She who sleeps _ A romance of New York and the Nile Sax Rohmer 49989 downloads.pdf

Электронная книга проекта Gutenberg «Она, что спит»

Эта электронная книга предназначена для использования любыми людьми в любых местах Соединенных Штатов и большинства других стран мира бесплатно и практически без каких-либо ограничений. Вы можете копировать ее, передавать другим или повторно использовать в соответствии с условиями лицензии проекта Gutenberg, прилагаемой к этой электронной книге или доступной онлайн по адресу www.gutenberg.org. Если вы находитесь не в Соединенных Штатах, вам необходимо ознакомиться с законодательством страны, в которой вы проживаете, перед использованием этой электронной книги.

Название: Она, что спит. Роман о Нью-Йорке и Ниле

Автор: Сакс Ромер

Дата выпуска: 20 октября 2025 г. [Электронная книга № 77092]

Язык: английский

Первое издание: Гарден-Сити: Doubleday, Doran & Company, Inc., 1928

Дополнительная информация и форматы: www.gutenberg.org/ebooks/77092

Благодарности: анонимный волонтер проекта Gutenberg

*** Начало электронной книги проекта Gutenberg «Она, что спит» ***

ТА, КТО СПИТ
Роман о Нью-Йорке и Ниле

Автор: Сакс Ромер

1928
DOUBLEDAY, DORAN & COMPANY, INC.
Гарден-Сити, Нью-Йорк

[АВТОРСКИЕ ПРАВА]
Авторские права, 1928 г., принадлежат издательству DOUBLEDAY, DORAN & COMPANY, INC. Авторские права, 1928 г., принадлежат изданию LIBERTY WEEKLY, INC. Все права защищены.

Первое издание

СОДЕРЖАНИЕ
I. Молния
II. Разделительная линия
III. Через неделю
IV. Темные окна
V. Барри преследуют призраки
VI. Данбаззар
VII. Залитея
VIII. Особые мнения
IX. В путь в Египет
X. Каир
XI. Луксор
XII. Лагерь в пустыне
XIII. Археологи
XIV. Долина, преследуемая призраками
XV. Хаввара
XVI. Дыра в стене
XVII. Мистер Тавваб приходит к соглашению
XVIII. Саркофаг в форме лотоса
XIX. Голос в долине
XX. Ритуал
XXI. Пробуждение
XXII. Призыв от принцессы
XXIII. Урок английского языка
XXIV. Возвращение в Луксор
XXV. Социальные удобства
XXVI. В Нью-Йорке
XXVII. Об этом и о другом
XXVIII. Дверь закрывается

XXIX. ИЕРОГЛИФИЧЕСКАЯ БУКВА
XXX. Пророчица Маргарита
XXXI. Встреча
XXXII. Великий Ахмес
XXXIII. Молния

ТА, КОТОРАЯ СПИТ

ГЛАВА I.
Молния

Барри Камберленд пробирался сквозь всё гуще становящуюся темноту. В этой темноте было что-то необычное; он заметил это в первый раз, когда, почти машинально, наклонился, чтобы включить фары, и тут увидел время на часах в машине. На мгновение он сбавил скорость на перекрестке и посмотрел на запад.

Огромное облако, черное, как туман Авалона, закрывало закатывающееся солнце. По мере того как он смотрел, оно все дальше поднималось по голубому небу, словно бархатный занавес, задвигаемый огромными руками. Через просвет между деревьями, которые уже давно окружали дорогу, Барри увидел долину, по которой проходила его дорога к шоссе и Нью-Йорку. На высоте трехсот футов, казалось, на краю ущелья, он увидел дом. Сквозь щель в облаке бури пробился луч света, похожий на прожекторный, и осветил своего рода башенку, возвышавшуюся над зданием. За защитными стенами и над еще более глубокими участками долины создавалось впечатление картины Сидни Сайма. Дальше дорога изгибалась, исчезала в тени, а затем снова появлялась в виде моста, пока наконец не исчезала из виду перед равниной.

Движущийся занавес тьмы заглушал свет. Там, где раньше находился ярко освещенный «волшебный замок», теперь царила темнота. Он пристально посмотрел вперед, ускорился и, зная о силе этих внезапных штормов в горах, помолился.

Что его «Роллс-Ройс» спасёт его от опасных дорог ещё до начала ливня. Если он останется в ловушке шторма, это будет его собственной виной. По какой-то непонятной причине он покинул весёлую компанию в клубе, даже не попрощавшись, поддавшись внезапному иррациональному импульсу вернуться домой к ужину. Такие внезапные изменения планов были характерны для Барри; они раздражали его друзей, но никак не влияли на его популярность. Молодой человек, обладающий красотой, обаянием манер и отцом в лице Джона Камберленда, не может потерять своё положение в обществе только потому, что природа предназначила его быть поэтом в материалистическую эпоху. Он продолжал ехать сквозь всё усиливающуюся темноту; хотя обычно по этой дороге мало кто ездил, казалось, что сегодня вечером здесь не было ни души. Но одиночество соответствовало его настроению. Он приветствовал его. И когда резкий поворот привёл его к длинному спуску, оставивший шторм позади, он воспринял это как преследователя. Он спускался с огромной скоростью — это была гонка против преследующей темноты. Вскоре появился опасный поворот, который он помнил. Но у него уже давно был «Роллс-Ройс» — подарок отца на день рождения — так что он стал частью его самого, реагируя почти на мысли, почти на настроение. Он справился с поворотом, где вдруг перед ним возникла разрушенная ограда, словно барьер, и проехал по извилистой дороге, которая вывела его над крутым обрывом. Внизу лежали луга, на которых в полумраке виднелись золотистые пятна кукурузы. Дорога вела вниз, всё ниже и ниже. Слабый луч солнца на мгновение осветил белые стены здания вдалеке. Он разглядел цветущую веранду, окно, низкий крышу. Он смутно вспоминал этот маленький дом. Что-то привлекло его внимание к нему во время пути из Нью-Йорка. Тогда он казался домом из снов; но из-за шторма он ничего не терял. Гонка становилась всё более реальной. В его голове возникла какая-то классическая аналогия — фрагмент забытых исследований, которые он не мог вспомнить. Он стал смертным, бросающим вызов богам. Но из этого полёта воображения он резко вернулся на землю. Дом у дороги проехал мимо — и теперь он направлялся прямо к нему — что же было за ним? Джим Сейкерс, его пилот во время пути туда, теперь находился во многих милях позади, вероятно, танцевал, счастливо не осознавая того, что его друг…

Без головного убора, в еде на вынос, он мчался в Нью-Йорк, став жертвой своего настроения, преследуемый бурей. Барри вспомнил: там был мост. Они проехали мимо автомобиля марки Studebaker по этому мосту; это было довольно сложно из-за узости моста. Да! Вот и мост. Автомобиль Rolls-Royce промчался по нему со скоростью пятьдесят пять миль в час. И тут Барри увидел первого пешехода: старика с гладко выбритым верхним губой и пучком белых усов. На нем были синие рабочие штаны, огромная клетчатая кепка, которая подошла бы Гарри Лодеру, и он курил очень короткую трубку. Он остановился и поспешно отошел в сторону, когда безголовый сумасшедший промчался мимо в облаке пыли. Его кепка взлетела вверх, как шотландский воздушный шар. Барри стиснул зубы. Тень приближалась к нему. О, если бы только была длинная прямая дорога, где можно было бы разогнаться! Но память напоминала ему, что впереди ещё много извилистых участков, где не было таких дорог для гонок. Теперь перед ним появилась длинная извилистая дорога, которую он хорошо помнил: с одной стороны — деревья, а с другой — выступы примитивного песчаника; редкая растительность и разбросанные скалы образовывали перешеек, вдоль которого проходила его дорога. На мгновение он смог взглянуть в сторону. Черная тень продолжала приближаться. Казалось, буря вот-вот победит. Он свернул в узкий проход с высокими берегами и деревьями; в этой темноте фары его автомобиля светили, словно сверкающий сабельный лезвие. Какое-то маленькое животное мелькнуло перед светом фар. Он смирился со своим настроением, задумываясь, чем он отличается от своих друзей, какой барьер иногда возникает между ним и теми радостями, которые другие никогда не теряют желания испытать. Он участвовал в играх и развлечениях, которым посвящали большую часть своей жизни; большинство того, что пытался сделать Барри Камберленд, у него получалось хорошо. Его спортивные результаты были неплохими, но не выдающимися. Он любил спорт, но так и не смог развить энтузиазма к охоте. Карты его совершенно не интересовали. Он хорошо танцевал, за исключением тех случаев, когда внезапно, без видимой причины, у него пропадало желание танцевать, и он ощущал внезапное желание к тишине вымышленных лесов. Девушки, о которых восхищались другие мужчины, едва ли вызывали у него интерес. Они все слишком соответствовали стереотипам. Мысль о семейной жизни с кем-либо из них казалась ему совершенно неприемлемой. Он сделал резкий поворот на опасной скорости, задумываясь, не встретит ли он во время давно запланированной, но так и не осуществленной поездки по Европе девушку.

имея способность вызывать то состояние беспокойства, которое он иногда замечал у своих друзей и которое ему туманно хотелось испытать самому. Без сомнения, он был видящим человеком. Ему часто говорили об этом. Возможно, виной было влияние его собственного дома.
Было вполне разумно предположить, что место, скорее похожее на музей древнеегипетских артефактов, чем на жилище, должно внести свой вклад в формирование характера того, кто родился и вырос здесь. Те алыгольные глаза, те стройные жрицы, такие притягательные и в то же время отстранённые, возможно, способствовали тому, что он избавился от любых романтических иллюзий относительно девушек из той современной среды, к которой принадлежал. С детства они смотрели на него сверху вниз — с фресок, ваз, барельефов; эти египтянки в туманных одеждах, изящные и грациозные, чьи длинные глаза были источником женских тайн; они никогда не курили и не пробовали коктейли, но жили в таинственном мире, который по какой-то причине он отождествлял с глубокими звуками органа.
Да, именно их тайна привлекала его. Именно тайну он искал, но так и не находил среди женщин, которых знал.
Дорога превратилась в высокий уступ, нитку, окружающую чашу тени. Уклон становился всё более крутым, и Барри почти непроизвольно сбавил скорость.
Его размышления занесли его на многие мили. Вздрогнув, он понял, что не может вспомнить ни одной точки маршрута от места, где он миновал того одинокого пешехода. Но тёмное облако одержало победу: вокруг него воцарилась тьма, подобная ночи. Ему нужно было подумать, что находится в конце этой извилистой дороги и как они к ней подошли. Казалось, он помнил, что была развилка; они вышли на склон долины одним из трёх путей. Но каким именно?
Он всё больше сбавлял скорость, приближаясь к подножию склона, который теперь резко поворачивал на восток, выходя из долины. Он был прав. Перед ним открылись три дороги. Он быстро принял решение. Он свернул на средний путь, уверенно снова дав задний ход автомобилю.
Он мчался дальше по гладкой аллее, в тени, в такой темноте, будто уже наступила полночь.
Во время этой кратковременной остановки он услышал гром, доносившийся сзади, на западе. Аллея начала изгибаться на юг. Она казалась необычайно узкой. Дорога всё больше склонялась на юг, пока наконец не появилась перекрёсток. Он остановился, колебался и теперь был уверен, что сделал неверный выбор. Нужно было свернуть на северную дорогу. Поэтому…

Он свернул налево на перекресток, полагая, что это приведёт его на правильный путь. Дорога была ужасной: «Роллс» трясся и подпрыгивал с носа до кормы. Но он продолжал двигаться вперёд, бормоча ругательства, когда обнаружил, что дорога также спускается к югу. Однако теперь, сквозь просвет между деревьями, он увидел ещё один перекресток. Он снова свернул налево, а за ним раздавалось всё громче громовое рычание. Начался дождь. Вдруг фары осветили высокую стену. Он удивился, но продолжил ехать; и тут — ослепительная, ужасающая молния… и он увидел Её! Примерно в двадцати ярдах впереди стоял каменный дом, а на балконе высоко над открытым окном стояла она. На ней было какое-то тёмное платье, украшенное жемчужным поясом — одежда фиванской жрицы! Одна рука была поднята и опиралась на раму окна, другая — на изгиб бедра. У неё были длинные тёмные глаза, казалось, они наблюдали за ним, а губы были слегка приоткрыты в улыбке… «Я сплю», — произнёс он вслух. «Египетская принцесса!» Только казалось, что она жива; эта прекрасная фигура была одной из тех, что существовали в далёком прошлом и присматривали за ним с детства! И вдруг колесо вырвалось из рук Барри — он почувствовал крик, громкий треск, отвратительный удар по черепу… и больше ничего…

ГЛАВА II.
Разделительная линия

Очень медленно Барри Камберленд открыл глаза — взглянул прямо перед собой — и снова быстро их закрыл. Что-то было не так. Он был уверен, что всего лишь мгновение назад сидел, опираясь спиной на огромный столб древнеегипетского здания, и смотрел на окно высоко в стене храма. В свете луны он видел красивую жрицу, стоявшую у этого окна; он терпеливо ждал, пока пройдет черное облако, которое внезапно заслонило луну и скрыло ее стройную фигуру. Да, это были факты, в этом он был почти уверен. Он снова открыл глаза. Он увидел небольшую, очень чистую белую комнату; он лежал на очень чистой белой кровати. Казалось, его каким-то образом подпирали, и ему было очень трудно двигать головой; к тому же возникало сильное желание этого не делать из-за тупой боли над глазами. На столе с стеклянной поверхностью стояли несколько флаконов с лекарствами и чашки, а также высокая белая ширма из какого-то очень глянцевого материала. Единственным пятном цвета в комнате была чаша, полная красных роз, которая тоже стояла на столе. Он бездумно задумался о том, что находится за ширмой, а затем снова закрыл глаза. Что-то пошло не так. Без сомнения, объяснение было достаточно простым, но его мозг, казалось, устал — физически устал. Он не мог разобраться в этой проблеме. В одном отношении, конечно, он должен был ошибаться: что касается египетского храма. Он никогда не бывал в Египте. В его представлении о том, что он лежит в этой незнакомой белой комнате, тоже, без сомнения, была ошибка; хотя красные розы подозрительно напоминали произведение труда его тети Микки. Не успел Барри осознать какое-либо движение, как на его лоб легла прохладная рука. В третий раз он поднял усталые веки — и увидел пару добрых глаз, доброта которых усиливалась благодаря очкам, что носил их владелец. Над ним наклонилась медсестра в белом колпаке! Она была совершенно…

Он тоже был одет в белое. Всё в этом месте казалось белым, кроме роз, которые были красными, и глаз медсестры, которые были синими.
— Ах! — сказала она тихим, успокаивающим голосом, в котором, однако, чувствовалась нотка веселья. — Значит, вы решили проснуться.
Барри Камберленд попытался сказать «да», но смог произнести лишь шепот. Боже мой! Он никогда в жизни не чувствовал себя таким беспомощным! В чём всё дело?
— Не старайтесь говорить, — продолжил её успокаивающий голос. — Когда вы ещё немного поспите, вам станет гораздо лучше. Я принесла вам напиток.
Она поднесла стакан к его губам. Он выпил, глядя в её добрые, улыбающиеся глаза, и снова заснул.
В следующий раз, когда он проснулся, медсестра сидела рядом с ним на стуле и читала. По-видимому, была ночь, потому что на столе рядом с ней горела лампа с шёлковым абажуром.
Барри слегка пошевелился и повернулся в её сторону. Она тут же подняла взгляд.
— Добрый вечер, — сказала она. — Чего-нибудь хотите?
— Нет, спасибо, — его голос был очень тихим, но, по крайней мере, он мог себя выразить. — Только… где я?
— Во-первых, с вами всё в порядке, — ответила она своим мягким тоном. — Вас выбросило из машины, знаете, и вам действительно — очень повезло, что вы выжили. Во-вторых, вы находитесь в больнице фонда Элизабет.
— Выбросило из машины? — пробормотал Барри. — Элизабет? Как я оказался в Элизабет?
Медсестра с сомнением посмотрела на него, встала и сказала:
— Я совсем не уверена, что вам уже можно говорить, — сказала она авторитетным тоном. — В любом случае, пора принять лекарство.
Она отмерила дозу из колбы с делениями на столе и поднесла её к его губам. Он выпил, глядя на неё, и тщетно пытаясь ухватиться за одну из тысяч мыслей, которые безумно крутились у него в голове. Да, конечно! — была авария! Теперь он вспомнил. Он вёл «Роллс-Ройс»… когда это было? Наверное, ранее вечером. И что-то было про Египет. Кто-то говорил с ним о Египте? Он совсем не мог вспомнить эту мысль.
Когда пустой стакан поставили на место, он спросил:
— Пожалуйста, скажите мне… я попал в аварию где-то поблизости?

— Недалеко отсюда, — ответила медсестра, садясь обратно и гладя белый фартук нежными пальцами.
Барри долго обдумывал этот ответ. Его мозг работал с необычайной медлительностью. Затем он спросил:
— Я был один?
— Да, вы были одни в машине.
— Вы уверены, что со мной не было женщины?
— Абсолютно уверена.
— Тогда как я оказался здесь?
— Вас привели сюда те, кто вас нашел.
— Вы имеете в виду друга? — спросил Барри.
И в тот момент он вспомнил причину того странного давления на черепе, которое до сих пор не мог объяснить. Его голова была плотно перевязана!
— Боюсь, вы слишком много говорите, — сказала медсестра с легкой строгостью. — Это противоречит указаниям доктора Бартона. Но я отвечу на ваш вопрос. Человек, который вас привел, был незнакомцем, и то, что он вас нашел, — чистая случайность. А теперь, пожалуйста, закройте глаза и перестаньте об этом думать.
Барри улыбнулся и, что касается закрытия глаз, послушался. Но он не перестал думать об этом. Он лежал, пытаясь ухватить эти невыносимо ускользающие мысли, которые метались в его голове, словно кролики. Да — он попал в аварию на «Роллс-Ройсе». Он направлялся в Нью-Йорк. Он отчетливо помнил многое. Он не мог вспомнить, почему направлялся в Нью-Йорк и откуда; но Нью-Йорк был его целью. Он открыл глаза.
— Во что я был одет, когда меня привезли? — спросил он.
— На вас была вечерняя одежда, — четко ответила медсестра, поднимая глаза от книги, которую снова начала читать. — Пожалуйста, не задавайте больше вопросов, потому что я не смогу на них ответить. Через десять минут я выключу свет и уйду. Постарайтесь заснуть.
— Спасибо, — сказал Барри и продолжил размышлять.
На нем была вечерняя одежда. Откуда же он мог приехать? Он снова открыл глаза — ему пришла в голову еще одна мысль, которая могла бы помочь прояснить ситуацию. Но, медленно повернув голову и заметив упрямый маленький подбородок девушки, склонившейся над книгой, он колебался и не стал задавать вопрос. Тем не менее…

Он был полон решимости оставаться бодрым, пока не разберётся со всеми фактами. С этой мыслью в голове он снова тут же заснул. Когда он снова проснулся, комнату заливал утренний свет, и он увидел рядом с медсестрой в белом колпаке весёлого на вид седовласого мужчину с очень румяным лицом.
— Доброе утро, мистер Камберленд, — сказал весёлый мужчина весёлым голосом.
— Доброе утро, — ответил Барри, и, говоря это, понял, что снова стал самим собой и что во время предыдущих разговоров с медсестрой он не был собой. Он поднял руку к перевязанной голове. Она болела и пульсировала, но та странная тупая боль исчезла.
— Меня зовут доктор Бартон, — продолжил тот. — Вам лучше?
— Да, гораздо! — сказал Барри. — Что, чёрт возьми, со мной произошло? Я что, пытался совершить прыжок в высоту или что-то в этом роде?
— Не совсем, — ответил доктор Бартон, садясь на перила у кровати и обращаясь к Барри через плечо. — Похоже, вы пытались забраться на дерево.
Барри слабо улыбнулся.
— Как там моя машина? — спросил он.
— Этого я сказать не могу, — был ответ. — Насколько я знаю, её отогнали в гараж в нескольких милях отсюда.
Но даже слушая ответ доктора Бартона, ум Барри активно работал. Призрак, который преследовал его, обрёл человеческий облик. Он вспомнил все обстоятельства, приведшие к аварии. Его разбитая машина больше его не интересовала. Его собственное состояние стало совершенно незначительным. Он хотел знать только одно:
— Я всё отчётливо помню, — сказал он. — Я заблудился. Есть один момент, который я должен прояснить.
— Ну, занимайтесь этим, — посоветовал добродушный врач, — потому что скоро мы поможем вам встать с кровати и посмотрим, как вы себя будете чувствовать на ногах.
— Отлично, — ответил Барри. — Я хочу, чтобы вы сказали мне следующее: точное место, где произошла авария.
Доктор Бартон покачал головой.
— У меня нет ни малейшего представления!
— Что! — воскликнул Барри. — Но тот, кто привёз меня сюда, должен был знать, где меня найти!

