается всеми горными ручьями Усенбака.
Птицы весело пели среди деревьев, когда взошло солнце, осветив боевые ножи солдат, двигавшихся позади нас; теперь перед нами открылась долина Белбека со всеми ее виноградниками и оливковыми рощами. Мы взобрались на возвышенность, с которой можно было видеть лесистые ущелья Хутор-Маккензи, а в десяти милях к западу — золоченый купол Севастополя, сверкающий, словно огромная перевернутая чаша. Отсюда дорога проходила через такие густые леса, что мы не могли сохранять должный военный порядок; нашему разведывательному отряду требовалась максимальная бдительность, поскольку предполагалось, что поблизости находятся рассеянные войска противника.

Лорд Раглан со своим штабом обычно ехал впереди нашего основного отряда; но в этот утренний день моя небольшая группа находилась ещё дальше впереди всего отряда. Мы двигались сквозь деревья, покрывавшие всю склонность, по частям, порой в одну линию, медленно пробираясь вперед, при этом тщательно контролируя своих лошадей. Мне неоднократно приходилось упрекать Беркли за то, что он позволял солдатам рассеиваться, и его ответы были раздражительными, вызывающими; однажды он даже насмехался.
«Ах, дурак! Вам легко так говорить. Я ведь не прокладывал дорогу в Белбек», — бормотал он. Однажды он добавил: «Какой же я идиот, что не отправил свои документы раньше… Ах, черт возьми, слишком красив, чтобы убивать его в канаве».
Вдруг я крикнул:
«Войска, сформироваться в колонну и остановиться!» Я заметил, что сэр Гарри Скарлетт, находившийся впереди с четырьмя уланами, уже остановил их и послал обратно капрала, который прибыл галопом.
«Привет, Трэверс, старина! Что происходит? Как думаешь, что там впереди?» — спросил Беркли с тревогой, приложив бинокль к глазу и нервно ерзая в седле.
«Наверное, русские», — сухо ответил Трэверс; его красивое лицо озарилось отвагой и волнением.
«Ах, я так и думал», — сказал я. «Они сильные силы, капрал Джонс?»
«Не можем сказать, сэр; но среди деревьев впереди видны наконечники копий и багры».
К этому времени обе группы войск сформировались в открытую колонну, спокойно и организованно; первые три ряда каждой группы выдвинулись на расстояние трех длин лошади, а затем остановились, словно на параде.

— Здесь мы не сможем использовать копья. Снимите карабины! Оставайтесь на месте, Трэверс, — сказал я. — Мистер Беркли и двое всадников справа — вперед со мной, галопом!
Я выхватил меч, откинул клапаны ножен и поскакал вместе с небольшой группой; все они охотно последовали за мной, кроме одного.
Соединившись с авангардом, мы составили целых десять всадников.
Продвигаясь дальше, туда, где местность резко опускалась к реке Белбек, мы увидели примерно в миле отсюда отряд русской кавалерии; их шипастые кожаные шлемы и наконечники копий сверкали на солнце. Они стояли в строю, а их фланги были прикрыты кустарниками, которые скрывали их истинную численность, поэтому мы не знали, была ли это просто эскадрон или целая бригада.
Беркли, нервно возясь со своим мощным биноклем, пробормотал:
— Я вижу офицера на белом коне. Боже мой! Настоящий красавец — ах, ах... всякие награды!
Посмотрев через свой собственный бинокль, я воскликнул:
— Это тот самый человек, которого мы освободили вечером после битвы при Альме, когда Болтон привез приказ о отступлении кавалерии и оставлении пленных. Я узнаю его по мрачному лицу и огромным белым усам.
— Ах-ах... Думаю, это генерал.
— Ну что, ребята, — сказал я, — будьте спокойны. Мне кажется, я видел блеск байонета среди тех кустов впереди. Возможно, там подготовлена засада, и в неё нам нельзя попасть.
Я не мог не подумать, как бы пригодились здесь несколько гранат — они бы быстро разрешили наши сомнения.
Отступление лишь привело бы к тому, что они сразу же открыли бы по нам огонь, если там действительно кто-то прятался.

«Следуйте за мной, ребята!» — воскликнул я. «Мистер Беркли, держите людей в задних рядах на местах».
«Капитан Норклифф, вперед!» — крикнул Ланти О’Риган, размахивая копьем. «Веди нас, и, клянусь, мы прорвемся сквозь всю эту толпу русских!»
В сопровождении девяти всадников я решительно поскакал вперед на несколько длин копья; сердце мое бешено колотилось от волнения. Но вскоре все закончилось: из кустарника вдруг раздался хриплый голос на незнакомом языке; по обеим сторонам от нас вспыхнул огонь; я услышал свист пролетающих пуль, а среди взрывов тридцати ружей модели „Мини“ раздались два крика — Беркли и один из моих людей тяжело упали на землю. Лошадь Беркли была ранена, но бедный всадник получил смертельное ранение, и его конь с ума сходя помчался прочь.
«Прощай, старый конь… Боюсь, ты больше никогда не будешь нести Билла Джонса», — крикнул окровавленный капрал, спеша назад с копьем на плече; в этот момент вторая пуля пронзила его спину, положив конец его жизни.
«Отступайте, Трэверс, отступайте!» — крикнул я изо всех сил. «Назад, ребята, быстрее!»
Стрельба из кустарника возобновилась, и ещё один всадник упал мертвым с седла.
«Ах… ради Бога, не оставляйте меня здесь!» — жалобно воскликнул Беркли, пока мы слышали звук стальных дул ружей — русские перезаряжали оружие.
Пока остальные из моей группы ускакали прочь, я схватил лошадь упавшего всадника за уздцы и — за меньшее время, чем требуется на написание этих слов — вытащил бледного и подавленного Беркли; тот с трудом забрался на окровавленное седло, и мы вместе помчались прочь. Ещё пара выстрелов только ускорила наш бег, разбрасывая листья по земле.

О нас. Мы были настолько близко к этой засаде, что слышал, как щелкают многие запальные устройства — русские мушкеты, несомненно, оставались грязными с времен битвы при Альме. Свежий конь Беркли обогнал моего на половину дистанции; он ехал, полный отчаяния, а в его глазах сверкала злоба, ведь он считал, что я навёл на него ещё большие беды. Я видел это двойственное выражение на его бледном лице, когда он с тревогой оглядывался назад. Он достал пистолет из кобуры и, вдохновлённый дьявольским духом, выстрелил прямо в голову моей лошади! Лошадь взмыла в воздух, затем упала на спину; когда её передние ноги подогнулись, я тяжело упал под неё. Всё произошло за мгновение, и в следующую секунду меня окружили яростные и радостные русские стрелки с мушкетами и багинетами.

ГЛАВА XLIII.

АЛБАНИ. О, спасите его! Спасите его!

ГОНЕРИЛА. Это всего лишь учения, Глостер: по законам войны ты не был обязан отвечать на атаку незнакомого противника; ты не побеждён, а обманут и обведён вокруг пальца. ШЕКСПИР.

Молитва Езекии о продлении жизни всплыла в моей памяти, и слова её поднялись к моим губам. С яростью и почти отчаянием в сердце я попытался встать на ноги, ещё полуоглушённый, и на ощупь стал искать рукоять меча, висевшего у меня на запястье на золотом узле с бахромой. Как только я крепко схватил его, ближайший стрелок бросился на меня со своим штыком; он пронзил левую сторону моего костюма и выскочил обратно. Схватив его оружие за ствол, я приблизился и дважды вонзил меч ему в грудь. Когда он с тяжёлыми стонами упал, штык другого нападавшего поразил меня; но, к счастью, эти парни из Казанского отряда затупили своё оружие, нагревая его над дровяным огнём. Третий стрелок выстрелил мне прямо в голову; но по какому-то чудесному стечению обстоятельств наконечник его ружья взорвался и вонзился ему в лоб, прямо над носом, перерезав зрительный нерв и чуть не вырвав глаза. Через два часа он умер, будучи в полном безумии. Этот инцидент на мгновение создал для меня преимущество; но казачий офицер с огромным кривым саблей атаковал меня. Подобно одному из легионеров Цезаря в древности, этот человек, казалось, стремился ранить только моё лицо; учитывая мою внешность, я не расстроился, когда он упал назад на мою мёртвую лошадь, при этом сломав свой меч возле рукояти. Если бы я смог добраться до своих кобур, в которых хранились два пистолета модели Кольт с шестью коморами, я бы смог спастись; но теперь меня со всех сторон окружила толпа жестоких, уродливых русских с жукоподобными бровями и короткими носами, в плоских шапках и длинных пальто. В мгновение ока мои золотые эполеты, кольца — миниатюра Луизы и её кольцо, драгоценная жемчужина в синем эмаиле — моя кошелёк и часы были отняты у меня, словно я оказался в руках обычных разбойников; и один из них…

Тем, кто помогал в этой работе, был казачий офицер; позже я узнал, что это был лейтенант Адриан Требицкий из корпуса Чернимосских. Фактически он очень усердно осматривал мои брюки в поисках кошелька (ведь русские обычно носят свои кошельки, привязанные к колену), в то время как его капрал нашел его у меня в кармане; каждое найденное имущество сопровождалось потоком грубых звуков, которые, полагаю, выражали большое удовлетворение. Моя сабельная сумка была отнята у меня; в ней было только письмо моего дяди, которое, как я узнал позже, было должным образом переведено на изысканный французский язык — чтобы раскрыть любые секреты, которые в нем могли быть, а также для информации князей Меншикова и Горчикова; надеюсь, они получили большое удовольствие от описания сэра Найджелом мистера Брасси Уидлтона и шотландских выскочек в целом. Полностью лишив меня всего ценного и порвав весь золотой кружевной узор с моей униформы и синих брюк, эти дикие негодяи, несомненно, собирались скоро убить меня; но подъехал раненый офицер — тот самый человек с множеством наград и длинной жесткой бородой. Он приказал им прекратить, ударяя тех, кто находился рядом с ним, кнутом, привязанным к его узде. Затем он передал меня под присмотр своего адъютанта, капитана Анитчоффа — молодого москвича элегантного вида, который носил светло-голубую и желтокружевную униформу гусарского корпуса (корпуса принцессы Марии Павловны); этот человек позже опубликовал труд о Крымской кампании. Он вежливо сообщил мне по-французски, что состоит в штабе русской армии, а имя моего спасителя — генерал-лейтенант Карлович Баур. Он также попросил меня оставаться рядом с ним, пока мы быстро двигаемся назад. К тому времени все следы Трэверса и моего эскадрона исчезли.

И вот я оказался пленником!
Возможно, я был единственной добычей русской армии, поэтому они хотели извлечь из меня максимальную пользу. У меня была особая охрана: капрал и два казака с густыми бородами и неопрятной одеждой; они ехали по обе стороны от меня, а ещё один — сзади. Каждый из них был завален добычей и блохами; их маленькие лошади были настолько нагружены, что виднелись лишь их носы и хвосты. Если я отставал, капрал ухмылялся и зловеще размахивал копьем; а когда они не занимались тем, что чесали себя, они были веселы и не казались неприятными, хотя и были совершенно непонятными спутниками.
Я не знал, в каком направлении меня везут, а наше взаимное незнание языков мешало мне это выяснить. Мне оставалось только полагаться на удачу и терпение.
Тем временем, к моему удовольствию, мои друзья в другом месте очень беспокоились за меня.
Армия остановилась в Бельбеке, где было оставлено пятьсот больных — среди них было много моих товарищей-ланцеров; все они страдали от холеры. Лорд Раглан занял замок беглого русского дворянина, и туда прибыл Трэверс, чтобы доложить, что он видел большие силы русских в лесах между Бельбеком и Хутор-Маккензи. Как всем известно, вскоре там произошло ожесточённое сражение, в котором русские были отброшены, потеряв багаж и боеприпасы; потери составили более двадцати пяти тысяч человек. Среди потерянного имущества было много часов, украшений и ярких хусарских курток, в которые на время переодевались артиллеристы и горцы.
После доклада лорду Раглану и генералу Эйри Трэверс отправился к полковнику Беверли, который жил в татарской хижине у реки. Там он нашёл нескольких наших людей, включая Фреда Уилфорда…

М’Голдрик, казначей, и Стадхоум наслаждались вкусным ужином из хорошо приготовленной дикой свинины, кавиара, печенья и большого количества шампанского, которое было найдено в сломанном экипаже генерала Кириакова. На крышке его фляги был нарисован герб и инициалы генерала; внутри фляги находился небольшой сервиз для четырех человек, сделанный из дрезденского фарфора.
„Господа,“ — воскликнула Беверли, вставая, когда вошли Трэверс, Беркли и молодой Скарлетт, — „мне жаль видеть, что вы возвращаетесь в одиночку. Где наш друг Норклифф?“
„Вероятно, уехал по поезду в ад,“ — пробормотал Беркли; его зубы стучали, пока он пил стакан шампанского.
„Он попал в руки врага,“ — сказал капитан Трэверс. „Спасти его было невозможно, так как мы не знали масштабов засады, в которую попали. Я видел, как он ехал за нами вместе с Беркли…“
„Да, полковник, мы действительно прикрывали тыл эскадрона,“ — перебил его Беркли.
„Вдруг раздался один выстрел, и, оглянувшись, я увидел, что Беркли едет один…“
„Один!“
„А бедный Норклифф оказался в руках русских, которые, по-видимому, резали его на куски.“
„Его лошадь была застрелена под ним?“ — спросил полковник.
„Да… но не русскими,“ — ответил Беркли.
„Тогда кем?“ — резко спросил полковник.
„Самим собой,“ — без колебаний ответил Беркли.
„Самим собой?“
„Нелепо!“
„Невозможно!“ — воскликнули его собеседники.

— Это ни абсурдно, ни невозможно. Лошадь была убита выстрелом из пистолета, и он попал в руки русских.
— Вы хотите сказать, — медленно спросил полковник после очень зловещей и неприятной паузы, во время которой бледность Беркли усилилась, и он потянул за усы своими женственными, похожими на девичьи пальцами, явно ощущая отсутствие зубочистки, которой, как и другие франты, он успокаивал себя в свободное время, — вы хотите сказать, что это происшествие было не случайностью, а преднамеренным действием?
— Не могу сказать, клянусь жизнью… э-э… лучше ничего об этом не говорить — в любом случае это было очень странно, — протянул Беркли, снова принимаясь за шампанское.
— Мистер Беркли, я настаиваю на вашем объяснении.
— Не могу сказать, повторяю — его пистолет выстрелил, пуля пронзила голову его лошади…
— Она умерла на месте?
— Конечно… э-э… конечно.
— Какова могла быть его причина…
— Возможно, он подумал, что так будет безопаснее — попасть тихо в руки русских, чем ехать обратно под их огнем.
— Знаете ли вы, мистер Беркли, — с все возрастающей серьезностью сказал полковник, в то время как все присутствующие обменялись крайне странными взглядами, — что это равносильно обвинению нашего друга в трусости?
— Я ответлю на этот вопрос, полковник Беверли, когда придет время и он вернется, — ответил Беркли; — но я не думаю, что сегодня у русских стрелков было желание проявлять милосердие или пощаду.
— А Норклифф не был настолько трусом, чтобы сдаться тихо, — сказал М’Голдрик.

— Вы ответите на вопрос полковника, когда вернется Норклифф, — сказал Стадхоум, шагнув вперед; лицо его побледнело от страсти. — Вы должны ответить, и сейчас — мне!
— Стадхоум! — сердито вмешался полковник. — Это какая-то ошибка… какое-то ужасное недоразумение. Мы все знаем, что капитан Норклифф не способен на тот поступок, который вы, мистер Беркли, ему приписываете.
— Я видел, как он водил свои войска под огнем, — прорычал Стадхоум. — И делал это в тот момент, когда мистеру Беркли, возможно, казалось бы неприятным следовать за ним.
— Ах-ха-ха… Ну, докажите же обратное, если можете, — сказал Беркли со своей привычной невыносимой улыбкой, засунув стакан себе в глаз, и вышел из коттеджа. Рядом с ним оставался мой бедный друг Уилли Питбладо, который пытался получить от слуг полковника какую-нибудь информацию обо мне.
— Эх, для людей в Колдервуд-Глен это будет плохими новостями, — вздохнул он, когда они вместе с Ланти О’Риганом уходили.
Поскольку Беркли и я находились сзади, только я один мог знать о его подлом акте предательства. Он никогда не сомневался, что меня убили русские с помощью штыков, и, будучи уверенным, что я никогда не вернусь, он таким образом довершил свою подлость, попытавшись уничтожить мою честь.
Скоро мы увидим, чем это ему поможет.

ГЛАВА XLIV.

Да, ты ушел, дорогой друг, мой единственный… Мы скучаем по тебе каждый день.

А я, более всех, в одиночестве,
Могу лишь плакать и молиться.

Молюсь, чтобы стать достойным небес,
И мучаюсь в молитвах,
Чтобы, если мы больше не встретимся здесь,
Наша встреча состоялась там.

Первая остановка моей свиты была в лесу из диких грушевых деревьев,
среди древних могильных курганов, которые расположены по всей Крыму,
но особенно на полуострове Керчь, где до сих пор можно увидеть могилу Митридата. В этой тишине мы слышали лишь голоса птиц — скворцов, славок и других птиц, которые щебетали среди кустарников.

Казаки заставили своих лошадей идти шагом и сели на зеленую траву, покрывавшую останки воинов прошлых времен. В своих сумках у них был черный хлеб и соль, а также фляга с квасом. Они щедро поделились этим со мной; и мне приходилось довольствоваться такой примитивной едой.

У капрала была русская пуделька с красными глазами, лисьей головой и белой, как снег, шерстью. Он высокопарно назвал ее Ольгой в честь великой княгини. С этой собачкой, к которой он очень привязан, он щедро делился своей едой, а также куском фетра, который служил казаку одновременно плащом, палаткой и кроватью.

Меня не удалось уговорить разделить с ними дикий хрен, который капрал Пугачев нашел и выкопал с помощью своего сабля; корень этого растения был толщиной с его руку. После того, как они закурили…

Почти час, в течение которого я оставался наедине со своими неприятными мыслями. Марш возобновился — медленно, поскольку я шел пешком — на восток, как сообщало солнце, и это было всё, что я мог об этом узнать. Униформа этих казаков была более роскошной, чем любая, которую я видел раньше. У каждого была синяя куртка с желтым кружевным окантовкой, надетая поверх алого шелкового жилета; свободные синие брюки, застегиваемые высоко над талией; головные уборы из черного блестящего шерсти, заканчивающиеся красным мешком, с алой лентой, футляром для патронов и саблей, дополняли их костюм. Как и мы, они ехали, держа копье и опираясь на правый палец ноги. В ту ночь мы остановились в татарской деревне. Жители дома, куда мы зашли, были несколько напуганы трьмя казаками — народом, всегда склонным к безнравственным поступкам, — но относились ко мне с сочувствием, что заставило меня заметить надежду на побег. В сопровождении капрала Пугачева и его пуделя меня провели в скромную комнату, которой пользовались мужчины семьи. Хозяин дома — почтенный татарин старой кочевой расы — принес мне деревянную чашу с чистой водой и салфетку, чтобы я мог умыть лицо и руки; затем он дал мне трубку из вишневого дерева, растущего в горах, чтобы я мог курить, а также приготовил ужин — к счастью, не из конины, а из козьего молока, вареных яиц и сыра; мы ели это пальцами, сидя на циновках на земляном полу вокруг маленького стула, на котором стоял поднос с ужином, ибо в быту и обычаях бедные татары почти такие же примитивные, как их предки во времена храброго Батыя-хана, разрушителя Москвы. Раздавали тарелку с кислым молоком и водой — настоящий йогурт у османов; хозяин дома поблагодарил, но…

Обнажив свою бритую голову, казаки снова взялись за трубки; ужин закончился, и наступал вечер. Надежда на побег становилась всё сильнее в моем сердце; но капрал разрушил её, словно прочитав мои мысли: перед тем как мы легли отдохнуть, он тихо привязал мою правую руку к своей левой с помощью маленького стального узда для лошади. Эскорт, с заряженными пистолетами, спал рядом, у единственного входа. Помимо всех этих мер предосторожности, если бы я посмел пошевелиться, даже моргнуть, пудель Ольга была настороже: уши у неё стояли торчком, шерсть встала дыбом, и она без умолку лаяла. Как же я ненавидел эту собаку! Хотя я и был уставшим как физически, так и духовно, я не мог заснуть, хотя глубокое храпение моих трех стражников позволяло бы мне дремать. Презренная измена Беркли заставляла мое сердце гореть, как печь! Как сильно я сожалел теперь, что вместо того, чтобы помочь ему и снова сесть ему на коня, я не оставил его, как того заслуживали его прошлые поступки, на произвол войны и судьбы, чтобы он занял мое место! Сколько времени ещё я буду пленником? Конец этой войны с величайшей империей в мире никто не мог предвидеть или рассчитать. Возможно, пройдут годы, а я все ещё буду в плену. Войсками генерала Канробера были найдены люди, которые потерялись французами во время их фатального отступления из Москвы в 1813 году; они с юных лет до старости были рабами в татарских крепостях или на сибирских шахтах. От одной только мысли об этом у меня кровь застывала в жилах. О, если бы такая участь постигла меня! Если бы Беркли все-таки вернулся в Англию и женился на Луизе! А потом, если бы этот проклятый Брасси Уидлтон сумел жениться на Коре, пока я усердно добывал медь и асафетиду недалеко от того приятного города под названием Тобольск!

Но кто была для меня Кора? Она была моей двоюродной сестрой, и, конечно же, моя двоюродная сестра не должна была пожертвовать собой и вступать в неравный брак. «В этом мире есть мужчины, — пишет одна писательница, — которые вполне способны влюбиться в двух женщин одновременно». У меня же дело обстояло совсем иначе; но я боялся, что холодное и резкое пренебрежение со стороны Луизы заставляло меня больше, чем прежде, думать о Коре Колдервуд, которая, как я знал, очень меня любила. Я вспоминал тот странный эпизод с заклинанием, или гипнотической загадкой, созданной хакимом Абд-эль-Расигом, хирургом 10-го египетского пехотного полка. Но быть пленником — пленником этих грязных негодяев — и быть перевозимым ими, как беспомощный польский изгнанник, куда — я не знал! Если в детстве, а то и в раннем возрасте у меня уже была ненависть к учебе и самоконтролю; если в более поздние годы даже полковая дисциплина иногда раздражала меня своими монотонными ограничениями, то читатель может себе представить, как я страдал, как моя душа восставала при мысли о том, что я стану русским пленником, и как сильно я желал мести Беркли. Я клялся избить его кнутом на глазах у всего отряда, а затем застрелить! Не было такого изощрённого наказания, к которому бы моя фантазия не обратилась и которое бы моя ярость не одобрила. Ни МакГрегор с кинжалом у губ, клянущийся отомстить за Аластера из Гленстрея; ни корсиканец Де Франки, клянущийся ужасной местью своему врагу, — никто не мог испытывать более горьких чувств, чем я в те моменты бесполезного гнева в той бедной татарской хижине. Я говорил с самим собой в гневе и бессвязно. Наконец я задремал; но мой сон был полон снов и кошмаров, подобных тем, что бывают у лихорадочного больного. Я видел Луизу Лофтус с её бледными и прекрасными чертами, искажёнными страхом, её чёрные волосы растрепанно падали на белые плечи. Она цеплялась за край высокой скалы, к которой надвигалась бурная волна, а я, в оковах…

Что-то таинственное помешало ему прийти ей на помощь и спасти её. У меня пропал голос, а мои страдания казались невероятными — она лишь смотрела на них с гордой улыбкой презрения и насмешки. Сцена изменилась: теперь она была замужем или собиралась выйти замуж за маркиза Слаббера, считая меня мертвым — что я погиб на Востоке. Я слышал, как она это говорила, четко и без слез, с спокойной, сочувствующей улыбкой; леди Чиллингхэм отчитала её нетерпеливым жестом веера. Однако у меня по-прежнему не было никакой способности к воле, и какое-то заклинание мешало мне говорить. Только Беркли — я видел его во всей красе в его униформе лансеров — кружил вокруг неё, вызывая явное раздражение у стареющего маркиза; он сказал ей своим медленным акцентом, что видел, как меня убили, и она полностью ему поверила. Тогда из меня вырвался болезненный крик, и я проснулся. У меня были другие сны, и, возможно, они были самыми ужасными из всех. Я был свободен! Я разоблачил и наказал Беркли. Я снова был среди своих друзей: красивый Беверли, Трэверс, дерзкий Джек Стадхоум, Фред Уилфорд и другие были рядом со мной. Лансеры проходили парад, я слышал ржание коней; видел длинную череду сверкающих копий, перья и флаги, развевающиеся на солнце; слышал музыку нашего оркестра; мы смеялись, разговаривали, курили; мы находились в столовой или бильярдной, и я слышал звон колоколов Кентербери в соборных башнях. Иногда я находился в долине Колдервуд, под древними деревьями, которые когда-то отзывались эхом на рог охоты многих королей из династии Стюартов; или я был на вересковых холмах, с ружьем в руках, вместе со старым сэром Найджелом, который убивал перепелов и золотистых фазанов; шум горных ручьев и жужжание горных пчел сливались в теплом бризе, пока я шагал по зеленым склонам Ломонда, видел травянистые долины Файфа, синюю реку Форт и многочисленные шпили деревень среди далеких лесов.