— Без сомнения, — признал доктор Бартон, — но он не сочел нужным упоминать об этом.
— Возможно, вы не понимаете, — терпеливо продолжил Барри, — что это довольно важно. Не могли бы вы позвонить этому доброму самаритянину и договориться о встрече со мной?
— Мы могли бы — если бы знали его номер.
— Разве он его не оставил?
— Он ничего не оставил! — прозвучал удивительный ответ. — Он привез вас сюда на «Студебейкере» — это был «Студебейкер», не так ли, медсестра? Медсестра кивнула в подтверждение; и: «На „Студебейкере“, — продолжил доктор Бартон, — примерно в десять часов. Руководил процессом доктор Перри, он принял вас. Вы выглядели как пациент с серьезным случаем, понимаете. На самом деле это не так, но вы так выглядели. Кто вы, мы узнали по вашим документам, водительским правам и прочему. А потом этот человек в „Студебейкере“ исчез».
— Исчез? — переспросил Барри.
— Именно! — доктор Бартон торжественно склонил голову. — Исчез. Он даже своих лучших пожеланий не оставил.
— Вы хотите сказать, что у вас нет способа его найти?
— Совсем никаких, — заверила его медсестра. — Доктор Перри сказал мне, что это был мужчина с резкими чертами лица. В ту ночь я дежурила. И никто не был удивлен больше доктора Перри, когда мы узнали, что он уехал.
— Видите, это показалось подозрительным, — объяснил доктор Бартон; — и полиция доставила нам много хлопот из-за этого. Я имею в виду, не было ничего, что могло бы доказать, что с вами не произошло нападения и ограбления.
Барри невидяще смотрел на собеседника. Он снова задумался.
— Тот, кто оттащил мою машину в гараж, — пробормотал он вслух, — расскажет мне, где меня нашли — или где нашли машину.
— Мне жаль, — сказал Бартон, — но он не расскажет! В ту же ночь гараж позвонил сюда и сказал, что у них машина. В то время на территории был полицейский.
— Ну? — с нетерпением спросил Барри.
— Мужчина на «Студебейкере» привез машину, — продолжил Бартон; — сказал, что она принадлежит мистеру Барри Камберленду и что мистер Камберленд сам решит вопрос с ремонтом. А потом он исчез.
— Не оставив имени?
— Не оставив имени.
— Это было прошлой ночью?

Доктор Бартон взглянул на медсестру, улыбнулся и сказал:
— Это было в среду вечером. Вы находились в полубессознательном состоянии в течение сорока восьми часов! А теперь прекратите говорить. У меня есть работа. Ждите здесь, медсестра.
— Подождите минутку! — взмолился Барри. — А мой отец?
— Ваш отец постоянно на связи. Мы сразу же сообщили ему. Он сейчас внизу и ждет, чтобы увидеть вас.

ГЛАВА III.
ЧЕРЕЗ НЕДЕЛЮ

— Она могла бы сойти с той картины! — сказал Барри, указывая на репродукцию части стены великого храма в Мединет-Хабу, расположенную над резной полкой в библиотеке.
Его отец кивнул и улыбнулся, но доброжелательно. Он был странно похож на сына, за исключением того, что у Джона Камберленда волосы были седыми, а у Барри — каштановыми.
В тот момент Барри не выглядел лучшим образом: участок его кудрявых волос был аккуратно подстрижен, а соответствующая часть черепа покрыта некрасивой хирургической повязкой. У обоих был свежий, здоровый цвет лица и твердый серый цвет глаз. Оба были мужественными, настоящими мужчинами, и могли бы считаться необычайно красивыми, если бы у обоих не было «носа Камберлендов» — который, честно говоря, был слегка наклонен. Но, несмотря на это, в Нью-Йорке было много девушек, которые всегда называли Барри Камберленда красивым. И действительно, он им был, так же как и его отец.
Никто другой не мог бы казаться столь неуместным в этой обстановке. Джон Камберленд мог бы сойти за старомодного английского дворянина; Барри же был типичным молодым человеком наших дней — здравомыслящим, физически крепким, энергичным — каких можно встретить в любой англоязычной стране. Однако эта библиотека больше напоминала одну из египетских комнат в Британском музее, чем любимое место процветающего бизнесмена.
Египет — хотя это и казалось странным его друзьям — был хобби Джона Камберленда; хобби, в которое он вложил немало средств; в котором он искал, и, по-видимому, нашел утешение после смерти матери Барри, умершей, когда Барри было семь лет.
Сегодня коллекция Камберлендов считалась второй по значимости среди подобных коллекций в Соединенных Штатах. Она представляла египетскую цивилизацию во всех ее аспектах — за исключением того, что в ней не было мумий. Коллекция не ограничивалась только библиотекой, она распространялась практически на все комнаты дома.

Мумий там не было нигде. Это было уступкой тете Микки, сестре Джона Камберленда, которая выполняла роль домоправительницы и хозяйки в доме вдовца. Если потеря жены причинила Джону Камберленду такую боль, что её мог исцелить только время, то потеря сестрой развратного графа Колонну сделала её благодарной, хоть и немного озлобленной женщиной. Последние годы её брака были годами скрытого страдания; в течение этих лет она полностью осознала, что если она вышла замуж за человека с титулом, то Колонна женился на приданом. Однако время смягчило её настроение, так же как и исцелило её брата. Она с удивлением, но без каких-либо проблем познакомилась с «странными плодами нашего современного сада», но твердо отказалась жить под одной крышей с мумией.

— Похоже, эта девушка на балконе произвела на вас огромное впечатление, — сказал Джон Камберленд, внимательно наблюдая за сыном через стол в библиотеке.

— Я никогда не смогу забыть её, — заявил Барри. — Между нами существовала та редкая дружба, которая делает секреты ненужными. Я не имею в виду, что влюбился с первого взгляда или что-то в этом роде! Но у меня есть сильное желание узнать, кто она.

— Вы уверены, — продолжил его отец, аккуратно выбирая сигару, — что порядок событий был таким: сначала появилась девушка, а потом произошла авария? А не наоборот? Вы понимаете, что я имею в виду, Барри? У вас всегда был интерес к подобным вещам… — он неопределенно махнул сигарой в сторону стен библиотеки, — …и, полагаю, я способствовал этому. Вы собирались вернуться сюда на ужин, так что вполне возможно…

— Я прекрасно понимаю, что вы имеете в виду, — перебил его Барри. — Что девушка на балконе стала причиной моего бреда после того, как я ударился головой? Ну конечно, невозможно объяснить, откуда я это знаю, но вы ошибаетесь. Я определенно видел её. А ещё мою уверенность усиливает странное поведение людей, которые заботились обо мне после этого.

— Вы имеете в виду того человека, который привез вас в больницу, и того, кто отогнал вашу машину в гараж?

— Конечно! — ответил Барри. — Раз ничего не было украдено — ни у меня лично, ни из машины, зачем этим людям было умышленно скрываться?

— Я понимаю вашу точку зрения, — медленно сказал его отец. — Но я думаю, что здесь был задействован только один человек.

— Думаю, вы правы, — согласился Барри. — И я считаю, что этот человек действовал от имени девушки, которую я видел у окна!
Джон Камберленд поднял голову, пытаясь найти зажигалку.
— Честно говоря, — признался он, — я не до конца вас понимаю.
— Я имею в виду, папа, — с воодушевлением объяснил Барри, — она, должно быть, видела меня. Она смотрела на меня. Если я видел её, значит, она точно тоже видела меня!
Джон Камберленд зажег свой сигар.
— Теперь я начинаю понимать, — кивнул он. — Вы хотите сказать, что она не хотела, чтобы вы вышли на её след?
— Именно!
— Вы уверены, что она видела вас? Вспышка молнии, как вы описываете, была бы очень ослепительной.
— Да, — с сожалением признал Барри, — в моём случае! Но авария произошла менее чем в двадцати ярдах от того места, где стояла она.
— Да, — задумчиво сказал его отец. — Вероятно, вы правы. Вы думаете, что она послала этого загадочного человека на студебейкере, чтобы помочь вам, если бы вы поехали в больницу в Элизабет, а затем приказала оттащить «Роллс-Ройс» в дальний гараж, рассчитывая, что вы потом не сможете найти это место? Довольно рискованно. Откуда ей было знать, что вы не знакомы с этим районом?
— В любом случае, она, возможно, решила рискнуть.
— Но какова была цель? — воскликнул Джон Камберленд. — Какова могла быть цель? Была ли она слишком неподходяще одета? Я имею в виду, могла ли она стыдиться того, что её увидели в таком состоянии?
— Нет, — задумчиво ответил Барри. — Она была одета очень странно, и, можно сказать, откровенно. Но в наше время это её бы не смутило. В этом есть какая-то тайна — в этом я уверен. Завтра я собираюсь исследовать это место. Хотел бы, чтобы вы смогли пойти со мной.
— К сожалению, я не смогу, — ответил он. — У меня две важные встречи. Но если вы поедете, пусть вас везёт Хемингуэй. У вас серьёзная травма головы, сынок, и вам не стоит переутомляться.
Однако Барри планировал поехать с Джимом Сейкерсом, который утверждал, что знает этот район как свои пять пальцев. И на следующее утро они отправились в путь рано, под безоблачным небом, которое придавало величественным зданиям Нью-Йорка необычную, эфирную красоту.
Джим Сейкерс по внешности и характеру был так же не похож на Барри Камберленда, как сыр Груйер — на будду из слоновой кости.

Он был темнокожим и обладал милой некрасивостью; настолько практичным, что его друг иногда считал это раздражающим; всегда был в хорошем настроении; и, честно говоря, не знал ничего, что не связано с делами на Уолл-стрит. Он был страстным спортсменом, для которого искусство представляло собой полную загадку; тем не менее он относился к меланхоличному Барри с большей нежностью, чем Хораций — к Гамлету. Как только им удалось выбраться из хаоса нью-йоркского дорожного движения и оказаться за пределами Хобокена, они ускорились. Джим постоянно комментировал виды вдоль дороги, как это было у него в привычке, а Барри отвечал лишь односложно, полностью погруженный в собственные мысли. Вскоре он сказал: «Когда мы доберемся до дома, я собираюсь позвонить». «Отлично!» — воскликнул Джим. «Надеюсь, у египетской принцессы есть хороший погреб. Но зачем?» «Чтобы поблагодарить её за заботу обо мне. Я буду считать, что она так и сделала». «Подожди, пока мы не найдем дом», — предупредил Джим. «А потом — пока не войдем внутрь!» Барри легко улыбнулся. «Конечно, мы найдем дом», — уверенно сказал он. «Ты ведь знаешь дорогу, не так ли?» «Абсолютно», — заверил его Джим. «До развилки я точно не ошибусь. Но дальше я полностью полагаюсь на тебя. Ты сказал, что поехал по средней дороге?» «Да», — кивнул Барри. «Средняя». Он снова погрузился в свои мысли, так мало обращая внимания на веселые замечания спутника, что те вскоре прекратились. Миля за милей оставалась позади, и Нью-Йорк казался все более далеким на фоне тишины сельской местности, через которую они проезжали. И теперь, не теряя храбрости, Джим начал громко петь: «Дорогая, луна ждет солнечных лучей...» «Замолчи!» — взмолился Барри. «Не пой. Или, если уж петь, то правильные слова. Это не „луна“ — а „мир“». «О!» — удивленно посмотрел Джим. «Я не верю. Но в любом случае мне больше нравится „луна“». «Мелодия тоже совсем не такая». «Ты слишком придирчив!» — сказал Джим.

Ведя спор, они ехали по длинной прямой дороге, резко повернули направо, и Джим остановил машину.
— Смотрите! — воскликнул он, указывая вперед.
Барри не мог скрыть своего волнения.
— Черт! — пробормотал он. — Теперь всё выглядит совсем иначе. Но да, это та самая дорога.
— Средняя из них, босс?
— Да.
— Отлично, босс.
Джим весело улыбнулся и свернул на указанную дорогу.
— Скажите, когда останавливаться, босс! — крикнул он. — «Дорогая, луна…» — он громко, но неточно пел ещё полмили или даже больше; пока наконец:
— Мы здесь! Налево! — крикнул Барри.
Джим послушно свернул на узкую дорогу, указанную его спутником, проехал по ней, а затем воскликнул:
— Что это? — и резко остановил машину. Перед ними оказалась баррикада. — Мы попали на частную дорогу! И она закрыта на ремонт. Смотрите! — он указал на табличку, на которой ясно было указано это обстоятельство. — Судя по всему, она закрыта уже давно. Вы перепутали условия контракта, бедный идиот!
Барри сидел, тупо глядя вперед. Наконец он сказал:
— Попробуйте вернуться назад. Я не могу этого понять.
Джим хмыкнул, отъехал назад, развернулся и поехал обратно на главную дорогу. Замедлив скорость, он спросил:
— Ну что, босс, что дальше? Где принцесса?
Барри, который до этого сидел с нахмуренными бровями, резко поднял голову.
— Джим, — сказал он, — это была правильная дорога, и она была открыта в ту ночь, когда я по ней ехал!
— Может, оставим автобус и пойдём пешком? — предложил Джим.
— Нет, — ответил Барри, — я не чувствую себя достаточно хорошо. К тому же…
— Ну? — поторопил его Джим.
— Почему дорога была закрыта? Здесь есть загадка, Джим, и я никогда не смогу её разгадать, просто врываясь сюда, как бык на забор.
— Тогда что нам делать теперь, босс? — спросил Джим.
— Возвращайтесь домой! — был ответ.
— Хорошо! — сказал Джим и поехал на восток, в Нью-Йорк. — Был ли когда-нибудь, — начал он громко и в мелодичном ритме, — принцесса…

ГЛАВА IV.
ЗАТЕНЕННЫЕ ОКНА

В последующие дни Барри Камберленд смирился с необходимостью ожидания. Однако вскоре он снова стал физически способен к действиям и решил посвятить свой первый день свободы систематическим поискам места происшествия. Начав путь от ближайшей базы, где он мог припарковать свой автомобиль, он отправился пешком; менее чем за полчаса он добрался до заблокированной дороги. Он был один. Открытый скептицизм Джима Сейкерса по поводу того, что Барри называл «своей принцессой», начал раздражать чувствительного Барри. Он сделал небольшой объезд через густые деревья и вышел на частную дорогу, расположенную в двадцати ярдах от основной дороги. Ничто не указывало на то, что там ведутся какие-либо ремонтные работы, поэтому он уверенно продолжил путь, оглядываясь в поисках каких-либо ориентиров. Однако ничего не нашел. Вскоре слева появилась щель. Барри свернул туда, остановился и сдержал крик торжества. Дом, до сих пор полностью скрытый густыми лесами, находился в сорока ярдах от дороги. Его участок был окружен высокой стеной, а сам дом привлекал внимание из-за башни, расположенной на восточном крыле здания. Барри некоторое время смотрел на него, пытаясь вспомнить что-то ещё, что могло бы быть связано с этим домом, но так и не смог вспомнить. Исходя из его расположения, он понял, что с юго-востока оттуда открывается вид прямо в долину. Когда и где он уже видел подобный дом? Как бы он ни старался, он не мог вспомнить. Может быть, он видел его во сне? Наверняка он смотрел на него с большой высоты! Но когда? Было ли это предзнаменованием? Если да, то чего? Он медленно двинулся вперед. Он наклонился, внимательно рассматривая дорогу и заросли кустарников слева. Дорога была слишком изрыта, чтобы на ней могли сохраниться какие-либо следы от проезда его собственных шин.

Но теперь, прямо в тени здания, он резко остановился и уставился вперед. Примерно в четырех футах от стены стоял пень дерева; его кора была недавно повреждена довольно странным образом. Кустарник в этой местности также имел странный вид — он умирал пятнами. Отступив на середину дороги, он посмотрел через стену. Он увидел, что смотрит прямо на окно дома по другую сторону — окно, перед которым выступал небольшой балкон! Он не ошибся! Именно здесь, в этом самом месте, произошла авария! Доктор Бартон был ближе к истине, чем он думал, когда сказал: «Похоже, вы пытались забраться на дерево». В нём проснулось волнение — это загадочное дело вот-вот будет разгадано. Пройдя вдоль всей длины стены, не найдя никаких ворот, Барри дошёл до угла и посмотрел через пологий газон; за ним вели каменные ступени вниз, в углублённый сад. Далеко внизу лежала долина, через которую проходила дорога в Нью-Йорк. Полукруглая дорожка обходила длинную, низкую веранду дома, который, как он сразу же заметил, казался заброшенным. Все видимые окна были закрыты занавесками. Не было никаких признаков жизни в этом здании. Его надежды свелись к нулю. Войдя на веранду, которая выглядела очень пыльной и неразгребённой, он нажал на звонок и стал ждать, закурив сигарету. Никто не ответил; даже собака не лаяла. Он позвонил ещё раз и в третий раз — с таким же отрицательным результатом. Ситуация становилась всё более странной. Поскольку эта дорога, теперь закрытая, явно вела только к дому, если он представил себе фигуру девушки у окна, то кем же его тогда отвезли в больницу? Растерянный, но не сдавшийся, он снова спустился по ступеням. Он заметил тропинку, ведущую явно в сад сзади — сад, скрытый за той высокой стеной, о которую он врезался. Он свернул на эту тропинку, прошёл под тем самым окном, у которого стояла девушка, и вышел сзади этого загадочного дома. Он остановился, увидев сад. Рядом с ним была дверь. Она была наполовину открыта, и из-за неё доносился явственный звук стучащей посуды! Барри поднял руку и громко постучал. Звуки прекратились. Прошла минута в тишине. Барри постучал снова, уже громче.

Дверь внезапно открылась — настолько внезапно, что, как понял он, женщина, стоявшая теперь перед ним, должна была прокрасться вперед, чтобы заглянуть на незваного гостя. Перед ним предстала по-настоящему мощная женщина, созданная скорее для перевозки грузов, чем для быстрого движения. Её руки были мокрыми до локтей, и, как сказал Джим Сейкерсу, которому Барри позже рассказал о встрече, «всё соответствует спецификации. См. „Деревенский кузнец“, страница 1». Её мускулистые руки покоились на бедрах. У неё была железная челюсть, а взгляд был полон вызова.

— Доброе утро, — начал он. — Меня зовут Барри Камберленд.

Женщина не ответила.

— Я не получил ответа на звонок, — продолжил он, — поэтому пришёл в надежде найти кого-нибудь дома.

— Дома никого нет, кроме меня.

— Не могли бы вы сказать, когда они вернутся?

— Кто?

— Ну... в основном та женщина. Та женщина, которой я хочу поблагодарить за её помощь...

— Повторите.

— Женщина, которая была свидетельницей аварии, произошедшей у этого дома две недели назад.

Амазонка молча смотрела на него, пока наконец:

— Простите, — терпеливо сказал Барри, — но вы слышали, что я сказал?

— Я слышала.

— Тогда почему не отвечаете?

— Я не понимаю, о чём вы говорите.

— Но здесь ведь живёт женщина.

— Правда?

Барри колебался между смехом и гневом, но боялся, что любое из этих проявлений может привести к нападению; поэтому:

— Кажется, я уже говорил, что меня зовут Барри Камберленд, — сказал он самым дружелюбным тоном.

— Конечно, говорили.

— Возможно, вы слышали это имя?

— Вы сказали его дважды.

— Чёрт возьми! По крайней мере, вы должны понимать, что я не имею злых намерений. Я хочу поблагодарить хозяйку дома за то, что она позаботилась обо мне, иначе я мог бы умереть на обочине дороги.

— Дома никого нет.
— Значит, вы мне это сказали! Но ведь я всё равно могу связаться с ним где-нибудь? Как его зовут?
— Браун.
— Но же бывает столько людей по имени Браун! Как его имя?
— Джон.
Барри, сдерживая нарастающий гнев, достал карманную папку и карандаш. Он торжественно записал имя «Джон Браун», а затем спросил:
— А по какому адресу мне написать мистеру Брауну?
— Я не знаю.
— То есть, он где-то в Америке или мистер Браун уехал в Европу?
— Я не знаю.
Видимо, случайно из папки выпала десятидолларовая купюра, и Барри намекательно протянул её. Тут же, с резко расширенными ноздрями, могущественный сторож пустого особняка захлопнул перед ним дверь! Он отчётливо услышал, как задвигается засов.
— Чёрт возьми! — сказал он.
Бывают ситуации, когда единственным выходом является спокойное уходление; Барри Камберленд понял, что это одна из таких ситуаций. Вернув кошелёк в карман, он начал возвращаться назад.
— Что, чёрт возьми, это значит? — пробормотал он.
В враждебности этой женщины не было никаких сомнений, так же как и в её верности работодателю. «Джон Браун»! Конечно, это была выдумка. Она лгала, умышленно. Её указания были ясны: не давать никакой информации — и она строго следовала им.
Цель всего этого была непостижима для его воображения, но он был более чем когда-либо уверен, что девушка у окна, выходящего в сад, была настоящей, а не плодом бреда.
Медленно выходя обратно на дорогу, он размышлял над возможными версиями. Он многое узнал, но при этом осталось мало ясного. Подозрения, возникшие из-за перекрытой дороги, усилились из-за того, что он обнаружил в доме. По какой-то непостижимой причине девушка у окна и те, кто с ней связан, очень старались избегать встречи с ним.
Но чем дольше он размышлял над этой проблемой, тем безнадёжнее она казалась. Он решил обратиться к местным агентам по недвижимости, чтобы попытаться выяснить…

владение этим местом и выяснить, кто такой этот «Джон Браун», который так явно стремился избегать его.

ГЛАВА V.
Бэрри преследуют кошмары

— Короче говоря, — сказал Джим, — можно сказать, что принцесса всё ещё на свободе?
— Замолчи про эту «принцессу», — отрезал Бэрри. — По крайней мере, я выяснил, что эта женщина не лгала. Дом действительно принадлежит человеку по имени Джон Браун.
— Значит, в личной жизни эта… дама, должно быть, мисс или миссис Браун. Не очень романтичное имя. Но что же риелтор рассказал тебе об этом загадочном гражданине Брауне?
— Очень немного. Сказал, что никогда его не видел. И, к вашему сведению, ни миссис Браун, ни мисс Браун не существует.
— Тем более странно. Ты не думал о том, что она могла быть просто служанкой, приглашенной на вечеринку в костюмах?
— Нет.
— Ну, подумай об этом. Шерлок Холмс бы сразу об этом подумал. Ещё одна версия: мистер Браун может быть контрабандистом! Ещё одна версия…
— Я не хочу это слушать!
Джим Сейкерс с упрёком посмотрел на Бэрри.
— Ты не рассматриваешь эту проблему с точки зрения здравого разума, — возразил он. — Правильный метод — рассмотреть все возможные варианты, записать их все и затем выбрать правильный.
— Пошёл ты! — сказал Бэрри.
У него начался своего рода комплекс из-за Нью-Джерси; он постоянно отправлялся в те холмы, где произошло его странное и несчастливое происшествие.
Однажды днём он доехал до клуба, откуда возвращался в день аварии. У него не было конкретной цели, кроме как проехать по уже знакомой дороге. На поле для гольфа было много игроков, но никто из его близких друзей не был ни в клубном здании, ни на теннисных кортах. Он курил трубку на веранде, наблюдая за дальними и ближними ударами с первой площадки, а затем снова отправился домой.