Проснуться и обнаружить себя прикованным к казачьему капралу в том отвратительном русском логове, в дикой местности Крымской Татарии, было жестоким и горьким разочарованием!
Восходящее солнце снова увидело нас в пути; но куда мы направляемся, я все еще не знал. Прежде чем мы отправились в путь, капрал Пугачев освободил мою руку, но значительно указал на свои пистолеты.
В тот день, когда мы двигались на восток, вдалеке справа возник гора Чатыр-Даг — самая высокая в Крыму (гора из красного мрамора); она получила такое название из-за сходства со жилищами ногайских татар. Она возвышалась на пять тысяч футов над Черным морем, а ее вершина краснела в утренних лучах солнца.
Через узкий проход под названием Демир-Капон (или «Железные ворота») мы вошли в долину реки Ангар, притока Сальгира (который впадает в Зловонное море). Здесь, с склонов горы, открывались прекрасные сельские пейзажи: живописные татарские деревни, плодородные сады и виноградники, а также бесчисленные стада; повсюду сочеталась красота с величием. Я внимательно запоминал каждый шаг пути, ведь у меня была лишь одна цель — сбежать.
Помню, что недалеко от татарского города Сивриташ, расположенного в двадцати милях к северо-востоку от Севастополя, мы миновали группу русских новобранцев из разных полков, которые спешили добраться туда до того, как союзники смогут окружить город.
Этих новобранцев сопровождал эскадрон гусар принцессы Марии Павловны (сестры императора). Это были, безусловно, прекрасно вооруженные и экипированные солдаты, сидящие на прекрасных арабских лошадях; но мое восхищение ими не усилилось после того, как один из них из желания подразнить меня ударил меня плоской стороной сабли, когда я проходил мимо.

Устало и пешком: но этот оскорбление честный Пугачев воспринял с гневом, положив свой копье тяжело на плечи улана.
Офицеры этих войск задали ему много вопросов; в их числе было около пяти тысяч человек. Из того, как часто в его ответах упоминалось имя Курук, а также из направления, в котором мы двигались, я заключил, что мы направляемся к крепости, расположенной в том месте.
Моя догадка оказалась верной: уже вечером на третий день после моего пленения я оказался в плену в отдаленной русской крепости или форпосте Курук, расположенном на северном склоне горы Караба-Яйла. Расстояние до Севастополя оттуда составляло ровно семьдесят миль по прямой.
Мне не предложили условий освобождения; у меня не было денег, мое имя и звание оставались неизвестными; я был одет лишь в лохмотья своей полковой формы. Я почувствовал глубокую тоску, когда маленькие ворота в массивных деревянных и железных стенах крепости закрылись за мной. Теперь, оказавшись среди незнакомцев, я с сожалением попрощался даже с коротконосым капралом Пугачевым, который до этого был моим проводником, и с его красноглазой пудельшей Ольгой.
Я был единственным военнопленным в крепости Курук.

ГЛАВА XLV.

В конце концов для меня не имело значения,
быть ли в оковах или без них.

Я научился любить отчаяние.
И вот, когда они наконец появились,
и все мои узы были разорваны,
эти тяжелые стены стали для меня
наследием — и полностью моим!
БАЙРОН.

На скалистом склоне, в тени холмов Караба-Яйла,
расположены город и замок Курук.
Замок был построен генуэзцами на руинах крепости, возведенной ханом из дома Чингиса (при котором в 1441 году Крым стал независимой монархией); он процветал в те времена, когда великолепная Генуя владела побережьями Азии, а также островами Кипр, Лесбос и Скиос. Но когда Мехмед II завоевал Константинополь, он уничтожил все колонии Генуэзской республики на берегах Черного моря.
Защитники замка Курук под предводительством одного счастливчика-шотландца оказали храбрый сопротивление; но все они были казнены, а их черепа теперь встроены в часть стены, обращенной к Мекке. Скалы из красного и белого мрамора, на которых стоит замок, были обработаны, как и у его современника — старого генуэзского замка Балаклава, — чтобы создать комнаты и залы; их стены украшены цветными узорами из штукатурки.
Два старых круглых башни генуэзских времен были увенчаны русскими куполами: один имел полосатую поверхность, напоминающую дыню, другой — фасеточную, как ананас; оба были окрашены в красный и желтый цвета, причем каждый купол увенчивался…

Мерцающий крест. Все это вместе с огромным белым знаменем святого Андрея, украшенным синим крестом посередине, придавало Куруку с виду веселый вид издалека. Но внутри все было довольно мрачным и угнетающим. Гарнизон состоял из батальона русской пехоты из четырех рот под командованием батальонного командира по имени Владимир Даль — высокого старого солдата с жуткими усами. На его груди висел вышитый символ турецкого знамени, который он захватил у неверных во времена Наварина. Каждая из его рот насчитывала двести человек; все они принадлежали полку численностью три тысячи человек. Такие формирования являются типичными для русской армии, и ими командует полковник. Эти солдаты носили длинные, свободные, грязно-серые капоты, доходившие до лодыжек. На их плечах и спереди их плоских тканевых шапок был пришит кусочек зеленой ткани с номером полка — 45; это и была вся их отделка. Они стояли в строю во время парада, пока капрал Пугачев водил меня в крепость; я считал их странным сборищем жалких людей с мрачным видом, таких неподвижных, что это напомнило мне путешественника, который, увидев русский и британский полки в полной боевой готовности на одной площади в Неаполе, воскликнул: «Во всем том полку есть только одно лицо, а здесь» (указывая на британцев) «у каждого солдата свое собственное лицо». Старик Владимир Даль и офицеры 45-го пехотного полка относились ко мне с большим уважением и добротой; ведь злодеяния французов в Керчи и жестокое убийство наших моряков в Ханго еще не произошли, чтобы придать войне горечи. Ни он, ни я не знали языка друг друга; его капитаны, фиарошчики и праперчики (то есть лейтенанты и энсины) находились в такой же ситуации.

У нас не было никаких средств связи, кроме как стучать бокалами, обмениваться сигаретами, кивками, подмигиваниями и улыбками. Мне дали старую газету «Таймс»; она была выпущена несколько месяцев назад и рассказывала о битве при Ольтенице; однако все политические материалы были тщательно удалены цензором с помощью гуттаперчи и измельчённого стекла. Возможно, читатель слышал о том, как сержант-кузнец из драгунской гвардии императора Александра предсказал разгром великой армии Наполеона I, увидев подкову, брошенную отступающей французской кавалерией. «Что! Ещё без инея, — профессионально воскликнул он, — а завтра же будет снег! Святой Сергий! Эти ребята не знают России!» Владимир Даль был сыном этого сержанта-кузнеца, который таким образом предсказал падение врагов России; он гордился своим отцом больше, чем если бы тот, как лучшие из московских дворян, был потомком норманна Рурика. Дни шли медленно. Я был словно немой, у меня не было с кем поговорить. Я не мог пройти через ворота замка, ведь каждая аллея, уголок и выход охранялись мускулистыми москвичами в серых плащах с заряженными винтовками и байонетами. Надежды на побег у меня пока не было! Утром четвёртого дня верховый улан из полка Пауловны доставил в Курук письмо; среди воска печати был вложен кусочек пера, которым оно было написано — это был русский способ указать на срочность. В письме сообщалось о прибытии генерала Баура со всем его штабом. Баур был ранен в столкновении с нашими войсками у Хутор-Маккензи; я был очень рад, когда вечером того же дня я увидел, как он въезжает в…

Курук… Я уже сильно устал оттуда; у меня ещё оставались надежды, что генерал, вспомнив, как мы освободили его после битвы при Альме, сможет что-нибудь сделать для меня — обменять меня или дать мне свободу под залог. А среди его адъютантов я был рад увидеть знакомое лицо — молодого капитана Анитчёфа из уланского полка «Мария Павловна»; с ним я мог разговаривать. Генерал был ранен выстрелом из мушкета в руку; рана сильно воспалилась. Рекомендовали покой, поэтому он приехал провести около недели в Куруке, который находился в его собственном военном округе. В тот же вечер после прибытия Анитчёф принес мне приглашение поужинать с ним. Анитчёф был поистине красивым русским мужчиной: у него были тёмные глаза, в которых читалось татарское происхождение; веки были полными и белыми, ресницы — длинными и тёмными. Нос у него был прямым и тонким; усы были чёрными, как и его коротко стриженые волосы, а также шерсть волка, украшавшая его светло-синюю форму. Моя одежда была в ужасном состоянии; но Владимир Даль помог исправить некоторые недостатки, подарив мне полную форму, серебряные эполеты и всё необходимое для инфантеристов полка Тамбров. В России французский язык говорят не так часто, как думают люди в Британии; однако, к счастью для меня, генерал Баур и Анитчёф свободно им владели. Прежде чем отправиться к генералу, я спросил: «Не можете ли вы сказать мне, капитан Анитчёф, будет ли принята просьба о свободе под залог?» «Не могу сказать, но, думаю, нет», — колеблясь, ответил он. «Чёрт!» — гордо воскликнул я. «Тогда я сбегу, если смогу». «Пожалуйста, не думайте об этом», — искренне сказал он. «Почему?» — с сильным раздражением спросил я.

— У нас существует довольно краткий способ обращения с заключенными, которые пытаются сбежать. Так что будь осторожен, мой друг.
— Действительно, краткий. Как именно?
— Мы не всегда держим их у себя, — сказал он с мрачно значимой улыбкой, играя золотыми фижмами на своем гусарском мундире.
— Ну, лучше уж быть застреленным, чем оставаться здесь.
— О, тебя здесь не оставят, мой друг.
— Тогда где?
— Через несколько дней тебя, вероятно, отправят вместе с конвоем больных и раненых через Перекоп и пустынные равнины в направлении Екатеринослава.
— Я сбегу по дороге, — упрямо сказал я.
— Повторяю, мой друг, даже не думай об этом: Требицкий, который будет командовать, не терпит пустяков. Но, — добавил он с улыбкой, — есть два человека, которые редко терпят неудачу в том, что задумали: заключенный и влюбленный.
— Почему?
— Русский писатель Стендаль говорит: «Влюбленный чаще думает о том, как завоевать свою возлюбленную, чем муж — о том, как защитить свою жену; заключенный чаще думает о том, как сбежать из тюрьмы, чем тюремщик — о том, как сохранить его внутри стен. Поэтому влюбленный и заключенный должны добиться успеха». Видишь, — продолжил он, смеясь, — у нас в снежной России тоже есть свои писатели, хотя вы, британцы, можете и думать иначе. А вот и генерал.
Пройдя мимо офицеров 45-го полка, которые все уступили нам дорогу, меня проводили к генералу Бауру — суровому солдату, родственнику героя интересного анекдота Беверли — Карловича Баура, сына Карла, брата Михеля, старого мельника из Хузума.

Он принял меня с искусственной вежливостью, хотя и не мог сдержать улыбки при виде моей униформы Тамброва. Его левая рука была обмотана повязкой, а когда он пожимал мне руку, я почувствовал, что у него осталось всего два правых пальца. В прошлом году у Калафата, на Дунае, турецкий сабельный удар лишил его остальных пальцев.

Баур был человеком весьма впечатляющего вида и внешности. У него были огромные белые усы, длинные кудри которых почти касались каждой из его больших серебряных нашивок. Лоб у него был высоким, мощным и строгим; волосы были коротко подстрижены, шершавыми и седыми. Его темные глаза были проницательными, смелыми и порой любопытными; но иногда в них появлялось глубокое, мрачное и печальное выражение, словно он постоянно думал о мире за пределами настоящего — буквально пытался заглянуть туда. И это неудивительно, если учесть, что Карлович Баур был героем одного из самых замечательных эпизодов, когда-либо описанных на бумаге.

Его манеры свидетельствовали о том, что он быстр и готов как к мысли, так и к действию, но при этом никогда ничего не говорил наполовину или не отменял своих решений.

Поверх своей униформы зеленого цвета с серебряными вставками он носил свободную, широкую шубу с рукавами для службы; ее он снял, когда трубы объявили о начале ужина. Среди множества других наград, сверкавших на его воинской груди, я увидел орден Святого Андрея, основанный в 1699 году Петром Великим и присуждаемый только монархам и офицерам высшего ранга.

Этот орден очень напоминал наш Орден Чертополоха — это был синий эмалированный крест; но на обратной стороне был изображен московский орел с инициалами «S.A.P.R.» (Sanctus Andreas, Patronus Russiæ).

За столом я сидел между генералом и его главным адъютантом Анитчоффом; оба они разговаривали со мной по-французски.

— Как же так получилось, что вас взяли в плен? — спросил бывший офицер.
— У меня подо мной была застрелена лошадь.
— Рядом с Бельбеком?
— Да, — ответила я, краснея, как школьница; я просто не могла сказать, что британский офицер своей предательской действиями опозорил себя.
— Ах! Как неудачно… Но такое бывает. Ваши войска и французы, вместе с турецкими псами, теперь почти у Севастополя.
— Правда! — сказала я, не в силах скрыть радости.
— Вы, наверное, думаете захватить его прямо у нас под носом, или, как вы, британцы, говорите, прямо у нас на глазах… Но у вас это не получится, — добавил он с серьезной улыбкой.
— Святой Сергий распорядился иначе. А Тодлебен, этот осторожный старик-курляндец, занят укреплением крепости. Его саперы работают день и ночь.
— Фу! Не говорите о Севастополе, генерал, — смеясь, сказал его адъютант. — У нас там было так плохо с едой, что у меня возникло желание узнать, лучше ли обстоят дела у союзников… Но после битвы при Альме я решил, что чем меньше я буду об этом думать, тем лучше.
— Ах, тот день при Альме разрушил многие семейные узы в Севастополе, — сказал Баур, раздраженно крутя усы.
— Да, — добавил Анитчофф, — теперь там много вдов, которые с одного глаза оплакивают своих покойных мужей, а другим глазом поглядывают на их преемников.
От этих слов на длинном, строгом лице Баура появилось мрачное выражение.
Ужин проходил в оживленной атмосфере. Еду подавали в своего рода зале с арочными, расписными окнами; по бокам располагались круглые генуэзские башни, чьи позолоченные купола составляли главную особенность крепости. Стены были просто выкрашены в белый цвет, а мебель была скорее похожа на ту, что используется в казармах.

Дома.
Ужин был скорее военного типа и никак не по-русски — без всех этих цветочных ваз, букетов и прочих украшений; он состоял из питательных блюд, подходящих для голодных и воинственных желудков.
Мы начали с небольших стаканчиков киммеля, затем последовал икра, приготовленная из икры осетра Дона, намазанная на тонкие ломтики хлеба; потом шли рыбы — форель и скумбрия с Черного моря; стерляди желтой плоти с Волги, засоленные в масле; окорока дикого кабана из лесов Хотор-Маккензи; баранина, выращенная на степях Тавриды; пироги из святых голубей, которых я видел издалеко у позолоченных куполов; кучи крымских фруктов; вина из Ак-Мечета и Кастропуло, а также клико; также были лондонский стаут и светлый эль марки Bass’s, найденные среди наших кораблей, потопленных в Черном море.
Во время ужина меня развеселили мнения русских о наших британских солдатах, с которыми они впервые столкнулись в бою; ведь князь Меншиков усердно распространял среди своих войск слухи о том, что мы — это просто бородатые моряки, переодетые в солдатскую форму; и что, как бы мы ни были могущественны на море, на суше мы бесполезны.
К этому презрительному мнению добавлялась высокая вера в собственную храбрость и в чудеса, которые совершит святой Сергий, чью икону они носили с собой при Альме; четвертое явление этого святого с уверенностью предсказал Иннокентий, архиепископ Одесский, в своей проповеди гарнизону Севастополя. Ведь Сергий был патриотичным святым и воином, победившим татар; его «непорочное тело» хранится в серебряной чаше, похожей на кровать с четырьмя столбами, а его обувь (сильно изношенная на каблуках) до сих пор хранится в монастыре Святой Троицы в Москве.

Генерал Баур, человек, глубоко проникнутый самыми мрачными суевериями, искренне верил во все эти заблуждения. Однако его адъютант и Владимир Даль тайно смеялись над ним; но признавали, что появление горных полков наполнило колонны на холме Курганэ странным ужасом: ведь, как записывает автор «Эётена», это были «люди высокого роста в странных одеждах с высокими перьями; вид на них был искажен дымовыми облаками, к тому же в их рядах царила зловещая тишина. Среди русских появился неопределенный страх — страх перед чем-то сверхъестественным; некоторые, говорят, думали, что на них нападают всадники — странные, молчаливые и ужасные, сидящие на гигантских лошадях». Ужин подходил к концу, сменяясь десертом, когда появился мой бывший знакомый из менее приятных обстоятельств — лейтенант Адриан Требицкий из черномосковских казаков. Он был в пыли от пути, на его сапогах и сабельном чехле была грязь; он прибыл с больными солдатами и дезертиром, которого должны были расстрелять на следующий день. «Почему не сегодня вечером?» — спросил строгий Баур. «В приговоре указано — завтра, генерал», — ответил Анитчофф, заглядывая в документ. «Тогда пусть будет завтра. Я не повар, так что не лишайте беднягу его последнего ужина. Он из вашего корпуса, Требицкий?» «Да, генерал. К сожалению, это казак из нашей сотни, с Лены в Сибири», — ответил Требицкий, с беспокойством глядя на меня, очевидно боясь, что я расскажу о грабеже, который он учинил надо мной. Но этот страх прошел, когда я выпил с ним вина, стукнув своим бокалом о его; я понимал, что мое положение слишком опасно, чтобы делать из этого человека врага, особенно после того, как Анитчофф сообщил…

Мне сказали, что он будет командовать конвоем, который должен был доставить меня в Перекоп.
„Надеюсь, он будет относиться ко мне вежливо“, — сказал я, — „и вспомнит, что я офицер“.
„Почему вы сомневаетесь в нем?“ — спросил Анитчофф с тихой улыбкой.
„Я… мне не нравится выражение его глаз“.
„Они такие же пронзительные, как у татарина; к тому же в нем течет татарская кровь — его мать была женщиной из центральных киргизских хорд, недавно присоединившихся к нашей империи“.
„У татар особенное выражение глаз?“
„Да; любой татарин может разглядеть одного русского всадника на расстоянии, в четыре раза меньшем, чем русский сможет заметить целую толпу татар, даже если те держат копья наготове; поэтому их используют в качестве лучших разведчиков“.
Я узнал все подробности поражения двадцати тысяч русских под Хутор-Маккензи; также стало известно, что утром 26 сентября была захвачена Балаклава, а её безопасный и укромный порт теперь был полон наших военных кораблей и транспортов; к тому же наше войско уже находилось на высотах над Севастополем.
И вот, пока мои благородные товарищи вели эту важную битву, на которую были устремлены взгляды всего мира, я — жертва предательства, не зная ни своей судьбы, ни будущего, — должен был быть отправлен в пустынные равнины Екатеринослава под присмотром бесчестного негодяя вроде Требицкого, парушчика казаков Чернимоских; человека, который так же мало знал о положении или чувствах британского офицера, как и о чувствах Великой Ламы.
В ту ночь я беспокойно ворочался на кровати, обдумывая сотни планов побега, но не мог выбрать ни одного. В России взятки могут помочь в любом деле; но у меня не было денег. У меня также не было оружия, лошади или…

Знание языка… Однако я решил внимательно осмотреться вокруг, посмотреть карту Крыма, если смогу её найти; действовать уверенно, осторожно и решительно; воспользоваться первой же возможностью для побега, даже если при этом меня застрелят. У меня была большая свобода действий, ведь мрачный генерал Баур и его более приветливый адъютант пока не говорили ни слова ни о помиловании, ни об обмене.
К рассвету следующего утра громкий звук деревянных барабанов призвал гарнизон Курука стать свидетелями казни дезертира. К тому времени, когда я вышел в качестве зрителя, батальон 45-го полка уже был в боевой готовности, выстроившись в треугольник внутри квадрата, лицом друг к другу; все молчали, неподвижны, как статуи, в серых капотах и синих шапках, с винтовками на плечах и байонетами, вставленными в них. Четвертую сторону квадрата образовывала внутренняя стена укрепления; там стоял виновник преступления — бледный и подавленный, в сопровождении священника греческой церкви с серебряной бородой, одетого в белую рясу с великолепным золотым окантованием из тонкого кружева. К ним подбежала собака — русский пудель с лисьей головой, снежного цвета и красными глазами; её лай был мне знаком. Тогда я с удивлением узнал в дезертире, лишенном формы и стоящем в свободных штанах и красной фланелевой рубашке, бедного капрала Пугачева, который сопровождал меня от реки Белбек.
„Если бы я знал о вашей склонности к бунту, друг мой,“ — подумал я, — „я бы с радостью воспользовался ею вовремя.“
„Он собирался дезертировать к союзникам?“ — спросил я Анитчофа.
„Нет; предполагалось, что он собирается вернуться на свою родину через полуостров Арабат, который окружает Мертвое море. Ах, простите меня,“ — добавил улан, лениво зевнув в холодном утреннем воздухе, поправляя свою пушистую пелерину поверх формы.