Угрожал дождь; на самом деле его сдерживал лишь сильный ветер. На одном из участков спускающейся дороги, который почему-то показался ему крайне знакомым, он остановил машину и сидел, глядя перед собой, словно увидев призрака. Пробудилась давно забытая память. Через щель в густых облаках внезапно упало солнечное светило на здание, расположенное на полпути вниз по склону; здание было окружено высокими стенами, а в одном из углов имелась странная башенка! Боже мой! Это был дом — её дом! Впервые он увидел его в совершенно подобных условиях в вечер аварии. Облака продолжали двигаться, и там, где раньше был свет, появилась тень — точно так же, как и раньше. Он всё-таки не видел этого во сне. Но тем не менее его первый взгляд на здание был своего рода предзнаменованием. Учитывая, что здание находилось примерно в миле от главной дороги, то то, что он позже попал в беду прямо у его стен, было по крайней мере удивительной случайностью. Он автоматически достал сигарету и закурил, продолжая наблюдать за загадочным домом, расположенным внизу, среди садов. Один раз он отвлекся, чтобы посмотреть, появится ли снова свет в этой части ландшафта. Едва он снова посмотрел, как произошло желаемое: какая-то особенность атмосферы заставила детали стать чрезвычайно четкими; это было похоже на эффект, получаемый при использовании увеличительного стекла. Он видел дом, словно через объектив камеры. Дым от только что зажженной сигареты поднимался перед его глазами. Внезапно он бросил сигарету и продолжил смотреть — с нетерпением, внимательно. Вдалеке, в огороженном саду, двигалась маленькая, но четко очерченная фигурка — девушка! Похоже, она собирала цветы... Тень облака скользила туда-сюда, пока изображение снова не стало нечетким. Сердце Барри сильно забилось. С безумной скоростью он помчался по дороге в долине, совершив один резкий поворот на двух колесах. О том, как он ехал, он позже ничего не помнил. Когда он во второй раз вошел на крыльцо дома «Джона Брауна», он вспомнил слова девушки, которые когда-то слышал: «Барри Камберленд — поистине безумец». «Она была права», — подумал он и нажал на звонок. Место выглядело так же, как и раньше. Все окна были затенены. На крыльце лежала пыль. Никто не ответил на его многократные звонки.

В состоянии, близком к оцепенению, он пошёл по той тропинке, что вела в сад. Он увидел лишь запертые ворота, на которые с недоверчивым изумлением уставился. За ними виднелась дверь, у которой он когда-то встречался с неумолимым присмотрщиком. Но вокруг царила тишина. Сегодня не было слышно стука посуды. Может быть, как намекал его отец, его воображение играло с ним злую шутку? Было ли видение у окна действительно следствием травмы, а этот призрак сада — её последствием, ещё одной иллюзией, миражом? Он вернулся по плохо ухоженной дороге к ограде, где, не заботясь о возможных потерях, оставил свой «Роллс». Что с ним происходило? Он сходил с ума? Его интерес к этому дому и его обитателям был вызван неудовлетворённым любопытством? Если да, то это объясняет ли его сны, как в бодрствующем состоянии, так и во сне, о девушке с тёмными глазами в облаке одежды, наблюдающей за ним с высокого балкона?
В тот вечер Барри водил тётю Микки в ресторан на Сорок седьмой улице, который славился отличным винным погребом. К ним присоединился Джим Сейкерс, а также Джек Лорример. Джек был двоюродным братом Барри. Она была очень красива, у неё не было носа Камберлендов. После ужина они собирались посмотреть самую безобразную пьесу на Бродвее. Это мероприятие было в честь тёти Микки, которая время от времени позволяла себе то, что называла «ночью чистого греха».
После того как Барри оделся, он сидел и курил в библиотеке, когда она спустилась вниз. Он рассматривал изображение стройной жрицы из храма в Дендере.
— Ну что, молодой Камберленд, — раздался глубокий женский голос, — опять мечтаешь?
Барри обернулся — он сидел на краю стола в библиотеке — и улыбнулся говорившей. Графиня Колонна была женщиной среднего роста, крепкого телосложения и пышной грудью, как и все представители семьи Камберлендов. Её аккуратные седые волосы были коротко подстрижены; её стально-серые глаза, не мигая, смотрели сквозь густые тёмные брови, демонстрируя всему миру, что распущенный муж не сломил её дух. В молодости она была красива. Нос Камберлендов у женщины был не так уж и непривлекателен.
Её платье было довольно мужским: элегантная ужинная куртка с белым шёлковым жилетом — последний был сделан довольно низко — короткая чёрная юбка, чёрные шёлковые чулки и стильные чёрные туфли. То, что до сих пор…

Барри воздерживался от ношения брюк, что он считал уступкой, за которую был искренне благодарен.
— Привет, Микки, — сказал он. — Всё готово?
— Конечно, — ответила его тетя, закурив очень большую сигарету и убрав зажигалку в карман куртки. — Я всегда избегала ваших заведений, молодой Камберленд, потому что не хочу попадать в переплет во время рейдов. Но поскольку я не люблю виски к ужину, я всё же согласилась.
— Отлично, — засмеялся Барри. — Мы сделаем из тебя настоящего грешника.
— Я и так стремлюсь к этому в свой „ночной“ день, — сказала тетя Микки. — После этой ночи в Соединённых Штатах не найдётся лучшего гражданина, чем Майкл Колонна.
— В мире нет лучшего спортсмена, — добавил Барри с нежностью. — Жаль, что ты больше не вышла замуж, Микки.
— Не будь идиотом! — был ответ.
Когда они спускались по ступеням на улицу:
— Привет! — сказал Барри. — Зачем у нас такая большая машина?
— Джон взял другую, — ответила его тетя.
На ней был французский плащ с красной оторочкой; на сильном ветру она отчаянно боролась с ним.
— Куда он пошёл? — спросил Барри, пока Хемингуэй держал открытой дверь машины.
— Он ужинает с тем человеком, Данбаззаром, — ответила тетя Микки, садясь в машину.
— Значит, он тратит деньги, — задумчиво сказал Барри, садясь рядом с ней. — Что это на этот раз? Скарабей или половина стены храма?
— Не знаю, — пожала плечами его тетя. — Мне не нравится Данбаззар. Увлекательный человек, но мне он не нравится.
— Странно, но я никогда его не встречал, — сказал Барри. — Но я знаю, что он много лет ведёт дела с папой.
Вскоре машина остановилась перед обычным на вид рестораном. Барри выскочил и помог тете Микки выйти. Она заглянула внутрь через открытые окна; за ними виднелись ряды столов, некоторые из которых уже были заняты. Она взглянула на вывеску и посмотрела в узкий вход.
— Это вряд ли можно назвать роскошным местом, — прокомментировала она.

— Не для того, чтобы смотреть, — признал Барри. — Но вино отличное; ликеры тоже.
— Ах, ну… — задумчиво произнесла его тетя. — Грех ведет наши шаги по странным переулкам.
Они вошли. Барри зарезервировал столик; их проводил к нему очень вежливый ирландец.
— Мои друзья ещё не прибыли, Пэт? — спросил Барри.
— Нет, мистер Камберленд. Но вы немного рано.
Барри взглянул на часы, а затем на большие часы.
— Вы правы, — согласился он. — Как насчет двух специальных коктейлей?
— Именно, — спросила его тетя, игнорируя все предложения помощи и бросив свой плащ на спинку стула. — Что же такое «специальный коктейль»?
— Сегодня вечером это четко указано, — заверил её Барри.
— Тогда принесите его, — сказала тетя Микки.
Коктейли только что были поданы, и Барри изучал меню, когда в дверном проеме появился Джим; он осматривал столики в поисках своей компании. Рядом с ним стояла красивая девушка в очень модном танцевальном платье из серебристой ткани. Барри встал и помахал рукой; тетя Микки прикрыла глаза рукой — это был жест, выражающий неодобрение. Она глубоко вздохнула, когда приблизились новоприбывшие, как заметил Джек Лорример среди многих наблюдателей.
— Хм… — промурлыкала она. — Снова приходит «серебряная валюта». У молодого Лорримера доллар спереди, доллар сзади — и никаких сдачи. Барри, у девушки голое тело!
— Замолчи, Микки! — сказал его смущенный племянник. — Привет, Джек! Привет, Джим! Вам принесут коктейли.
Когда все сели, тетя Микки снова прикрыла глаза, оглядывая Джека от его каштановых волос до края стола.
— Вам нравится мое платье или нет? — спросила девушка.
— Ни то, ни другое, — ответил он. — Я его ищу.
Джим тихо аплодировал, а Джек обратился за поддержкой к Барри, наклонившись так, что их две кудрявые головы оказались совсем близко друг к другу.
— Вы видите что-то не так со мной? — взмолилась она.
Джим смотрел на неё с трагическим неодобрением, затем положил руку на плечо тети Микки.

— Посмотрите на них! — сказал он. — Восхищенные, самодовольные… розовые и белые. Микки, мы, брюнетки, должны держаться вместе!
Ужин прошел очень удачно.
Тетя Микки придерживалась определенных правил в таких случаях: пила красное вино из-за его сходства с кровью, ела огромное количество сельдерея, выбирала самое дорогое блюдо из меню, не обращая внимания на его состав, а в конце ела омлет с ромом — потому что это было «такое адское».
Эта злосчастная пьеса ее раздражала.
— Я иду домой читать в постели, — объявила она, пока они ждали машину у театра. — Я буду читать «Страдания Сатаны» Мари Корелли.
Они отвезли ее в особняк на Камберленд-стрит — старомодный дом в одном из тех районов большого города, где все еще проживают несколько исторических семей. Уставший мужчина курил слегка потрепанный сигар и опирался на железный столб, украшавший соседний угол.
Когда дверь закрылась и Барри спустился обратно в машину, уставший мужчина поприветствовал его.
— Раздутый капиталист, — пробормотал Джим. — Живет в постоянном страхе перед честным, но голодающим вором. Твои жалкие сокровища охраняются детективами день и ночь…
— Да, — сказал Барри, смеясь, и указал Хемингуэю дорогу в метро. — Мне кажется это смешным. Я не могу представить, чтобы самый усердный вор тащил на спине пару сотен фунтов гранитной сфинксы.
— Я гораздо предпочитаю жизнь детектива, — продолжил Джим. — Жизнь детектива — вот что мне подходит. «Все виды слежки. Развод и шантаж — наше дело. Закажите вооруженную охрану по телефону. От одного до пяти тысяч человек в униформе — в любой момент. Наш девиз: „Стрелять на поражение“. Адрес по телеграфу: Confidence, Нью-Йорк»…
— Ради Майка, — умолял Джек, — помолчи хотя бы пять минут!
Машина двигалась по Пятой авеню, и как раз в тот момент, когда она собиралась свернуть на эту улицу с чрезмерно высокими ценами, светофор остановил ее. Мимо промчалась французская лимузина; ее пассажиры были хорошо видны. Их было двое; мужчина сидел сбоку…

Барри так и не смог рассмотреть её черты лица. Но девушка носила странный чёрный вуаль — в стиле, который не был ни восточным, ни испанским. По-видимому, она только что подняла его, но тут же снова опустила его, увидев автомобиль, приближавшийся совсем близко. Однако она не успела достаточно быстро надеть вуаль, чтобы помешать Барри увидеть её лицо. Он издал громкий крик. К удивлению своих друзей — даже Джим замолчал — он распахнул дверь и выскочил на улицу! Он пробежал три-четыре шага и остановился там, как сумасшедший, прямо посреди дороги, глядя вслед удаляющемуся автомобилю! Его номер был не различим. Он обернулся и посмотрел на Хемингуэя, который смотрел на него с глубокой тревогой. «Не сошёл ли я действительно с ума?» — пробормотал он. Девушка в машине была той самой девушкой с балкона!

ГЛАВА VI.
ДАНБАЗЗАР

Подавленное настроение Барри в течение оставшейся части вечера было настолько заметным, что невозможно было пройти мимо этого без комментариев. Его партнерша по танцу, Наоми, подруга Джека, стала крайне раздражительной, и Джеку стало её действительно жаль. Это само по себе не имело бы значения, но Джек это показал. В результате Наоми пришла в ярость.

Барри знал, что у него не будет недостатка в преемниках — ведь среди присутствующих было много людей, а Наоми была той самой девушкой, которую Джим называл «красавицей». Поэтому он рано ушел под каким-то выдуманным предлогом и направился домой. Он отпустил такси и поехал обратно на такси. Ему хотелось побыть в одиночестве в своей комнате — чтобы поразмыслить. Он хотел раз и навсегда проанализировать всю ситуацию. Он хотел выяснить, был ли он намеренно введен в заблуждение жителями дома на холме, или же он просто поддается иллюзиям. Ему необходимо было это выяснить, ведь его чрезвычайно чувствительная натура требовала этого. Семейный врач предупредил его, что удар по черепу был серьезным, и что он в любом случае не должен перегружать свой мозг в течение по крайней мере года. Он начал принимать это предупреждение ближе к сердцу, но уже с опозданием.

Не было ли это скрытым намеком на то, что ему угрожает безумие? Детектив, дежуривший на углу, снова поприветствовал его, когда он выходил из такси. Слова Джима Сейкерса снова всплыли у него в памяти, пока он искал ключ. Он также вспомнил, что его отец советовал ему сделать длительный отпуск за границей. Что это значило? Следует ли считать это подтверждением его самых худших предположений? Или же его отец подозревал наличие какого-то скрытого заговора? Выросший с детства в атмосфере роскоши, он до сих пор не осознавал в полной мере того, что является сыном миллионера.

Проходя мимо библиотеки, он услышал голоса; один из них был неопровержимо узнаваемым, а другой — глубоким и мощным; оба были ему незнакомы.

Джон Камберленд, как правило, уходил на пенсию рано, и Барри замер, размышляя, кто может быть этим поздним посетителем. Озадаченный, он постучал и открыл дверь. Он оглядел длинную прямоугольную комнату. Библиотека Камберлендов считалась одной из известных «достопримечательностей» Нью-Йорка, но для Барри это было обычное место. Стены её были украшены реликвиями той великолепной цивилизации, которая процветала при фараонах. Сама атмосфера напоминала земли Нила, невообразимый запах Египта. Его отец сидел в большом кресле, глядя на настенную картину из Мединет-Хабу. Напротив него, на углу библиотечного стола — любимом месте Барри — сидел мужчина поразительной внешности. На нём был ужинный костюм, но вместо обычного чёрного галстука — бабочка. Волосы, откинутые назад от высоких бровей, были серо-серебристыми; голова — львиная; бледные, чётко очерченные черты лица имели суровый мавританский вид. У него были короткие усы и небольшая кисточка под нижней губой — такие раньше называли императорскими. Он был крупного телосложения, внушительный. Его глаза, которые при входе Барри повернулись в сторону двери, были светло-коричневыми и своим пронзительным взглядом напоминали глаза животного. Он встал, показав свой рост, который Барри оценил в более чем шесть футов. «Здравствуй, Барри! — сказал Джон Камберленд. — Рад, что ты зашёл. Я хочу, чтобы ты познакомился с мистером Данбаззаром». Данбаззар медленным, величественным движением поднял руку и сказал: «Я рад познакомиться с мистером Барри Камберлендом», — его голос имел глубокий, органный тон. «Но вы забываете, мистер Камберленд, — обратился он к старшему мужчине, — что я не претендую на титул „мистер“. Я — Данбаззар; ни мистер Данбаззар, ни сэр Данбаззар, ни лорд Данбаззар; просто Данбаззар». Он подошёл ближе и протянул руку. «Мистер Барри Камберленд, надеюсь, мы с вами станем друзьями, как ваш отец и я на протяжении многих лет». Барри, испытывая одновременно и влечение, и отторжение, принял протянутую руку — и почувствовал крепкое пожатие, что сильно его успокоило. Он улыбнулся. «Можете быть уверены, мистер... простите, Данбаззар, — ответил он. — Я слышал голоса. Поэтому и зашёл». Данбаззар вежливо склонил голову и пододвинул стул. «Возможно, вы хотите присесть здесь? — сказал он. — Мы обсуждаем дело, по которому, думаю, ваш отец будет рад услышать ваше мнение». Барри сел.

— Правда ли это, папа? — спросил он. — В чем же дело?
— Никакого спора нет, Барри, — ответили ему. — Места для споров нет. Это предложение, и решать «да» или «нет» должен я.
— Именно, — пробормотал Данбаззар и снова сел на угол стола в библиотеке.
У него была странная привычка напрягать, а затем расслаблять губы. Он сделал это сейчас, глядя то на старшего, то на младшего мужчину. Затем из коробки на столе он взял сигарету, закурил её и задумчиво выдохнул дым в сторону танцоров и других дам из золотого дворца фараона, изображённых на стене над ним.
Барри, полный собственных забот, довольно неохотно сел слушать.
— Боюсь, что всё это будет слишком сложно для меня, — признался он. — Но, должно быть, это интересно, так что говорите. О чём речь?
Данбаззар помахал сигаретой в сторону Джона Камберленда, и тот, улыбнувшись, ответил:
— Речь идёт о сделке с египетскими антиквариатами, Барри, как вы, безусловно, догадываетесь. Но это новый вид антиквариата — отличный от всех тех, что Данбаззар предлагал мне раньше; отличный во всех отношениях.
— Вы правы, — прогремел глубокий голос. — Думаю, никакое подобное предложение не делалось ни одному живому человеку с времён Рамзеса IX.
Данбаззар придал этому необычному заявлению оттенок величия, что не осталось без воздействия на Барри. Он начал внимательно рассматривать большую, красиво сформированную руку, державшую зажжённую сигарету, и обнаружил странное очарование в маленьком кольце в виде скарабея на четвёртом пальце. Как это бывает при встрече с человеком о котором много слышал, он попытался обобщить свои впечатления о Данбаззаре и сравнить их с тем, что знал о нём до сих пор.
Говорили, что он является представителем какого-то человека или синдиката в Египте, и ходили слухи, что его деятельность неоднократно привлекала внимание властей. Безусловно, именно через него многие редкие антиквариаты попадали в коллекции богатых ценителей, а также в несколько государственных учреждений. Музей Джона Камберленда обогатился немалым количеством экспонатов, полученных таким образом. А поскольку экспорт подобных антиквариатов противоречил законам египетского правительства, а их импорт в Соединённые Штаты облагался высокими налогами, это...

Разумно предположить, что Данбаззар был контрабандистом. Но он был мастером своего дела, о чем свидетельствовали имена его клиентов. Его национальность была неизвестна.

— Прошло уже несколько лет с тех пор, как мы встречались, — продолжил Джон Камберленд. — В прошлый раз, если я правильно помню, вы принесли мне…

Он указал на очень красивую эмалированную шкатулку, находившуюся в стеклянном футляре.

— Верно, — кивнул Данбаззар. — Существует всего две такие шкатулки того периода, и вторая находится в Лувре. Мне выпала честь поставить её Франции, как я и говорил вам при заключении сделки.

— Да, я помню, — сказал Джон Камберленд. — А теперь, Барри… — обратившись к сыну, — мне предложили возможность, которая, если она осуществится, позволит мне занять место среди настоящих египтологов; точнее, даже на первом плане среди них.

Данбаззар поднял руку, прерывая его.

— Минутку, мистер Камберленд, — сказал он и повернулся к Барри, устремив на него пронзительный взгляд из своих необычных глаз. — Вы прекрасно понимаете, что то, что вы сейчас услышите, ни в коем случае нельзя упоминать никому за пределами этой комнаты?

— Полностью, — ответил Барри, почти ошеломлённый интенсивностью взгляда собеседника. — Можете на меня полагаться.

Он взглянул на отца и понял, что тот находится под влиянием сильного волнения. Его голос, цвет лица и движения выдавали его.

Хотя Джон Камберленд всегда был страстно заинтересован в этой теме, Барри никогда не видел его таким возбуждённым. Он вдруг почувствовал, что находится на пороге чего-то важного. Тень Древнего Египта наконец протягивала к нему руку. Сначала он почувствовал лёгкое смятение, а затем волнение ожидания, которое, возможно, передалось от отца к сыну.

— Сегодня вечером я увидел папирус, Барри, — продолжил Джон Камберленд. — Даже мои ограниченные знания в этой области, — он с улыбкой отметил жест Данбаззара, отрицающий это, — показывают, что я уникален. Вы сможете его увидеть скоро, если захотите — конечно, с согласия моего друга.

Согласие было выражено жестом благосклонности.

— Для вас это может ничего не значить, но для меня это очень важно. Я предвижу, что копии этого папируса займут место в библиотеках каждого студента египтологии. Он будет цениться больше, чем Папирус Гарриса или…

Папирус Эберса. Само открытие Камня Розетты покажется почти незначительным по сравнению с публикацией папируса Данбаззара…
— Мистер Камберленд! — властно прервал его голос Данбаззара. — Вы слышали мое предложение со всеми его условиями. Если вы их примете, папирус будет называться «Папирусом Камберленда». Я настаиваю на этом. Это ваше заслуженное право. Благодаря вашим усилиям должна быть подтверждена его автентичность.
— Это мелочь, — заверил его Джон Камберленд. — Моя доля будет такой же, как у спонсора. Вы же — тот, кто его нашел.
— Не саркофаг, — ответил Данбаззар. — Его ещё предстоит найти, и это можно сделать только с вашей помощью.
— Как захватывающе! — сказал Барри, беспокойно вставая и закуривая новую сигарету. — Но, как я и ожидал, все это происходит прямо над моей головой. Это значит, что придется заниматься исследованиями?
— Да, — сказал его отец, глядя на него.
— Могу ли я взглянуть на этот папирус?
Данбаззар торжественно поклонился и с другой стороны стола в библиотеке взял большой фолиант с двумя замками. Он осторожно открыл его и развернул пятнистый фрагмент длиной около трех футов; часть его явно отсутствовала, а другие участки были испорчены странными пятнами. На нем были ряды символов, хорошо знакомых Барри, но при этом бессмысленных; цвета на некоторых участках сохраняли свою первоначальную яркость. По-видимому, папирус повествовал о теме погребения, но взгляд Барри приковал один идеально сохранившийся изображение: это была изящная девушка, нарисованная более тонко, чем любая другая, которую он когда-либо видел. Но то, что поразило его, — это сходство этого изображения с девушкой с балкона. Учитывая традиционные методы древних художников, это мог быть ее портрет!
Он услышал слова Данбаззара:
— Мой собственный перевод здесь, — сказал тот, указывая на рукопись, которую держал в руках. — Я попросил вашего отца проверить ее у двух любых экспертов по его выбору. Но теория, на которой я основываюсь, — вот что вас заинтересует.
— Она просто шокирует! — вставил Джон Камберленд.
Барри поднял голову.
— Какова эта теория? — спросил он, глядя им в лица.