«Но разве наказание не чрезмерно?»
«Для солдата во время войны — конечно же, нет! В России есть два класса людей, освобожденных от всех телесных наказаний, какими бы строгими они ни казались: дворяне и солдаты, удостоенные медалей. Пугачев в прошлом году сражался против турок в пограничном городке Исакча. У него есть медаль, поэтому не остается другого выхода, кроме как застрелить его; а вот и расстрельная команда под предводительством препоручика… (Это гротескное слово на русском означает поручика.)»
«Что он говорит?» — спросил я, когда бедный казак бросился на колени, поднял дрожащие руки и изможденные глаза к небу в мольбе.
«Он молится святому Сергию и говорит, что если его жизнь на небесах будет не лучше, чем здесь, на земле, в качестве казачьего унтер-офицера, то боль и смерть действительно будут ужасны!»
«Бедняга!»
Его приговор зачитал Владимир Даль; он и генерал Баур — оба они носили шляпы с огромными зелеными перьями и меховые плащи — отошли немного в сторону и спокойно опирались на свои сабли, пока расстрельная команда из двенадцати человек заряжала ружья, направляла их и надевала затворы. Теперь колокол часовни начал торжественно звонить, а флаг колыхался на ветру, наполовину поднятый.
Маленькие, пронзительные глаза Пугачева, казалось, были устремлены в пустоту. Старый священник в полной церковной одежде молился с большой искренностью и преданностью; но заключенный, казалось, едва слышал его.
Возможно, в тот момент его глаза видели в воображении домик его отца у широких вод Лены; рощу темно-зеленых сосен, отбрасывающих тени на глубокие снежные покровы, и острые, каменистые вершины гор…

Далекие холмы, где свободно мчался крепкий сибирский казак со своим длинным копьем у стремени.
Ласки собаки по имени Ольга привлекли внимание обреченного человека. Он поднял ее, погладил, ласкал и нежно поцеловал — ведь бедная собака, возможно, была его единственным другом. Его суровый нрав смягчился; думаю, в его глазах появилась слеза, когда он с изможденным выражением лица огляделся вокруг.
Вдруг его взгляд упал на меня. Он поманил меня к себе, передал мне собаку, быстро и хриплым голосом произнеся что-то — наверное, просьбу позаботиться о маленьком животном, когда он умрет. Я повел ее за кожаный ошейник, в тот момент, когда стрелки приготовили свои мушкеты к стрельбе.
Собака стонала и отчаянно сопротивлялась мне. Наконец она вырвалась и подбежала к своему стоящему на коленях и с завязанными глазами хозяину, прыгая, веселясь и радостно лая рядом с ним — в тот самый момент, когда из стволов мушкетов вылетели двенадцать пуль.
Когда дым рассеялся, я увидел казака и его собаку мертвыми на гравии, рядом друг с другом. Их застрелили в один и тот же момент. У Пугачева было несколько пуль в голове и груди; из белой шерсти все еще дрожащего пуделя лилась красная кровь.
Капрала похоронили в сухом рву Курук; прежде чем пионеры положили последние камни на его могилу, его верный четырехногий друг был брошен рядом с ним по приказу Владимира Даля, и их похоронили вместе.
Звон церковных колоколов утих; русский крест, поднятый на грузовик, развевался на утреннем ветру. Так закончилась эта небольшая трагедия.

ГЛАВА XLVI.

БЕН: Этот ветер, о котором ты говоришь, отнимает у нас самого себя!
Ужин уже закончился, и мы прибудем слишком поздно.

РОМЕО: Я боюсь, что слишком рано; мне кажется, что какие-то негативные последствия, ещё не наступившие, начнут проявляться уже сегодня ночью во время пиров; и жизнь, презираемая мной, закончится из-за какой-нибудь ужасной смерти… Но тот, кто управляет моим путем, направляет все это!

ШЕКСПИР.

В полдень следующего дня я находился в нескольких милях от замка Курук. Я продолжал свой путь по пересеченной старой татарской дороге, ведущей в Екатеринослав. Меня сопровождали казаки Требицкого — около ста человек, вооруженных саблями, пистолетами и копьями; они несли с собой провизию, еду, а также добычу. Они ехали двумя рядами по обеим сторонам от повозок, в которых находились раненые и больные русские солдаты. Иногда среди них я видел французов. Каждый толчок этих ужасных повозок по неровным каменистым дорогам причинял новые раны; в воздухе раздавались стоны и проклятия.

Вскоре кровь начала просачиваться сквозь покрытые солью доски на пыльной дороге. Эти кабитки — татарские повозки, которые в огромном количестве используются для перевозки соли; в сухой сезон — с июня по август — соль накапливается на равнинах и степях в таких больших количествах, что повозки обычно застревают в ней по ося. Генерал Баур приспособил несколько таких повозок в качестве машин скорой помощи; теперь я оказался в одной из них, среди окровавленной и грязной соломы, вместе с трьмя серьезно ранеными солдатами 45-го, или Тамбровского, полка, и французским офицером, чье лицо было наполовину закрыто большой повязкой, покрасневшей от крови раны от меча, открывшей его правую щеку. Стремясь к побегу, я постоянно смотрел вперед; но мы проезжали по волнистой равнине, усеянной несколькими деревьями странного вида и стадами кочевых татар. Когда дорога спускалась с возвышенности, я в последний раз взглянул на Курук с его двумя блестящими куполами, ярко сверкающими на солнце, в то время как Гора Палаток казалась тусклой и синей вдали. Я знал, почему казачий офицер Требицкий питал ко мне личную вражду; он постоянно крутился возле кабитки, в которой я находился, словно пытаясь предотвратить любую мою попытку побега, и с отвращением отвергал москвичей в серых пальто, лежавших рядом со мной; их присутствие наполняло воздух запахом стамбульского табака, окровавленных повязок, а также русской кожи их неуклюжих ботинок и грубой одежды. Одним из первых поступков этого жалкого Требицкого было лишение меня небольшой корзины с провизией — холодной птицей, вином и т. д., предназначенной для меня…

Благодаря доброте Владимира Даля и капитана Анитчоффа мне разрешили заменить это скромным пайком из черного хлеба, соли и водки, которыми пользовалась полубарбарская охрана. Я решил сообщить о этом краже по прибытии в его штаб-квартиру; но где же он был? В Екатеринославе, на берегах Днепра, на территории казаков Азовских, далеко за пустынными равнинами, лежащими за перешейком Перекоп, чья огромная крепость преграждает путь от Крыма к европейскому материку. Кровь кипела у меня от желания отомстить Беркли, моему предателю, а вся душа восставала при мысли о таком бездушном и безнадежном путешествии с неопределенным исходом — плен, конец которого никто не мог предвидеть. Во мне росло сильное желание — глубокое, настойчивое и мучительное желание — сбежать любой ценой; но у меня не было ни оружия, ни денег, ни лошади. О, если бы у меня было хотя бы пять минут на отъезд, с таким животным, как тот, на котором ехал Требицкий — красивый и мощный араб, движения которого были полны легкости и грации! Чтобы усугубить мои страдания, этот бородатый командир не раз напивался бренди и абсента; затем он махал на меня своим кривым саблей, произнося разные «странные клятвы», которые я не мог понять. Но я думал, что если бы с нами в Крыму были те «жены и дочери Англии», которые считают иностранцев такими интересными, их мнение о континентальцах могло бы измениться в пользу их более прозаичных соотечественников. «Уф! Шшш!» — слышал я, как бормотал раненый француз, поднимаясь из беспокойного сна и оглядываясь вокруг одним глазом, который безумно сверкал, а другой был закрыт повязкой. «Если бы не этот проклятый…»

Крымские дела… Надо было мне флиртовать в Булонском лесу, отдыхать в садах Тюильри, есть мороженое в ресторане „Тортони“ или пить лимонад в кафе-шантане в компании прекрасной Рогольбош. Шшш! Это же дьявол! Затем, обращаясь ко мне, он сказал: „Ах, казак! Этот проклятый Требицкий — ужасный негодяй, настоящий бандит! К счастью, этот русский варвар не понимает ни слова из того, что мы говорим. Он украл вашу провизию и оставил вас… Фу! Это даже собака не стала бы есть. Но у меня есть что-то получше, и вы пообедаете со мной.“ „Благодарю вас, сударь,“ — сказал я. „Товарищи по славе, мы станем друзьями в беде!“ — воскликнул француз с большим акцентом. Пока он говорил, что-то в его голосе показалось мне знакомым. „Вы… вы же…“ „Верно, друг мой; Виктор Бодёф, к вашим услугам — капитан французской армии.“ „Я думал, что вы погибли при Альме!“ „Я лишь наполовину ранен, как видите. Черт возьми! Но кто вам это сказал?“ „Мадемуазель Софи.“ „Эта санитарка из 2-го полка зуавов?“ „Да.“ „Ах! У неё всегда была злоба ко мне… Эта милая маленькая Софи. Надо было бы увидеть её, как она едет во главе 2-го полка, с флягой на плече, сигаретой между маленькими пальцами, и озорным блеском в ярких глазах, пока поет: „Санитарка полка… Меня называют шлюхой. Я продаю, даю и весело пью“.

Мое вино и моя трубка.

«Надеюсь, она сможет избежать всей этой ужасной работы и снова увидеть нашу прекрасную Францию. Нет, мсье, меня не убили, но серьезно ранили — оставили умирать — и так я попал в руки этих звериных типов. Теперь я вас вспоминаю, мсье. Мы часто встречались в Варне, в ресторане „Армия Востока“. Какое странное место! А вы помните Жюля Жоликур из 2-го полка зуавов? Бедный Жюль! Пуля закончила его жизнь при Алме. Он отправился на свой последний суд. Пусть Бог дарует ему покой! Вы, кажется, шотландец, хотя я всегда принимал вас за жана буля — любителя стейков; так что вы пообедаете со мной. „Гордый, как шотландец“ — это до сих пор пословица у нас во Франции, в память о старых временах, которые, думаю, наши зуавы собираются возродить; ведь они хвастаются тем, что являются „шотландцами французской армии“, и дружат, как братья, с вашими полками сан-кулотт, в том, что вы называете „лакелтом“».

Всё это так походило на один из рассказов Тула „Французы перед завтраком“, что я чуть не рассмеялся над своим болтливым другом, который из небольшого мешочка, открытого им левой рукой — правая была сильно повреждена гранатой, — достал один из тех паштетов из гусиной печени, из-за которых Страсбург так славен; паштет готовится из печени гусей после процесса, описание которого здесь бесполезно. Только Бог знает, как мсье Бодёф его раздобыл, но он очень щедро поделился паштетом вместе с печеньем со мной и с тремя ранеными русскими, которые делили с нами удобства кабики, и чьи голодные взгляды было невозможно проигнорировать.

Понимая, что они не понимают ни слова из того, что мы говорим, мы свободно беседовали; я сказал французу, что поскольку нам не предложили никаких гарантий, мы должны сбежать вместе. Он ответил, что риск велик, но всё же…

Он бы поделился им со мной, если бы не его сломанная рука, из-за которой он был совершенно беспомощен. Он пожелал мне всего наилучшего и тайком дал мне небольшую карту Крыма, которую спрятал в подкладке своей потрепанной униформы; я внимательно изучал её при каждом удобном случае.
«У меня рука повреждена, так что она мне бесполезна, — сказал он, — но, возможно, она пригодится вам, мой товарищ, в крайнем случае».
Карта была небольшой, составленной Юо и Демидовым, но чрезвычайно точной.
Прибыв в Карасу-базар, расположенный в шестнадцати–восемнадцати милях от Корука, я разлучился с этим приятным французом. Я больше никогда его не видел и имею все основания бояться, что он погиб в ходе ужасов катастрофы, последовавшей позже.
Был вечер, когда, пройдя через приятную долину, мы вошли в Карасу-базар; наш поезд из примитивных вагонов двигался крайне медленно, перевозя с собой тяжкий груз человеческих страданий. Расположенный на реке Карасу, притоке Сальгира, этот город является крупным рынком вина и фруктов Крыма; здесь собралась странная толпа: татары в коротких куртках с открытыми рукавами, высоких шапках и высоких сапогах; греки в красных фесках и широких синих штанах; русские в меховых шапках и полотняных куртках с меховым орнаментом; армяне в длинных, свободных одеждах — все они окружили нас.
Они сопровождали нас по узким и извилистым улицам в сумерках. Попытка сбежать была бы бесполезной, хотя униформа Тамброва, которую я носил, казалась благоприятствующей такой идее.
Наступила темнота. Нас строго охраняли; тут я услышал пронзительный, зловещий свист железнодорожной локомотива и увидел, что поезд остановился рядом с деревянными будками, где провода и столбы телеграфа, платформа и крытый пассажирский павильон вместе с другими обычными для железной дороги элементами указывали на наличие железнодорожной станции!

На самом деле мы достигли конца единственной железнодорожной линии, которая была поспешно проложена для транспортировки войск и боеприпасов на участке пути к Перекопу; вероятно, её можно было бы продлить до Арабата, у устья Зловонного моря, или до самого Севастополя, если бы не стремительное наступление союзников. Эта линия была построена небрежно и в спешке; она вела от берегов реки Карасу — я тогда не знал, куда именно, так как это не было указано на карте, данной мне капитаном Бодёфом, от которого я, как уже говорил, теперь был разлучен. Нас всех поспешно загнали в вагоны, точнее, в грузовики, подобные тем, что используются в Британии для перевозки скота, без сидений и других удобств, за исключением немного соломы для несчастных раненых, численность которых значительно увеличилась благодаря беглецам из Хутор-Макензи. По моим оценкам, в составе этого конвоя было около сорока грузовиков, включая один, в котором находился храбрый Требицкий со своим «арабским скакуном»; три старомодные локомотива с большими колесами и высокими дымоходами начали набирать пару — одна спереди, одна сзади и одна посередине; после долгих шумов, скрежета и других неприятных звуков они одновременно пришли в движение, и в темноте мы помчались прочь от улиц и рынков Карасу, куда именно, для меня по-прежнему оставалось загадкой. Казачий эскорт теперь состоял из двадцати всадников, которые оставили своих лошадей и копья позади и были распределены по вагонам; к счастью, в моем вагоне их не было. Едва мы оставили позади огни города, как запах гари привлек мое внимание, а также внимание тех, кто, как овцы, находился вместе со мной в том же грузовике. Мы могли передавать свои опасения только жестами, и постоянно высовывали головы с обеих сторон...

Поезд мчался вперед, сопровождаемый криками восторга, а неприятный запах становился всё сильнее. Пути были проложены на деревянных шпалах, и я предположил, что, возможно, горячие угли, падающие с трех локомотивов, и вызывают этот запах горения, который наполнял воздух. Мы мчались мимо холмов и скал, мимо куполов деревенских мечетей и церквей, освещённых серебристым светом восходящей луны; мимо деревянных мостов, перекинутых через бурлящие горные ручьи; через открытые пространства, где уже был собран рис, рожь и конопля, или где всё ещё росло дикое табак; мимо склонов, покрытых тёмными лесами — каштановыми, дубовыми и дикими грушевыми деревьями. Шум поезда и крики локомотива прогоняли с веток ястребов, сорок и других птиц. Мы проезжали мимо круглых башен, арок и акведуков — руин древних генуэзских времён; мимо стад, которые разбегались при звуке приближающегося поезда. И вот поезд ворвался в лес из сосен и кипарисов; казалось, он мчится там милю за милей, его скорость увеличивалась с каждой секундой, а запах горения становился всё сильнее с каждым оборотом колёс. Вскоре в ночном ветре слышались громкие крики ужаса и боли. Иногда свет — настоящий огонь, отличный от того, что исходил из печей — бросал свой быстрый красный свет на изогнутые стволы деревьев, росшие густыми рядами по обеим сторонам дороги. Тогда у всех нас возникла ужасная мысль: поезд не только сбился с пути или был брошен своими глупыми московскими машинистами, но и загорелся! В этих открытых и грубо построенных вагонах не было окон, которые можно было бы опустить. Я высунул голову через ближайшую щель и увидел, что два…

Вагоны впереди наших превратились в огненную массу; пламя яростно вырывалось из всех отверстий. Это пламя, стремительно распространяясь сзади, из-за сильного подъема воздуха, возникшего из-за чрезмерной скорости движения поезда через лес, начало загораживать и наш вагон. К счастью, я находился в заднем вагоне и некоторое время мог спокойно смотреть вперед. О, какое это было зрелище! По проходам по обеим сторонам горящих вагонов копошились больные и раненые люди; они выбрались наружу и теперь цеплялись за ступеньки и ручки, по которым обычно поднимаются охранники, боясь как упасть, так и быть сброшенными. Но каждую секунду слышались крики — когда кто-то из раненых или ослабевших терял хватку и исчезал из виду, пока поезд неслись дальше. Некоторые падали в водоемы, другие срывались с берегов и оказывались в лесу, где деревья уже горели во многих местах. Солома, на которой лежали более беззащитные раненые, тоже вскоре загорелась. Многих из них буквально сжигали заживо. Я слышал, как стреляли пистолеты казаков: либо из-за жары, либо потому, что отчаявшиеся люди стреляли в себя или друг в друга. Машинисты, по неизвестным мне причинам, должно быть, выпрыгнули и покинули поезд; тот продолжал мчаться через лес, превратившись в огненную массу, из которой доносились ужасающие крики и вопли. Более одного вагона был полностью сожжен до самого железа, все, кто находился внутри, погибли ужасной смертью. Даже в этот отчаянный момент во мне росла надежда на спасение, ведь любой беспорядок был на руку. Будучи запертым с обеих сторон, я пробрался через отверстие, служившее окном, и нашел опору на боковом проходе вместе с двумя-тремя другими людьми, которые также цеплялись за вагон.

Они с ужасом стонали — от напряжения их раны от огнестрельных пуль снова начали кровоточить. Вскоре они потеряли сознание, и я остался один. Жаркий поток пламени обжигал мое лицо и руки. Я видел перед собой толпу людей, колеблющихся из стороны в сторону; их лица и фигуры были красными от жгучего света; рельсы казались двумя раскаленными до красна проводами, уходящими в лес. Все это я видел лишь на мгновение. Я собирался потерять сознание и положиться на провидение, но вдруг раздался крик, грохот, облако красных искр, которые, казалось, заполнили воздух огнем; послышался пронзительный крик, а затем — тишина и темнота. Я покатился вниз по травянистому склону примерно на двадцать ярдов, пока меня не остановили густо растущие там табачные растения. Я остался невредимым, но был крайне растерян и совершенно без дыхания. Я поднялся, чтобы осмотреться. Соединение двух горящих вагонов сломалось; они с грохотом упали с склона, разбившись на куски при падении; искры от горящего дерева разлетелись повсюду, убив некоторых из обгоревших и раненых пассажиров. Нескольких из них я видел рядом со мной в свете луны — обугленных и изуродованных. Остальная часть поезда, включая три локомотива, брошенные своими трусливыми машинистами, продолжала свой путь разрушения и смерти сквозь уже горящий лес. Когда я вставал среди обломков дерева и железа, мертвецов и умирающих, полуобгоревших людей, размышляя, куда идти, передо мной появился человек с сломанной правой рукой. Несмотря на это, он произнес хриплый, гортанный проклятие, которое мне было хорошо знакомо — я часто слышал его с его уст.

Ранее он вытащил пистолет из-за пояса и левой рукой нацелил его мне в голову. К счастью, фитиль не сработал, и оружие не выстрелило. Но чтобы отнять пистолет у Требицкого — ведь это был именно он — и безжалостно повалить его прикладом, потребовалось всего лишь мгновение; затем я почувствовал, что стал «монархом всего, что видел». Я собирался уйти, когда мое внимание привлек странный хриплый звук; в хорошо утепленной лошадиной будке, лежавшей на боку глубоко на склоне, я увидел голову арабского скакуна Требицкого: бедное животное высовывало свой красный язык и откидывало назад свои маленькие ушки от страха и гнева, ведь бока будки были полностью обожжены пламенем; один лишь запах огня способен вызвать у лошади самый сильный страх. Здесь Провидение дало мне ещё один шанс на побег. Но у меня не было времени теряться: поезд мог уже остановиться (хотя тишину этой лесистой местности нарушали лишь стоны раненых), и к пострадавшим могли прибыть на помощь, хотя человеческая жизнь в России ценится невысоко, а человеческие страдания воспринимаются с таким равнодушием, которое больше напоминает Азию, чем Европу. Мои знания драгунского дела пригодились здесь: мне удалось успокоить арабскую лошадь, отстегнуть ремни, которые держали её в полуразрушенной будке, и она вышла наружу, ползая и карабкаясь, дрожа во всех конечностях, а каждая волосинка на её блестящей шерсти, покрытой белой пеной, дрожала. Опуганная, успокоенная и напуганная недавней катастрофой, лошадь была такой послушной, словно мистер Рэри шептал ей на ухо свои волшебные слова. Это была благородная арабская лошадь со всеми особенностями своей породы — квадратный лоб и тонкая чёрная морда, яркие глаза и красивые вены…

Шея у него была высокой, тело — легким; рост составлял примерно четырнадцать с половиной ладоней. Он ржал и тер своим носом мою руку, словно в знак защиты и дружбы. На нем уже была седло и всё необходимое оборудование; узда висела на рукоятке седла. Через мгновение я надел её ему на голову и идеально закрепил — узда касалась уголков его рта, но достаточно низко, чтобы не морщить их. Я запрыгнул в седло, отложив настройку стремян на более спокойное время; Требицкий, по-казачьи, сидел, поджав колени до локтей. И как только этот могучий человек пришел в себя после сильного удара по голове, я помчался в лес, быстро оставив позади место страданий. В нескольких местах лес горел; из-за жары прошлого лета ветви и сухие листья, особенно листья кипарисов, горели ярко. Поэтому я видел колеблющиеся пламена, окрашивающие облака в красный цвет, продолжая ехать вперед, не зная маршрута, по которому двигался сквозь этот густой старый лес, где джунгли и кустарники иногда полностью замедляли продвижение. Я остановился лишь для того, чтобы подогнуть стремена и дать моему новому коню — к которому я уже начинал относиться как к собственности — напиться из ручья, а затем отправился в самые густые заросли, чтобы дождаться рассвета, тщательно осмотреться и подумать, что делать дальше. Ведь если меня поймают с лошадью Адриана Требицки, у меня были большие шансы быть застреленным или отправленным на всю жизнь в рабство. К тому же я боялся, что в легионах Ее Величества найдется свободная рота — возможно, та самая, что принадлежит Беркли; и я опасался, что русских…

Офицеры вроде молодого гея Анитчоффа или доброго старика Владимира Даля могли снова встать у меня на пути. Больше всего я боялся волков, которые передвигались стаями и, несомненно, уже в этот момент воют и рычат среди жертв на железной дороге. Если бы они почуяли меня, мне пришлось бы искать убежище среди сосен, где я мог бы умереть с голоду после того, как они съедят мою лошадь. Каждый звук пугал меня; но я слышал лишь изредка крики диких фазанов, которые обычно летают стаями по всим диким местам Крыма. Я снял узду с арабской лошади и позволил ей пастись, но сковал её так, чтобы она не могла сбежать; и когда свет начал красновато проникать сквозь дальние углубления леса, медленно спускаясь с вершин на нижние стволы высоких сосен, я нашёл немного диких виноградов, чтобы перекусить и утолить сильную жажду, вызванную недавним волнением. Когда свет стал достаточным, я достал карту, данную мне бедным капитаном Бодёффом, и начал изучать своё местоположение. Через просветы в деревьях я мог видеть примерно в миле от себя течение широкой и, очевидно, глубокой реки, сверкающей в утреннем солнце. Насколько я знал, железная дорога не пересекала такую реку; она текла с запада на восток; следовательно, судя по её размерам, это могла быть только река Сальгир, которая после слияния с рекой Карасу впадает в Зловонное море. Обычно в русле этой реки мало воды, за исключением времени после таяния зимних снегов; но недавние дожди в горах Ак-Мечета раздули её до размеров, превышающих обычные. И теперь я увидел поворот или изгиб реки, простирающийся между мной и тем участком земли, где находились наши армии — участком, который тянулся в направлении Севастополя, который я…

Расстояние до него должно было составлять как минимум сто миль; позже оказалось, что эта оценка была верной. Некоторое время я отчаивался перед лицом предстоящего пути. Я находился почти в самой середине дикой и враждебной Крымской полосы: я не знал языков, на которых говорили там, не знал дорог, у меня не было ни денег на взятки, ни оружия для запугивания. Не было видно ни домов, ни городов, ни каких-либо признаков жизни, кроме золотистых щеглов, чирикавших в деревьях, а также цапель и диких уток, плававших среди зеленых сорняков и высокой растительности на берегу бурлящей реки. Ширина реки составляла почти восемьдесят ярдов. Я понимал, что ее необходимо пересечь, ведь южный берег был самым безопасным. Но как? Пока я размышлял об этом, звук казачьего рога из леса позади меня заставил меня вздрогнуть от тревоги, и я решил действовать немедленно. Я аккуратно убрал свою ценную карту, сел на лошадь и тут же погнал ее к берегу реки. Я вынул ноги из стремян, перекинув их через седло — это мера предосторожности, которую ни один драгун или другой всадник не должен забывать перед переправой через реку верхом; ведь если лошадь опустит задние ноги в поисках опоры или, что еще хуже, перевернется, пока ноги всадника все еще в стремях, это может привести к самым фатальным последствиям, и он будет бессильно тонуть. У меня не было споров, но я все равно погнал лошадь к реке, ведь бывают моменты, когда всадник и лошадь становятся одним целым. Лошадь хорошо переносила воду и смело двигалась вперед, ведь я сильно наклонился вперед, так что мое тело опиралось на ее гриву. Мне не пришлось трогать поводья или использовать уздечку; я направлял лошадь с помощью плети, оторванной от дерева. Вытянув шею, как у собаки, она спокойно и уверенно плыла через реку, а волны касались моих подмышек. Когда она…

Я спешился и, ведя его за уздцы, повел в кустарник по другую сторону. Едва мы это сделали, как на противоположном берегу ручья показались высокие копья — там разведывала группа из двенадцати казаков; если бы моя лошадь заржала, они бы меня обнаружили. Однако все они исчезли в лесу; после этого я смог свободнее дышать и начал протирать своего арабского коня сухой травой, а также выжимать мою промокшую одежду. Весь день я шел через лес, а иногда — по дорогам, избегая даже татарских пастухов и крестьян, направляясь к Севастополю, опираясь на свою крошечную карту и солнце; к вечеру мне повезло встретить французские войска, хотя сначала я чуть не попал под огонь их авангарда — мне помогла моя униформа тамбровцев. К счастью, мне удалось найти достаточно французов, чтобы объяснить, что я офицер службы Её Британского Величества, и меня отвели к командиру. Этими войсками оказался 77-й полк пехоты под командованием полковника Жана Луи Жиомара, командира Легиона почета, который двигался к Севастополю. Теперь я был в безопасности, и он со своими офицерами относились ко мне с большой заботой и добротой; честно говоря, после всего, что я пережил за последние двадцать четыре часа, мне были нужны и то, и другое. 77-й полк высадился всего несколько дней назад с корабля «Ла Рен Бланш» — французского линейного корабля, на котором император возродил старое парижское имя Марии, королевы Шотландии.

[*] Теперь это бронированное судно, покрытое железными пластинами толщиной в шесть дюймов.

ГЛАВА XLVII.

Мы все сидели, размышляя о способах мести, когда наш маленький мальчик вбежал и сообщил нам, что мистер Берчелл приближается с другого конца поля. Легче представить, чем описать, какие сложные чувства мы испытывали: боль от недавней травмы и радость от возможности отомстить. — Приходский священник Уэйкфилда.

Прошло целых три недели после инцидента на реке Белбек, прежде чем я оказался вместе с Джеком Стадхоумом в Балаклаве, после того как я должным образом доложился полковнику Беверли и выяснил информацию о Беркли. Тот уже взял несколько дней отпуска по болезни, прежде чем вернуться в Британию по «срочным личным делам». Он не был со своим полком, а находился на своем собственном яхте, которая ради его удобства прибыла из Коуза в порт Балаклавы.

— Отпуск? Уже? Мы ведь едва начали действовать под Севастополем! — воскликнул я с глубоким отвращением.

— Уже, — сурово улыбнулся Стадхоум, скручивая сигарету. Этот роскошный предмет был незнаком «джентльменам Англии» до тех пор, пока его не привезли возвращенцы с Крыма. — Возможно, вы помните, что я вернулся домой из Индии по болезни, непосредственно перед тем инцидентом в Рангуне.

— Это было раздражающе.

— Вовсе нет — я считал, что это глупая забота, у меня же была тяжелая книга на коленях.
— Но вы ведь были больны.
— Какой же вы идиот! Те, кто возвращается домой по болезни, всегда находятся в лучшей форме. Это точно как с теми, у кого есть влиятельные друзья на высоких постах: дяди-слуги и тети-фрейлины. Позаботьтесь о Даубе, а он сам прекрасно о себе позаботится.
— Домой, в Англию! — Я был почти в ярости от мысли, что он сможет избежать быстрой мести, которую я для него придумал, после того как Стадхоум сказал мне, что у него хватило дерзости обвинить меня в том, что я застрелил собственную лошадь!
— Но сейчас, Ньютон, — сказал Джек, — по крайней мере сегодня вечером, ни слова о Беркли. Полковник, Трэверс, Уилфорд, казначей, Джоселин и Гарри Скарлетт все придут сюда, чтобы весело поужинать с нами в честь вашего благополучного возвращения, конечно, принеся с собой свои тарелки и ложки. Я не включил Скривена, потому что он близкий друг Беркли. Завтра я достану лодку и отправлюсь на его яхту. Проклятый тип! Мы должны его показать всем — нужно сейчас же вывести его наружу?
— Или я застрелю его прямо здесь! — сказал я, стискивая зубы.
— Ваш русский мундир вполне подойдет к такой драматической ситуации. Боже мой, какая у вас фигура! — воскликнул Джек, повернув меня и рассматривая мой тамбровский мундир скорее с весельем, чем с восхищением; но его собственный вид был еще более комичным, ведь все, через что нам пришлось пройти с момента высадки, серьезно изменило наши яркие военные мундиры.
Стадхоум, возможно, уже неделю не имел возможности помыть руки; а о бритье и речи не могло быть. У всех нас...

Офицеры высадились в полной униформе. Они маршировали, сражались и спали в ней; кружева были изношены, прекрасные эполеты — раздавлены, сломаны и порваны; пальто и брюки были в грязи; шако и форменные кепки исчезли, или, по крайней мере, их быстро заменили фески, тюрбаны, шалы и другие головные уборы. У каждого офицера был холщовый мешок, в котором он хранил еду, которую ему удавалось выпросить, одолжить или найти; на талии у него висел револьвер с поясом и кобурой, и все они стали бронзового цвета, волосатыми, худыми, с видом и выражением лица, напоминающими лица разбойников. «О, если бы у меня было плащ Фортуната, — пишет один из них в своих письмах, — чтобы сразу же поместить такого офицера в его лондонские места обитания, среди старых знакомых лиц. Поставьте его на Палл-Молл, или на Пикадилли, или на пушистые ковры клуба Junior United Service!» Таков был облик Лайонеля Беверли, того высокого и величественного солдата, изысканного английского джентльмена; Фрэнка Джоселина, нашего заикающегося данди; обычно чисто выбритого М’Голдрика, нашего странного старого шотландского казначея; элегантного молодого сэра Гарри Скарлетта и всех остальных членов нашего когда-то великолепного отряда лансеров, большинство из которых собралось в очень странной койке Джека в Балаклаве, чтобы поприветствовать меня и послушать рассказ о моих приключениях с тех пор, как я попал к русским. Сидя на ящиках, сундуках, лагерной кровати и даже на полу, они шутили, смеялись и курили, в то время как гул далекой артиллерийской стрельбы свидетельствовал о том, что битва за жизнь продолжается без устали в Севастополе. «Теперь, Норклифф, мы по-настоящему вступаем в осаду», — сказал полковник. «Уф! И, по-видимому, это будет довольно прибыльное занятие», — добавил казначей с гримасой. «Добро пожаловать обратно, Норклифф, старина!» — сказал Трэверс, тепло пожимая мне руку; «мы должны как-нибудь найти для тебя снаряжение…»

Нужно также пересадить лошадей на других животных. У Беверли есть ещё одна лошадь; но, думаю, у неё отгрызли хвост кобылой Скарлетт, когда закончилась кормовая зелень.
„У наших лошадей нет мешочков под носом. Эти проклятые чиновники в Лондоне делают всё возможное, чтобы нас уничтожить“, — сказал сэр Гарри Скарлетт.
„Неужели подозрения сэра Найджела оказались верными?“ — подумал я.
„Вы забываете об моей арабской лошади — моей добыче среди врагов“.
„Ну что ж, господа,“ — сказал Стадхоум, который открывал несколько бутылок, — „вы сможете поесть по своему выбору. У меня есть заяц, который тушится в том самом котле, который мы нашли в Эскеле; также там тушатся две золотистые птицы и один великолепный страус. Страуса я сам застрелил; зайца поймала собака Трэверса из Курдистана — грубое чудовище, похожее на ваши шотландских охотничьих собак, М’Голдрик. Вот моя кухня“, — добавил он, указывая на яму перед палаткой, в которой тлели угли. „Это настоящий крымский способ приготовления пищи: делается яма в виде решетки, а под неё разводится огонь. Нравится ли вам это зрелище? Но вот и еда!“
Блюдо, приготовленное Питбладо и слугой Стадхоума (оба они работали в своих куртках для работы в конюшне), действительно имело приятный запах, хотя и не было таким вкусным, как то, что мы могли бы получить дома. Оно парило и бурлило в двух больших жестяных тарелях; вместе с этим блюдом, а также с бисквитами из муки из Триеста, привезенными с корабля-пекарни „Обилие“ (на котором ежедневно выпекалось двадцать тысяч фунтов хлеба, но армия все равно голодала), куском сыра, фруктами и несколькими бутылками басса, шерри и бренди мы решили провести эту ночь весело.
„Ох, это действительно странная еда!“ — сказал тот вечно недовольный человек, М’Голдрик, когда начал есть вилкой. „Сомневаюсь, что мастодонт…“

Или мегатерий доисторических времен столкнулся бы с ним. Как вы это называете, Стадхоум?
— Ну же, не насмехайтесь над благословениями войны, учёный шотландец! Это желудок дикого фазана. Берите себе и передайте шерри. Питбладо, откройте бутылку с вином.
— Здесь древесина крайне ограничена, — сказал Трэверс. — Наши люди захватили и сожгли все столбы для палаток и гвозди у полка Хаджи Мехмета из Боно Джонни, а старый Раглан устроил по этому поводу настоящую сцену.
— Нам действительно приходится выполнять странные обязанности, — добавил полковник, смеясь. — И редко у нас бывает такой ужин, Норклифф. Зелёный кофе, измельчённый между двумя камнями, — ещё не самое худшее, с чем нам приходится сталкиваться; ведь после его измельчения у нас нет топлива, чтобы его сварить, а людей даже пороли за то, что они брали сухую древесину с пляжа. Мы должны делать всё возможное, чтобы выжить, хотя русские и красные тоже стараются нас уничтожить.
— Я даже думал стать татарами и серьёзно рассматривал преимущества конины, — сказал Скарлетт, откусывая кусок мяса фазана. — Полагаю, вы знаете, что кавалеристы противника умирают, как овцы, от гнили?
— Ну же, М’Голдрик, передайте бутылку, пожалуйста! — сказал Джек. — Боже мой! Вы, шотландцы, такие медлительные!
— Медленные или быстрые, — прорычал казначей, — я не понимаю, как бы вы справились в этой войне без нас. У вас ведь есть два Дандаса, Чарли Напиер, сэр Джордж Кэткарт, два Кэмпбелла — сэр Джон и сэр Колин, Джейми Симпсон и сэр Джордж Браун.
— Как хотите; но передавайте вино слева направо, — сказал весёлый адъютант, который начал петь.

Бросились в бой верхом и пешком,
артиллерия включительно;
и когда дьявол покинул дом,
они прорвались сквозь стену.
Там они увидели наших легких драгун,
которые смело сражались, вооружённые длинными мечами…

Среди всей этой веселья и шуток мы время от времени слышали громкий звук тяжёлых орудий с батарей Севастополя — они стреляли по позициям, где наши храбрые солдаты пытались найти укрытие, используя старые лопаты и кирки, которые Железный герцог отправил обратно в Испанию как негодные к использованию. Меня огорчала мысль о том, что каждый такой громкий звук может означать конец жизни какого-то человека. У меня были ещё другие мысли, которые делали меня серьёзным и суровым.

От дома не приходило никаких писем; не было ничего, кроме пары старых журналов „Punch“, адресованных рукой моего дяди. Даже Кора забывала обо мне!

Кровь кипела у меня от гнева на Беркли. Долг трусости и несправедливости вот-вот должен был быть оплачен, если только он не сбежит от меня, воспользовавшись отпуском. Иногда яркий серый взгляд полковника был устремлён на меня. Он знал мои мысли; но он и другие, благодаря интуитивной чуткости, свойственной хорошо образованным и высокообразованным людям, воздерживались от разговоров о Беркли и о той серьёзной задаче, которую, как они понимали, я собирался выполнить способом, который теперь уже казался необычным.

— Вы слышите звуки пушек осадных орудий, — сказала Беверли. — Мы, кавалеристы, находимся в относительной безопасности, по сравнению с нашей бедной пехотой, которая, сидя в грязи траншей, расстреливает русских, как перепелов.
— Грязь, загустевшая от крови, осколки пуль и снарядов — настоящий «Болото отчаяния»! — добавил казначей.
— Там, в окопах, наши авангардные отряды стреляют без устали; стволы их ружей покрыты свинцом, а плечи — сине-черными от ударов прикладами.
— Да, полковник; а если кому-то хочется изучить теорию звуков и атмосферных эффектов, то моя хижина в кавалерийском квартале — именно то место, — сказал Стадхоум. — Бум! Опять стреляет та ланкастерская пушка. Похоже, она играет с русскими в «старую гусиную ягоду» при свете луны. Только представьте: десятидюймовые снаряды, выпускаемые с очень близкого расстояния! Сегодня утром я был у траншей и видел, как солдаты подвели огромную 68-фунтовую пушку модели «Ужасный» к тяжелой пушке, расположенной у левого выступа Мамелона. Ею управлял офицер флота — прекрасный молодой человек. Его прицеливание было безупречным! Первый выстрел разнес левую часть выступа; второй попал прямо в ствол большой пушки, разнес его на куски; тогда глаза молодого офицера заблестели от радости! «Браво, ребята! Заряжайте снова!» — воскликнул он; третий выстрел полностью уничтожил пушку. Тогда лорд Раглан приказал стрелять из этой 68-фунтовой пушки каждые полчаса, чтобы наконец пробить Мамелон.
— Но до того, как пришел приказ, один из снарядов попал в нашего храброго молодого моряка и убил его на месте, — добавил полковник.
— Его смерть была внезапной, а похороны — такими же быстрыми, как и сама смерть, — сказал Стадхоум; — его похоронили рядом с пушкой.
— Бедняга! — задумчиво произнес полковник; — мало кто захотел бы умереть так. Однако то, что стало его судьбой сегодня, может стать моей или вашей…

Завтра… Эта мысль заставляет память и сердце возвращаться домой. Мы называем там тех, кто нас любит, и тех, кого мы любим. Их лица возникают перед нами, а их голоса снова доносятся до ушей. Мелкие выражения лиц и эпизоды ярко всплывают в памяти. Сможем ли мы когда-нибудь снова увидеть тех, кто находится дома — тех, кого мы любим и ценим! Ну что ж; у каждой пули есть своя цель — долг есть долг… (ещё одна старая поговорка), а первый долг солдата — послушание. Так мы утешаем себя и надеемся на лучшее, топя скуку в вине или решительно топча её под ногами.
Слова бедного полковника часто вспоминались мне долгое время спустя после того, как он повёл нас в то ужасное штурм через Долину Смерти! Таким образом, все их разговоры и анекдоты были связаны с той великой осадой, которая тогда шла; но когда они все ушли, Стадхоум и я снова вернулись к тому, что было для меня самым важным — к наказанию Беркли.
«Возьми немного коньяка, Норклифф, а потом иди спать. Сохраняй хладнокровие. Я поеду на лодке к его яхте после завтрашнего подъёма; хотя у него несколько дней больничного, он не настолько болен, чтобы не мочь держать пистолет».
«Устрои это для меня, Джек, и ты заслужишь мою вечную благодарность», — сказал я с энтузиазмом.
Джек тепло пожал мне руку, после чего мы отправились на наши не слишком роскошные диваны на ночь.
Когда я проснулся утром, Стадхоум уже уехал в порт.

ГЛАВА XLVIII.

Татуировка пульсирует, света нет,
Лагерь погружен в сон;
Ночь медленно ползёт вперёд,
Тени становятся всё гуще на небе.
Но сон ушёл от моих усталых глаз,
И возникают печальные, тревожные мысли.
Я думаю о тебе, о, самый дорогой,
Чья любовь сделала мою юность счастливой…
Бог милосердных, слабых и одиноких,
О, защити покой этого нежного спящего.

Я с нетерпением ждал его возвращения, пока наши слуги обжаривали зелёный кофе к завтраку. Примерно через час он подъехал к двери нашей хижины — ведь это была скорее хижина, чем палатка — спрыгнул с лошади и передал поводья Ланти О’Ригану.
— Беркли? — спросил я.
— На этот раз он ускользнул от вас.
— Чёрт! Как это?
— Не могу сказать, слышал ли он о вашем возвращении или нет; но яхта покинула причал и направилась к проливу Йеникале. В другой раз у нас будет больше шансов; а пока вот что, чтобы утешить вас из-за разочарования.
— Его отпуск по болезни…
— Был продлён до 17-го числа этого месяца; но предполагалось, что он не покинет порт Балаклавы. Я встретил Беверли по дороге обратно.

И он издал один из своих тихих, но значимых смехов, узнав, что яхта отправилась в плавание.
— Затем он догадался о цели вашего визита?
— Конечно — дело уже вполне ясно всему корпусу; но вот что может вас утешить до тех пор.
— Что именно?
— Султан Абдул-Меджид уже отправил несколько медалей для раздачи офицерам союзников, и вот объявление о том, что именно вам — только вам среди всех наших войск — он присвоил звезду Меджидия; а вот также меморандум полковника по этому поводу для публикации в сегодняшних полковых приказах, где говорится, что она присуждена за храбрость и рвение, проявленные вами при помощи начальнику тыла в сборе повозок — этих проклятых кабиток — перед нашим наступлением на Альму.
С равным удивлением и радостью я услышал об этой неожиданной чести, хотя совсем не стремился к самолюбию. В это время турецкий офицер высокого ранга — толстый старик в синем мундире, красном феске и сабле с золотой рукоятью из Дамаска — адъютант сераскира-паши — принес мне орден Меджидия — серебряную звезду с надписью на турецком языке: «Рвение и страстные чувства чести и верности», вокруг которой находилась султанская печать, очень похожая на кабалистические символы на боковой стороне чайного сундука. Когда он повесил её мне на грудь, естественные чувства гордости, возникшие в моём сердце, смешались с радостью от мысли о том, какое удовлетворение это принесёт моим дорогим друзьям дома.
Старый пьяница из Колдервуда был бы в восторге, а я уже представлял, как мой дядя (которому я немедленно написал о своей безопасности и успехе) принимает поздравления от своих соседей и старых слуг.
А что насчёт Луизы? Наверняка это утешит её чрезмерную гордыню!

Это сопровождалось небольшим дипломом на турецком языке, в котором говорилось: «Капитан Ньютон Кальдервуд Норклифф, служащий Её Британского Величества, проявивший себя перед битвой при Альме, в знак признания его достойно выполненных обязанностей, Императорский Величество султан присваивает ему пятый степень медали Меджидие вместе с настоящим удостоверением. Дата: 1271 год по хиджре». Медали, за исключением тех, что были вручены ветеранам битвы при Ватерлоо, пока ещё почти не были известны в наших войсках — поэтому человек, награждённый медалью, считался выдающимся. Однако среди суматохи кампании это подарок был лишь мимолётным утешением, а сильное желание наказать Беркли и получить вести от Луизы оставалось невыполненным. Из-за трудностей службы, страданий, голода и холеры наш полк теперь был очень слаб, поэтому все слуги и конюхи были зачислены в ряды солдат. Нашей главной задачей было наблюдение за русскими войсками, собравшимися для освобождения Севастополя. Их опорные пункты находились всего в четырёх милях от небольшого уединённого порта Балаклава, где под тенью старой круглой генуэзской башни ежедневно высаживались войска и припасы с нескольких линейных кораблей (включая храбрый „Агамемнон“) и десятка транспортов; эти корабли находились в десяти ярдах от красно-белых мраморных скал, возвышающихся над заливом, как это бывает у горных озёр на родине. Чтобы беспокоить нас, казаки часто мчались вперёд, заставляя всю британскую кавалерию выйти на поле боя. Тогда звучали трубы, солдаты брали копья и сабли, заряжали оружие; но едва наши ряды формировались, как казаки спокойно уезжали обратно. Мы сжигали всё, что только могли найти, чтобы поесть или сжечь, а наши патрульные обязанности были непрерывными. Мы всегда спали в своих куртках, в сапогах и с шпорами, с плащами поверх, с оружием...

Все необходимое при себе — готовы выйти при первом звуке сигнала тревоги.
Хотя дни бывали жаркими, ночи были холодными; роса была леденящей и опасной.
Однажды мне посчастливилось избежать гибели.
На холмистой местности над монастырем Святого Георгия я увидел турецкого офицера, который возился со старым ржавым снарядом; фитиль которого уже давно сгорел, а содержимое он пытался исследовать, аккуратно тыкая в него кончиком сабли. Он сидел, скрестив ноги, и держал снаряд на коленях. Я подошел поближе. В тот момент снаряд взорвался, разорвав его на куски; осколок оторвал у меня левую эполету!
„Да будет прославлен Аллах! Так заканчивается твоя черная и проклятая магия!“ — воскликнул турецкий офицер, стоявший неподалеку. Затем я узнал в изуродованном трупе хакима Абд-эль-Расига, волшебника и главного врача 10-го полка египетского контингента. А говоривший человек, спокойно обыскивающий труп в поисках монет или ценностей, был тем самым капралом, чью картинку матери он так и не смог предъявить в некромантическом сосуде в Варне!
Ужасные, грязные и жалкие стражники когда-то великолепных 93-х горцев, в потрепанных тартанах, заштопанных куртках и изорванных перьях, охранявшие Балаклаву, теперь выглядели совсем иначе, чем тогда, когда их мощное наступление по склонам холма Кургане напугало до смерти москвичей.
У „Черной стражи“ и веселых горцев Кэмерона положение было таким же. Я видел, как они возводили курган над могилой одного из своих офицеров — молодого Фрэнсиса Гранта из Килграстона, погибшего в Балаклаве. Это заставило меня вспомнить слова Оссиана: „Мы воздвигли камень и попросили его рассказать о других временах“.

В наших кавалерийских квартирах в Балаклаве время проходило быстро, пока продолжалась осада в условиях страданий, кровопролития и бедствий со стороны пехоты союзников. Наши обязанности совсем не были однообразными; они часто менялись из-за отчаянных драк между черногорцами, албанцами, арнаутами, греками и курдами, которые все друг друга яростно ненавидели и всегда были готовы к шалостям. Они ходили туда-сюда, у каждого под плащом, служившим поясом, лежала куча пистолетов и ятаганов; иногда раздавался сигнал тревоги — возникал пожар, причина которого никто не знал. Тогда громко звучали трубы; солдаты Гайлендской бригады издавали свои крики; на военных кораблях в гавани били в барабаны. Затем выходили их лодки, полные морских пехотинцев и моряков, которые кричали: «Ура, ребята!», в то время как ходили слухи о греках-диверсантах, которые пытались поджечь наши запасы пороха с помощью спичек и фитилей. Могли прозвучать выстрелы, несколько человек погибали, после чего мы все тихо возвращались в свои квартиры.

Мой слуга и помощник (пока у них не появился собственный шатер) спали под деревом рядом с моим шатром, обернувшись своими военными плащами. Как сказал Ланти: «Как два младенца в лесу… только дьявол не приходил, чтобы накрыть их листьями». Лежа ночью в своем шатре, вокруг которого была возведена стена из торфа для тепла, часто было невозможно уснуть после дня полного волнений. Через открытую треугольную дверь я видел те же яркие звезды и ту же луну, что и в родном доме, где золотые колоски сменились коричневыми стеблями; видел также ряды костров, дымящихся и краснеющих на ветру, дующем с враждебных холмов. Я слышал, как наши лошади щиплют траву, стоя неподкованными прямо на открытом воздухе, а также лай диких собак Курдистана вдалеке.