«Согласно теории, — ответил Данбаззар, — если только не произойдет какой-то непредвиденный инцидент, или он уже не произошел, то вскоре мы сможем узнать некоторые секреты Древнего Египта из уст того, кто там жил!»

ГЛАВА VII.
ЗАЛИТЕЯ

— Я был бы рад, — сказал Джон Камберленд, — если бы вы могли ещё раз рассказать основные факты для понимания Барри.
Данбаззар склонил голову в том вежливом жесте, который был ему свойственен, и взглянул на молодого человека.
— Совершенно верно, — согласился Барри. Его первоначальная цель была забыта, ведь здесь, по-видимому, скрывалась ещё более загадочная тайна, чем та, которая уже сбивала его с толку. — В данный момент я просто не понимаю, что и думать обо всём этом. Пожалуйста, начните с самого начала.
Данбаззар встал перед камином. Барри не мог не подумать, что фон идеально подходит к его образу. У этого человека была величественная осанка фараона.
— Факты, — начал он, говоря медленно и весомо, подчеркивая свои слова изящными и необычными жестами, — такого рода, что вы имели бы полное право сомневаться в них, если бы увидели их в воскресной газете. Однако моя репутация придает им большую ценность. Но, несмотря на всю жизнь, посвящённую этим вопросам, я не безошибочен, и я не соглашусь продолжать, как я уже говорил вам, мистер Камберленд, — обратившись к последнему, — пока не будут выслушаны ещё два мнения.
— Ваше предложение справедливо и разумно, — ответил тот. — И я уже согласился на него.
— Отлично! — продолжил Данбаззар. — История начинается пять лет назад, когда я совершал один из своих периодических визитов в Египет и обнаружил — он указал — этот папирус. Я не стану утомлять вас подробностями о том, как он попал ко мне, ведь мистер Джон Камберленд уже знает их. Я также не могу объяснить, почему он оказался в том месте, где был найден. Достаточно сказать, что я сразу понял, что это подлинник, и тут же приступил к его дешифровке. Я пытался восстановить, насколько это возможно, те части, которые были повреждены.
— При первом взгляде я понял, что это не обычный ритуальный текст, хранящийся вместе с большинством мумий. Небольшое исследование показало, что он уникален — абсолютно уникален.

во всех отношениях — и что он датируется поздним периодом правления Сети I».
— Когда он правил? — спросил Барри.
— Примерно триста шестьдесят лет до нашей эры!
— Боже мой! — Барри снова посмотрел на фрагмент с его удивительной свежестью цветов; — Значит, этому предмету более трех тысяч двухсот лет?
— Именно, — кивнул Данбаззар. — Другими словами, он датируется временем, когда искусство мумификации человеческих тел достигло очень высокого уровня совершенства. Однажды, возможно, уже скоро, вы увидите мумию самого Сети в Каирском музее. Вы никогда не забудете величие его черт, сохранённых этим древним искусством на протяжении более трёх тысяч лет. Я упоминаю о высоком уровне развития искусства мумификаторов в этот период потому, что содержимое папируса показывает, что это было достигнуто благодаря долгим годам исследований, и что определённая группа учёных, тесно связанных с дворцом фараона, стремилась к ещё более удивительным результатам.
— Я обнаружил, что он состоит из двух частей. Первая, к счастью, почти полная, а вторая, как видите, лишена большей части текста. Не могу даже предположить, насколько много пропало, но думаю, что от этой точки, — он наклонился и положил длинный палец на папирус, — до конца, где он порван, приходится примерно двести восемьдесят лет. На нём указаны имена, или, как мы должны сказать, подписи, шести поколений жрецов.
— Первая, более короткая часть, написанная, если я не ошибаюсь, в конце правления Сети, гласит, что в соответствии с желаниями одного учёного верховного жреца храма Амона-Ра в Фивах и с согласия фараона была предпринята попытка доказать, что не только физическое тело, но и сама человеческая жизнь могут быть сохранены бессрочно при особых условиях.
— Что! — недоверчиво воскликнул Барри. — Что живого человека можно было мумифицировать и оставить в живых?
— Этот жрец, — ответил Данбаззар, — упомянутый в папирусе — его имя ничего для вас не значит, — считал, что совершил совершенствование процесса для достижения этого! Всё это было следствием того особого эгоизма, присущего древним египтянам. И, без сомнения, таким образом он заинтересовал фараона своими экспериментами.
— Вы понимаете, что я имею в виду? Статуи и записи, которые сохранили для потомков основные события прошлых правлений, оказались недостаточными, чтобы рассказать…

Наступают века величия Сети I! Ради его славы должен остаться живой свидетель, который будет свидетельствовать об древнем великолепии Египта. Об этом говорится в начале папируса, после чего рассказывается, что для этой высокой чести была выбрана красивая пленница, принадлежавшая к окружению царицы.

— Высокая честь! — воскликнул Барри. — Вы хотите сказать, её выбрали для казни?

Данбаззар слегка улыбнулся.

— Поскольку говорится, что она была чрезвычайно красива и обладала совершенной фигурой, — признал он, — вполне возможно, что при выборе сыграло роль чувство ревности. В любом случае, по какой-то причине была выбрана именно эта девушка; в тексте она называется Залифея, принцесса Уну, захваченная в плен во время войн Сети. Поскольку египтологам так и не удалось определить местоположение острова Уну, мы даже не можем догадаться о национальности Залифеи. Но, возможно, она происходила из окрестностей Кипра.

— А теперь… — он замолчал, подняв палец, — не упоминается природа процесса, с помощью которого достигалось состояние приостановки жизни, а также способ, с помощью которого оно должно было быть прекращено или человек пробужден. Этот папирус, — он опустил палец и снова указал, — представляет собой лишь краткое описание того, что в соответствии с желанием фараона принцесса Залифея была выбрана для этой высокой чести и погребена в определенной гробнице под присмотром группы жрецов, назначенных хранителями.

— Были выделены определенные средства на содержание небольшого храма, расположенного рядом с гробницей, и началось одно из самых необычных экспериментов, когда-либо предпринимаемых человеком.

— Но, — возразил Барри, — хотя я и не могу оспорить подлинность этого текста, это… ну, как мне сказать?.. Это настоящий кошмар — сон сумасшедшего, который, к сожалению, обладал достаточной властью, чтобы осуществить свои замыслы и приговорить эту бедную девушку к жизни в мучениях! Слава богу, мы живем в эпоху настоящей цивилизации!

Его отец посмотрел ему в глаза и сказал:

— Не суди, пока не услышишь все факты. Цивилизация Древнего Египта была более реальной и высокой, чем ты можешь себе представить.

— Это правда, — продолжил Данбаззар, не обращая внимания на критику Барри, — как подтверждает вторая часть папируса. Она охватывает примерно правление семи царей. С тех пор время привело к тому, что весь папирус приобрел более-менее однородный цвет. Фактически, некоторые более ранние

Цвета на этом папирусе ярче, чем на более поздних образцах, но здесь — он подошел к столу — мы переходим от примерно 1365 года до примерно 1200 года до н.э. Обязанностью жрецов, к которой они были присягнуть, было осматривать спящую Залитею в определенные периоды времени; по моим оценкам, эти периоды сменяли друг друга каждые пятьдесят лет.
— Вы хотите её разбудить? — спросил Барри.
— Конечно! — ответил Данбаззар. — Им была передана определенная формула, с помощью которой, по мнению её создателя, можно было вывести спящую женщину из транса. Их обязанностью было в определенные даты записывать результаты. У нас здесь пять таких записей, охватывающих, по моим оценкам, период примерно в двести пятьдесят лет. Как видите, каждая запись расположена в отведенном для неё пространстве; без сомнения, каждая из них написана разным писцом и имеет характерные особенности того периода, в котором она была создана. Каждая запись также содержит своего рода «подпись» главного жреца, занимавшего эту должность в то время. Хотя формулировки немного различаются, все записи совпадают. Последняя из них, то есть та, что сохранилась, гласит то же самое, что и остальные, и подтверждается трьмя свидетелями — жрецами храма — что в то время принцесса Залитея все еще была жива!
— Боже мой! — воскликнул Барри. — Это просто невероятно! Не поймите меня неправильно! Я не сомневаюсь в вашем переводе или в подлинности этих записей! Но должна быть какая-то ошибка!
— Вы имеете право так думать, — признал Данбаззар. — Именно потому, что я сам так думал, я позволил пройти несколько лет, прежде чем предложить вашему отцу то, что я сегодня вечером ему предложил. За это время я не сидел сложа руки. Мой надежный агент в Египте, используя информацию, которую я мог ему дать, тайно вел поиски, и двенадцать месяцев назад его усилия увенчались успехом.
— Что же он искал? — спросил Барри.
— Он искал гробницу Залитеи! Видите, обычный археолог вряд ли обратил бы на неё внимание — её историческая значимость была незначительной, за исключением её связи с этим папирусом.
— Вы хотите сказать, что он её нашел? — удивленно спросил Барри.
— Да, он её нашел! — ответил Данбаззар. — Такая гробница действительно существует!
— Понимаете ли вы, Барри? — взволнованно сказал Джон Камберленд. — Понимаете ли вы, что это может означать?
Барри в замешательстве переводил взгляд с отца на Данбаззара, а затем уставился на папирус на столе.

— Я работал над этим всю прошлую зиму, — тихо продолжил Данбаззар. — Я нашёл путь внутрь… но меня остановил огромный каменный рычаг.
— Ты хочешь сказать, — растерянно проговорил Барри, — что провёл прошлую зиму в Египте, действительно занимаясь раскопками?
— Да, именно так! У меня не было разрешения на раскопки. Но я объяснил вашему отцу свою методику. Я надеялся вернуться в этот сезон, но финансы не позволяют. Завершить эти раскопки будет чрезвычайно дорого. Но тот, кто это сделает, прославится.
— Если, — продолжил Джон Камберленд, — она прожила триста лет, Барри, почему бы ей не прожить три тысячи?
— Но, папа, — сказал Барри, — это же полная безумие!
— Похоже на то, — серьёзно признал Данбаззар; — но пять поколений учёных, чьи имена здесь указаны, свидетельствуют об этом. Неужели мы должны предполагать, что все они лгали? Если да, то с какой целью? Я нашёл гробницу — нераскрытую, нетронутую!
Но внимание Барри снова отвлеклось, и слова доходили до него лишь смутно. Он внимательно смотрел на изящную фигуру на папирусе, которая вызывала в нём столь странные воспоминания. Затем он повернулся к Данбаззару и, положив палец на соответствующую часть записи, спросил:
— Что это значит? Это символ?
— Нет, — ответил тот. — Справа от фигуры вы увидите что-то вроде картуша. Однако я не смог его идентифицировать. Переведённое название означает: «Та, что спит, но пробудится». Поэтому я считаю, что это портрет принцессы Залитеи.

ГЛАВА VIII.
ОСОБЫЕ МНЕНИЯ

— В прошлый раз, когда появился этот человек по имени Данбаззар, — сказала графиня Колонна, — в итоге приехал грузовик и десять человек. Входные двери сорвали с петель, и в библиотеку принесли каменную статую размером с Статую Свободы.
— Не думаю, что это повторится на этот раз, Микки, — заверил её Барри.
— Надеюсь, что нет, — ответила она. — Мне не нравится Данбаззар. Я всегда представляю его живущим в хареме.
— Я ещё не встречал этого спортсмена, — сказал Джим Сейкерс, — но сегодня вечером я зайду в Университетский клуб и внимательно его рассмотрю. Если мне он не понравится, Барри, я без колебаний посоветую тебе отказаться от него. С другой стороны, возможно, он произведёт на меня хорошее впечатление. И, чтобы быть справедливым по отношению к нему, если это окажется так, я сразу же сообщу тебе своё мнение.
— Спасибо, — ответил Барри. — Я буду в крайне беспокойном состоянии, пока не узнаю твоё мнение.
— Это совершенно естественно, — согласился Джим; — но обещаю не держать тебя в неопределённости.
— Мне кажется, молодой Сейкерс, — перебила его тётя Микки, — что нас с тобой намеренно держат в неведении по этому поводу. У этого молодого Камберленда есть тайный глаз… Это его левый!
Барри засмеялся.
— Ты попала в точку, Микки, — признал он. — У Данбаззара есть предложение, о котором я пообещал ничего не говорить. Это очень странное дело… более того, даже странное до крайности; но сегодня вечером я узнаю об этом больше. Папа пригласил его присоединиться к нам в Университетском клубе вместе с доктором Риттенбургом из Смитсоновского института, Хорасом Пейном, высоким восточником, и старым другом папы — доктором Блэквеллом из Йельского университета.
— Какая безумная вечеринка! — прокомментировал Джим. — Полагаю, после ужина вы собираетесь пойти в «Эрл Кэрролл Ванитиз»?

— Наоборот, — заверил его Барри, — мы направляемся к Данбаззару.
— Вы не сможете обмануть меня, — презрительно воскликнул Джим. — Я вижу доктора Риттенбурга и профессора Блэквелла, танцующих до поздней ночи в каком-то маленьком, но дорогом кабаре. Я вижу вас всех: с усталыми глазами, покрасневших от вина, в ужасном состоянии, пьющих завтрак в ресторане „Чайлдс“ на Пятой авеню, пока утреннее солнце освещает конец вашего разврата. Барри, мне жаль, но вы идете слишком быстро.
Однако ужин оказался более удачным, чем предполагал Джим. Отец Барри никогда раньше не доверял ему столь сильно в отношении своего хобби, и при других обстоятельствах он, безусловно, пришел бы с намерением скучать. Но компания оказалась настолько забавной, что он с удивлением обнаружил, как быстро летит время.
Хорас Пейн, знаменитый востоковед, оказался именно таким, каким его ожидал Джим: сухим, медлительным ученым, чьим единственным увлечением была его специальность. Но доктор Риттенбург оказался комиком, способным порадовать Джима. Это был маленький круглый человек — настоящая иллюстрация кривизн. У него было круглое красное лицо, круглая лысая голова и очень круглые очки. Он и профессор Блэквелл сумели поддерживать атмосферу постоянного смеха в компании; ведь профессор Блэквелл, высокий, худой и мрачный, обладал, как знал Барри, неисчерпаемым запасом остроумия.
Данбаззар тоже оказался прекрасным собеседником. Казалось, не было в мире, цивилизованном или диком, места, которое бы он не посетил — от истоков Амазонки до монастырей Тибета. Однако настоящая цель встречи была обсуждена только тогда, когда компания перешла в библиотеку клуба. Здесь, когда они сели в уголке, Барри наблюдал за Джимом. Сдерживая свое обещание, тот «ворвался» туда. С преувеличенным видом секретности, в духе Чарли Чаплина, он пробирался по галерее наверху, быстро отворачиваясь каждый раз, когда кто-то из присутствующих поднимал взгляд, явно пытаясь найти какую-то книгу, которую так и не находил. Присев низко за перилами, так что были видны только верхняя часть его головы и глаза, он внимательно смотрел вниз. Эту удивительную пантомиму прервало решение компании отложить серьезные обсуждения до квартиры Данбаззара.
Но когда они покинули клуб и сели в большую машину Джона Камберленда, которая ждала снаружи, Джим Сейкерс, с лицом, скрытым под вечерней газетой, шляпой…

Край капюшона опускался на мрачные черты лица; он стоял рядом со ступенями и внимательно наблюдал. По словам Барри, в квартире Данбаззара хранилось множество буквально бесценных предметов — каждый из них был уникален и незаменим, и любой из них можно было бы продать снова и снова за огромные суммы. Привыкший к аккуратности коллекции своего отца, он ожидал увидеть что-то подобное, хотя, вероятно, в меньших масштабах. Адрес оказался расположенным среди самого шумного района Нью-Йорка. Ранее он считал, что это странное место для проживания. Но он не учел того, что Данбаззар живет на крыше. Отсюда, словно священник бога Бела, высоко над всеми окружающими зданиями, Данбаззар смотрел вниз на оживленные улицы, тысячи освещенных окон и огромные рекламные щиты. Его квартира почти напоминала бунгало: с веранды можно было перейти в своего рода японский сад с цветущими вьющимися растениями и извилистыми колючими кактусами. К большому пруду можно было добраться через лоджию; в нем плавали золотистые карпы. Из небольших беседок вдоль стен открывался вид на тихий Нью-Йорк. Гостей обслуживал арабский слуга, который, по-видимому, не знал ни слова по-английски. Вскоре они вошли в большую низкую комнату, где хранилась знаменитая коллекция. Здесь Барри был поражен. Ценность статуэток, ваз, мумий, сундуков, ювелирных изделий и других безымянных реликвий Египта была неоспорима. Но вместо того чтобы быть аккуратно размещенными в витринах и шкафах, они валялись повсюду в полном беспорядке. Великолепно расписанный саркофаг был превращен в шкаф для хранения бутылок шотландского виски, старого бренди, шампанского и других предметов роскоши. Окурки портили отполированный пол. Книги и бумаги валялись повсюду. Все это создавало впечатление магазина подержанных вещей, где кто-то пытался что-то продать. Он не мог скрыть своего удивления и спросил: «Барри, ты когда-нибудь видел что-то подобное?» — тихо спросил его отец. «Никогда!» — признался он. «Эти вещи действительно ценные?» «Ценные!» — воскликнул доктор Риттенбург, стоявший рядом. «В этой комнате целое состояние».

Данбаззар освободил место на большом столе и разложил папирус.
— Ну что ж, господа, — сказал он своим вежливым тоном, — давайте перейдем к делу сегодняшнего вечера. Я дал вам, доктор Риттенбург, и вам, мистер Пейн, возможность изучить и протестировать этот документ. Я ожидаю вашего мнения.
— Я уже предвидел это, — сказал Джон Камберленд голосом, выдававшим сдержанное волнение.
Хорас Пейн вынул сигару из зубов, прочистил горло и продолжил:
— Я знаю мнение профессора Риттенбурга, а он знает мое. Папирус несомненно подлинный. У него есть сходства с Туринским папирусом, на которые я сейчас указаю, как уже указывал их своему другу, доктору Риттенбургу. Что касается утверждений его автора или авторов, у меня нет комментариев. Это выходит за рамки моей компетенции. А, полагаю, — обратившись к Джону Камберленду, — это также выходит за рамки ваших интересов? Я имею в виду, что ваш интерес, как и мой, заключается в самом тексте, а не в том, что в нем написано.
— Отчасти, — ответил Джон Камберленд, бросив быстрый взгляд в сторону Данбаззара.
— Что ж, — продолжил Пейн своим сухим, резким голосом, — я хочу сказать, что аналогом ему является медицинский папирус в Берлине. Никто бы и не подумал составлять на его основе рецепт. Вы согласны со мной, профессор? — обратившись к профессору Блэквеллу.
— Я полностью с вами согласен, — последовал ответ. — Среди прочего, в нем содержится рецепт средства для восстановления волос, которое, гарантирую, сделает Падеревского лысым за две недели.
— Верно, — согласился доктор Риттенбург. — Я считаю всю эту историю со спящей принцессой своего рода религиозным ритуалом, Камберленд, подобным поклонению быку Апису — только он сохраняется по политическим причинам, чтобы обмануть народ и сохранить бессмертное имя Сети. Что-то в этом роде.
— Это совершенно не к делу, господа, — прервал их глубокий голос Данбаззара. — То, что папирус подлинный и, по вашему мнению, относится к временам упомянутого в нем фараона, — вот что интересует мистера Камберленда и меня.
— В этом я уверен.
Доктор Риттенбург энергично кивнул своей круглой головой.
— Я тоже, — признался Хорас Пейн. — Конечно, его публикация вызовет огромный резонанс, и музеи всего мира будут соперничать друг с другом за него.

«Чтобы его получить».
«Они будут торговаться впустую», — ответил Данбаззар. «Мистер Джон Камберленд уже приобрёл его».
«Ах!» — воскликнул доктор Риттенбург. «Но конечно же вы опубликуете копию? Каждый студент в мире имеет право ознакомиться с таким открытием».
Джон Камберленд счастливо улыбнулся. Никакая победа, которую мог принести его бизнес, не сравнивалась с волнением от такого момента.
«В своё время», — сказал он, — «но пока ещё нет».
Затем началась дискуссия о некоторых папирусах, названия которых Барри не знал, и об их сходстве с этим. В дискуссии помогал отличный старый бренди. Два эксперта резко не соглашались друг с другом; но поздно вечером доктор Риттенбург и Горас Пейн ушли, полностью примирившись.
«Теперь, — сказал Джон Камберленд, — с согласия Данбаззара я обсужу этот вопрос с вами, Блэквелл. Ваша специальность скорее физиологическая, чем археологическая. У нас уже есть мнение экспертов относительно самого папируса, и теперь мы хотели бы услышать ваше мнение о целесообразности утверждений, изложенных в нём».
Молчаливый араб наполнил бокалы гостей, кроме бокала профессора; ведь Блэквелл, уже погружённый в свои мысли, махнул ему рукой, чтобы тот отошёл. Этот выдающийся учёный был высоким мужчиной, хотя и не таким высоким, как Данбаззар, и крепкого телосложения. У него была чисто выбритая кожа, длинный крепкий нос; волосы, уже начавшие седеть, небрежно были зачёсаны назад с высокого лба. Его одежда лучше подошла бы кому-то другому, чем профессору; на его смокинге был низкий двойной воротник, что позволяло видеть его очень развитый язычок.
Его глаза за толстыми стёклами очков напоминали два знака вопроса.
«Я никогда не спешу с выводами», — начал он, задумчиво выбирая сигару из коробки, которую Данбаззар подвинул по столу в его сторону. Коробка была древнеегипетской редкостью, но профессор Блэквелл даже не заметил этого: его мысли были где-то в другом месте.
«Жизнь, — продолжил он, — рассмотренная в абстракции, — это единственное, о чём наука ничего не знает. Адольф Вайсман утверждал, что продолжительность жизни зависит от адаптации к внешним условиям. Мы можем взять в пример…»

Это то, что иногда называют «пшеницей мумий». Лично я не могу подтвердить достоверность этих рассказов.
— Я могу, — серьезно сказал Данбаззар. — Я сам видел зерна пшеницы, взятые из гробницы четырнадцатой династии и выращенные.
— Они дали урожай? — спросил профессор.
— Нет, — признал Данбаззар. — Они выросли до высоты шести дюймов, оставаясь очень нежными и зелеными, а затем умерли.
— Верно, верно, — промурлыкал профессор, — но жизненная сила все же присутствовала — дремлющая, но присутствовала. Есть случай лягушки, заключенной в пещере на протяжении нескольких поколений; об этом свидетельствовали авторитетные люди. А я когда-то в Индии осмотрел факира, который утверждал, что способен отделить свою душу от тела. В таких условиях он выглядел мертвым и мог существовать в течение длительного времени без еды и питья. Вопрос заключается в том, могут ли ткани сохраняться в течение столь долгого времени, как указано здесь, — он кивнул в сторону папируса.
— Если это возможно на протяжении трехсот лет, почему бы и не на три тысячи? — спросил Джон Камберленд.
— Верно, верно, — промурлыкал профессор; — но, к сожалению, этот факт основан на том, что можно назвать «слухами». Люди, которые это записали, уже давно умерли, нужно помнить об этом!
Наступила короткая пауза, которую нарушил Данбаззар:
— Вы когда-нибудь видели мумию Сети I? — спросил он своим глубоким, внушительным голосом.
— Да, — медленно поднял взгляд профессор Блэквелл. — Как ни странно, я как раз думал о нем. Он, конечно, жил примерно в ту же эпоху, что и принцесса Залитея, и состояние его мумии действительно поразительно. Но метод мумификации, использованный для Сети, невозможно применить к живому человеку. Однако это очень интересно — очень интересно. Один немецкий физиолог, которого я недавно встретил в Берлине — я забыл его имя, но это был очень образованный человек — хотел провести подобный эксперимент, хотя бы в небольших масштабах, на гипнотизированном субъекте. Конечно, сложность заключалась в поиске такого субъекта.
— Естественно! — засмеялся Барри.
Профессор взглянул на него поверх очков. Затем продолжил:
— Я указал своему немецкому знакомому, — продолжил он, — что в таких условиях процессы разложения неизбежно будут продолжаться.

— И если в этих необычных утверждениях, содержащихся в этом папирусе, есть хоть какая-то доля правды, я могу только предположить, что должна была существовать какая-то формула для контроля за этими процессами. Конечно, это крайне эмпирический подход. Нельзя всерьез рассматривать подобные вещи в рамках современной науки — это приведет к катастрофе.
— Тем не менее, — сказал Данбаззар, — вы правы: такая формула действительно существовала.
— Ах! — воскликнул Джон Камберленд. — Если бы только мы могли ее найти!
— Я уже нашел ее, — спокойно ответил Данбаззар.
— Что?
— Я получил ее в то же время, когда получил и этот другой папирус. Она хранится в том сейфе вон там.
— Тогда все решено, — сказал Камберленд, вставая. — Мои другие планы уже составлены. Сколько, по вашему мнению, потребуется средств на финансирование экспедиции, Данбаззар?
— Двести тысяч долларов, — был немедленный ответ.
— Будьте готовы через две недели, — сказал Камберленд. — Я должен отправиться в путь тогда или отложить поездку до следующего сезона.

ГЛАВА IX.
В путь в Египет

— У некоторых людей просто нелепая удача, — возразил Джим Сейкерс. — С детства я мечтал побывать внутри Сфинкса.
— Бедный идиот! — сказал Барри. — Сфинкс — это цельное здание. Ты имеешь в виду внутреннюю часть пирамиды!
— Не спеши, — отчитал его Джим. — Мои амбиции не похожи на амбиции обычного человека. Любой дурак может побывать внутри пирамиды, если ему повезёт попасть в Египет. Меня не привлекает ничего столь обыденного. Я говорил и повторяю: моя мечта — побывать внутри Сфинкса. Надеюсь, я ясно выразился.
— Ты на каждом шагу демонстрируешь своё ужасное невежество, — сказал Барри. — Если бы ты мог две минуты подумать ясно, сосредоточься на том, что я собираюсь сказать. Все, кажется, считают, что мне нужны каникулы, и папа решил поехать в Египет и провести там начало зимы.
— Какой же он счастливчик, — пробормотал Джим.
— Он хочет, чтобы я поехал с ним, — продолжил Барри. — А поскольку я никогда раньше не выезжал из Америки, эта идея мне довольно нравится...
— Довольно нравится! — эхом отозвался Джим. — О, какая равнодушная молодёжь сегодняшнего поколения! Я бы радовался целый час без остановки, если бы моему уважаемому родителю удалось на неделю оторваться от Уолл-стрит!
— Короче говоря, — терпеливо продолжил Барри, — суть в том, что я собираюсь поехать в Египет, и это будет на следующей неделе.
— Это ужасно, — заявил Джим. — Подумайте о сломанных сердцах в Нью-Йорке. К тому же, а как же принцесса?
— Именно о принцессе я и хочу с вами поговорить, — ответил Барри. — Несколько человек, включая вас, пытались убедить меня, что я страдаю иллюзиями относительно этой девушки. Но я по-прежнему абсолютно уверен, что видел её — точно дважды, возможно, трижды. Я хочу спросить вас: иногда, когда вы будете в тех краях, постарайтесь что-нибудь выяснить.

— Ты имеешь в виду, — предположил Джим, — зайти к мистеру Брауну и сказать, что я звонил по поводу электрического освещения, или оплаты за Форд, или чего-то в этом роде?
— Что-то в этом роде, — согласился Барри. — Делай как считаешь, но будь осторожен. А если узнаешь что-нибудь, пришли мне телеграмму. Я не могу указать тебе маршрут. Когда мы доберёмся до места на Ниле, где собираемся разбить лагерь, я сообщу тебе.
— Считай, что сделано, — сказал Джим. — А теперь у меня есть просьба. Принеси мне большую бутылку, наполненную песком из неизменной пустыни. Рассыпав его в своей ванной и ходя босиком, я смогу представлять, что я сын таинственного Востока. О, Фатима, моя тёмноокая корабль пустыни!
— Выражение „корабль пустыни“, — перебил Барри, — обычно относится к верблюду!
— Я говорю о верблюде, — заверил его Джим. — Привязанность араба к своему верблюду — это исторический факт.
— Ты думаешь о его лошади!
— Я не думаю о его лошади! — воскликнул Джим. — У араба, о котором я говорю, нет лошади, у него есть верблюд.
И вот: — Что за шум? — спросил глубокий голос.
В комнату вошла тётя Микки, неся большой ящик для шляп.
— Привет! Микки! — воскликнул Барри. — Опять ходила за покупками?
— Да, — ответила она. — Это только что прибыло. Лучшее, что смог сделать для меня Доббс.
Открыв ящик, она достала солнечный шлем ослепительно-белого цвета, украшенный серебряной, фиолетовой и мароны лентой.
— Потрясающе! — воскликнул Джим. — Это для Барри?
— Да, — твёрдо ответила тётя Микки. — Очень важно, чтобы он не подвергал свой череп воздействию солнечных лучей. Джон всегда носит шлем на Востоке.
— Я знаю, что он так делает, — с сожалением признал Барри, рассматривая этот «шедевр». — Но тот, что он носит, — это обычная шляпа без лент. Ну что ж! Подходит ли он по размеру?
Он примерил его.
— По-настоящему умные люди, — прокомментировал Джим, — носят перо — маленькое, аккуратное перо — причёсанное прямо над левым ухом. Мне говорили, что все...

Я буду носить их в этом сезоне. Разве они не сказали тебе об этом в „Доббсе“, Микки?
„Они сказали мне много всего“, — ответил Микки, зажигая сигарету. — „И есть ещё много вещей, которые я мог бы тебе сказать!“
„Я знаю“, — сказал он. — „Моё невежество просто ужасно. Но по одному вопросу мы согласны: я действительно знаю, как одеваться. К тому же я не просто надеваю одежду — я ношу её! Позвольте мне, Барри.“
Он поднял руки и поправил шлем под углом над правым ухом Барри, затем отступил на шаг, чтобы оценить результат.
„Лучше“, — пробормотал он. — „Лучше. Это стиль британской армии. Конечно…“ Он снова взял шлем и наклонил его вперед. — „Есть ещё стиль раджи, очень популярный в Индии, а также…“
Он собирался продолжить свои эксперименты, но Барри шутливо, но сильно ударил его в грудь.
„А ещё есть полный предел“, — сказал он. — „И ты каждый раз его достигаешь, Джим.“
В целом период подготовки был для Барри захватывающим. Его отец был опытным путешественником, и под его руководством Барри собрал всё необходимое для путешествия. По совету Данбаззара большую часть снаряжения для лагеря, огнестрельное оружие и прочее оборудование они собирали в Лондоне. Данбаззар составил подробный список всего необходимого, и Барри с восторгом читал его.
Папирус исчез в большом сейфе Данбаззара, и Барри часто задумывался, не обманула ли его фантазия относительно портрета принцессы Залитеи. Он потерял надежду когда-либо снова увидеть эту девушку из своих мечтаний; но судьба приготовила для него ещё один необычный сюрприз, и это произошло следующим образом:
Профессор Блэквелл отправлялся в Европу на неделю раньше них и позже присоединился к группе в Египте. Из-за строгой секретности относительно цели экспедиции его научное любопытство было сильно возбуждено, и он согласился присутствовать при открытии гробницы, когда наступит время.
Пароход отплыл в полночь, а профессор Блэквелл поужинал в доме Камберлендов перед тем, как сесть на корабль. Барри и его отец пошли с ним на борт, осмотрели его каюту, убедились, что его багаж прибыл целым и невредимым, а затем…

— Нет смысла ждать, — сказал профессор. — Мы отправимся в плавание только через двадцать минут примерно, но у меня такой обычай во время ночных рейсов — ложиться спать. Распаковку я оставляю на утро. Ненавижу всю эту суету и шум!

— Как хотите, Блэквелл, — сказал Джон Камберленд. — Увидимся в Каире... или, если вы поплывете вверх по реке, в Луксоре. Надеюсь, у вас будет приятное путешествие.

Барри и его отец спустились по трапу, помахали в сторону высокого, худощавого профессора, стоявшего наверху, а затем направились вдоль причала к лестнице. Они вышли на уровень улицы практически в тот момент, когда лифт начал подниматься.

Через железную решетку кабины смотрела девушка; по-видимому, она смотрела прямо на Барри.

Он застыл на месте, уставился на поднимающийся лифт, а затем, не дав объяснений отцу, развернулся и бросился обратно по лестнице, словно сумасшедший!

Его поведение было настолько необычным, что таможенник перегородил ему путь наверху.

— Пожалуйста, отойдите! — задыхаясь, сказал Барри. — Я видел кое-кого, с кем хочу поговорить... должен поговорить!

— Спокойно, спокойно! — настойчиво преграждал ему путь крепкий мужчина. — Подождите минутку! От кого вы убегаете?

— Я ни от кого не убегаю! — сердито крикнул Барри. — Пропустите меня! Я хочу сесть на корабль.

— Спокойно! — повторил мужчина. — Вы не можете сесть на корабль. Последние посетители только что вышли на берег. Через три минуты трап освободится...

И тут на место происшествия прибыл Джон Камберленд, еще более запыхавшийся, чем Барри.

— Что случилось? — спросил он, а затем, обращаясь к мужчине, сказал: — Все в порядке. Меня зовут Джон Камберленд. Мой сын увидел кого-то, кого, по его мнению, он знает.

— Вы можете догадаться, кто это! — ответил тот. — И я снова ее потерял!

Проскользнув мимо озадаченного таможенника, он помчался вдоль причала.

Кроме восторга и удивления среди зрителей, его ожидало лишь разочарование. Конечно! Он опоздал! И он был абсолютно уверен, что на этот раз ошибся не мог! Неужели она села на лайнер?.. Уезжает из Америки... по-прежнему недоступная, скрытная до самого конца!

Ему помешали добраться до трапа. Когда он бежал вверх по трапу, прозвучал приказ: «Убирайтесь!» Поняв, что всё бесполезно, он развернулся и вернулся туда, где ждал его отец. Его поведение было сдержанным. По дороге домой Джон Камберленд проявлял большое сочувствие, но в душе радовался тому, что поездка в Египет станет хорошим отвлекающим фактором, который, по его мнению, сыну очень нужен. Он всё больше беспокоился из-за этой странной одержимости Барри.

Мы — не что иное, как ряд движущихся теней, появляющихся и исчезающих; они кружатся вокруг фонаря, освещённого солнцем, в полночь, под руководством Владыки Шоу.

У Владыки Шоу было ещё множество странных трюков и иллюзий. Но ни Барри, ни Джон Камберленд, будучи простыми смертными, не могли узнать, что происходит за кулисами. Следующая неделя пролетела, словно лихорадочный сон — время на таких мероприятиях кажется таким текучим. Наступила ночь их отъезда в Египет.

Чтобы попрощаться с ними, собралась огромная толпа друзей. Тётя Микки выглядела более строгой, чем обычно, и была полна мрачных предположений относительно пропавшего багажа (который, конечно же, находился в безопасности на корабле). «Чистите зубы водой из Виши», — был её последний совет Барри. «Как только вы покинете Англию, вся вода станет ядом». Затем последовали прощальные крики; Данбаззар, Барри и Джон Камберленд стояли у перил, пока лайнер медленно отходил от причала. Много аплодисментов и махания шляпами. Большое волнение, за которым последовало уныние. И над всем этим раздался громкий крик Джима Сейкерса, стоявшего без шапки далеко внизу с мегафоном в руках: «Не забудь, Барри! Бутылку „Вечной пустыни“! Я — храбрый и свободный араб!»

ГЛАВА X.
КАИР

С балкона отеля «Шепхердс» Барри с восхищением наблюдал за жизнью на улице внизу. Это был Каир! — настоящий, но менее великолепный, чем он его себе представлял. Продавцы метелок для прогоняния мух, невероятно древних скорпионов, ожерелий из гробниц цариц, красных тапочек, всевозможных изделий из Бирмингема шумно торговались группой под ним. Они протягивали свои товары сквозь перила у его ног. Инстинкты этих людей были поразительными. Его отца никогда не пытались так обмануть. Торговцы на тротуаре бросали на него один взгляд, грустно улыбались и уходили. А вот Данбаззара они, казалось, опасались до смерти.

Прохожие привлекали его внимание. Он научился отличать местных жителей от туристов, распознавать особый вид отстраненности, тот спокойный фатализм, который является отличительной чертой Африки. Он также привык к тарбушам, которые носили британские офицеры. Сначала он принимал их всех за турок. Но он ещё не совсем примирился с наличием нагруженных верблюдов и роскошных автомобилей на одной улице.

В некоторых автомобилях он видел женщин в вуалях; их длинные темные глаза возбуждали его. Каждый раз, когда проезжал такой автомобиль, он с нетерпением наклонялся вперед, надеясь увидеть знакомый взгляд.

Во время путешествия он отчасти избавился от этого странного увлечения, но Египет вновь пробудил его мечты.

Сегодня вечером он рано оделся и теперь, попивая коктейль, сидел в ожидании отца. Было ещё слишком жарко для большого наплыва туристов, но авангард уже прибыл. На нескольких столиках рядом с ним лежали путеводители. Какой бы правительственной власти — турецкой, французской, британской или египетской — люди ни подчинялись временами, все знают, что на самом деле Египет принадлежит компании Thomas Cook & Son.

Сегодня вечером ожидалось возвращение Данбаззара из Луксора, где он должен был выбрать место для действий и проверить информацию, предоставленную его…

Этот агент, по имени Хассан эс-Сугра, встретил его там четыре дня назад и теперь возвращался с ним в Каир.
Джон Камберленд был крайне взволнован весь день, и Барри — не менее. До сих пор Барри так и не понимал до конца, как сильно Египет и все, что с ним связано, влияли на его отца. Это была полная, поглощающая страсть. Джона Камберленда из Нью-Йорка едва можно было узнать в этом живом, бодром человеке с яркими глазами; для него африканский воздух был эликсиром молодости. Он пересек террасу и присоединился к нему.
— Ну что, Барри, — сказал он, — уже ли заклятие Нила овладело тобой?
— Да, папа, — признался Барри, глядя на здорово загоревшее лицо отца. — Я просто не могу дождаться начала работы. Сегодня я снова ходил посмотреть на мумию Сети; до сих пор мне трудно поверить, что этот человек правил Египтом, цивилизованной страной, в то время как в Европе жили дикари, а Американский континент, вероятно, представлял собой смешение гор, лесов, болот и рек. Этот человек не был дикарем — он был правителем огромной силы и ума.
— Конечно, он им был, — согласился Джон Камберленд, кивнув знакомому, поднимавшемуся по ступеням. — Мы очень гордимся нашей новой мудростью, Барри. Интересно, насколько она превосходит старую?
— Я не совсем верил в ваши надежды на успех, — продолжил Барри, — но образ Сети заставляет меня разделить их. Он лежит здесь, чтобы все могли его видеть. Вчера я смотрел на него почти полчаса и понял, что он, вероятно, знал принцессу Залитею и, возможно, неоднократно разговаривал с ней! Папа, я просто схожу с ума от нетерпения начать работу! Разве Данбаззар не опаздывает?
Джон Камберленд взглянул на часы:
— Нет, — ответил он. — Поезд прибыл около десяти минут назад. Он должен быть здесь в любую минуту.
И ещё не закончив говорить, к ступеням подъехала арабская коляска, и из неё вышел Данбаззар.
На нем был белый костюм из драпа; пиджак был сшит в форме туники и застегивался прямо до шеи. Его светло-серая фетровая шляпа с очень широкими полями напоминала о Западе на этом восточном фоне. Его бледная кожа приобрела темный, равномерный оттенок загара; благодаря орлиным чертам лица он казался более типичным представителем Востока, чем любой из каирцев вокруг.
Его взгляд нашел Джона Камберленда на террасе, и он медленным, изящным жестом поднял правую руку. Второй путешественник спустился вниз.

Он вышел из кареты и последовал за Данбаззаром по ступеням. Это был эстетично выглядящий египтянин в черном плаще и белом тюрбане; он был стройным, с мелкими изящными чертами лица и нежными глазами, подобными глазам газели. У него была дубовая трость, и он обладал особым величием, совершенно отличным от величия Данбаззара, но в своем роде также впечатляющим. Джон Камберленд с энтузиазмом вскочил и протянул руку. «Все в порядке?» — спросил он. «Все хорошо», — ответил Данбаззар, затем повернулся и поздоровался с Барри. «Я хочу, чтобы вы познакомились с нашим начальником штаба, Хассаном эс-Сугрой. То, чего я не знаю о Долине царей, Хассан может нам рассказать». Хассан глубоко поклонился, и Данбаззар разрешил ему сесть. Он тихо сел на стул немного в стороне от остальных и стал ждать, пока к нему обратятся. Джон Камберленд огляделся, чтобы убедиться, что их никто не может услышать, и спросил: «Сколько у вас людей?» «У Хассана есть пятнадцать человек», — был ответ. «Большинство из них уже в Луксоре». «Никаких подозрений не возникло?» «Абсолютно никаких», — заверил его Данбаззар. «Пока что не было ни малейших проблем». «Полагаю, эти люди сейчас живут в Луксоре?» — спросил Барри. «Да. В местном квартале, где у большинства из них есть друзья; ведь все они археологи и привыкли к такой работе». «Мы выпьем коктейли у меня в номере», — сказал Джон Камберленд. «Никогда не знаешь, кто может нас подслушать». Группа поднялась наверх в номер Камберленда, откуда открывался вид на романтические сады отеля, и были заказаны коктейли. Хассан эс-Сугра был преданным мусульманином, который совершил паломничество в Мекку. Он пил кофе; когда вскоре появился официант, он взял кофе с собой на балкон и, уходя, глубоко поклонился. «Это загадочный человек!» — сказал Барри. Данбаззар пристально посмотрел на него и сказал: «Вы правы. Он действительно очень загадочен. Но он занимает какую-то должность в мусульманском мире, что позволяет ему полностью контролировать местных жителей. Он лучший специалист в Египте для выполнения подобных задач. Он умеет добиваться результата».