От всего этого — и от ближайших предметов внутри палатки: её странных мебельных изделий и чемоданов, лакированных банок с консервированной рыбой, мясом и птицей, кастрюли, в которой Питбладо тушил моё мясо и варил картофель (когда у меня вообще был картофель); моего меча, пояса, пистолетов и шлема, висевших на столбе палатки; сыра и сковороды, стоявших рядом с чайником и портфелем; сапог и ведер в одном углу, кучи сена в другом — от всего этого в часы ночи мои мысли улетали домой, к его спокойствию и уюту.
Я думал — не знаю почему — о кладбище в Колдервуд-Глен, где покоились моя мать и все мои родственники, и я содрогался при мысли о том, что меня могут бросить в одну из тех крымских могил, которые были повсюду в окрестностях Севастополя. Над травянистыми могилами в Колдервуде как часто я видел, как радостно светит летнее солнце, а летняя трава колышется на теплых ветрах, дующих с холмов Ломонд. Там росли фиалки и белые маргаритки, дикие цветы и золотые одуванчики над могилами умерших; стены старой церкви и её проходы, покрытые плющом, а также надписные надгробия, где покоились лорды и леди вместе со всеми простыми жителями деревни, возникали перед моим взором в воспоминаниях, и я чувствовал сильную печаль при мысли о том, что меня могут похоронить здесь, так далеко от того места, где спят мои родственники…

Часто дорогая Кора цитировала мне этот стих у старой церковной ограды, когда лучи золотого заката падали на леса Фолклендских островов. Письмо, которое полковник получил от сэра Найджела, несомненно, послужило поводом для таких размышлений. Однако речь шла в нем всё о стае из Фифшира и скачках в Ланарке, о «обязательстве», о мистере Брасси Уидлтоне и господах Грэб и Скрудвайдер, В.С., из Эдинбурга; о том, что это обязательство было устранено, а мистер Брасси — тоже, без использования каких-либо специальных средств, о которых полковник не имел ни малейшего представления. Он должен был сообщить мне обо всем этом, если сможет, через русские каналы, и выяснить, все ли у меня в порядке, ведь мои друзья были крайне огорчены, узнав, что меня взяли в плен друзья лорда Абердина. По пароходам из Босфора приходили одно письмо за другим, но среди них не было ни одного письма от леди Лофтус. Мое сердце сжималось от старых сомнений и тревог. Эти естественные чувства усиливались ревнивым страхом: что ее холодный, аристократичный отец или властная мать взяли верх, или что какой-то более удачливый жених предпринял попытки жениться на ней. Последнее казалось вполне возможным, ведь я слышал, что ее видели на скачках в Дерби вместе с маркизом, а также в Брайтоне в его компании. В Лондоне она по-прежнему была объектом восхищения всех; когда она входила в свой ложу в опере, все смотрели на нее через бинокли; она всегда улыбалась, была веселой, счастливой и прекрасной! Письма к Фреду Уилфорду и другим нашим друзьям рассказывали обо всем этом; в некоторых из них упоминалось, что рассматривается возможность брака с несколькими людьми, не менее неподходящими для нее, чем я; но, кроме Скривена, никто не упоминал моего особого врага — маркиза. Когда я лежал на посту, промокший от дождя и замерзший от ранних морозов, почти умирая от холода и страданий, ее молчание вызывало во мне ужас.

Внутри меня, наряду с другими неудобствами, это заставило меня пренебрегать своей ужасной жизнью. Что бы я только не отдал за возможность вернуться в Британию — за ту свободу, которую так многие искали и добивались при военном режиме, совершенно отличном от режима Железного герцога и славных времен Виктории и Ватерлоо. Тогда «срочные личные дела» стали предметом насмешек в журнале Punch, как и перед стенами Севастополя. Но свобода, ради которой я так стремился — свобода вернуться и убедиться, что меня не забыли и что Луиза по-прежнему любит меня, — чувство чести не позволяло мне её искать. Поэтому я оставался, как Прометей на своем скале, закованный в оковы своего подразделения, с его ежедневными опасностями и страданиями. Письмо от Коры могло бы успокоить меня, но Кора никогда не писала мне. Несмотря на всю любовь, которую я чувствовал к Луизе, к Коре у меня всегда были чувства, возможно, выходящие за рамки родственных отношений; ведь наши отношения начались ещё в детстве, и ничто не могло их испортить или затуманить. Если бы я любил её так же, как леди Лофтус, сколько бы горя мне удалось избежать! Так время быстро шло, пока наконец не наступил вечер 16 октября. Стадхоум пришел ко мне в палатку, с блеском в глазах и румянцем на щеках. «Джоселин был в порту, — сказал он, — и видел яхту Беркли. Она сейчас стоит на якоре недалеко от старого разрушенного замка, а Скривен уже поднялся на борт». «Немедленно отправляйся к нему, Джек, будь хорошим парнем», — воскликнул я. «Отлагательства смертельны для такого хитрого человека». «Хорошо! Я иду!» — ответил Стадхоум, схватив свою шапку. Через несколько минут я увидел, как он мчится мимо укреплений Кадокои; ведь мы, кавалеристы вместе с Гайлендской бригадой, не располагались точно в одном месте.

Балаклава… Но в некоторых виноградниках, расположенных в двух милях от гавани, в направлении Севастополя… К счастью для нас, гавань Балаклавы была полна мертвых лошадей; их опухшие тела служили ступенями в мелководных местах. Вся земля вокруг маленького города была усеяна наполовину погребенными солдатами; их ноги, пальцы и безплотные черепа торчали из поверхности земли.

ГЛАВА XLIX.

Завтра? О, это так внезапно! Пощадите его — он не готов к смерти! Даже для наших кухонь мы убиваем птицу в сезон охоты. Разве мы будем обслуживать Небеса с меньшим уважением, чем обслуживаем самих себя? Хорошо, хорошо, господин мой, подумайте: кто же умер за этот проступок? Их было много.

ШЕКСПИР.

— Я был на яхте, Ньютон. Я видел там Беркли и Скривена; все уже почти улажено, — сказал Стадхом, бросив в сторону свой кнут и шляпу, сел на край моей походной кровати и начал закуривать сигару.

Хотя я очень этого желал, эта информация вызвала у меня своего рода нервозность.
— Спасибо, Джек. Значит, он придет сюда?
— Конечно. Он ведь профессиональный негодяй. Я нашел его в окружении всевозможных роскошей на его яхте — прекрасной яхте под названием «Сипинк оф Коуз». Он лениво отдыхал на роскошном диване, в бархатной шляпе для курения и в великолепном брокатном халате, завязанном желтыми шелковыми бахромами. Боже мой, этот парень был одет так же пышно, как горный фидель или Соломон во всем своем великолепии! Они вместе с Скривеном обедали — не так, как мы здесь, на зеленом кофе и измельченных бисквитах, а на пироге из дичи, с холодным вином и газированной водой. Они пригласили меня присоединиться к ним и предложили мне стул, который только что освободила красивая гречанка, которая была у него на борту. Его лицо помрачнело, когда он услышал звук моих сапог на ступенях трапа; еще больше оно помрачнело, когда он узнал цель моего визита. Перед нашим братом-офицером, любителем роскоши, с усами в виде бандолины и изысканным нарядом, я почувствовал стыд за свой потрепанный синий костюм с изношенной кружевной отделкой.
— Вы напомнили ему о договоренности, которую вы с Скривеном заключили в казармах Мэйдстоун?
— Дословно.
— И что он сказал?
— Он побледнел и стал нервничать; бормотал что-то вроде: «Ах… какая странная ситуация. Нелепо сражаться с простым человеком, когда у него только что было разрешение вернуться домой по срочным личным делам». Затем он с презрением и вызовом посмотрел на меня сквозь свои очки, продолжая поглаживать усы в форме бандолины; мне даже захотелось ударить его по этой хорошо натертой голове.

— Проклятый щенок! — воскликнул я.
— Можно так же петь псалмы мертвой лошади, как и обращаться к чести такого человека — самого презренного типа, с которым только можно столкнуться во время долгого похода.
— Значит, у него действительно есть разрешение отправиться в Англию?
— Да; значит, я прибыл не слишком поздно. Экипаж яхты протекала ещё до того, как она снова собиралась отплыть. Некоторое время он хмыкал и вздувался, как раздраженная голубка; но настроение его изменилось, когда Скривен, его ближайший друг, признал, что вся наша команда знала о плане враждебной встречи внутри французских позиций, а точнее, в пределах досягаемости Севастополя, чтобы объяснить любые возможные несчастные случаи. Нужно было видеть, как он содрогнулся при слове «несчастный случай»! Затем мы с Скривеном ушли вместе на палубу на несколько минут и договорились, что после захода солнца завтра вечером, в семь часов, когда, без сомнения, будет яркая луна, мы встретимся на холмистой местности примерно на полпути между левым флангом британцев и правым флангом французских укреплений, примерно в миле от Южной крепости Севастополя. Там, при необходимости, мы обменяемся двумя выстрелами по двенадцать патронов каждый, после чего больше не будем стрелять. Первый выстрел должен быть сделан первым; остальные — по очереди.
— Хватит, Джек, — сказал я, дрожа от сильного волнения, пожимая его руку. — Когда я вспоминаю всю его предательственность по отношению ко мне, его хладнокровную дерзость в Колдервуде, то, как он пытался связать меня с той бедной девушкой в Рекулверсе, его последующие клеветнические высказывания в Мейдстоуне, его акт предательства в Балбеке, и, наконец, его хладнокровное утверждение, что это я, а не он, застрелил свою собственную лошадь, чтобы она попала в руки врага… Я застрелю его, если смогу, как эту собаку.

Я провёл ночь так же, как, вероятно, и большинство мужчин, которым предстоит столь ужасная задача, как дуэль. Стадхоум, конечно, снова и снова призывал меня крепко спать, сохранять спокойствие и хладнокровие; но в голову приходили странные мысли — мысли о тех, кто находился далеко, от кого я, возможно, сейчас находился на пороге вечного прощания. Однако я не мог заставить себя пожелать, чтобы Беркли уплыл и скрылся от меня.

На следующее утро наступил 17 октября, и с ним началось первое официальное обстреление Севастополя: артиллерийские батареи открыли огонь одновременно со всех сторон. Грохот был настолько ужасным, что в окопах едва можно было расслышать звуки выстрелов из ружей — казалось, будто просто щёлкают затворы.

Я не мог не усмехнуться, услышав этот военный шторм, бушевавший вдали.

— Что такое одна человеческая жизнь по сравнению с теми, кто погибает там? И это ещё жизнь Беркли! — сказал я.

— Верно, — ответил Джек. — Но слышны трубы для церковного парада. Похоже, сегодня у нас будет богослужение в кавалерийском лагере.

— Почему?

— Мы пропустили проповеди два воскресенья — священники были слишком заняты похоронами жертв холеры, — поэтому сегодня мы должны получить духовное наставление.

Поскольку полк должен был выполнять патрульные обязанности, он вышел на парад верхом. Вся формация парада — уланы с развевающимися флагами; священник в белой рясе и крымской бороде; Библия на барабанах, использованных в качестве кафедры; короче говоря, вся эта сцена казалась мне своего рода фантасмагорией, ведь мои мысли и намерения были далеко от всего этого.

Странная и волнующая, но в то же время какая-то торжественная сцена. Меня довольно поразила противоречивость слов, произнесенных в такой важный для меня и для истории Европы день.
„Любите врагов своих, делайте добро тем, кто ненавидит вас, и молитесь за тех, кто злонамеренно обращается с вами и преследует вас“. Таков был текст проповеди нашего священника в тот утренний час. Я слышал его молитвы и наставления среди грома артиллерийских выстрелов вокруг Севастополя — от Черной реки справа до Кварантинной точки слева; но последующие события превратили мое сердце в камень, и, полностью сосредоточившись на мысли о дуэли насмерть, я бесполезно слушал его проповеди.
Хотя он по-прежнему оставался непоколебим в своих намерениях, он все же немного смягчил мое сердце. Вечером, после некоторых размышлений и чтобы подготовиться к худшему, я написал прощальное письмо сэру Найджелу, в котором подробно объяснил свое поведение и выразил самую искреннюю благодарность за всю его доброту. В качестве сувениров я оставил ему свой меч, пистолеты, седло и медаль Меджидия; Коре же — несколько мелких ювелирных изделий в память о ее бывшем возлюбленном, Ньютоне. Затем я принялся писать короткое, горькое письмо Луизе. В нем было всего два-три предложения. Учитывая обстоятельства между нами, я не мог позволить себе сказать больше, чем: „Правила чести и долг перед самим собой требуют от меня встретиться в бою с тем, кто сильно причинил мне вред; только Бог может знать, что будет дальше; и пока я в этот момент вверяю свою душу в Его руки, прошу ее быть уверенной, что если я паду, то умру, любя ее и только ее“. Я только что запечатал это письмо, адресовал его и положил рядом с другими в своей палатке, когда прибыл Стадхоум — в плаще, готовый к отъезду. Наши лошади с пистолетами в кобурах были приведены к двери. Было уже далеко за пять, и солнце село. Я передал письма Питбладо, сказав:

— Сегодня вечером я отправляюсь на фронт, Уилли. Как мы знаем, может случиться что угодно; если я не вернусь, ты обязательно позаботься о том, чтобы эти письма были отправлены в Британию.
Мой голос, должно быть, дрогнул, потому что Питбладо внимательно посмотрел на меня и сказал:
— Конечно, сэр… Но, пожалуйста, не говорите так.
— Прощай! — сказал я, дружески похлопав его по плечу. Когда мы сели на лошадей и уехали в темноте, я видел, как мой верный спутник то с тоской смотрел на адреса на письмах, то — вслед нам.
Луна, словно огромный золотой щит, уже давно взошла над Эвксинским морем. Ее свет отражался на волнах, превращая их в светлые дорожки, простирающиеся от горизонта до красных мраморных скал Балаклавы и мыса Фиолент. Теперь ее диск становился все меньше по мере подъема в более разреженную атмосферу; однако ее сияние обещало ясную и прекрасную ночь. Мы покинули кавалерийский лагерь и поехали по дороге, ведущей прямо на север от Балаклавы к Севастополю.
По обеим сторонам этой дороги возвышались высокие, неровные участки земли. Многие проходили по ней и так и не возвращались. Теперь же здесь было множество всадников, спешивших в Балаклаву. В миле от нас слева находилась деревушка Карани; справа — длинная линия оборонительных сооружений, расположенных в двух милях позади Хутор-Карагача, штаб-квартиры британцев. Французские войска находились еще в миле дальше, слева. Затем мы свернули в противоположном направлении, мимо батарей, перекрывавших дорогу, и нашли тихую тропинку между ними и крайним левым флангом нашей армии, чтобы добраться до неровной местности напротив бастионов Южной крепости — места, где мы планировали провести наши небольшие операции.

Эта картина была настолько великолепной, дикой и захватывающей, что на мгновение я остановил свою лошадь, забыв о ужасной миссии, ради которой мы прибыли, и с любопытством рассматривал её. Как я уже говорил, в ту ночь «луна, сладкий правитель небес», полная и сияющая, светила с поразительной яркостью, превосходящей даже свет звезд на глубоко-синем небе; её серебристые лучи озаряли всё вокруг, выделяя некоторые детали ярким светом или погружая другие в глубокую тень. Перед нами раскинулся ужасающий пейзаж Севастополя: величественный порт с его огромными батареями, внешними и внутренними укреплениями, а также бесчисленными затонувшими кораблями всех видов и размеров — у некоторых были видны мачты, у других — лишь стволы мачт, форштевни и кормы; было видно, где находятся корабли «Флора» с сорока четырьмя пушками, «Ориэль» с восьмидесятью четырьмя пушками, «Три Божества» с ста двадцатью пушками, а также все остальные корабли этого огромного флота, имевшие в общей сложности более тысячи пятисот пушек; все они затонули, преграждая нам путь. Мы видели белый флаг России, развевавшийся на её цитадели; купола больших церквей; стеклянные окна домов — весь город с его куполами и башнями, сверкающими в свете луны; город был окружен огромными и мощными земляными и каменными укреплениями; из них время от времени появлялись красные вспышки, звукы выстрелов, а также яркие огненные дуги, создаваемые снарядами, летевшими по воздуху в направлении французских или британских позиций. Весь этот захватывающий пейзаж простирался на расстояние более четырех миль — от лазарета на западе до огней Инкермана на востоке, которые сверкали вдалеке на его башне, возвышавшейся на четыреста футов над устьем Черной реки. Неподалеку лежали несколько трупов; трава была разорвана на куски и усеяна снарядами и обломками от взрывов.

Железная дорожка не придавала этому виду никакой особой красоты. Возможно, такие более мягкие звуки были бы кстати: среди громкого, почти случайного звука пушечных выстрелов, постепенно утихающих с наступлением ночи, мы слышали, как оркестр Ружейной бригады играет старую, знакомую мелодию; эта мелодия звучала прекрасно вдалеке. Это была песня «Анни Лори» — песня, которую ежедневно и каждый час можно было услышать в наших лагерях на Крымском полуострове.
«Из всех песен самой любимой в лагере является „Анни Лори“, — пишет один из уланов в опубликованном письме. — Слова и музыка делают её популярной: у каждого солдата есть возлюбленная, и у почти каждого солдата есть способность петь. Каждый новый отряд из Британии прибывает в лагерь, играя эту старую шотландскую мелодию. Однажды я слышал, как капрал Ружейной бригады начал петь „Анни Лори“. У него был довольно хороший тенор, и он пел с выражением; но хор подхватил песню в гораздо более низком тоне, и сотни голосов пели вместе, в строгом ритме и гармонии:
„Ради прекрасной Анни Лори
Я готов лечь здесь и умереть!“
Эффект был поразительным. Я никогда не слышал, чтобы хор в опере исполнял песню с такой торжественностью; очевидно, сердце каждого певца было далеко-далеко за морем». [*]
[*] Письмо из лагеря.
Как только мы свернули с главной дороги, мы услышали топот лошадей позади себя.

— Слава Богу, мы первыми прибыли на место, — сказал Стадхом. — Вот идут Скривен и его человек, а вместе с ними наш помощник-хирург Боб Хартшорн на своей лошади.
Пока он говорил, они слегка остановили лошадей. Затем мы все поклонились, коснулись своих шляп и медленно поехали вверх по возвышенности к тихой впадине, которую ранее осмотрели Стадхом и Скривен.
Беркли был нервным и беспокойным; его взгляд бесцельно скользил по освещенной луной местности. Я видел, что он часто проводит языком по губам, словно чтобы смочить их; он то снимал, то надевал перчатки, постоянно возился со своей тростью и очками; тем не менее он весело беседовал со Скривеном и врачом, который сказал нам, что у него и так достаточно пациентов, и ему не нужны новые из-за дуэлей.
— Как романтично! Как великолепен весь этот пейзаж! — воскликнул Хартшорн, указывая на Севастополь.
— Ах… это действительно замечательно! — протянул мой противник; — но, Боб, дорогой мальчик, я англичанин, а Англия на протяжении веков была слишком обеспеченной, слишком комфортной, чтобы в ней было много романтики! Поэтому… у меня её нет, слава Богу! Это уже ушло в прошлое, Боб — ушло в прошлое!
— Англичанин? — спросил я у Стадхома. — Его отец был порядочным шотландским торговцем, который вряд ли мог представить, каким отвратительным образом его сын будет выглядеть сегодня вечером.
— Раньше я тоже был на передовой, — сказал Скривен, — и пуля пробила мне шапку.
— Это хорошо послужит… э-э… цели вентиляции, — сказал Беркли с смехом — правда, довольно тихим.
— Мои старые помещения в Балаклаве хорошо вентилируются благодаря трём дырам от пуль в крыше, — сказал врач — веселый, небрежный молодой человек.

„Боб остановился там, у одного старого турка; третья жена этого турка — женщина чрезвычайно скромная: она никогда не кормит кур без вуали.“
„Почему?“ — спросил Скривен.
„Разве вы не можете догадаться?“ — спросил Беркли.
„Нет.“
„Потому что среди них есть… э-э… петух.“
Этот бессмысленный разговор был прерван хриплым голосом сзади, который крикнул:
„Кто там?“
„Друзья!“ — ответил я.
„Англичане,“ — добавил другой. Мы оказались лицом к лицу с французским кавалеристом и небольшой группой рабочих с кирками и лопатами. В кавалеристе я сразу узнал полковника Джомара из 77-го французского полка. Он спросил, куда мы направляемся.
„Это дело чести, господин полковник, и мы хотим разрешить его здесь,“ — сказал я. „Можно ли нам это сделать?“
„Очень хорошо! Но вы выбрали довольно странное место и время,“ — ответил полковник — невысокий мужчина с выпирающим животом, в красном кепи с большим квадратным верхом. На нем была форма с карманами, а меч висел в латунных ножнах.
„Мы не можем драться на своей территории, господин.“
„Я понимаю. Вы не разрешаете дуэли в своей армии, верно?“
„Нет.“
„Действительно странно!“
„Общественное мнение против этого.“
„Король Франции Людовик XIV в 1700 году пытался запретить дуэли. Тогда один старый офицер сказал ему: „Черт возьми, ваше величество! Вы уже запретили…“

Игры и театральные представления… А теперь вы хотите положить конец дуэлям. Как же офицерам и джентльменам развлекаться? Но, с вашего разрешения, господа, я посмотрю, чем всё это закончится. Я не видел подобных дуэлей с тех пор, как мы выступили из Камбре.
Беркли поклонился и улыбнулся ему ужасающей улыбкой. При свете луны его лицо казалось настолько бледным, что даже Скривен, его помощник, смотрел на него с отвращением и раздражением. В моём сердце царила суматоха. Слава Богу, что моя осанка сильно отличалась от его!
Мы спешились, а солдаты французской группы отвели наших лошадей в сторону — ведь все мы прибыли без конюхов. Полный полковник Джиомар сел на траву, чтобы покурить сигару и посмотреть на поединок; а врач, проявляя профессиональное спокойствие, открыл свой чемоданчик с инструментами и достал вату и бинты из кармана плаща Инвернесс, который он носил поверх униформы.
Мы сняли плащи и мечи. На мне был синий костюм; а Беркли был одет в полный чёрный костюм — куртку, застёгнутую до самого шеи, так что не было видно ни малейшего следа рубашки, который мог бы привлечь моё внимание или помочь мне прицелиться.
Позвольте мне кратко описать то, что последовало.
Ни извинений не просили, ни не предлагали. В этой смертельной игре не было места подобным формальностям. Было отмерено двенадцать шагов; мы бросили монету, чтобы определить, кто будет стрелять первым — и выпала она на Беркли! Тогда я увидел, как в его глазах появилась дикая надежда, а губы слегка приподнялись; он занял свою позицию и аккуратно зарядил пистолет, на секунду коснувшись фитиля левым указательным пальцем.
Я спокойно смотрел на него. Я видел, как он сдерживает дыхание, чтобы не потерять точность прицеливания; как в его глазах появился белый блеск, когда они взглянули…

вдоль ствола пистолета, который он направил прямо на мою голову в бледном свете луны.
«Сохраняйте бомбу!» — крикнул полковник Джиомар, откатываясь по траве, как сосуд с маслом. Это был момент напряженного ожидания, и, растерявшись от этого вмешательства, Беркли допустил, чтобы его пистолет выстрелил; пуля улетела кто знает куда! В воздухе раздался свист, затем громкий удар, и почти у самых ног Беркли взорвалась пятидюймовая снарядная граната, выпущенная русскими из Южной крепости, которые, должно быть, увидели нашу группу в свете луны; она лежала на траве, наполовину вросшая под собственным весом, с красным детонатором, шипевшим и яростно горевшим.
На мгновение я увидел ее вспышку света, осветившую бледное лицо напуганного человека, который был слишком парализован эмоциями, чтобы двигаться; но как только я бросился на землю, чтобы спастись от взрыва, появился желтый свет, громкий звук, похожий на гром, и я почувствовал, как надо мной пронесся горячий ветер. Снаряд взорвался, и рядом с ним лежал Беркли — куча изуродованных крови и костей!
Мы бросились к нему. Обе ноги были сломаны во многих местах, большой фрагмент застрял глубоко в его груди, и человек был мертв!
«Бедняга!» — сказал я, когда наши первые восклицания удивления и сочувствия утихли.
Беркли долго и систематически сильно обижал меня; теперь гневное желание мести прошло, и мне стало стыдно за горечь чувств, которые владели мной всего несколько минут назад. Теперь я простил его всё и почти пожалел о внезапной судьбе, которая, возможно, спасла меня — я говорю «пожалел», но больше ничего не чувствовал.
Эта неожиданная и таинственная судьба освободила меня от всех дальнейших проблем и обязанностей. Я мог простить его за всё, что он мне когда-либо сделал.