Что ни вы, ни я не смогли бы с этим справиться, даже потратив миллион долларов. Да, сэр, Хассан эс-Сугра стоит своего веса в золоте, и он прекрасно разбирается во всем этом.
— Отлично! — прокомментировал Джон Камберленд. — Я знаю таких людей и верю вам. Разве он когда-то не работал вместе с Флиндерсом Петри?
— Гробница? — с нетерпением спросил Барри Камберленд. — Её никто не трогал?
Данбаззар встал, медленно подошел к боковому столику и высыпал пепел в тарелку. Затем он обернулся и сказал:
— Она совершенно нетронута. Вход, который я закрыл, почти полностью скрыт песком. Можете быть спокойны. Никто её не трогал.
— Боже! — Барри ударил себя рукой по колену. — Это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой! Но как Хассан вообще смог определить гробницу? Откуда у него была уверенность? Как вы можете быть уверены?
— Можете быть уверены, что я проверил все перед началом работы, — спокойно ответил Данбаззар. — Но в любом случае Хассан никогда не ошибается. Вы помните картуш на папирусе? Это не был символ ни одного фараона или члена какой-либо известной королевской семьи. Очевидно, он предназначался для изображения принцессы Залитеи.
Он наклонился над столиком, за которым сидели Джон Камберленд и его сын. Карандашом он набросал на лежавшей там газете контур четырех фигур.
— Мы согласны, — сказал он, подняв взгляд, — что это означает: «Та, что спит, но проснется». И мистер Пейн, и доктор Риттенбург проверили это.
— Ну что ж! — с нетерпением сказал Барри.
— Ну что ж! — Данбаззар убрал карандаш в карман своей туники. — Та же надпись высечена на скале у входа в гробницу!
— Я иногда задумывался, — сказал Джон Камберленд, — почему её так долго игнорировали.
Данбаззар посмотрел на него некоторое время, а затем спросил:
— Вы когда-нибудь задумывались, сколько гробниц есть в той долине? Зачем тем немногим людям, у которых есть возможности для раскопок, открывать какую-то незначительную гробницу? К тому же гробница находится в малоизвестном месте, почти прямо к северу от Гробниц цариц и на краю западной долины, в более чем полумиле от Гробниц царей. Ближайшим местом, которое посещают обычные туристы, являются гробницы царицы Нефертари и Сета.

Ра, жена Сети I. Именно там, как я думал, мы сможем её найти.
В семи милях к западу, примерно в полутора милях к северу от караванной дороги из Фаршута в Курну, Хассан разместил наших людей. Там есть небольшая деревня Хаввара, а её шейх — мой хороший друг.
— Когда мы отправляемся? — с нетерпением спросил Барри.
— Не вижу никаких причин, — ответил Данбаззар, — почему бы нам не отправиться в Луксор утром. Будет разумно воспользоваться спокойным временем до начала туристического сезона.
Барри с восхищением смотрел на собеседника. Во время своего короткого пребывания в Каире он посетил Сфинкса — давнюю мечту Джима; он попал внутрь Великой пирамиды и блуждал по захватывающим улицам рынка Муски. Он знал всю ту невообразимую атмосферу, которая окутывает самый современный и яркий отель в Каире, когда ночь опускает свой покров на Египет. Теперь, глядя на Данбаззара, ему казалось, что среди всех тайн, которые знает Нил, этот человек — самая великая из них.
— А теперь я предлагаю обсудить всё с Хассаном, — продолжил Данбаззар. Он встал и громко хлопнул в ладоши. Из тени балкона вышел Хассан эс-Сугра — стройная, внушительная фигура в черном. Он глубоко поклонился у порога.

ГЛАВА XI.
ЛУКСОР

Уровень Нила был высоким. Большая часть территории Мемнонии была непроходима. Колоссы стояли в одиночестве посреди огромного озера, когда Барри прибыл в Луксор. Таким образом он смог увидеть Город Солнца в благоприятных условиях.
Отель «Зимний дворец», чья дерзкая современность стремилась превзойти великолепие великого храма, находился в состоянии полного бездействия. Его роскошные апартаменты, в которых позже, в разгар сезона, звучали бы цитаты с Уолл-стрит, его общественные залы, где вскоре должны были звучать разговоры о ситуации на английских угольных копях и о оптимизме мистера Болдуина, были пусты. Пуста была и скамейка для переводчиков у входа. Не слышно было ни грубых немецких голосов, спорящих из-за мягкой музыки арабских музыкантов или из-за цены на ослов из Курны до Дер-эль-Бахари. Туристических пароходов не было; однако Барри по этому не скучал.
Город Солнца, устало вздыхая после летнего сна, с тоской смотрел вниз, на Нил, откуда в любой момент могла начаться инвазия.
У Барри возникло нечто вроде дружбы к Хассану эс-Сугре. Этот человек его очаровывал. Он был изящен во внешности и чертах лица, мягок в речи и спокоен взглядом; двигался и говорил медленно, всегда оставался спокойным. Но Барри заметил под этой бархатной поверхностью несгибаемую волю и ещё кое-что.
Вечером после прибытия, оставив Данбаззара и Джона Камберленда в отеле, где они изучали приблизительные планы, Барри отправился вместе с Хассаном посмотреть знаменитое зрелище Карнака при свете луны. Вечер был невыносимо жарким. Небо напоминало купол из лазури. Луна была такой, какая могла бы родить Исиду; листья пальм казались вырезанными из эбенового дерева; белизна зданий ослепляла глаза. Из реки доносились тоскливые звуки флейты, а издалека — ритмичные звуки дарабука.
Барри охватило сильное желание жить, желание, можно сказать, вдохнуть необычный аромат этой страны. Он спешил, словно направлялся в офис своего отца в Нью-Йорке. Но…

— Сэр, — сказал Хасан своим мягким, нежным голосом, — нет нужды спешить, к тому же сегодня жарко.
Барри остановился и взглянул на своего спутника. Взгляд его глаз, похожих на глаза газели, встретился с его собственным взглядом. Хасан улыбнулся.
— Всегда, — продолжил он неуверенно, но с полной уверенностью в выражении лица, — всегда джентльмены из Америки и Европы так спешат; особенно джентльмены из Америки. Но времени предостаточно, а жизнь в Египте очень прекрасна для тех, кто умеет отдыхать и наслаждаться ею.
Барри засмеялся.
— Неудивительно, что вы всегда выглядите таким спокойным, — прокомментировал он. — Теперь, когда я об этом подумал, я никогда не видел, чтобы вы спешили.
Хасан протянул свои стройные коричневые руки; его черный посох лежал легко между первым и вторым пальцами левой руки.
— Зачем спешить? — мягко спросил он. — Мы все идем в одном направлении. Зачем нам пытаться обогнать друг друга? Все, что может дать нам жизнь, принадлежит нам сегодня вечером. Давайте наслаждаться этим, ведь этот вечер больше никогда не вернется.
Барри с любопытством смотрел на проявление философских принципов арабских мыслителей, но сдержал свой нетерпеливый шаг и спокойно пошел рядом с достойным египтянином.
Хасан показывал ему интересные места, и по мере их прогулки по улицам Барри понял, что у его спутника много знакомых в Верхнем Египте, которые высоко его ценят. Очень ярким примером этого стало то, что произошло, когда они проходили мимо кафе в местном городке. Несколько мужчин сидели снаружи и курили. Пять из них, увидев приближающуюся фигуру, встали и сделали изящный арабский приветствие правой рукой. Все они были крепкими, высокими мужчинами, отличавшимися от местных жителей. Хасан эс-Сугра серьезно ответил им на приветствие, но они оставались стоять, пока они не прошли мимо кафе.
— Кто были эти люди, Хасан? — спросил Барри.
— Это некоторые из наших раскопщиков, сэр, — ответил Хасан. — Большинство из них уже в лагере; эти — те, кто прибыл позже и отправится туда завтра.
Барри с любопытством посмотрел на изящное, почти женственное лицо своего спутника и, как и много раз раньше, задумался о том, как Хасан эс-Сугра сумел завоевать и сохранить глубокое уважение этих людей.

И так, продолжая свой спокойный путь, они вскоре оказались на древней дороге в Карнак, которая раньше на протяжении целой мили была окружена сфинксами. Тишину теперь нарушал лишь далекий звук флейты и едва слышное биение барабана. Барри тоже замолчал, поражённый дремлющим прошлым, в которое он вторгся. В том месте, где дорога поворачивала налево, в Аллею Рамсов, он увидел огромные тёмные руины и ускорил шаг.

— К счастью, сэр, — сказал Хассан, положив свою тонкую руку на руку Барри, чтобы остановить его поспешность, — что мы смогли начать путешествие, пока Нил был в половодье.

— Почему? — спросил Барри.

— Потому что, — ответил Хассан, — гробница, расположенная на возвышенности, в это время года доступна только сверху и отрезана от тех дорог, по которым обычно приходят люди. Так мы меньше подвержены помехам.

У входа в храм из тени появился Гафир. Барри, законопослушный гражданин, знал, что ему нужно показать здесь билет, но Хассан эс-Сугра отослал его в сторону, поздоровался с стражником, на что тот тоже поздоровался с ним, и они вошли в огромное, тихое здание.

Опять Барри с любопытством взглянул на лицо своего спутника, изящно красивое в лунном свете. Он учился уроку, который каждый, склонный к истине, учится в Египте: учился с меньшим удовлетворением смотреть на поспешно достигнутые успехи современной жизни и испытывать неприятное чувство неполноценности в обществе этого величественного, спокойного, но в то же время величавого араба.

Те, кто послан управлять этими землями, должны быть людьми, иммунными к подобным впечатлениям. В натуре Барри было слишком много поэзии, чтобы он не замечал странного духовного спокойствия, присущего Хассану эс-Сугре (которого тётя Микки быстро бы классифицировала как язычника); секрет этого спокойствия был утерян за многие поколения безуспешных попыток его понять.

Он оказался среди леса огромных колонн; статуи с презрением смотрели на него; а на расписанных стенах вокруг были изображены те фараоны и боги, которых воображение Пьера Лоти изобразило как вечно переговаривающихся друг с другом. В высоких тёмных местах рыскали летучие мыши, а звук какой-то ночной птицы звучал жутко.

Хассан эс-Сугра шёл сквозь таинственную темноту с такой уверенностью, как будто Барри шёл по Пятой авеню, пока они не дошли до…

Большой зал — самый впечатляющий из всех египетских памятников. Казалось, он знал каждый уголок этого места. Гиероглифы не представляли для него никакой тайны. Подняв свою палку, он указал на надпись и медленно перевёл её:

«Я сделал всё возможное для храма Амона, будучи архитектором своего господина. Я установил обелиски; их высота достигала небес. Перед храмом находится пропилей, видимый из города Фивы; также есть пруды и сады с пышными деревьями…»

«Кто написал эту надпись, Хасан?» — спросил Барри.
«Это был первый пророк Амона, — ответил тот, — во времена правления Рамзеса II, сына Сети I».
Барри не ответил. Его охватила новая идея; здание окутала новая магия. Здесь, в этом огромном, великолепном храме, должна была ходить принцесса Залитея! Прекрасная, таинственная девушка прошлого, так похожая на ту другую, которая, безусловно, живёт в настоящем! У него закипела кровь, его охватило нетерпение, и он резко обратился к Хасану:
«Когда мы начнём раскопки?» — внезапно спросил он.
«Надеюсь, господин, послезавтра».
«Хорошо!» — сказал Барри.
Магия Египта проникла в его жилы. Он знал, что что бы ни приготовила для него жизнь, куда бы ни повела его судьба, до самого конца он будет слышать её зов — зов обратно к Нилу.

Позже той же ночью в почти пустом лаунж-зале отеля он завёл разговор с очень уставшим молодым человеком, работавшим в Департаменте ирригации. В менее серьёзных случаях этот молодой человек мог бы стать прекрасным антидотом.
«Это же просто безрадостное место, — заявил он, — вне сезона. Вы долго пробыли в Лондоне?»
«Неделю», — ответил Барри.
«Какой счастливчик!» — вздохнул другой. «Я бы с радостью продал весь Египет, если бы он принадлежал мне, в обмен на неделю в Лондоне. Вы видели какие-нибудь новые представления?»
«Одно-два».
«Чёрт! Я бы ходил на каждое представление каждый вечер! А после представления я бы пошёл в „Kit Cat“ в первую ночь, в „Embassy“ — во вторую, в „Ciro’s“ — в третью. И так далее».

— Правда? — сказал Барри. — Странно! Жизнь в Лондоне, Нью-Йорке или Париже, кажется, совершенно одинаковая. У меня уже много лет нет желания постоянно путешествовать!
— У меня никогда не было возможности устать от этого, — с сожалением ответил другой. — Я сразу после Оксфорда пошёл на войну, сразу после войны — в больницу, а сразу после больницы — в это проклятое место.
— Разве у вас иногда бывают каникулы?
— Иногда, — сказал тот.
Барри рассмеялся над пессимизмом своего знакомого и заказал ещё напитка. Когда официант принёс его:
— Вы здесь не для развлечений, верно? — устало спросил специалист по орошению. — Ведь в Луксоре нет ничего смешного.
— Нет, — осторожно ответил Барри. — Мы с отцом здесь по работе.
— Вы ведь не собираетесь американизировать Египет, правда? — предположил тот.
— Не совсем, — ответил Барри. — У отца есть план по использованию старой караванныной дороги, ведущей к оазису Дахла.
— Зачем? — протянул его знакомый. — Никто не хочет туда ехать!
— Возможно, захотят, — ответил Барри, — если путешествие будет проще.
— Собираетесь построить там отель?
— Я точно не знаю, но мы выезжаем завтра осмотреть местность.
— Удачи! — прошептал специалист по орошению, поднимая свой бокал. — Если я ещё буду жив, когда вы вернётесь, может быть, привезёте мне немного фиников. Это лучшие финики в Египте. Думаю, там не растёт ничего другого.
Их беседу прервало внезапное появление профессора Блэквелла, который должен был прибыть вечером из Асуана и, очевидно, только что приехал.
— Ах! Профессор! — воскликнул Барри, вскакивая. — Рад вас видеть! Отец знает, что вы здесь?
— Нет, — ответил профессор, опускаясь в кресло. — Я только что пришёл.
Барри представил профессора специалисту по орошению, который, предложив купить ещё напитков, удалился в то, что он называл своим «ловушком для мух», мрачно кивнув Барри на прощание.
— Не забудьте финики, — были его последние слова.
Вернувшись в свои комнаты, Барри пригласил профессора Блэквелла войти. Джон Камберленд, сидевший за столом и изучавший карты, встал.

Он с радостью поприветствовал его. Данбаззар, стоя спиной к комнате, смотрел в открытое окно на другой берег Нила, где в свете луны четко вырисовывались ливийские холмы на фоне неба. Он обернулся и устремил пронзительный взгляд на новоприбывших; затем сказал:
— Хасан сообщил мне, — с нетерпением начал Барри, — что мы начинаем операцию в четверг. Это верно?
— Конечно, это верно, — раздался глубокий голос Данбаззара. — Не знаю, кто распространяет эти сведения, но, похоже, некоторые из наших планов просочились наружу. Да, сэр, мы начинаем в четверг.

ГЛАВА XII.
Лагерь в пустыне

Барри вступил в период жизни, сильно отличавшийся от всего, что он когда-либо знал. Лагерь Данбаззара находился в узкой части ущелья к северу от караванных путей, ведущих из Фив в Фаршут. Ещё дальше на севере, видимая из палаток, на вершине горы стояла древняя башня-сторожевая, которую во времена фараонов использовали стражи гробниц. Повсюду вокруг лежали руины каменных хижин, которые, вероятно, служили жилищами этих стражей. Справа, над террасированными, пустынными холмами, покрытыми обломками заброшенных раскопок, возвышалась величественная масса Эль-Курн. Именно здесь, в этом странном уголке, куда никто никогда не заходил, они разместили свою базу операций. Местные рабочие, находившиеся под руководством старшего, который оказался одним из тех, кто сидел снаружи кафе в Луксоре, жили в нескольких милях отсюда, в какой-то разрушенной деревне, где в основном обитали собаки. Жизнь в городах представляла собой нечто новое, но условия в этой пустынной деревне превосходили все, что мог себе представить Барри. Особенно поражала полная отсутствие санитарных удобств; кроме того, он так и не привык к тому, что целая семья, несколько собак, кур и иногда осел могли счастливо жить вместе в одной комнате, размеры которой едва помещали обычный обеденный стол.

Они прибыли в лагерь на закате, хотя пересекли реку утром. Они проехали длинным путем по высоким гребням и через мрачные перевалы, чтобы обнаружить, что местный повар уже приготовил ужин, а Хасан эс-Сугра, который ушел вперед, ждал их. Прежде чем приступить к еде, уставший Барри взобрался на склон ущелья и встал на краю небольшой плато, глядя на розоватый туман, означавший местоположение древнего, далекого Нила. Наступал незабываемый египетский закат. Скалы казались черными пятнами на сером фоне, а небо проходило через удивительные изменения цвета — от нежно-голубого до ракушечно-розового; благодаря какой-то природной магии эти цвета сочетались, создавая фиолетовый отсвет, который является одной из красот этой страны.

Снизу доносился тихий звон кухонных принадлежностей, а где-то лаяла собака — вероятно, в деревне, где разместились рабочие. Началось великое приключение. Сегодня вечером он впервые увидит могилу принцессы Залитеи! Он глубоко вздохнул — это был вздох удовлетворения — и снова спустился по крутому склону обратно в лагерь.
Они ужинали в одной из палаток; Данбаззар считал неразумным привлекать внимание прохожих, которые могли попасться на хребте наверху.
Барри наклонился и вошел в небольшую брезентовую хижину, которая должна была стать его домом на некоторое время. В ту первую ночь здесь царила такая атмосфера, что она навсегда останется у него в памяти как странное воспоминание. На маленьком квадратном столе стояли тарелки с горячим томатным супом (марки Heinz); на столе даже была белая скатерть. Повар — высокий мужчина с бородой из Файюма, постоянно улыбающийся и показывающий свои великолепные зубы — как раз ставил на стол хлеб и кувшин с водой.
Данбаззар, в белой рубашке с расстегнутым воротом, штанах и гетрах, казался совершенно подходящим для этой обстановки. Его бледная кожа приобрела равномерный темный оттенок; его спокойствие было немым ответом на внезапную мысль Барри о том, что все это — какая-то торжественная фарса, сон, из которого он скоро проснется. Джон Камберленд, тоже без пальто, сидел справа от стола. Он взял кусок хлеба и начал энергично его резать, подняв голову при входе Барри.
Было трудно узнать в этом загорелом авантюристе Джона Камберленда из Нью-Йорка; единственным членом группы, который казался не на своем месте, был профессор Блэквелл, сидевший напротив своего друга за столом. На нем была черная куртка из альпаки, и он не снял солнечную шляпу. Он с мрачным неодобрением смотрел на большого жука из семейства жуков-жужелиц, который, по-видимому, был привлечен запахом его супа.
— Ну что, Барри! — поздоровался с ним Джон Камберленд. — Что ты думаешь о наших новых помещениях?
— Отлично! — с улыбкой ответил Барри, садясь на свободный стул. — Если мы будем продолжать в том же духе, мы не умрем с голоду.
Профессор Блэквелл наклонился к нему и прошептал на ухо:
— Алкоголя здесь достаточно, но все эти люди — строгие мусульмане. Мы потеряем их уважение, если они узнают, что мы пьем что-то крепче воды.

Суп был готов:
— Выглянь наружу и скажи Махмуду, что мы готовы к курице, — сказал Джон Камберленд.
Барри кивнул, встал и вышел из палатки. Кухня лагеря располагалась в своего рода пещере у берега ущелья; она напоминала вход в частично открытую гробницу. В отраженном свете виднось сияющее, улыбающееся лицо повара Махмуда. Он улыбался, готовя еду, и пел тихие арабские любовные песни.
У входа в этот маленький туннель, опираясь на свой эбеновый посох, Барри увидел Хассана эс-Сугру, который внимательно наблюдал за действиями повара. В тот же момент он услышал тихий, приятный звук. Казалось, он доносился издалека — сверху, с вершин гор — ритмичное, серебристое звяканье. Он только собирался крикнуть «Махмуд», как Хассан повернулся к нему и поднял руку в знак предупреждения.
Ночь опустилась быстро, темная. В ущелье лежали темные тени; наверху, на скалах и террасах гор, светились огни — там светила луна. Музыкальный звук продолжался без перерыва. Меры предосторожности Данбаззара оказались обоснованными. Барри, словно попавший в мир «Тысячи и одной ночи», стоял молча, прислушиваясь. Это были звуки колокольчиков верблюдов! Высоко над горным хребтом проходила караванная колонна, направлявшаяся из Фив в Фаршут…
После ужина, когда были зажжены трубки и сигары, они собрались на военный совет, сидя за столом в палатке. На этом совете присутствовал Хассан эс-Сугра.
— Хотя никаких мер предосторожности не было проигнорировано, — сказал Данбаззар, — в некоторых кругах, по-видимому, существуют подозрения относительно цели нашего путешествия. Вчера у меня была встреча с секретарем мудира Луксора. Мы знаем друг друга уже несколько лет, и он дал мне много советов относительно маршрута за Эль-Харгой.
Данбаззар замолчал, сжав губы так, что его короткая борода выступила вперед; это была особенность, которую Барри уже замечал раньше. Затем он продолжил:
— Секретарь мудира был очень гостеприимен и так стремился к нашему комфорту, что я абсолютно уверен: он знал, что я лгу. Он понимал, что у нас нет никакого намерения посещать оазис, так же как и у него самого.
— Но как же могла просочиться правда? — спросил Джон Камберленд.

— А что насчет этих людей в деревне, — предложил Барри, — там, где размещены мужчины?
Хасан эс-Сугра вытянул ладони и осторожно вмешался в разговор:
— Они из племени Хаввара, — объяснил он, — или притворяются ими. Они должны верность своему шейху, а он — мой друг. Нет, скорее всего, это кто-то из рабочих, которые были в Луксоре, и они говорили об этом.
— Тогда что мы можем сделать? — спросил Джон Камберленд.
— Я мог бы избить двух-трех человек, — мягко предложил Хасан, — пока не найду того, кто скажет правду.
Барри с удивлением смотрел на красивое лицо собеседника, думая, что тот шутит; но улыбки не было. Похоже, это было серьезное предложение.
— Нет! — прервал его глубокий голос Данбаззара. — Это ничего не даст. Если этот парень по имени Тавваб что-то заподозрит...
— Именно, — с беспокойством сказал профессор Блэквелл; — я как раз об этом и думаю. Если он что-то заподозрит, что он сделает? Сообщит инспектору по древностям?
Данбаззар стряхнул пепел с сигары. Кольцо в виде скарабея на его пальце сверкало в свете лампы. Он пристально посмотрел на профессора, затем ответил:
— Он египтянин. Что ему от этого будет?
— Ах! — воскликнул Джон Камберленд. — Выгода! Вот ответ — бакшиш!
— При нынешнем правительстве, — серьезно сказал Данбаззар, — всегда!
— Ну что ж, — пожал плечами Камберленд. — Я пришел, готовый заплатить! Можно начинать?
— Я как раз собирался задать тот же вопрос, — сказал профессор Блэквелл, поднимаясь со своего низкого кемпингового стула.
— Да.
Данбаззар говорил осознанно, не показывая никакого волнения, которое профессор не мог скрыть, которое, очевидно, было у Джона Камберленда, а Барри был его жертвой. Он обратился к Хасану эс-Сугре:
— Хасан, — приказал он, — убедись, что все в порядке.
Хасан глубоко поклонился и вышел из палатки.
— Будет немного суматохи, — предупредил Данбаззар. — У всех должны быть кожаные туфли, и не забудьте фляги.

Их подготовка была завершена, когда Хассан вернулся с новостью о том, что дорога свободна; тогда они отправились в путь. Маршрут, которым они шли, был всего лишь местной тропой, а не одной из обычно используемых дорог. Для козла или египтянина босого он был вполне проходимым, но из-за необходимости прыгать через пропасти неизвестной глубины и взбираться по узким проходам, состоящим из крошащейся, хрупкой, как печенье, скалы, это был не самый подходящий маршрут для группы горожан, отправившихся на вечернюю прогулку. Наконец они вышли на вершину холма, и внизу, четко очерченная в тени, лежала Долина цариц. Выше возвышалась странно сформированная гора, когда-то священная для богини Хатхор. Задыхаясь, Барри опирался на каменный блок, слушая дуэт из тяжелого дыхания своего отца и профессора Блэквелла. Сигара Данбаззара светилась в тени соседней скалы, а Хассан эс-Сугра не показывал признаков усталости. Они некоторое время остановились там, а затем снова отправились в путь: Данбаззар и Хассан во главе, Джон Камберленд и профессор следом, а Барри — сзади. Так они шли, за исключением тех мест, где из-за неровности поверхности земли приходилось идти в одну линию. Не было видно, по каким ориентирам навигаторы определяли свой путь. Но они проходили сквозь пустыню этой земли могил, по извилистой дороге, иногда поднимаясь вверх, иногда спускаясь вниз, пока наконец: «Вот оно!» — сказал Данбаззар. Усталость Барри исчезла; его сердце забилось сильнее. Они стояли перед отвесной скальной стеной, чья неровная поверхность была усеяна отверстиями. Над кучей песка Хассан эс-Сугра начал копать палкой, убирая песок и мусор. Барри бездумно наблюдал за ним: он пытался принять реальность. Где-то здесь, глубоко в сердце этой скалы, лежала она, принцесса давних времен! Та самая, чья картина на папирусе была ярким изображением девушки, которую он видел на балконе в далеком Нью-Джерси! Здесь! где-то в этой древней горе, где она лежала тысячи лет! В чем была связь? Что это значило? Бесполезно! Его разум отказывался разбираться в такой чудовищной проблеме.

— Вот! — обернулся Хассан эс-Сугра, протягивая ладони. — Картуш, господа! Таким я его нашел год назад!
Луч от фонаря Данбаззара осветил скалу. Все с нетерпением наклонились вперед.
— Да! Действительно! — прошептал профессор Блэквелл. — Да, это тот самый, безошибочно!
Глубоко высеченный на поверхности, он был виден всем — этот странный знак, означавший: «Та, что спит, но пробудится».

ГЛАВА XIII.
Раскопщики

Нет ничего эффективнее дерзости. Изначальный план предусматривал работы только ночью; однако затопленное состояние долины Нила сильно отпугивало туристов, а прерывание работ в таком уединенном месте, где находилась гробница, казалось маловероятным. Поэтому Данбаззар с самого начала решил проводить работы и днем, и ночью.

Когда они окончательно приступили к этому незаконному проекту, их охватила своего рода безумная радость. В этой радости участвовал даже профессор Блэквелл. План действий был достоин его создателя. Вход в гробницу находился в довольно глубокой нише; Данбаззар построил из нескольких частей огромную конструкцию — по сути, своего рода декорацию. Материал для её создания объяснял наличие среди их багажа нескольких предметов странной формы, причину существования которых Барри до сих пор не мог понять.

Эту конструкцию установили перед входом в гробницу; её верхние и боковые элементы были соединены с песком и мусором с помощью обломков камней с дороги в долине. После того как Данбаззар тщательно завершил работу — установив конструкцию на легкой раме и нанеся на влажную поверхность, покрытую песком, несколько капель краски — результат оказался волшебным. Хотя это слегка изменило облик местности, обнаружить наличие этой конструкции было совершенно невозможно, даже при самом тщательном осмотре. Чтобы понять, что она сделана из дерева и ткани, а не из камня, приходилось её постучать.

Доступ внутрь обеспечивала изобретательная дверь, расположенная внизу, в одном из углов. На самом деле это была неглубокая коробка, заполненная обломками камней и цементом, которая открывалась вверх. Между конструкцией и скалой было достаточно места для работы, которая велась при свете фонарей. Два человека постоянно находились на страже: один в верхней части долины, другой — в нижней, чтобы предупредить о необходимости прекратить работы. Таким образом, обнаружить происходящее было практически невозможно, если только кто-то из сотрудников не предаст их.

Утром, когда конструкция была завершена, Данбаззар, держа в руках кисть, стоял и с гордостью художника рассматривал свою работу. Он повернулся…

Барри, стоявший рядом с ним, сказал:
— Думаю, это какая-то иллюзия!
— Это просто удивительно! — воскликнул Джон Камберленд.
— Я работал за той завесой, сэр, — сказал Данбаззар, — целых три месяца, и никто, кроме моих людей, даже не знал, что я там! Последний месяц я провёл, скрывая то, что нашёл.
— Полагаю, — сказал Камберленд, — мы скоро сможем разрушить то, что вы восстановили?
— Довольно скоро, — согласился Данбаззар. — Но мне пришлось сделать всё как следует.
— В любом случае, — сказал Барри, — отныне мы в безопасности.
— Как вы и говорите… — Данбаззар поклонился, словно принимая аплодисменты, и дал сигнал к разборке лесов. — Опасная часть завершена. Теперь самое худшее — это дождь.
Он коснулся плеча Хассана эс-Сугры.
— Хассан, — приказал он, — пусть первая группа начнёт работу в три часа. У вас есть мои указания. Я вернусь в пять.
Хассан отдал честь, оставив Махмуда ответственным за уборку, и медленно, величественно ушёл вниз по долине.
Как ни странно, их вера в художественный гений Данбаззара вскоре подверглась испытанию: возвращаясь в лагерь, где они собирались остаться в разгар полуденной жары, их встретил очень вежливый египетский чиновник.
Джон Камберленд вздрогнул, увидев человека в тарбуше, но Данбаззар не проявил ни удивления, ни беспокойства.
— А! Мистер Тавваб! — приветливо воскликнул он. — Как мило с вашей стороны найти нас!
Улыбка мистера Тавваба была нейтральной.
— Мудир беспокоился о вас, — объяснил он. — Узнав, что вы ещё не отправились в оазис, он предложил мне навестить вас.
— Мы почтены и рады, — заявил Данбаззар. — Позвольте представить вам мистера Джона Камберленда и профессора Блэквелла — мистера Барри Камберленда. А это мистер Ахмед Тавваб, секретарь губернатора Луксора. Думаю, кофе уже готов. Присоединитесь ли вы к нам, мистер Тавваб?
— Конечно.
Египтянин поклонился, и все они вошли в палатку, которая служила одновременно столовой, кабинетом и залом совещаний.
Данбаззар вошёл последним, за Барри, и прошептал ему на ухо:

— Шалости! — прошептал он.
Нудная церемония с кофе и сигаретами, неотъемлемая для любых арабских дел, была должным образом завершена:
— Мудир, — объяснил мистер Тавваб, устремив свой ленивый взгляд на Данбаззара, — узнал от мудира Асьюта, что из Эль-Харги, в Великой оазисе, поступили сообщения о значительной группе арабов из племени Хаввара, возглавляемой шейхом из семьи Хамман, которые явно намерены устроить беспорядки. Возможно, это политическая или религиозная демонстрация, но мудир сочел нужным предупредить вас о возможной опасности.
— Передайте мою благодарность Его Превосходительству, — серьезно сказал Данбаззар. — Мы все крайне ему обязаны.
Его глубокий голос стал похож на нежное мурлыканье; однако это мурлыканье напоминало звук, издаваемый крупным представителем семейства кошачьих.
— Но, — продолжил мистер Тавваб, скручивая сигарету между гибкими пальцами, — я слышал, что у вас довольно большая группа, и, конечно, вы можете сделать выбор. Тем не менее он будет рад узнать, что его информация была верной, и что это предупреждение дошло до вас до того, как вы отправитесь в путь.
Когда мистер Тавваб ушел, Джон Камберленд спросил:
— Что это вообще значит?
— Это значит, сэр, — мрачно ответил Данбаззар, — что наш щит был создан лишь в последний момент! За нами будут следить!
— Что! — в ужасе воскликнул профессор Блэквелл. — Но нас могут арестовать!
Данбаззар повернул свои странные глаза в сторону собеседника, молча изучая его несколько мгновений, а затем сказал:
— Прежде чем это произойдет, нас попросят заплатить. Но если мы сможем пройти без оплаты, тем лучше.
— Вы верите этой истории об арабах? — спросил Барри.
— Нет, — быстро ответил Данбаззар. — Я не верю! Его жесткие глаза стали очень задумчивыми. — Я также не верю, что Ахмед Тавваб пришел от имени мудира.
— Я не понимаю, — сказал Барри. — Каково же ваше мнение по этому поводу?
— Мое мнение таково, — ответил Данбаззар, — что мистер Тавваб выяснил личность вашего отца и просто пришел по обычным деловым вопросам. Он понял, что мы здесь с какой-то тайной целью, и…

Он заставит нас заплатить. Именно против подобных действий я и учитывал расходы, когда назначал цену на экспедицию, мистер Камберленд. Не сдаваясь перед этими расплывчатыми угрозами, в тот же день начались работы. Данбаззар оставил небольшую щель — всего лишь трещину — в снова закрытом входе, примерно в десяти футах выше и слева от надписи на скале. Первая группа людей приступила к расширению этой щели, а двое стражников были размещены там, откуда они могли контролировать все возможные пути подхода. К наступлению ночи было сделано достаточно, чтобы понять: это действительно вход в узкий, наклонный шахт, тщательно закрытый сверху каменными блоками. Волнение Джона Камберленда возрастало. Профессору Блэквеллу пришлось приложить немало усилий, чтобы уговорить его лечь спать. В течение всего послеобеденного времени и вечера никто не появлялся рядом с местом раскопок, и первый день обещал быть удачным для этого предприятия. Барри покинул место работ только тогда, когда начала смена ночных рабочих; он вернулся в лагерь вместе с Хассаном эс-Сугрой, уставший, но полный воодушевления. По пути в тусклом свете луны и тенях к небольшой долине Барри несколько раз взглядывал на своего молчаливого спутника. Его охватило чувство изумления — безумие их мечты; почти невероятный факт того, что менее месяца назад он вел довольно однообразную жизнь в Нью-Йорке. Теперь он шел по огромному кладбищу, населенному королями и королевами, принцами и принцессами, советниками великой цивилизации, которую пустыня поглотила задолго до того, как люди узнали название Америки! Тишина казалась давящей. Не было слышно даже лая собаки. И сегодня вечером на древнем караванным пути не звенели колокольчики верблюдов. Барри бросил случайный вопрос: «Сколько времени, Хассан, потребуется, чтобы добраться до гробницы?» «Это трудно сказать, сэр», — ответил тот. «Возможно, если камни не слишком тверды и их можно разрушить, потребуется всего несколько дней, ведь у нас много рабочих. А может, и дольше; к тому же мы не знаем, свободен ли проход за первым заслоном. Иногда их два, иногда три. А внизу, у основания шахты, придется разрушить вход в камеру погребения». «А вход сверху? Тот, который вы снова закрыли в прошлом году?» «Это должно быть легко, сэр. Возможно, уже к завтрашнему дню. Но еще предстоит пройти через всю шахту». «Это долгая работа?»

— Всегда, — ответил Хассан, — дело в условиях. Иногда воздух настолько плохой, что люди не могут работать в этих гробницах.
— Дело судьбы, а? — сказал Барри.
— Судьба, да! — Хассан эс-Сугра улыбнулся своей мягкой, серьезной улыбкой. — Если предопределено, что мы добьемся успеха, мы его добьемся. А если нет... — он пожал плечами, — неважно!
Уставший, Барри разделся и бросился на свою походную кровать. Он делил палатку с профессором Блэквеллом, и последнее, что он запомнил перед сном, — это громкий храп этого уставшего ученого.
Казалось, он едва успел закрыть глаза, как его разбудил луч утреннего солнца. Кто-то поднял полог палатки. Он открыл глаза. Профессор Блэквелл все еще спокойно спал; но в отверстии появилось бородатое, улыбающееся лицо Махмуда.
Махмуд немного знал английский и сказал:
— Сэр! Я пришел сообщить вам: они сделали небольшое отверстие — слишком маленькое для меня. Но сегодня утром Хассан эс-Сугра пролезет туда!
— Что?! — Барри мгновенно вскочил с кровати. — Вы хотите сказать, он вошел в гробницу?
— Он входит, эфендим, и снова выходит!
— Где он?
— Он там, в долине.
— Что?! — раздался резкий, сонный голос.
Профессор Блэквелл перевернулся на локте.
— Они снова открыли гробницу, профессор! — взволнованно воскликнул Барри. — Они снова открыли гробницу!
— Невозможно! — пробормотал профессор, садясь прямо. — Я никогда о таком не слышал!
— Но Хассан эс-Сугра был там! Махмуд мне сказал!
— Ах, да! — сказал профессор, нащупывая под подушкой свои очки. — Конечно! Конечно! Я совсем забыл, что ее уже открывали раньше.
Махмуд ушел, широко улыбаясь, а Барри поспешно надел одежду.
Джон Камберленд и Данбаззар не были в лагере; и, поспешно выпив горячего кофе и съев бисквиты, Барри и профессор отправились на раскопки.
Они вышли на плато, с которого открывался вид на долину, когда оба резко остановились, быстро переглянувшись.

В тихом пустынном воздухе был отчетливо слышен звук полицейского свистка! У охранников были такие свистки, но это был первый случай, когда возникла необходимость ими воспользоваться.
— Черт возьми! — пробормотал Барри. — Кто это может быть? Ну же, профессор, давайте поторопимся!
К большому раздражению старшего мужчины, они продолжили путь довольно быстрым темпом. И, выйдя из узкой расщелины, расположенной примерно в двадцати ярдах над местом раскопок, они буквально наткнулись на мистера Тавваба!
Он стоял всего в десяти шагах от экрана Данбаззара, курил сигарету и с любопытством осматривал окрестности.

ГЛАВА XIV.
ОККУПИРОВАННАЯ ДОЛИНА

Данбаззар лежал на высоком утесе и наблюдал за всадником, спускавшимся по склону далекой долины в направлении Нила. Наконец он сказал:
— Он ушел! — и оглянулся назад.
Джон Камберленд глубоко вздохнул с облегчением, встал и потянул затекшие конечности. Данбаззар ещё раз взглянул на удаляющуюся фигуру, после чего оба спустились к тропинке, где их ждали профессор Блэквелл и Барри.
— Думаешь, мне удалось уйти? — спросил тот.
— Нет! — резко ответил Данбаззар. — Не совсем. Твое объяснение о том, что мы отправились на поиски шакала, было убедительным.
— По-моему, отлично! — пробормотал профессор Блэквелл. — Ты действительно искусный лжец, Барри.
— Ну, — объяснил Барри, смеясь, — я знал, что вас не будет в лагере, и нужно было как-то это объяснить. Я говорил достаточно громко, чтобы вы могли меня услышать за экраном; таким образом, если бы он настоял на том, чтобы подождать вашего возвращения, ваша версия совпала бы с моей.
— К сожалению, — сказал Джон Камберленд, — он, должно быть, слышал свист.
— Да, слышал! — заявил профессор. — Хотя ни разу об этом не упомянул.
— Вот почему я знаю, что он вам не поверил, — добавил Данбаззар. — В понедельник я поеду в Луксор, чтобы обсудить дела с мистером Таввабом. — Он обратился к Барри: — Ты ещё не знаешь хороших новостей! Можешь себе представить, что в прошлом году мне пришлось прекратить работу всего через несколько часов после того, как мне удалось преодолеть этот заслон?
— Что ты имеешь в виду? — воскликнул Барри.
— Они без труда очистили вход, — взволнованно ответил его отец, — который Данбаззар снова закрыл. Видишь, Барри, у нас есть…

с помощью лучшего и самого современного оборудования. Они приступили к работе с рычагом, и Хассан обнаружил изъян в самой скале рядом с этими иначе неподвижными каменными дверями.
— Почему мы не нашли его в прошлом году! — воскликнул Данбаззар. — Я думал, что с этим рычагом придётся долго и упорно бороться!
— Они работали над этим всю ночь, — продолжил Джон Камберленд, — пытаясь расширить отверстие...
— Вы действительно были внутри? — спросил Барри.
— Нет, — ответили ему, — отверстие слишком мало. Но мы с Данбаззаром осматривали проход, когда услышали свист!
— Хассан уже спустился вниз, — сказал Данбаззар. — В двадцати футах внизу есть препятствие, но он сообщает, что воздух там довольно хороший.
— Но что это за препятствие? — спросил Барри.
— Боюсь, ещё один рычаг, — ответил Данбаззар. — Но кажется, крыша шахты в этом месте обрушилась или частично обрушилась, и Хассан не уверен, есть ли там ещё один рычаг. Это может занять месяц работы, или же наша работа может быть почти завершена. Учитывая цель, ради которой это было построено, я ожидаю обычной гробницы. Я бы удивился, если бы нашёл колодцы или поддельные проходы.
— Могу ли я пройти туда?
Данбаззар кратко взглянул на него и ответил:
— Нет! Но мы опустили туда фонарь, и вы можете посмотреть вниз. Рабочие снова занялись работой.
Возбуждение достигло предела. Группы квалифицированных раскопщиков работали так быстро, как только могли, ради Джона Камберленда и Барри. К наступлению ночи отверстие рядом с огромными каменными дверями, закрывавшими проход, значительно расширилось. Но если первый успех был обусловлен в основном изъяном в самом каменном туннеле, то дальнейший прогресс требовал терпеливой дрелировки и разрушения скалы.
Оптимизм Данбаззара оказался чрезмерным. Часы шли в непрерывной работе; дни и ночи проходили в бесконечных усилиях; но великий рычаг по-прежнему сопротивлялся им. Хассан эс-Сугра вместе с самыми маленькими членами группы атаковал нижнее препятствие. Но условия были плохими: не хватало ни воздуха, ни достаточного освещения. Поскольку их никто не мог подменить, их прогресс был неизбежно медленным. Тем временем основная группа терпеливо разрушала каменный туннель вокруг каменных дверей.
К понедельнику успех казался уже близким; и когда Данбаззар отправился в Луксор для встречи с мистером Таввабом, он отдал указания относительно продолжения работ.

Нижний проход… И так день, который, как было предсказано, должен был стать незабываемым, тянулся и тянулся. Когда над долиной опустилась прекрасная завеса сумерек, Данбаззар ещё не вернулся с встречи с мистером Таввабом. Барри представлял себе, как тот терпеливо пьёт бесчисленное количество чашек кофе и курит десятки сигарет. Утром Махмуд ушёл на охоту за перепелами, и аппетит гостей, и без того уже сильно возросший после трудного и захватывающего дня, ещё больше усилился от аромата его блюд. Совершив свои краткие ритуалы очищения, они собрались в палатке, чтобы выпить коктейль — конечно же, без льда.
«Мне кажется, — сказал Джон Камберленд, — что из всего этого получилась своего рода гонка. Мистер Тавваб хочет шантажировать нас. Это ясно».
«Сможем ли мы помешать ему до тех пор, пока не добьёмся успеха, или он будет мешать нам?» — пробормотал профессор Блэквелл. «Успех может наступить в любой день. Что будет после этого — никто не может предсказать. Но, исходя из моих скромных наблюдений — свет был очень плохой — у меня есть теория».
«Какова ваша теория, Блэквелл?» — спросил Джон Камберленд.
«Вот она, — продолжил профессор. — Первый заслон, блокирующий проход, был сделан так, чтобы его можно было поднять — я в этом уверен».
«Думаю, вы правы, — сказал Барри. — И он действительно двигался по глубоким желобам».
«Верно! Верно!» — кивнул профессор. «Каким образом поднялся такой огромный кусок скалы, я оставляю на разумение Данбаззара. Я не египтолог. Но, судя по тому, что я вижу, препятствие на глубине двадцати футов — это, или было, вторым заслоном. Разбитые куски, по-видимому, имеют примерно такую же толщину, как и тот, что наверху».
«Но почему разбился второй заслон, а не первый?» — спросил Барри.
«Это и приводит меня к моей теории, — продолжил профессор. — Думаю, второй заслон, когда его поднимали, упал и разбился».
«Боже мой! — воскликнул Джон Камберленд. — Возможно, вы правы!»
«Я почти уверен в этом, — сказал профессор. — Думаю, я вижу один из глубоких желобов, по которым он двигался. Если это так, то должно быть довольно легко убрать обломки. И если нет третьего заслона, целого, почему бы нам тогда не оказаться в самой гробнице?»
«Это возможно, — согласился его друг. — Надеюсь, вы правы».