И его мертвой жертве тоже — бедной Агнес Ориоль.
«Это участь войны, товарищи», — сказал полковник Джомар, пожимая плечами.
На траве, пропитанной его ещё теплой кровью, лежал Де Варр Беркли — выскочка из Роттен-Роу, гурман за столом, циник из клубов, человек чувственных удовольствий, которого любила бедная Агнес Ориоль — не очень разумно, но очень сильно; спортсмен, чья роскошная экипировка создавала самое веселое зрелище, лучшую компанию, самые красивые зонты, шляпы и веера, а также самые прекрасные лица и самое дорогое шампанское в день Дерби или во время ежегодной инспекции в Мейдстоуне… Теперь он лежал мертвый, изуродованный, как какая-нибудь бродячая собака!
Это была участь войны, как сказал Джомар; но участь, о которой он никогда не думал… Любимец его матери с детства, «одетый в пурпур и качественную льняную ткань».
Его останки были завернуты в плащ и унесены французами из 77-го полка. Погруженные в размышления и полные догадок относительно того, как корпус воспримет произошедшее, Стадхоум, Скривен, врач и я медленно вернулись в наши квартиры, ведя с собой лошадь без всадника.
Я вошел в свою палатку, ошеломленный, потрясенный этим ужасным происшествием, в котором я оказался. У меня было только одно утешение — кровь его не была на моих руках. У меня кружилась голова, сердце билось быстро, и у меня была сильная жажда. Рядом стояла бутылка клико. Стадхоум ловко отломил крышку мечом и дал мне выпить.
Затем, при свете фонаря, висевшего на столбе палатки, я увидел два письма, которые написал недавно, лежащие на верху чемодана; рядом с ними было третье письмо, адресованное мне.

Письмо было от сэра Найджела: почта из Константинополя пришла в тот день днем. Я разорвал конверт, и первыми словами, которые попались мне на глаза, были:
«Взяли себя в руки, дорогой мальчик. Луиза Лофтус, эта хитрая стерва, теперь маркиза. Прилагаю журнал „Morning Post“, в котором подробно описано её замужество».
«Прочти это, Джек!» — сказал я хриплым голосом, в то время как ужасная качка продолжала бушевать вокруг меня.
Стадхоум поспешно просмотрел письмо.
«О, Джек! Что ты обо всем этом думаешь?»
«Думать?» — сказал он, ругнувшись. «Я думаю, что сэр Уолтер Скотт был прав, назвав мир „восхитительной смесью глупости и коварства“».
Так теперь объяснилось все её притворное молчание!

ГЛАВА L.

Линия делится: правая половина, выделяющаяся своими ярко-красными штанами,
направляется, словно стая охотимых овец,
к той зловещей и крутой башне.
РЕЧЬ КАМНЕЙ.

В тот день, который никогда не будет забыт в анналах британской кавалерии — 25 октября, в день битвы при Балаклаве, — ни один человек из всех…

Кавалерийский корпус садился на коней с ещё большей безрассудностью, чем я; возможно, никто другой не был столь небрежен в отношении последствий своих действий. Война и все её ужасы казались мне облегчением, соответствующим моему горькому настроению, и позволяли мне забыть о самом себе.
Вероятно, в Британии нет ни одного мальчика, который бы не знал, как в тот ужасный день шестьсот всадников бесстрашно въехали в Долину Смерти; однако я не могу устоять перед искушением ещё раз рассказать эту храбрую историю.
Нас рано разбудили в наших ужасных жилищах известия о том, что русские значительными силами угрожают Балаклаве — порту, имевшему жизненно важное значение для союзников в их операциях против Севастополя.
Сэр Колин Кэмпбелл — лорд Клайд, память о котором славна — был назначен губернатором; именно ему и его Горской бригаде союзные генералы поручили это чрезвычайно важное задание. В тот день его подкрепили несколько морских пехотинцев из флота, а также четыре тысячи турок, занимавших четыре укрепления, контролировавшие дорогу к лагерю.
Кавалерийский корпус — под командованием лорда Люкана и состоявший из шотландских грейхаундов, полка Иннискиллин, 1-го, 4-го и 5-го драгунских гвардейских полков, образовывавших Тяжелую бригаду под командованием генерала Скарлетта, а также 4-го и 13-го легких драгунских полков, 8-го и 11-го уланских полков вместе с 17-м уланским полком и нашим полком, образовывавших Легкую бригаду под командованием графа Кардигана — должен был расположиться между этими турецкими укреплениями и горцами Сазерленд, лагерем которых были скалы, где находилась батарея морских пехотинцев.
Было семь утра, когда капитан Нолан из 15-го уланского полка, храбрый адъютант лорда Раглана, ворвался верхом в наши жилища.
«Прикажите своим людям сесть на коней, полковник Беверли», — воскликнул он. «Сильная колонна вражеской кавалерии, поддерживаемая артиллерией и пехотой, численностью около двадцати трех тысяч человек, уже находится в долине перед…»

Балаклава. Генерал Баур уже захватил один из турецких укреплений и открывает огонь по ещё трём. Солдаты летят во все стороны. Передайте приказ всем — пусть выступают немедленно! Нужно нанести им удар прямо сейчас!

Трубы громко и пронзительно зазвучали среди палаток, как раз в тот момент, когда мы с Стадхоумом спешно завтракали.

— Чёрт возьми! — сказал он. — Значит, придётся сразиться с этими назойливыми казаками; но если русские пули не достанутся мне лично, мы выпьем всё вино до последней капли сегодня вечером.

Бедный Джек!

Вскоре мы уже сидели в седлах, с заряженными пистолетами и копьями наготове. Все были полны желания сразиться. Именно в тот момент, когда взошло солнце, прибыл генерал Боске с несколькими орудиями и двумястами солдатами из частей «Шассёр д’Африк».

Поверхность долины, в которую наступала кавалерийская дивизия, была волнистой; многочисленные зелёные холмы помогали скрыть передвижения различных войск друг от друга. Над этими холмами можно было видеть светлый дым от боев — русские атаковали и одно за другим захватывали четыре укрепления, направляя орудия каждого из них против бегущих турок. Те массово бежали, но погибали от выстрелов и ядер из собственных орудий, которые они в спешке забыли закрепить.

Последнее укрепление было быстро покинуто жестоким полковником Хаджи Мехметом. Его видели без шлема и сабли, как он бесстыдно мчался среди своих солдат, которые, словно стая овец, бросились к стройным рядам 93-го горного полка. Сэр Колин Кэмпбелл с помощью своих усилий сумел сформировать из этих солдат целостную группу у своего фланга.

Но прежде чем удалось достичь этого холма, русская пуля отправила душу Хаджи Мехмета в путешествие к чудесам Рая. В яростной погоне русские всадники неслись вперед; их отполированные наконечники копий и черные кожаные шлемы сверкали на солнце. Как серии людских волн, одна за другой появлялись роты. На мгновение остановившись на вершине холма, они с удивлением — а может быть, и презрением — смотрели на тонкую красную линию шотландцев, которых, как сказал Кэмпбелл своим особенным стилем, «он не считал нужным выстраивать в четыре ряда или в квадрат». Русские приближались, держа копья наготове и мечи поднятыми; они неслись галопом, а затем еще быстрее, словно гром, разносящийся по мутному воздуху. Эта картина оказалась слишком тяжелой для турок в красных шапках. Их линия снова повернулась лицом к врагу, когда они бежали всем скопом; но спокойно, уверенно и непоколебимо, как их родные скалы, стояли солдаты из тонкой шотландской линии. Был отдан приказ. Теперь винтовки модели „Мини“ были направлены с плеча; перьевые шапки казались слегка наклоненными вправо, пока каждый солдат целился. Залпы прокатились от фланга к флангу, и, когда поднялся дым, мы увидели беспорядочную кучу людей, бросающихся друг на друга; мечи, копья и шапки валялись повсюду. За ними следовали отступающие роты — беглецы, полностью разгромленные! Трусливые турки стали объектом жестокого насмешек со стороны наших моряков, а также жен солдат. Многие из последних без жалости били и избивали этих трусов за их бесстыдный отказ помочь горцам и за разграбление нашего кавалерийского лагеря, где они съели кашу, которую шотландские солдаты готовили на завтрак до того, как прозвучал сигнал тревоги. Многие другие полки кирасир и лучников присоединились к русским всадникам, снова сформировавшимся на склоне холма, откуда…

Сегодня они увидели нас — тяжелые и легкие кавалерийские дивизии, выстроившиеся в небольшой долине немного слева от горцев. Набравшись смелости, они решили проверить нас на прочность. Их было во много раз больше, чем нас; но мы знали, что у нас нет подкрепления, и что от нашей храбрости, дисциплины и решимости зависели честь и успех сегодняшнего дня. Все офицеры и зрители, пришедшие из французского лагеря и порта, чтобы увидеть исход битвы, тоже это понимали и молча, в напряжении наблюдали за происходящим. В двух длинных, компактных и сверкающих строях русская кавалерия снова двинулась вперед. Среди них были несколько полков императорской гвардии в доспехах, украшенных серебряными орлами. Но теперь, не дожидаясь приказов, два кавалерийских корпуса — шотландские «Серые» и иннискиллинские драгуны — помчались навстречу им, единые в своем энтузиазме и решимости, так же как сто лет назад во время Семилетней войны на равнинах Ватерлоо эти два благородных полка сражались бок о бок в одном батальоне. Мы думали, что они будут буквально поглощены и уничтожены под огромной массой первой русской линии. Казалось, по рядам пробежал луч света — все мечи засверкали на солнце; затем началась битва. Шотландцы с левого фланга и ирландские драгуны с правого прорвали русские ряды, рубя и топча врагов; затем оба полка буквально исчезли! Мы затаили дыхание; но вскоре мы ахнули, увидев, как они появились на вершине холма и прорвали вторую русскую линию! Всё превратилось в хаотичную мешанину красных, синих и зеленых мундиров, сверкающих мечей и размахиваемых копий, парящих перьев и колышущихся знамен, криков людей и коней, бьющих копытами и падающих…

Катание по траве; было множество эпизодов рыцарского поведения и рукопашных схваток. Затем мы услышали пронзительные звуки труб сквозь этот адский шум, когда уже никакие приказы не могли повлиять на ситуацию. Высокие черные меховые куртки шотландцев и латунные шлемы ирландских драгун снова появились на поле боя; вскоре, выйдя из этого «моря славы и чести», мы увидели, как наши храбрые воины снова собрались в сплошную линию и отступили галопом, показав тупоголовым москвичам силу британской руки и прочность стали из Шеффилда. По цвету крови мы могли видеть, что у многих лошадей шотландцев была кровь на теле. И вот настала наша очередь в этой ужасной драме — катастрофа того дня!

ГЛАВА ЛII.

Поллига, поллига,
Поллига вперед,
В Долину Смерти,
Ехали Шестьсот!
ТЕННИСОН.

Отступая перед грозными атаками нашей тяжелой бригады, русские кавалеристы и пехотинцы ушли в узкий ущелье у входа в длинную зеленую долину. Там было размещено тридцать пушек, а позади них…

Было сформировано шесть крепких колонн кавалерии и шесть колонн пехоты, в то время как другие массы войск занимали склоны позади них. Несмотря на эту мощную формацию, находившуюся в почти неприступном положении, лорд Лукан получил сообщение от капитана Льюиса Эдварда Нолана из 15-го уланского полка — безусловно одного из самых храбрых среди храбрых. В сообщении говорилось, что Легкая бригада должна забрать эти тридцать пушек. Согласно другим данным, он просто указал мечом на пушки и сказал: «Мы должны их взять», и это движение было воспринято как приказ. Ещё не прошло и нескольких минут, как бедный Нолан заплатил полную цену за это недопонимание или ошибку в оценке ситуации — если это вообще была ошибка. Несмотря на опасность, безрассудство и отчаяние такой попытки, лорд Лукан неохотно приказал графу Кардигану двигаться вперед со своей бригадой, и мы с радостью подчинились этому поразительному приказу. Нас было всего шестьсот семь всадников, включая офицеров. Каждый офицер по очереди произносил слова: «Бригада будет двигаться вперед. Первый эскадрон, марш!» И впервые, когда я повел свой эскадрон вперед, я осознал, насколько сильно мы становимся жаждущими под огнем. Мои губы были совершенно пересохшими, хотя утренний воздух был влажным и прохладным. Перед нами лежала полторы мили ровной открытой местности, здесь и там усеянной мертвыми и ранеными людьми и лошадьми из предыдущего сражения; но мы преодолели их, двигаясь вперед к тем черным, мрачным пушкам с круглыми дулами, расположенным перед крепкой формацией русской кавалерии и пехоты — теми темными колоннами в длинных серых мундирах, все с перекинутыми через плечо ремнями, с багинетами, сверкающими на солнце; теми ещё более темными и менее четкими тучами всадников, чьи копья, мечи и другие детали экипировки сверкали и мерцали среди их темных масс.

Мы ехали и ехали: лица покраснели, сердца бешено колотились… А граф, храбрый, как и должен быть каждый английский дворянин, несмотря на все свои недостатки в характере, вел нас вперед, размахивая мечом. Каждая рука крепко держала поводья, каждая рука крепко сжимала меч; каждое колено прижималось к седлу; все рукояти оружия были окровавлены. Так, одна эскадрилья следовала за другой, шаг в шаг.
„В атаку!“ — вырвалось у меня почти раньше времени. И тогда безумные лошади помчались вперед на полной скорости, делая длинные, мощные шаги. Наши копья были готовы к использованию; флаги развевались перед головами лошадей и их вытянутыми шеями; гривы лошадей развевались, словно дым.
Вскоре мы оказались в зоне обстрела. Гром артиллерии сотрясал воздух; пушки, минометы и винтовки стреляли одновременно с фронта и флангов. Железный дождь из ядер, снарядов и ракет, а также шквал конических пуль пролетал мимо наших ушей или пронзал лошадей и людей; они падали влево и вправо с каждым шагом.
Храбрый Нолан был поражен снарядом в грудь; он упал на спину лошади с жутким криком. Его лошадь отнесла его назад, а его ноги все еще оставались в стременах. Так он сохранил свою репутацию одного из самых храбрых всадников Англии даже после смерти.
Человек за человеком, лошадь за лошадью падали под обстрелом. Крики, молитвы и проклятия поднимались к небу. Но остальные продолжали наступать с флангов, еще более решительно и яростно. Мы продолжали ехать вперед, в погоне за смертью!

— Спокойно, ребята, спокойно! — кричал Лайонел Беверли, когда ещё один шквал пуль пронесся сквозь отряды; многие лошади упали, хотя некоторые из них продолжали бежать без всадников. На мгновение, среди хаоса, я в последний раз увидел полковника — того благородного человека, того изящного джентльмена и храброго всадника. Он был смертельно бледен: его ранили в левую сторону. Его жизненная кровь утекала, но меч он всё ещё держал поднятым, а в глазах светился огонек — он уже видел «славу и ужасы неизведанного мира».
— Соберитесь вместе, господа и товарищи! Крепко держите лошадей; но подстегивайте их — в атаку, в атаку! Ура!
Мимо просвистела пуля — по-видимому, двадцатичетырехфунтовый снаряд. А где же Лайонел Беверли? Он лежал, согнувшись, в ужасном, мёртвом состоянии, под умирающей, изуродованной лошадью. Следующим упал мой друг Уилфорд. Если в Англии он был немного денди, то здесь у него не хватало смелости. Ведя свои войска, он упал рядом со мной; я перескочил через него, когда он катился по земле, выплёвывая траву и грязь; его черты лица были искажены от агонии, а конечности дрожали в предсмертных муках. Бедный Фред Уилфорд!
Вперёд, всё вперёд! Многие знакомые лица уже исчезли; пробелы в рядах становятся всё больше, а те, кто находился на флангах, теперь оказались в центре. И всё же невозможно не чувствовать, что…
Один час славной жизни стоит целой эпохи без имени.

Мы продолжаем мчаться к тому пламенному горнилу — вперед, без страха. В наших рядах — лучшая кровь трех королевств; все они сидят на прекрасных конях, это цвет нашей храброй кавалерии. Мы движемся, словно ураган; в ушах звучат крики «Ура! Ура! Ура!»; кровь бурлит в жилах… И вот мы уже у них! Прошли мимо красных дул пушек; артиллеристы прячутся под колесами и частями оборудования, но мы убиваем их или пригвождаем к земле копьями. Другие спешат укрыться среди пехотинцев; они лежат там, защищенные их винтовками, в то время как пули пронзают нас!
О, какая ужасная горечь в тот момент, когда, когда все наши кони пали, я оглядываюсь и вижу, что у нас нет никакой поддержки! Пушки захвачены; артиллеристы почти полностью уничтожены; наши кони не могут двигаться. У нас нет никакой помощи, никакого выхода, кроме как отступить под таким интенсивным огнем, какого ещё никогда не испытывали войска.
«Всё кончено — отступаем!»
Единственный трубач слабо дает сигнал, и мы уходим.
Пуля — возможно, в сердце — мой арабский скакун мягко пал подо мной; но я получил сильный удар от чего-то, не знаю от чего — вероятно, от осколка снаряда, который раздробил мою шлемофонную каску и чуть не оглушил меня. Я, должно быть, механически сел на другого коня, потому что, когда мы пробились обратно и достигли тыла, я ехал на коне серого цвета из 11-го гусарского полка; седло и ножны на нем были в крови. Конь упал вместе со мной вскоре после этого, так как его разорвали пули.
Из всех тех великолепных полков, которые составляли Легкую бригаду, вернулось лишь сто девяносто восемь человек; многие из них были ранены, многие спешились; а когда в сумерках были подсчитаны потери, оказалось, что сто пятьдесят семь человек погибли, один…

Сто девятнадцать человек были ранены, а триста тридцать прекрасных лошадей погибли; более ста тридцати кавалеристов так и остались пропавшими без вести. У меня не хватило смелости подсчитать тех сорок человек, которые составляли два эскадрона, следовавших за Лайонелом Беверли. Там, на зеленой траве Долины Смерти, лежал наш храбрый полковник — разрубленный пулей пополам; Трэверс, разорванный на куски осколками гранат; Скривен, убитый тремя ударами копьем; Говард, «единственный сын своей матери, которая была вдовой»; Фрэнк Джоселин, наш старый сержант-майор, и ещё бесчисленное множество других убитых. Там была цветущая молодежь наших кавалеристов, среди них и мой верный спутник Питбладо, с пулей в ноге. Я был в жару, без дыхания, окоченевший, с болями и в синяках; я обнаружил, что во время схватки — хотя я и не помнил, чтобы нанес какой-либо удар — на лезвии моего меча было по крайней мере двадцать вмятин, меня трое раз сильно ударили копьем, дважды порезали мечом, а моя форма была разорвана в клочья. Когда мы остановились, чтобы перевести дух, я бросился на пышную траву долины, снял свою изношенную кепку кавалериста и с благодарностью почувствовал прохладный ветерок, дующий с далекого моря. Затем я закрыл лицо руками, скорее из-за чрезмерной слабости, чем ради прохлады, и чтобы скрыть печаль от потерь, которые мы понесли. Издалека доносились возгласы восторга Войск тяжелой кавалерии, мстивших за нас и завершавших начатое нами дело. Затем сильное волнение — дьявол, который овладел мной, — ушло, и я думал только о умирающих и убитых.

* * * * *

— Это ты, Ланти? — спросил голос рядом со мной.
— Конечно, это я… если не считать кончика уха.

— Ну, слава богу, у нас ещё осталось по крайней мере двое солдат.
— И капитан тоже здесь!
Видимо, я потерял сознание от истощения и кровопотери, потому что через некоторое время я с удивлением обнаружил, что у меня расстегнута куртка на шее, а меня подпирал доктор Хартшорн, который перевязывал мои раны и шрамы. Ланти О’Риган помогал ему; у него во рту была короткая чёрная повязка — след от раны от меча; повязку грубо заклеили гипсом, но это не помешало бедному Ланти говорить.
— Это мой рот, да? Мне нужно о нём позаботиться, дорогой доктор? Конечно, ради девушек я сделаю это; но, ради всего святого! Жаль, что этот грязный русский не держался за рога новой луны своими хорошо смазанными пальцами до того, как я его встретил.
— Вы уверены, что сержант-кузнец мёртв?
— Абсолютно уверен, доктор.
— Вы видели, как он выпил снотворное?
— Да, именно снотворное и погубило его.
— Что вы имеете в виду? Я успешно ампутировал ему ногу в турецкой больнице.
— Ну да, а после окончания войны сержант турецкой больницы, сильно опьянённый раки, составил рецепт со всеми лекарствами, которые там были, сказав, что некоторые из них обязательно помогут ему.
— Ну и что?
— Сержант-кузнец принял эти лекарства, сэр; теперь он в полном порядке… бедняга… лежит в окопе, ожидая, когда его засыплют зелёной травой, если только её удастся найти в этой красной долине крови и убийств.
Бренди, который дал мне Хартшорн, немного восстановило мои силы, и я спросил о Уилли Питбладо. Ланти сказал мне, что тот находится в больничном шатре и страдает от сильной боли.

Меч Питбладо сломался у него в руках; он отчаянно озирался в поисках другого меча, когда бедный Стадхоум, лежавший на смерти под лошадью, положил свой собственный меч в руки Уилли, сказав: «Используй его и носи ради меня. Для меня всё кончено!» Питбладо убил двух русских артиллеристов и даже несколько шагов нес Стадхоума на руках, прежде чем понял, что тот мертв; затем пуля из винтовки повалила его на поле боя. Несколько человек начали отступать из долины — там от русского войска, отступившего теперь, остались лишь несколько разбитых орудий и трупы. Множество лошадей, многие из которых были серьезно ранены, с ослабленными уздечками и окровавленными седлами, мчались по зеленым холмам, где их поймали турки. Некоторые спокойно возвращались в свои расположения, услышав звук трубы, сигнализировавший об окончании боя; другие паслись среди окровавленной травы в Долине Смерти; немало тех, кто оставался рядом со своими павшими всадниками, было найдено командами, занимавшимися похоронами. Тело Беверли было найдено в ужасном состоянии: оно было изуродовано, обобрано, и у него отняли кулочек с волосами его невесты — девушки, которую застрелили у него на руках во время отступления через перевал Хайбер. Осмотрев ужасы того дня, я спросил себя: не для таких дел ли небо создало нас? Но это был тот самый славный и катастрофический эпизод войны — атака Легкой бригады в битве при Балаклаве. В иностранных армиях, как я однажды слышал от одного офицера-брата, можно было бы найти множество офицеров, готовых возглавить такую атаку, но в какой еще армии можно было бы найти солдат, готовых следовать за ними, как это делали наши? Хотя они и были окружены врагом со всех сторон, хотя, казалось, для них всё уже кончено, хотя они страдали от интенсивного огня и видели, как их товарищи падают группами…

Вокруг них ни один человек не дрогнул и не подумал о том, чтобы сменить место; все смотрели на своих офицеров и следовали за ними, словно они находились на обычном параде.
«У нас восемьдесят один человек, сэр, которых нужно похоронить в той яме», — сказал трубач по имени Джонс, когда пришёл ко мне в палатку на следующее утро.
«Восемьдесят один! Боже мой! Бедные ребята!»
«Да, сэр — восемьдесят один», — печально повторил Джонс.
«Где они?»
«Некоторые находятся в окопах; другие ещё идут».
Их вынесли с поля, где они лежали всю ночь; единственными слезами, упавшими на них, были небесные росы. Затем их положили туда — восемьдесят один человек! Все они были красивыми молодыми людьми. Горцы начали засыпать их землёй.
«Пусть Бог успокоит их души», — сказал я, снимая шляпу и опираясь на руку трубача.
«Ах, сэр, — печально ответил он, — следующий звук трубы, который они услышат, будет громче, чем звук трубы Билла Джонса!»

ГЛАВА LII.

Тогда я вспомнил одну прекрасную весну, когда она положила свою руку в мою, тихо сказала, что любит меня, и, покраснев, казалась божественной.

Тогда я вспомнил ту же зиму, когда земля была мертва и холодна; действительно, подходящее время, чтобы жениться на той, кого она обожала ради его золота.

Я провёл несколько дней в отеле Мессирри в Пере, прежде чем осознал или полностью смирился с мыслью о том, что возвращаюсь домой в отпуск по болезни — измотанный телом и душой, всё ещё страдая от многочисленных ран; некоторые из них гангренировали из-за ржавого железа копий. В отеле Мессирри находились и другие офицеры, также направлявшиеся домой; у некоторых были ампутированные конечности, но все они покидали армию с сожалением. Все они были бледны и худы, с бронзовыми лицами и густыми бородами; их красные куртки или синие мундиры были изношены, зашиты и испачканы грязью из окопов. Среди них были один-два идиота с заплетёнными усами, волосами, разделёнными посередине, и громким голосом; у них «личные дела стали крайне срочными!» У меня был бедный Уилли Питбладо, у которого левая нога теперь почти не служила. Ни один хирург не смог извлечь пулю; их попытки приводили к мучениям, вызывавшим низкую температуру, и теперь Уилли возвращался со мной домой — только, боялся я, чтобы умереть.

И вот, в последний вечер этого незабываемого года, я сидел в одиночестве, закутавшись в свой кавалерийский плащ, и смотрел из окна отеля на длинную узкую улицу, вымощенную грубыми круглыми камнями. Там толпились турецкие носильщики, британские солдаты, опьянённые раки, зуавы с сигарой во рту и руками в карманах, переводчики с пистолетом и саблей, ленивые, чувственные и жестокие османские солдаты, а также люди других национальностей в разнообразных костюмах — всё это создавало странную и разнообразную картину. Из другого окна я мог видеть…

Стамбул с его плоскими крышами, круглыми куполами, мечетями и минаретами, тянущимися вдаль; Золотой Рог, у берегов которого бездействовали три корабля султана; новый мост, пересекающий гавань; и над всем этим — странный свет красного луны. Наступал декабрьский сумерек, и, пока я размышлял, казалось, что прошла лишь вчера та пора, когда все те уланы, погибшие от холеры в Варне или где-то ещё, а также те, кого я видел, как их бросали в большие рвы, были живы и ехали рядом со мной. Погрузка раненых в гавани Балаклавы — их привозили на носилках, у них не было ни рук, ни ног, лица были бледными, израненными; наши британские корабли — „Санспэрейль“, „Трибюн“, „Сфинкс“ и „Стрела“ — стояли в ряд, с открытыми орудийными портами, готовые обстреливать долину; все эпизоды нашего отплытия — довольно печальные возгласы моряков, когда наш транспорт „Наполеон III“ из Лейта запустил пары и покинул гавань; возгласы, на которые мы едва могли ответить; удаляющиеся берега, откуда железный голос продолжал звучать, объявляя о гибели многих людей из батарей и бастионов; последние лучи солнца, освещавшие скалы мыса Ая, окрашивая все камни из красного и белого мрамора, охраняющие суровый берег и защищающие его от штормов Эгейского моря, в красный цвет; все это, растворившись в море и небе, теперь казалось старым сном. Истощенный телом и сломленный духом, я сидел в одиночестве в франкском отеле Мессирри, в пути домой! Что ж… На протяжении нескольких недель я был бесполезен как в Балаклаве, так и в госпитале в Скутари, откуда меня перевели в пригород Пера. Я не смог принять участия в двух битвах при Инкермане, в обеих из которых русские потерпели полное поражение, а в последней из них наши потери были огромными; я также не участвовал в битве при Овенах 20 ноября. Высадившись в Скутари 13-го числа, я избежал ужасов…

Ураган, в результате которого погибло столько судов в Черном море, и из-за которого выжившие члены экипажей были безжалостно уничтожены русскими. Бедные мои товарищи! Проведи хотя бы шесть месяцев в качестве солдата — и ты никогда не забудешь новый мир, который открывается перед тобой: уважение к своим офицерам и солдатам, добрые чувства к бывшим товарищам по корпусу; это остается на всю жизнь. Но та ужасная яма в зеленой долине, и те бледные лица с усами, обращенные вверх! Да благословит Бог всех, кто лежит там, и пусть могилы наших людей на Крымском полуострове будут зелеными! Во второй день Нового года мы с Питбладо отправились на корабле H.M.S. Blazer в Саутгемптон вместе с многими другими инвалидами. Когда мы проходили мимо мыса Сераглио и выходили в Мраморное море, я вспомнил тот день двенадцать месяцев назад, когда я находился в Калдервуд-Глене, делясь содержимым старинного кубка для питья, принадлежавшего моему дяде. Сколько всего произошло с тех пор! Казаки Требицкого забрали миниатюру и кольцо; даже прядь волос Луизы исчезла. К счастью, теперь у меня больше не было ничего, что могло бы напоминать мне о той красивой предательнице, которая причинила мне столько боли, обманула меня и так жестоко бросила! А леди Чиллингхэм могла спокойно и с одобрением наблюдать за этой ужасной жертвой, за этим английским сутти, за актом самопожертвования. Она сама вышла замуж без любви — так же поступила и ее мать до нее — и обе были довольны своей бессердечной и глупой жизнью. Такие браки, заключаемые исключительно по мирским соображениям, были частью порядков того общества, в котором они жили; поэтому леди Чиллингхэм считала всё это вполне естественным.

Что касается Луизы Лофтус, то почему она должна отличаться от других женщин мира и своего аристократического класса? Наверное, я была в заблуждении — действительно сумасшедшая, если хоть на мгновение думала иначе! И всё же она могла безжалостно разрушить мои надежды на будущее, как ребёнок ломает тщательно сформированную блестящую мыльную пузырь или бросает игрушку, которую когда-то так ценил. Она могла жестоко раздавить самую искреннюю любовь чистого и порядочного сердца ради брака, выгодного лишь с точки зрения статуса и богатства, которые она уже имела в полной мере.

Однако в моём яростном и горьком презрении к Луизе было и что-то похожее на жалость — жалость к унылым годам, которые ей придётся провести, заботясь о старике, которого она не могла ни уважать, ни любить. Она будет страдать в тайне или, возможно, утешать себя каким-нибудь скандальным флиртом, о котором сэр Бернард Бёрк никогда не запишет в своих обычно лестных записях, хотя ему, возможно, придётся описать неожиданное появление наследника древнего англо-нормандского рода Слуббер де Галлион.

Пока Луиза, погружённая в все радости лондонской жизни, забывала обо всём, кроме неё самой, Кора — я узнала об этом позже — считала преступлением быть счастливой, пока я страдала или отсутствовала. Такова была разница в натуре этих двух девушек.

В Стамбуле я приобрела инкрустированный турецкий ружьё, седло с высокой спинкой, тросточку в форме вишни и несколько ятаганов в качестве безделушек для сэра Найджела; тапочки, все вышитые жемчугом, шаль, вуаль, небольшой ящичек с ароматами и другие красивые вещи для Коры.

Наш путь домой был быстрым и приятным; мы неуклонно двигались вперёд, мимо множества судов, спешащих на место войны со своим грузом людей, стремящихся заменить павших; мимо Мальты и старого Гибралтара. Я была слишком больна, чтобы высадиться на одном из этих островов; но на корабле обо мне хорошо заботились, ведь офицеры относились ко мне, как к своему брату, и никогда не уставали…

Восхваляя ужасную атаку Легкой бригады 25 октября.
Одним вечером, ближе к концу января, мы вышли из Саутгемптона и попали в приливный док, который обладает особыми преимуществами для пароходов первого класса. Там, вдали от общего движения судов и в спокойной воде, корабль „Блейзер“ мог легко высадить свой печальный груз — раненых. Многие бедные ребята, которых он перевозил, умерли по дороге домой и нашли свою могилу под волнами Средиземного моря.
Нас высадили при свете газовых фонарей. В тот момент я, должно быть, был очень слаб. Я помню приветственные крики и искреннее сочувствие добрых англичан, собравшихся на переполненных причалах, когда нас нежно выносили на берег на руках наших храбрых моряков-товарищей; мое изможденное состояние совсем не вызывало удивления — я был настолько истощен, что мое лицо напоминало голову смерти с герба 17-го уланского полка… только с довольно густой крымской бородой.
Лейтенант морской пехоты отвел меня в модный отель. В Саутгемптоне я расстался с бедным Уилли. Вместе со всеми остальными ранеными солдатами его отправили поездом третьего класса в Форт-Питт в Чатеме. За исключением одного случая, я больше никогда не видел этого бедного, преданного человека. Он стал полностью инвалидом; прошли месяцы, за которые его ни не демобилизовали, ни не вылечили, хотя он очень хотел вернуться домой — туда, где впервые увидел свет, в дом своего отца, чтобы лечь рядом с могилой матери в долине. Но в фармакопее медицинского департамента Ее Величества по адресу: № 6, Уайтхолл-Ярд, нет лекарства от тоски по дому.
Много дней я пробыл в отеле, не обращая внимания на то, как проходит время. Я стал совершенно апатичным, часами лежал на диване — скорее из-за лени, чем для заживления ран, не обращая внимания на то, что может произойти.

Так в один вечер, когда на улицах лежал глубокий снег, заглушавший шаги пассажиров, а также звук колес экипажей и автобусов, когда в ярко светящихся щелях отполированной решетки весело пылал огонь, когда на окнах висели красные занавески, а кристаллы газового фонаря сверкали тысячами отблесков, — когда после пережитого на Крымском полуострове становилось невозможно не чувствовать себя по-настоящему комфортно в хорошо обставленной комнате модного английского отеля, — я начал дремать, возможно, мечтая о других сценах, когда какой-то звук разбудил меня.
Рука — мягкая и теплая — обвила мою шею, а два ярких, печальных, искренних и слезливых глаза с любовью смотрели прямо в мои; гладкая щека, остывшая от холодного воздуха на улице, коснулась моей щеки, и на моем лбу появился поцелуй. Красивая девушка с румянцем на лице откинула свой вуаль, и я понял, что мои руки сжимают руки Коры Калдервуд.
«Дорогая, дорогая Кора!» — воскликнул я и прижал ее к своей груди.
Я жаждал сочувствия, компании, дружбы — кого-то, с кем можно было бы поделиться той тайной тяжестью, которая давила на мое сердце; но я быстро понял, что это невозможно с моей прекрасной кузиной, ведь в тот момент, когда я обнял ее, весь ее долго хранимый и скрываемый любовный чувства всплыли в ее сердце.
Она пригладила свои густые темные волосы своими красивыми дрожащими руками, затем положила их мне на виски и снова и снова смотрела на меня глазами, полными жалости и радости, стоя на коленях рядом со мной на низком кресле, в котором я лежал.
«Кора!»
«Ньютон!»

Она была слишком полна чистой радости, чтобы говорить; она могла лишь обнять меня за шею и прошептать, приблизив свои розовые губы к моему уху: «Ньютон — Ньютон, мой бедный Ньютон! Моя любовь, наконец… И вот уже идет папа». Как бы чтобы освободить меня от этой одновременно неловкой и приятной ситуации, любящий старый джентльмен поспешил навстречу мне. Он был менее ловок, чем его дочь, в подъеме по лестнице и пробирании по таинственным коридорам английского отеля. Он обнял меня своими крепкими руками. Его глаза сияли от радости; его румяные щеки стали ещё краснее из-за холодного ветра; его белые волосы сверкали на свету; а его красивое старое лицо сияло от счастья, как всегда, когда он видел меня. Он тепло пожимал мне руки снова и снова. С сочувствием он посмотрел на мои впалые щеки, как это делала теперь Кора со слезами на глазах; затем, с большой спешкой, он начал снимать с себя множество пальто и плащей, пока наконец не остался в черном костюме, белых штанах с веревочными вставками и сапогах — как прежде, идеальный образец красавца среди охотников на фифширских собак. «Наконец мы тебя нашли, мой дорогой мальчик — ты же совсем измотался, а? Теперь ты должен вернуться с нами домой…» «Сегодня вечером, папа?» «Не совсем сегодня вечером, Кора; а как только он сможет путешествовать. И Дэви Биннс подаст редкий портвейн „Old Port“, когда Ньютон снова окажется под крышей дома, в котором родилась его мать, и где она тоже умерла, бедная девушка!» Моей матери было за сорок, когда она умерла; но старый баронет помнил свою любимую сестру лишь как „девушку“, красотой которой он всегда так гордился.

Кора сняла свою шляпку и плащ. Она была красива, как и прежде, но, казалось мне, более бледной — румянец, который сначала окрашивал её нежное лицо, уже исчез, и она опускала темные ресницы каждый раз, когда я на неё смотрел. Но её секрет теперь был раскрыт. Я знал всё, но едва мог предвидеть, чем всё закончится.

На груди у Коры висел серебряный полумесяц с львом, который я прислал ей из Индии. У неё было ещё кое-что: на пальце у неё был мой алмаз из Рангуна, который маркиза прислала ей, и я просил её сохранить его ради меня, пока я не заменю его на ещё более ценный.

В ту ночь в Саутгемптоне мы были очень счастливы; и с энтузиазмом, которого, как я думал, у меня уже не оставалось, я сразу же приготовился вернуться в Шотландию.

Моё здоровье уже не было таким, как раньше; но свежий воздух Калдервуд-Глен восстановит его. Сетовать теперь было бы неблагодарностью по отношению к небесам и моим добрым родственникам.

Я пережил ту ужасную испытание — Долину Смерти, — и вернулся живым и молодым, в то время как многие, лучшие и храбрее меня, погибли рядом со мной. Поэтому я решил с благодарностью и радостью вернуться домой, чтобы позаботиться о своих «лаврах» среди холмов, покрытых вереском, и травянистых долин моей родины.

ГЛАВА LIII.

Уберите мой огнестрельный пистолет!
Вот, возьмите мою красную куртку!

О опасности и славе
Я больше не буду слащавиться.
В моей груди возникает поток нежных страстей;
солдат угасает, а амбиции затихают.
И более не будет звука
трубы или барабана,
который предупреждал бы бедного пастуха
о грядущих бедах.
ПЕСНЯ СОЛДАТА.

Бедный Уилли Питбладо быстро ослаб после извлечения шарика и последующей ампутации ноги.
В прекрасном месяце июне, когда он знал, что золотистые лабурнумы и розовые и белые верески будут сверкать своими прекрасными красками среди зеленых холмов и ручьев, где он играл в детстве, и когда летний бриз будет шелестеть в густой листве, закрывавшей скромную хижину его отца в Кальдервуд-Глене, Уилли почувствовал, что его час приближается, и стал очень печален и беспокоен.
В тот день, последний день его жизни на земле, в большой военной больнице Форт-Питт царила необычная суета; помимо больных и раненых, уставших телом и подавленных духом людей, умирающих в палатах, а также тех, чьи битвы и страдания уже закончились, и которые лежали под белыми простынями в морге, ожидая глухого звука барабанов и ежедневных похорон, происходило чистка посуды и полировка деревянных столов, а также ремонт поверхностей.

Полы и выкрашенные в белый цвет стены; ещё больше усилий потребовалось для упаковки рюкзаков и постельного белья. Офицеры в полной униформе, с эгильтетами и перьями, мчались туда-сюда, вверх-вниз по крутому холму, с которого мрачная старая крепость смотрела на спокойную и сонную реку Медуэй со всеми её старыми, повреждёнными кораблями. Затем по палатам распространились слухи, что королева — сама королева Виктория — собирается навестить бедных солдат, которые несли её флаги в победоносном походе вверх по склонам Альмы, через долину Инкермана, и во время атак при Балаклаве. Тогда бледные щеки покраснели, а впалые глаза засветились, и все были в большом ожидании, кроме одного человека, лежавшего в углу на железной кровати и соломенном тюфяке под бедным ковриком; его глаза уже иногда становились неподвижными, ведь рука смерти давила на него тяжело. Это был мой бедный товарищ Питбладо; рядом с ним не было ни одного друга, кроме больничных медиков, которые к тому времени уже привыкли к страданиям и упадку и могли смотреть на всё это с стоическим равнодушием. Это произошло в день, который многие до сих пор помнят — понедельник, 18 июня, — в честь сорокалетия битвы при Ватерлоо. Весь Струд, Рочестер и Чатем были вырваны из своего обычного сельского спокойствия появлением королевы и её свиты; она проехала по их узким и извилистым улицам со своей обычной скоростью, чтобы навестить раненых солдат в форте Питт. Холодные дни «Четырёх Джорджей» ушли в вечность, и нам повезло иметь на троне королеву, чьё истинное женское сердце не может измениться ни славой положения, ни случайным величием. На своём бедном тюфяке в больничной палате Уилли слышал возгласы радости на улицах Чатема внизу; он слышал звон оружия и бой барабанов, когда стража отдавала честь у ворот, и в своём смертельном сне…

Казалось, он снова слышит гул битвы вдалеке, голос Беверли и шум атакующих отрядов; но эти звуки на время возвращали его к реальности. Он был слишком слаб, слишком приговорён к смерти, чтобы присоединиться к процессии у больницы; но медицинские работники открыли окно палаты и подперли его подушками и ранцами, чтобы он, как и ещё один-два изнурённых человека, мог видеть, как проезжает королева.
«Хотел бы я, чтобы Бог даровал мне ещё немного времени, чтобы увидеть лицо моего бедного старого отца», — сказал Уилли; его шотландский акцент снова проявился по мере того, как жизнь покидала его храброе сердце. «Но да будет воля Его. Этого не может быть… Но я должен это вынести; кто терпит, тот побеждает».
Из окон первого этажа он видел великолепное полуденное солнце; его глаза вскоре должны были навсегда закрыться, так как врач коротко сообщил ему об этом. Он видел плодородные равнины прекрасного Кента, простирающиеся далеко до Рейнхэма, и ветряные мельницы, кружившиеся на зелёных склонах. Он видел башню собора в Рочестере, наполовину скрытую в солнечном тумане, и огромный квадратный каменный блок древнего нормандского замка, возвышавшийся на фоне ясного голубого неба и бросавший мрачную тень на извилистую реку Медуэй. Бедный Уилли считал, что мир, созданный Богом, выглядит спокойным и прекрасным.
Перед больницей он видел процессию из примерно трёхсот человек. Первые ряды лежали на гравии, так как не могли стоять из-за слабости или ампутаций; последние ряды опирались на стены, используя костыли или посохи. Все они были одеты в светло-синие больничные халаты, брюки и кепки; но было много пустых рукавов и бесполезных штанин.
Каждый из них сталкивался лицом к лицу со смертью, но приближение их королевы всё равно сильно взволновало их сердца. У них длинные волосы, а лица — впалые…

Их лица были бледными, а глаза странно светились, словно кусочки стекла, как это обычно бывает у больных.
«Внимание!» — кричит хорошо одетый и ухоженный командир (возможно, он никогда не был в Севастополе), проходя мимо в полной форме, с шляпой под рукой, рядом с королевой, которая опиралась на руку принца Альберта. По мере того как они медленно проходили мимо этих людей, их глаза и лица наполнялись жалостью и сочувствием.
По команде все солдаты механически вздрогнули. Те, у кого не было ног, опирались на руки; другие стояли, прихрамывая, на костылях; их истощенные пальцы были подняты в знак приветствия там, где должна была быть шлема или горная шапка… Но, увы, там теперь была лишь больничная шапочка!
Там были солдаты всех полков — кавалерийских, пехотных, артиллерийских, гвардейцы, уланы и лансеры; но все они теперь носили одинаковую печальную форму.
Этот день долго помнился в Форт-Питте; без сомнения, наша добрая королева тоже долго его помнила.
С последними силами Уилли смог опереться на окно; в этот момент медицинский работник прикрепил к его синему шерстяному халату карточку, такую же, как у всех остальных, с указанием возраста, имени и принадлежности к войскам. На карточке было написано:
«Уильям Питбладо — 24 года — лансер — ампутирована нога — битва при Балаклаве».
Когда карточку прикрепили, она привлекла внимание королевской группы; на лице Уилли можно было увидеть ужасное выражение, которое невозможно спутать даже тем, кто видит его впервые.
«Пожалуйста, не разговаривайте с ним, Ваше Величество», — прошептал командир. «Его вид, наверное, расстроит вас… Этот человек умирает».
«Умирает!» — воскликнула королева. «Бедный, бедный человек!»

«Пульс слабеет — надежда исчезла — он умрёт до вечернего парада», — пробормотал один из хирургов штаба. У королевы в руках был великолепный букет, подаренный ей дамами из высших кругов гарнизона Чатема — руководителями отделов и тому подобными. Она отделила белую розу и передала её бедному умирающему юноше, чьи силы уже на исходе. Он посмотрел на свою благородную спонсоршу без страха и трепета, с печальной улыбкой на лице — таком худом и бледном; ведь теперь на него смотрело око Того, Кто величественнее всех царей земных. Страдалец заговорил, но слова его были тихими и слабыми. «Мой старый отец всегда говорил, что мне никогда не следует искать награды в этом мире; но… сегодня я её получил». И он прижал розу к своим худым синим губам. «Вы спокойны, бедный мой?» — спросил командир. «Да, сэр… спасибо… я совершенно спокоен». «Есть ли что-нибудь, чего бы вы хотели?» «Я хотел бы быть похороненным на старом кладбище в родном городе, где моя мать лежит под дубом… Но это невозможно. Бог был добр ко мне — я мог бы оказаться на кладбище далеко-далеко, на Крымском полуострове… а не рядом с звуком христианского колокола». Его голова откинулась назад, повернулась в сторону; глаза стали безжизненными, челюсть расслабилась. Королева — добрая женщина — отступила назад, прикрывая глаза платком, и душа моего верного товарища, этой бедной жертвы войны, покинула тело. Белая роза королевы похоронена вместе с бедным Уилли Питбладо. Его могила находится на военном кладбище, в тени большой батареи Спур. Я хорошо знаю это место; его обозначает камень, установленный сэром Найджелом Колдервудом.

ГЛАВА ЛIV.

Отбросив всякие мысли о печали,
В нашем доме тихой радости;
Разлука исчезла, мы вместе,
И больше не расстанемся.
Вместе, с любовью, мы плывём,
Всегда следуя за течением.

Теперь мы не боимся ни бури, ни шторма,
Любовь сидит у кормы;
Счастливые, полные доверия, молча,
Вперёд, к безбрежному морю,
Давайте плыть вместе,
Всегда следуя за течением.
ЖУРНАЛ СЕНТ-ДЖЕЙМСА.

«И ты любишь меня, дорогой Ньютон… и больше никого?»
Осень была во всей своей красоте; листья в лесах Файфа уже приобрели жёлтый оттенок; поля после уборки урожая были голыми, а коричневые перепела стаями взлетали из сухих остатков растений и зарослей; на склонах высоких равнин росла зелёная, пышная клеверная трава.

Был прекрасный сентябрьский вечер, когда дни и ночи имели одинаковую длину. Солнце садилось за западные горы Ломонд, отбрасывая свою туманную тень далеко по лесам Калдервуд-Глен. Мы с Корой стояли, держась за руки, на старой аллее; она задала мне этот довольно приятный — я бы сказал, даже загадочный — вопрос, а её нежные и прекрасные глаза смотрели на меня с любовью. Я страстно поцеловал её, ведь мы были женаты всего три дня — значит, Кора была моей судьбой! На мгновение я погрузился в размышления; даже удары копьем и пули не могли избавить меня от привычки мечтать. Воспоминания вернулись к тому странному эпизоду в доме целителя Абд-эль-Расига в Варне, когда со мной были бедный Джек Стадхоум, Жюль Жоликур и капитан Бодёф. Слова этого египетского шарлатана-врача снова зазвучали у меня в ушах: «Аллах щедр — это судьба, ваша судьба». Кора повторила свой вопрос. «И ты любишь меня, дорогой Ньютон... и никого другого?» «Как я могу не любить тебя, Кора... тебя, которая — сама нежность и совершенство?» «Ну, в своих мемуарах миссис Сиддонс утверждает, что „никакая женщина не может достичь совершенства до двадцати или тридцати лет“, а мне нужно ещё несколько лет, чтобы достичь этого возраста», — ответила она. Ещё один поцелуй... и, возможно, ещё один — мы даже не считали их. «Ах! Как же я счастлива сейчас!» — воскликнула она, обхватив своими прекрасными пальцами мою руку и положив щеку мне на плечо. «И я тоже, Кора». «Хочешь, спою тебе строчку из старой песни?» «Если хочешь. Это „Чертополох и роза“?» «Нет».

— Что же тогда?

— Хорошо быть веселым и мудрым,
Хорошо быть честным и искренним;
Хорошо расстаться со старой любовью
Прежде, чем начать новую.

Но жаль дразнить тебя, дорогой Ньютон!

— Моя дорогая, озорная жена! — воскликнул я; ведь пока сладкий голос Коры звучал над этими строками, я мог улыбнуться — и даже с нежностью — тому совету, который они несли.

Таковы были слова «Время — мститель»!

Во второй главе этой длинной истории о себе и своих приключениях я рассказывал, что имения Колдервуд передавались по наследству и таким образом предназначались для обогащения отдалённой ветви рода, которая уже давно поселилась в Англии и «потеряла всю привязанность к своей местности и национальность», как говорил сэр Найджел; баронский титул должен был прекратиться с ним самим — да проживёт он долго!

Благодаря юридической проницательности мистера Брасси Уидлтона и господ Граб и Скрудвайдер из Эдинбурга было обнаружено «бесчисленное количество» ошибок в первоначальном документе о наследовании 1685 года, зарегистрированном во времена правления Якова VII. Они хвастались, что могли бы проехать через него каретой с шестью лошадьми; поэтому документ быстро был скорректирован, и земли Колдервуд-Глен, включая крепость и особняк, а также земли Питгейвел с полями, лесами и фермерскими поселениями, которые принадлежали Коре, были навсегда защищены для нас, наших наследников — да, именно это слово заставляло Кору краснеть — наших исполнителей завещания и правопреемников.

Старый титул «Первый баронет Шотландии», гордость сердца сэра Найджела, ни я, ни моя жена не могли унаследовать; но у меня есть моя звезда Меджидии…

Медаль и два замка для Крыма, а также орден Французской легион доблести, и та награда, которую я ценю больше всего: маленький чёрный бронзовый Викторианский крест с надписью «За храбрость», который я получил за безрассудную попытку вместе с несколькими отважными людьми вытащить из-под обломков тело бедного Рейкли; об этом подробно рассказано на странице 336 «Военного журнала» за месяц, в котором он был вручён, если кто-то захочет взглянуть. Эти четыре драгоценных сокровища, завоёванные среди крови и опасности, долго будут считаться сокровищами в долине Колдервуд.

Вместе с поэтом могу воскликнуть:

Да! Я нашёл благороднее сердце,
Которое могу любить с ещё большей любовью:
Ты так же истинна, как дрожащие звёзды,
Так же чиста, как дрожащие звёзды на небе.
И смогу ли я вести более благородную жизнь,
Будь то мир или страсть, радость или печаль?
Воспоминания приносят сладкое утешение
И указывают мне на эту более благородную жизнь.

* * * * *

Трава покрывалась зеленью на могилах под Альмой, и там, где военный рог Албина издавал свой триумфальный звук на холме Курганэ; возможно, ещё зеленее — на могилах лёгкой бригады в Долине смерти, через которую наши шестьсот рыцарей пронеслись, словно молния. Сладкие весенние цветы цвели в заброшенных траншеях Севастополя, когда я мог слышать ангельские голоса радостных детей, пробуждающих спокойные эха в нашей старой лесной долине. И там был темноглазый Найджел, золотоволосый Ньютон и…

Цветущая маленькая Кора с сияющими глазами и темно-коричневыми косами прыгала вокруг ног старого Уилли Питбладо, обутого в сапоги, а также вокруг ног крепкого старого баронета; они также учились произносить местный диалект, когда ехали на спине Ланти О’Ригана, который теперь был нашим главным конюхом. И когда наступала зима, срывавшая листья с деревьев и разносившая их на западном ветру вдоль прекрасной долины Хоу в Файфе; когда рождественский снег покрывал вершины холмов Ларго и Ломонд — мы никогда не забывали, после того как Кора добавляла специи в чашу с напитком, налить себе в бокалы вино и молча выпить его —
„За память о храбрых людях, погибших под Севастополем!“

КОНЕЦ.

BILLING AND SONS, ПРИНТЕРЫ, ГИЛФОРД, СУРРЕЙ.

*** КОНЕЦ ЭТОЙ КНИГИ В ФОРМАТЕ ГУТЕНБЕРГ. ОДНА ИЗ ШЕСТИСОТ КНИГ ***

*** КОНЕЦ ЭЛЕКТРОННОЙ КНИГИ ПРОЕКТА ГУТЕНБЕРГ, ОДНА ИЗ ШЕСТИСОТ: РОМАН ***

Обновленные издания заменят предыдущие — старые издания будут переименованы.

Создание произведений на основе печатных версий, не защищённых законом США об авторских правах, означает, что никто не владеет авторскими правами на эти произведения в Соединённых Штатах, поэтому Фонд (и вы!) может копировать и распространять их в США без разрешения и без уплаты роялти за авторские права. Для копирования и распространения электронных произведений Project Gutenberg™ действуют особые правила, изложенные в разделе «Общие условия использования» данной лицензии, чтобы защитить концепцию и торговую марку PROJECT GUTENBERG™. Project Gutenberg является зарегистрированной торговой маркой, и её нельзя использовать, если вы берёте плату за электронную книгу, за исключением случаев соблюдения условий лицензии на торговую марку, включая уплату роялти за использование торговой марки Project Gutenberg. Если вы не берёте никакой платы за копии этой электронной книги, соблюдение лицензии на торговую марку очень просто. Вы можете использовать эту электронную книгу практически в любых целях, таких как создание производных работ, отчётов, выступлений и исследований. Электронные книги Project Gutenberg можно модифицировать, печатать и раздавать — в Соединённых Штатах с электронными книгами, не защищёнными законом США об авторских правах, можно делать практически всё. Перераспространение подлежит условиям лицензии на торговую марку, особенно в коммерческих целях.

НАЧАЛО: ПОЛНАЯ ЛИЦЕНЗИЯ

Полная лицензия проекта Gutenberg™
Пожалуйста, прочитайте её перед тем, как распространять или использовать данное произведение.

Для защиты цели проекта Gutenberg™, заключающейся в содействии бесплатному распространению электронных произведений, путем использования или распространения данного произведения (или любого другого произведения, связанного каким-либо образом с названием «Project Gutenberg»), вы соглашаетесь соблюдать все условия Полной лицензии проекта Gutenberg™, которая доступна вместе с этим файлом или онлайн по адресу www.gutenberg.org/license.

Раздел 1. Общие условия использования и перераспространения электронных произведений проекта Gutenberg

1.A. Читая или используя любую часть электронного произведения проекта Gutenberg, вы подтверждаете, что ознакомились, поняли, согласились и приняли все условия настоящей лицензии и соглашения об интеллектуальной собственности (торговой марке/авторских правах). Если вы не согласны соблюдать все условия настоящего соглашения, вы должны прекратить использование и вернуть или уничтожить все копии электронных произведений проекта Gutenberg, находящиеся у вас. Если вы заплатили сумму за получение копии или доступа к электронному произведению проекта Gutenberg и не согласны быть связанными условиями настоящего соглашения, вы можете получить возврат средств от лица или организации, которой выплатили сумму, как указано в пункте 1.E.8.

1.B. «Project Gutenberg» является зарегистрированной торговой маркой. Её можно использовать только в контексте электронных произведений или в связи с ними лицами, согласными соблюдать условия настоящего соглашения. Существует несколько действий, которые вы можете совершать с большинством электронных произведений проекта Gutenberg даже без соблюдения всех условий настоящего соглашения. См.

Пункт 1.C ниже. Существует множество способов использования электронных произведений Project Gutenberg, если соблюдать условия настоящего соглашения и способствовать сохранению возможности бесплатного доступа к этим произведениям в будущем. См. пункт 1.E ниже.

1.C. Фонд литературного архива Project Gutenberg (далее — «Фонд» или PGLAF) обладает авторским правом на сборник электронных произведений Project Gutenberg. Почти все отдельные произведения в этом сборнике находятся в общественном достоянии в Соединенных Штатах. Если отдельное произведение не защищено законами об авторском праве в Соединенных Штатах, а вы находитесь в США, мы не претендуем на право препятствовать вам в копировании, распространении, исполнении, демонстрации или создании производных работ на основе данного произведения, при условии удаления всех упоминаний Project Gutenberg. Конечно, мы надеемся, что вы будете поддерживать миссию Project Gutenberg по обеспечению бесплатного доступа к электронным произведениям, свободно делится произведениями Project Gutenberg в соответствии с условиями настоящего соглашения, чтобы имя Project Gutenberg оставалось связанным с этими произведениями. Вы можете легко соблюдать условия настоящего соглашения, сохраняя произведение в том же формате вместе с прилагаемой полной лицензией Project Gutenberg при его бесплатном распространении среди других.

1.D. Законы об авторском праве в стране, где вы находитесь, также определяют, что вы можете делать с этим произведением. Законы об авторском праве в большинстве стран постоянно меняются. Если вы находитесь за пределами Соединенных Штатов, перед загрузкой, копированием, демонстрацией, исполнением, распространением или созданием производных работ на основе этого произведения или любого другого произведения Project Gutenberg проверьте законы вашей страны наряду с условиями настоящего соглашения. Фонд не предоставляет никаких...

информация о статусе авторских прав на любое произведение в любой стране, кроме Соединенных Штатов.

1.E. Если вы не удалили все упоминания Project Gutenberg:

1.E.1. Следующее предложение с активными ссылками или другими способами непосредственного доступа к полной лицензии Project Gutenberg должно четко отображаться каждый раз, когда осуществляется доступ к какой-либо копии произведения Project Gutenberg (любому произведению, на котором указано выражение «Project Gutenberg» или с которым связано это выражение), его отображение, воспроизведение, просмотр, копирование или распространение:

Эта электронная книга предназначена для использования кем угодно в любой точке Соединенных Штатов и большинства других стран мира бесплатно и практически без каких-либо ограничений. Вы можете копировать ее, передавать другим или повторно использовать в соответствии с условиями лицензии Project Gutenberg™, прилагаемой к этой электронной книге или доступной онлайн по адресу www.gutenberg.org. Если вы находитесь не в Соединенных Штатах, вам необходимо ознакомиться с законодательством страны, в которой вы находитесь, перед использованием этой электронной книги.

1.E.2. Если отдельное электронное произведение Project Gutenberg создано на основе текстов, не защищенных законодательством США об авторских правах (не содержит уведомления о том, что оно опубликовано с разрешения владельца авторских прав), то такое произведение можно копировать и распространять среди кого угодно в Соединенных Штатах без уплаты каких-либо сборов или платежей. Если вы перераспространяете произведение, на котором указано выражение «Project Gutenberg» или оно связано с этим выражением, вы должны соблюдать либо

соответствовать требованиям пунктов 1.E.1–1.E.7 или получить разрешение на использование произведения и торговой марки Project Gutenberg, как указано в пунктах 1.E.8 или 1.E.9.

1.E.3. Если электронное произведение Project Gutenberg опубликовано с разрешения правообладателя, ваше использование и распространение должны соответствовать как пунктам 1.E.1–1.E.7, так и любым дополнительным условиям, установленным правообладателем. Дополнительные условия будут приведены в лицензии Project Gutenberg к всем произведениям, опубликованным с разрешения правообладателя; они находятся в начале данного произведения.

1.E.4. Не отделяйте и не удаляйте полные условия лицензии Project Gutenberg из этого произведения, а также из любых файлов, содержащих часть этого произведения или любое другое произведение, связанное с Project Gutenberg.

1.E.5. Не копируйте, не отображайте, не исполняйте, не распространяйте и не перераспространяйте это электронное произведение или любую его часть без явного указания фразы, приведенной в пункте 1.E.1, с активными ссылками или возможностью непосредственного доступа к полным условиям лицензии Project Gutenberg.

1.E.6. Вы можете преобразовывать и распространять это произведение в любом двоичном, сжатом, форматированном, общедоступном или закрытом формате, включая любые форматы для обработки текста или гипертекста. Однако, если вы предоставляете доступ к копиям произведения Project Gutenberg или распространяете их в формате, отличном от «чистого ASCII» или другом формате, используемом в официальной версии, размещенной на официальном сайте Project Gutenberg (www.gutenberg.org), вы обязаны, без каких-либо дополнительных затрат или расходов для пользователя, предоставить копию, средства для экспорта копии или средства для

По запросу можно получить копию произведения в его исходном формате «Plain Vanilla ASCII» или в любом другом формате. Любой альтернативный формат должен включать полную лицензию Project Gutenberg, как указано в пункте 1.E.1.

1.E.7. Не взимайте плату за доступ к произведениям Project Gutenberg, их просмотр, отображение, воспроизведение, копирование или распространение, если только вы не соблюдаете положения пунктов 1.E.8 или 1.E.9.

1.E.8. Вы можете взимать разумную плату за копии электронных произведений Project Gutenberg, а также за предоставление к ним доступа или их распространение при условии соблюдения следующих требований:

• Вы должны уплачивать роялти в размере 20% от валовой прибыли, получаемой от использования произведений Project Gutenberg, причем расчет производится с использованием того же метода, который вы используете для расчета налогов. Эта сумма предназначена для владельца торговой марки Project Gutenberg, но он согласился пожертвовать эти роялти Фонду литературного архива Project Gutenberg. Уплата роялти должна осуществляться в течение 60 дней после каждой даты подачи (или законодательно предусмотренной подачи) вашей периодической налоговой декларации. Суммы роялти должны быть четко обозначены как таковые и отправлены Фонду литературного архива Project Gutenberg по адресу, указанному в разделе 4 «Информация о пожертвованиях в Фонд литературного архива Project Gutenberg».

• Вы должны полностью вернуть любые деньги, уплаченные пользователем, который в течение 30 дней с момента получения произведения уведомит вас в письменной форме (или по электронной почте) о том, что он не согласен с условиями полной лицензии Project Gutenberg™. Вы должны потребовать от такого пользователя вернуть или уничтожить все копии произведений, находящиеся у него в физической форме, а также прекратить любое использование и доступ к другим копиям произведений Project Gutenberg™.

• В соответствии с пунктом 1.F.3 вы должны полностью вернуть любые деньги, уплаченные за произведение или заменительную копию, если в течение 90 дней с момента получения произведения будет обнаружен дефект в электронной версии произведения и сообщен об этом вам.

• Вы соблюдаете все остальные условия настоящего соглашения, касающиеся бесплатного распространения произведений Project Gutenberg™.

1.E.9. Если вы хотите взимать плату или распространять электронные произведения Project Gutenberg™ или группу произведений на условиях, отличных от тех, что указаны в настоящем соглашении, вы должны получить письменное разрешение от Фонда литературного архива Project Gutenberg, управляющего торговой маркой Project Gutenberg™. Свяжитесь с фондом в соответствии с инструкциями, приведенными в разделе 3 ниже.

1.F.

1.F.1. Волонтеры и сотрудники Project Gutenberg прилагают значительные усилия для выявления произведений, не защищенных законодательством США об авторском праве, проведения исследований по вопросам авторских прав, переписывания и корректировки этих произведений с целью создания коллекции Project Gutenberg™. Несмотря на эти усилия, электронные произведения Project Gutenberg™ и носители, на которых они могут храниться, могут содержать «недостатки», такие как, но не ограничиваясь этим, неполные, неточные или поврежденные данные, ошибки при переписывании, нарушения авторских прав или других прав интеллектуальной собственности, поврежденные диски или другие носители, компьютерные вирусы или компьютерные коды, которые портят данные или делают их недоступными для чтения на вашем оборудовании.

1.F.2. ОГРАНИЧЕННАЯ ГАРАНТИЯ, ОТКАЗ ОТ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ЗА УЩЕРБ – За исключением «права на замену или возврат средств», описанного в пункте 1.F.3, Фонд литературного архива Project Gutenberg, владелец торговой марки Project Gutenberg™, а также любые другие стороны, распространяющие электронные произведения Project Gutenberg™ в соответствии с настоящим соглашением, отказываются от любой ответственности перед вами за ущерб, расходы и издержки, включая судебные издержки. Вы соглашаетесь с тем, что не имеете…

Способы урегулирования ситуаций, связанных с халатностью, строгой ответственностью, нарушением гарантий или условий контракта, за исключением тех, что предусмотрены в пункте 1.F.3. Вы соглашаетесь с тем, что Фонд, владелец товарного знака и любые дистрибьюторы согласно настоящему соглашению не несут перед вами ответственности за фактический, прямой, косвенный, последственный, казнительный или случайный ущерб, даже если вы уведомите их о возможности такого ущерба.

1.F.3. Ограниченное право на замену или возврат средств – Если вы обнаружите дефект в этом электронном произведении в течение 90 дней с момента его получения, вы можете получить возврат уплаченных вами средств (если таковые были) путем отправки письменного объяснения лицу, от которого вы получили произведение. Если произведение было получено на физическом носителе, вы должны вернуть этот носитель вместе с письменным объяснением. Лицо или организация, предоставившие вам дефектное произведение, могут решить предоставить вам замену вместо возврата средств. Если произведение было получено в электронном виде, лицо или организация, предоставившие его вам, могут решить дать вам еще один шанс получить произведение в электронном виде вместо возврата средств. Если вторая копия также окажется дефектной, вы можете потребовать возврата средств в письменной форме без дальнейших возможностей для устранения проблемы.

1.F.4. За исключением ограниченного права на замену или возврат средств, указанного в пункте 1.F.3, это произведение предоставляется вам «как есть», без каких-либо других гарантий любого рода, явных или подразумеваемых, включая, но не ограничиваясь, гарантиями пригодности для коммерческого использования или для любых других целей.

1.F.5. В некоторых штатах не допускается отказ от определенных подразумеваемых гарантий или исключение/ограничение определенных видов ущерба. Если какой-либо отказ или ограничение, указанные в настоящем соглашении, нарушают законы штата, применимые к данному соглашению, то соглашение должно толковаться таким образом, чтобы был обеспечен максимально возможный уровень отказа или ограничения, разрешенный законодательством соответствующего штата. Недействительность или невыполнимость любого положения настоящего соглашения не приводит к аннулированию остальных положений.

1.F.6. ОБЕСПЕЧЕНИЕ УБЫТКОВ – Вы соглашаетесь защищать Фонд, владельца товарного знака, всех агентов или сотрудников Фонда, всех лиц, предоставляющих копии электронных произведений Project Gutenberg™ в соответствии с настоящим соглашением, а также всех волонтеров, участвующих в создании, продвижении и распространении электронных произведений Project Gutenberg™, от любой ответственности, затрат и расходов, включая судебные издержки, которые возникают прямо или косвенно в результате действий, совершаемых вами или приводящих к таким последствиям: (а) распространение данного произведения или любого другого произведения Project Gutenberg, (б) изменение, модификация, добавление или удаление элементов в произведении Project Gutenberg, а также (в) любые дефекты, вызванные вами.

Раздел 2. Информация о миссии Project Gutenberg

Project Gutenberg – это символ свободного распространения электронных произведений в форматах, пригодных для чтения на самом разном оборудовании, включая устаревшее, старое, среднего возраста и новое компьютерное оборудование. Проект существует благодаря усилиям сотен волонтеров и пожертвованиям людей из всех слоев общества.

Волонтеры и финансовая поддержка, позволяющая обеспечить волонтеров необходимой помощью, имеют решающее значение для достижения целей проекта Gutenberg и для того, чтобы коллекция проекта оставалась свободно доступной для будущих поколений. В 2001 году был создан Фонд литературного архива проекта Gutenberg с целью обеспечения надежного и долгосрочного будущего проекта и будущим поколениям. Чтобы узнать больше о Фонде литературного архива проекта Gutenberg и о том, как ваше участие и пожертвования могут помочь, ознакомьтесь с разделами 3 и 4, а также с страницей информации о фонде на сайте www.gutenberg.org.

Раздел 3. Информация о Фонде литературного архива проекта Gutenberg

Фонд литературного архива проекта Gutenberg — это некоммерческая образовательная организация типа 501(c)(3), созданная в соответствии с законодательством штата Миссисипи и получившая статус освобожденной от уплаты налогов от Службы внутренних доходов. Номер идентификации фонда в федеральных налоговых системах — 64-6221541. Пожертвования в Фонд литературного архива проекта Gutenberg могут быть вычтены из налогооблагаемой базы в полном объеме, предусмотренном федеральными законами США и законодательством вашего штата.

Адрес офиса фонда: 41 Watchung Plaza #516, Montclair NJ 07042, США; телефон: +1 (862) 621-9288. Ссылки на электронную почту для связи и актуальная информация о контактах можно найти на веб-сайте фонда и на официальной странице www.gutenberg.org/contact.

Раздел 4. Информация о пожертвованиях в Фонд литературного архива проекта Gutenberg

Проект Gutenberg™ зависит от широкой общественной поддержки и пожертвований; без них он не может выполнять свою миссию по увеличению количества произведений, находящихся в общественном достоянии или имеющих лицензию, которые могут быть свободно распространены в формате, доступном для чтения с помощью различного оборудования, включая устаревшее. Особенно важны небольшие пожертвования (от 1 до 5000 долларов) для сохранения статуса освобождения от уплаты налогов по законам IRS.

Фонд стремится соблюдать законы, регулирующие деятельность благотворительных организаций и пожертвования, во всех 50 штатах Соединенных Штатов. Требования к соблюдению этих законов различаются, и для их выполнения требуется значительные усилия, множество бумагопроцедур и оплаты. Мы не просим о пожертвованиях в тех регионах, где у нас нет письменного подтверждения соответствия требованиям. Чтобы сделать пожертвование или узнать статус соответствия требованиям для конкретного штата, посетите сайт www.gutenberg.org/donate.

Хотя мы не можем и не просим о пожертвованиях из тех штатов, где не соблюдены соответствующие требования, мы не знаем никаких запретов на принятие пожертвований от доноров из таких штатов, которые сами предлагают сделать пожертвование.

Международные пожертвования принимаются с благодарностью, но мы не можем давать никаких разъяснений относительно налогового режима пожертвований, полученных из-за пределов Соединенных Штатов. Уже одни только законы США создают слишком большую нагрузку для нашего небольшого персонала.

Пожалуйста, ознакомьтесь с веб-страницами проекта Gutenberg™, чтобы узнать актуальные способы и адреса для внесения пожертвований. Пожертвования принимаются также другими способами: через чеки, онлайн-оплату и карты кредита. Чтобы сделать пожертвование, посетите сайт: www.gutenberg.org/donate.

Раздел 5. Общая информация о проекте Gutenberg
Электронные книги

Профессор Майкл С. Харт стал создателем концепции проекта Gutenberg — библиотеки электронных произведений, которые могут свободно распространяться среди всех желающих. В течение сорока лет он создавал и распространял электронные книги проекта Gutenberg, опираясь лишь на слабую сеть волонтеров-помощников.

Электронные книги проекта Gutenberg часто создаются на основе нескольких печатных изданий; все они считаются не защищенными авторским правом в США, если только не указано уведомление об авторских правах. Поэтому мы не обязательно сохраняем электронные книги в полном соответствии с каким-либо конкретным печатным изданием.

Большинство людей начинают свой путь с нашего веб-сайта, на котором имеется основной поисковый инструмент для поиска книг проекта Gutenberg: www.gutenberg.org.

На этом сайте представлена информация о проекте Gutenberg, включая информацию о том, как сделать пожертвование Фонду литературного архива проекта Gutenberg, как помочь в создании новых электронных книг и как подписаться на нашу электронную рассылку, чтобы быть в курсе появления новых книг.