— На стенах прохода не видно никаких надписей, — заметил Барри.
— Нет, — сказал профессор, — но я слышал, что это обычно бывает. Я прав, Камберленд?
— Абсолютно прав. Но мы можем искать что-то очень необычное прямо в самой комнате.
Все были крайне беспокойны, но поскольку их присутствие на раскопках только мешало работе, у этого беспокойства не было подходящего выхода.
Ужин закончился, и, когда Махмуд убрал со стола, профессор и Джон Камберленд, закатав рукава рубашек и зажигая сигары, сели играть в покер. Барри, с трубкой во рту, вышел в ущелье, невольно задумываясь, почему Данбаззар ещё не вернулся.
Не осознавая этого, он пошёл по знакомому пути, для которого ему больше не требовался проводник. Он шёл вниз, пока не добрался до той маленькой расщелины, которая вела в долину прямо над гробницей. В последний момент он вспомнил обычную процедуру и резко хлопнул в ладоши три раза.
Если бы он забыл, это привело бы к звуку полицейского свистка и приостановке работ!
Место раскопок находилось в глубокой тени. Он не видел ни одного из стражников, но, стоя там в тишине, он слышал тусклый звук регулярных ударов, доносившихся из глубины скалы. Его искушало желание открыть песчаную клетку и проникнуть на место действия, но он сдержал себя и повернул направо, идя вверх по долине к склону холма. Здесь, присев под странным образованием из скал, напоминающим огромный череп, сидел один из стражников; он встал, когда приблизился Барри.
— Лэльтак са’ ида! — сказал человек, отдавая ему честь.
Барри повторил эти слова, к которым уже начинал привыкать, и пошёл дальше. Стражник снова сел под скалой.
Он решил пройти как можно дальше по древней караванный дороге, которая проходила по вершине холма; по словам Данбаззара, оттуда вид в лунном свете был потрясающим. Однако он не учёл естественные трудности маршрута. Путь, который он собирался пройти, исчезал в ночных ущельях и извивался среди возвышающихся скал.

Скалы. В этих темных местах могло быть множество ловушек. Барри остановился, глядя вверх на хребет, четко выделявшийся на фоне ясного голубого неба. Возможно, все-таки осторожность — лучшая часть храбрости. Он мог легко сломать себе шею, если попытается взобраться туда в темноте. Он стоял там некоторое время, осматриваясь вокруг и постукивая трубкой о подошву своего ботинка с толстой подошвой. Он знал, что эти склоны сверху и снизу были словно усеяны ямами. Это странное место, казавшееся почти нереальным из-за своих цветов под светом луны, на самом деле было лишь огромной некрополем. Месяц назад, когда вокруг него кипела жизнь Нью-Йорка, мысль об этой пустоши и о одиночестве среди нее казалась бы ужасной. Но человеческая природа настолько приспосабливаема, что он уже начинал привыкать к этому одинокому уединению. Он начал снова наполнять свою трубку. На хребте в пятидесяти ярдах от него, четко выделявшемся в свете луны, на мгновение появилась какая-то фигура, а затем так же быстро исчезла. Шакал! Всего накануне кто-то зашел в кладовую Махмуда, каким-то образом сумел открыть дверь и унес с собой холодную курицу, кусок консервированных сардин и кусок сыра. Другой, еще более эксцентричный в своих предпочтениях, украл один из тапочек профессора Блэквелла. Барри решил вернуться в лагерь окольным путем, который он знал, и который приведет его к нижнему концу ущелья. Успешно зажег свою трубку, он отправился в путь, теперь идя более быстро, и задумался, смогла ли ночная смена, работавшая в гробнице Залифеи, проникнуть во вторую решетку. Данбаззар, опытный работник, ввел своего рода систему стимулов, которая постоянно побуждала людей к работе и полностью исключала возможность лениться. Если смена, меняющаяся в двенадцать часов или в четыре, сможет сообщить, что им удалось достичь своей цели, им следовало будить Данбаззара, а в его отсутствие — Джона Камберленда. Барри быстро шагал по относительно чистой дороге, которую выбрал, и представлял себе комнату, в которой, если их надежды сбудутся, они найдут Залифею. Перед окончательным отъездом из Луксора он посетил несколько характерных гробниц под руководством Хассана эс-Сугры. Он предполагал, что комната спящей принцессы будет отличаться от всех этих гробниц. Его нетерпение было настолько велико, что он едва мог себя контролировать.

Он сомневался, был ли энтузиазм его отца даже больше, чем его собственный.
Данбаззар, какими бы ни были его чувства, почти ничего не показывал. Хасан эс-Сугра, казалось, был свободен от всех человеческих эмоций.
Достигнув самой низкой точки своего спуска, примерно в полумиле под местом раскопок, он остановился и огляделся.
При свете луны это место выглядело иначе. Но он вспомнил, что не имеет значения, какой из нескольких путей слева он выберет — любой из них в конце концов приведёт его к цели, а если какой-то путь окажется непроходимым, он всегда сможет вернуться. Пересекши плоский холм, он спустился по склону и увидел внизу неровную впадину, усеянную небольшими руинами — вероятно, теми каменными хижинами, которые встречались в Долине царей. Он стоял и смотрел вниз. Возможно, было бы разумно избежать этой долины, в которой, без сомнения, были ловушки, и через которую ему придётся взбираться, а не идти.
Затем, пока он колебался, вдруг он что-то увидел — что-то, от чего он отступил назад, резко вдохнул и пожелал, чтобы он был не один. В глубоких тенях впадины двигалась фигура — фигура, определённо ужасная в таком месте в такое время. Это был высокий, худой человек! Там также был слабый свет — мерцающий, похожий на свет эльфа, который то появлялся, то исчезал среди руин!
Вся прежняя уверенность, с которой Барри проходил через это место мёртвых, теперь покинула его. Он понял, что боится — и стыдился этого осознания. Но он быстро вернулся назад, не останавливаясь и не оглядываясь, пока не вышел на главную дорогу.
Затем сзади, очень далеко сзади, послышался звук...
Кто-то или что-то поднималось из впадины маленькой долины!
В глубокой тишине этого места шум был отчётливо слышен. Шакал исключался — ведь ни одно четвероногое существо не может двигаться так тихо, как шакал. Он стоял неподвижно, внимательно прислушиваясь. Шаги! — безошибочно человеческие, а не каких-либо четвероногих зверей!
Прямо перед ним находился неровный холм из камней и песка; справа его обрамлял серебристый свет луны, а слева — тёмные тени. Он вошёл в тень и ждал. Шаги приближались всё ближе и ближе. Тот, кто поднимался из долины разрушенных хижин, собирался войти в ту узкую расщелину, через которую прошёл Барри!

Предложилось полдюжины разумных объяснений, но его разум отвергал их одно за другим. Холодный страх охватил его. Он смотрел на тусклую полосу в стене темноты, которая с его текущей позиции представляла собой вход в ущелье. Тот, кто приближался, шёл по нему. Ещё мгновение — и он окажется наружу. Ещё три шага — и он выйдет на свет.
Сердце Барри бешено колотилось. Он боялся — но не знал, чего именно.
И теперь он понял, что тот, кто шёл, уже преодолел пространство между стенами, хотя всё ещё не видел никакого движения в тени. Прошла секунда — две секунды — три секунды... и из темноты вышел человек под лунным светом.
Это был Данбаззар!

ГЛАВА XV.
ХАВВАРА

Автоматически рука Данбаззара опустилась на бедро — это был первый признак того, что у него есть оружие; затем:
— Ладно! — крикнул Барри и вышел из тени, почувствовав почти смешное облегчение.
Но на мгновение Данбаззар не двигался.
— Что вы здесь делаете? — потребовал он; это скорее было требованием, чем вопросом.
У Барри возникло мимолетное чувство раздражения.
— Если уж на то пошло, — ответил он, — а что вы здесь делаете?
Данбаззар улыбнулся, шагнул вперед, пожал свои широкие плечи и отмахнулся от этого вопроса медленным, изящным жестом руки.
— Думаю, — сказал он, — у нас обоих нервы на пределе. Я здесь потому, что мой мальчик-осел отказался идти дальше конца долины в такое позднее время. А поскольку у нас нет места для осла, я позволил ему вернуться в Курну. На самом деле я даже помог ему отправиться в путь!
— Понятно, — сказал Барри, глядя в пристальный взгляд этих странных глаз. — Что касается меня, то я просто гулял, потому что не мог уснуть. Но разве вы не бродили там, в той долине?
— Да, — серьезно ответил Данбаззар. — У меня было ощущение, что там кто-то прячется и наблюдает за мной… А я не позволю, чтобы за мной следили.
— Странно! — сказал Барри. — Потому что мне показалось, что примерно пять минут назад я там кого-то видел.
— Правда? Какое у вас было впечатление — высокий худой мужчина?
— Да, — кивнул Барри. — Он напоминал развернутую мумию… Неприятное зрелище!
— Хм! — Данбаззар закурил сигарету. — Очень странно! Очевидно, вы не знаете, что арабы считают эту маленькую долину опасной местностью.
Они пошли рядом вверх по склону; Данбаззар уверенно направлялся к лагерю. Казалось, он знал эти пустынные холмы так же хорошо, как каждую улицу и каждый переулок Каира. Для Данбаззара в Египте почти не существовало секретов.

— Однако, — сказал Барри, — если мы действительно кого-то и видели, то, скорее всего, это был какой-нибудь безобидный эксцентрик, живущий в одной из руин в одиночестве.
— Возможно, — промычал Данбаззар, — а может, и нет! Какие новости о гробнице?
— Они все еще расширяют вход, но кроме Хассана и младшего Саида никто туда еще не заходил.
— Я очень встревожен, — заявил Данбаззар.
— Не можешь быть более встревоженным, чем я! — воскликнул Барри.
— Возможно, и нет, — признал другой, — но моя тревога может отличаться от твоей. Сегодня я провел несколько часов с мистером Таввабом.
— Да, — с нетерпением спросил Барри, — что, по-твоему, он знает?
— Я не думаю, что он что-то знает. Он просто догадывается. Но он считает само собой разумеющимся, что мы копаем где-то — ради чего-то. Нас будут следить или запугивать, или и то, и другое!
— Запугивать! — эхом повторил Барри.
— Именно! — Данбаззар медленно и серьезно кивнул. — Я практически сделал Таввабу предложение в той криволинейной, церемонной манере, которую они понимают только они. Он с такой же окольностью намекнул, что, по его мнению, цена слишком высока. Я в своей пятнадцатиминутной лестной речи сказал ему идти к черту. Он настоял, чтобы я выпил несколько чашек кофе и выкурил отвратительные сигареты с ароматом мускуса. Затем за двадцать минут или больше он дал мне понять, что имеет мое официальное разрешение отправиться в ад тоже. Мы расстались вполне дружески. Речь шла о условиях. Но я думаю, что у него есть решающий козырь.
— Что ты имеешь в виду?
— Ну! — Данбаззар покачал своей львиной головой. — Мистер Тавваб вернулся к истории об этих арабах из племени Хаввара, о которых сообщалось из Эль-Харги. Сначала, когда он говорил об этом, я считал это простой ложью, но когда он снова поднял эту тему сегодня, я понял, что тут что-то есть. Он с глубоким сожалением сообщил мне, что группа людей из племени Хаввара была замечена на караванных дорогах примерно в пяти милях к югу от Араки.
В тот момент, выйдя из света луны в тень, Барри встретился взглядом с глазами собеседника.
— Ты хочешь сказать, — спросил он, — что они идут в нашем направлении?
— Именно это имел в виду Тавваб, — признал Данбаззар. — Они, должно быть, пришли с дороги на Фаршут, и теперь движутся в нашу сторону. Он заявил, что очень обеспокоен нашей безопасностью, отметив, что в данный момент...

В тот сезон наш лагерь был очень уединённым. Действительно, после отъезда из Курны, за исключением нескольких разрозненных домов, мы оказались практически в полной изоляции.
— Но что, по-твоему, он имел в виду? — спросил Барри. — Разве эти арабы не достаточно миролюбивы?
— Обычно да, — ответили ему, — но иногда среди племени или его части проходит волна фанатизма, и тогда они сходят с ума. Однако я точно знаю, почему Тавваб продолжал возвращаться к этой теме.
— Почему?
— Чтобы поднять цены! Он даже упомянул, что его отношения с шейхом, который, по-видимому, стоит во главе этого загадочного движения, всегда были крайне дружескими.
— Чёрт возьми! — пробормотал Барри. — Почему он не может заниматься своими делами?
— Ну, — улыбнулся Данбаззар, — с точки зрения нашего отдела, это его дело! Если бы он справился с ним должным образом, завтра нас бы уже арестовали! Нет! — он пожал своими широкими плечами. — Мистер Тавваб держит все карты в руках. Мы будем играть столько, сколько сможем, а потом придётся платить.
Луч света, проникающий в дно ущелья, и отчётливый звук фишек для покера указывали на то, что Джон Камберленд и профессор всё ещё играют. Однако появление Данбаззара прервало их игру, и он, вызвав живой интерес у всех присутствующих, подробно рассказал о своём визите в Луксор.
— Я не могу представить никакой причины, по которой арабы могли бы идти в этом направлении, — сказал Джон Камберленд, когда предупреждение мистера Тавваба было передано всем присутствующим.
— Может быть только одна причина, — серьёзно ответил Данбаззар.
— Какая же?
— Этот лагерь!
Он сурово сжал губы, протянул руку за бутылкой Martell Three Stars — своим любимым напитком в минуты размышлений.
— Конечно, — вмешался профессор Блэквелл, — они могут предположить, что у нас есть большие суммы денег.
— И они будут правы! — заметил Барри. — Можешь ли ты полагаться на своих людей, Данбаззар?
— На раскопщиков? — спросил тот, наливая себе напиток и поворачиваясь к собеседнику. — На каждого из них.

— У нас недостаточно оружия, — пробормотал Джон Камберленд.
— О! Это просто немыслимо.
— Тем не менее, — сказал Барри, — я предлагаю впредь держать стражу здесь, а также у гробницы. А поскольку сегодня уже слишком поздно что-либо изменить, думаю, нам следует сами стоять на страже. Что скажете, папа?
— Я согласен, — тихо ответил Джон Камберленд. Его лицо было очень серьезным.
— Этого я не ожидал.

Профессор Блэквелл приподнял свое худощавое тело, опустив голову, чтобы избежать контакта с наклонной крышей палатки.
— Я беру на себя обязанности первого стражника, — объявил он. — Возьму винтовку модели „Ли-Энфилд“.
— Как хотите, — сказал Данбаззар.

Он подошвой своего сапога отодвинул длинный деревянный ящик в сторону профессора.
Наклонившись, Блэквелл открыл ящик. В нем находилась довольно большая коллекция оружия. Он выбрал винтовку британского образца. Профессор был опытным воином; аккуратно загрузив магазин, он зажег новый сигар и, кивнув остальным, вышел из палатки. Его шаги можно было слышать, удаляющиеся вдоль ущелья.

— По многим причинам я надеюсь, что мы сможем прорваться в течение ближайших трех дней, — продолжил Данбаззар, прерывая короткую неловкую тишину.
Он кивнул своей огромной головой в направлении собственной палатки, расположенной на юге.
— На сбор ингредиентов, указанных в формуле, ушли годы. Некоторые из них скоропортящиеся. Один из масел, которые я получил из Персии шесть месяцев назад, уже меняет цвет под воздействием климата. К тому же, если эти вещи будут уничтожены, бог знает, когда я смогу снова их собрать.
— Но вы хорошо спрятали этот ящик, — сказал Джон Камберленд.
— Он закопан в песке под полом моей палатки, но все равно я не чувствую себя совсем спокойно.
— А папирус! — с нетерпением воскликнул Барри. — У вас он с собой?
— Ни за что! — ответил Данбаззар. — Нет, у меня есть его фотография, а также фотография самой формулы. Оригиналы находятся в сейфе моего банка в Нью-Йорке.
— Да, — кивнул Джон Камберленд, обращаясь к Барри. — Я думал, что уже упоминал об этом.
— Нет, папа; я думал, что они у нас с собой.

— И теперь, — сказал Данбаззар, вставая, — я пойду посмотрю на работу. Если вторая решетка сломана, нет причин, почему бы нам завтра не спуститься в камеру с мумией. Мы пользуемся результатами того, что я сделал в прошлом году. Лучше бы вам обоим остаться в лагере до моего возвращения. Пока что нам придется соблюдать подобные правила.
Он достал из кармана небольшой пистолет и положил его в карман куртки, заменив его тяжелым револьвером. Когда он ушел, Джон Камберленд с некоторым недоумением посмотрел на сына.
— Надеюсь и верю, Барри, — сказал он, — что это всего лишь обман. Если это не так, я, возможно, решу отступить.
— Отступить! — воскликнул Барри. — Вы же не станете этого делать!
— Я не думаю о опасности, — спокойно продолжил старший мужчина, — а о той безвыходной ситуации, в которой мы окажемся, если действительно придется сражаться с этими арабами. Весь план будет разрушен. Я не могу рисковать, даже если Данбаззар может.
— Вы думаете об египетских властях? — медленно предположил Барри.
— Да, — кивнул его отец. — Представьте себе позор, если нас арестуют! Нет. Если додеть до стрельбы, этой группе придется распуститься. Мы можем только надеяться вернуться в будущем, когда в этом районе будет больше порядка.
— Я никогда не слышал о чем-то подобном, — заявил Барри. — Конечно, я ничего не знаю об этой стране. Это очень необычно, не так ли?
— Очень необычно, — согласился Джон Камберленд. — Признаюсь, я не могу этого понять. Но мне это не нравится.
Короче говоря, разговор мистера Тавваба с Данбаззаром создал неприятное ощущение напряжения.
— Я буду нести следующую вахту, папа, — сказал Барри. — Вам лучше отдохнуть. Если ничего не произойдет, завтра у нас будет насыщенный день.
Джон Камберленд колебался немного, а затем встал.
— Вы правы, — согласился он. — Хорошей ночи!
— Хорошей ночи, папа.
Еще несколько минут он слышал, как его отец разговаривает с профессором Блэквеллом в верхней части ущелья. Затем снова наступила тишина. Он закурил сигарету и налил себе немного выпить, подумав, что можно было бы поспать пару часов, хотя новизна и волнение ситуации совсем не способствовали спокойному сну.

Однако в этот момент он встал и пошёл в направлении своей палатки. На фоне неба он увидел худощавую фигуру профессора Блэквелла с винтовкой на плече и крикнул:
— Всё в порядке, профессор?
— Всё в порядке! — отозвался профессор, его голос жутко эхом отдавался от стен ущелья.
Барри, полностью одетый, лёг на кровать и некоторое время прислушивался, хотя и не знал, к чему. Где-то вдалеке воет шакал — первый, второй, третий, четвёртый, пятый: целый отряд шакалов. Затем наступила тишина. Однажды он услышал далёкий голос. Наконец он заснул...
Ему приснилось, что он стоит в гробнице Залитеи. Он был один и добрался сюда без видимого входа. Справа, у стены, стоял великолепный золотой саркофаг. Он оказался в ужасном, опасном положении. Он был в полном паническом состоянии. Его сердце билось, как молот. Покрышка саркофага, имевшая петли, медленно, очень медленно начинала открываться!
Затем он увидел руку, и в полумраке расписанной гробницы изнутри саркофага появился свет. Он становился всё ярче и ярче. Рука, державшая покрышку, была худой, с длинными пальцами. Он не знал, чего ожидать. Он находился в том странном состоянии, когда человек понимает, что спит, но при этом пугается происходящего во сне.
Покрышка открылась почти настолько, чтобы стало видно содержимое саркофага, когда Барри избавился от ужаса кошмара и внезапно сел.
Его разбудил резкий звук. Он был весь в холодном поту. Когда он вскочил с кровати на песчаный пол, этот звук всё ещё эхом отдавался в окрестных холмах. В тот самый момент пробуждения он понял, что это было.
Стрельба из винтовки! Теперь у него появилось объяснение его полусонного сна.
Профессор Блэквелл отодвигал полог палатки. На фоне отражённого лунного света он наклонился, заглядывая внутрь. Барри услышал тихие голоса.
— Что происходит? — хрипло спросил он.
— Шшш! — предупредил профессор. — Арабы!

ГЛАВА XVI.
ДЫРА В СТЕНЕ

Положение Луны погрузило большую часть ущелья в глубокую тень. В неровной стене, прямо напротив палатки Барри, была дыра, через которую проникало некоторое количество света, но справа и слева от неё царила кромешная темнота.

Когда он вышел и присоединился к профессору Блэквеллу, тот тихим, тревожным голосом сказал:

— На караванной дороге есть группа арабов!

— Где мой отец? — прошептал Барри.

— Я здесь, Барри! — раздался ответ из темноты. — Говорите тихо. Здесь голоса слышны на много миль.

Барри на ощупь двинулся в направлении голоса.

— Данбаззар здесь? — спросил он.

— Я прямо здесь! — ответил Данбаззар резким шепотом; затем, уже тише: — Кто стрелял? — спросил он.

— Не знаю, — ответил профессор Блэквелл. — Выстрел прозвучал с высоты гор. Это, должно быть, был один из арабов.

— Интересно! — пробормотал Джон Камберленд. — Сейчас половина третьего. Вторая смена начинается в четыре. Значит, вряд ли кто-то мог двигаться — разве что кто-то из сторожей что-то видел.

— Шшш! — раздалось предупреждение. — Смотрите!

Высоко на хребте над ними, словно живая статуя из эбенового дерева, появилась фигура всадника — великолепный силуэт на фоне всё темнеющего голубого неба! На мгновение он остался там. Затем — без единого звука — он исчез так же внезапно, как и появился!

— Мне нужен кто-нибудь, кто поднимется к месту раскопок, — сказал Данбаззар приглушенным голосом. — Мне пойти и оставить вас на попечение, мистер Камберленд, или...

— Я пойду! — тут же предложил Барри. — Вас могут здесь понадобиться.

— Вполне возможно, — продолжил Данбаззар, — что там что-то пошло не так. Также возможно, что они даже не знают о присутствии арабов. Прикажите...

Всем оставаться в укрытии, кроме стражников. Всю работу следует приостановить до дальнейших указаний. Понятно?

— Всё готово, — быстро ответил Барри.

— Будь осторожен, мой парень, — сказал Джон Камберленд. — И не забудь сигнал: иначе наши же люди могут напасть на тебя, если будут настороже.

Крупная мускулистая рука схватила его за руку.

— Вот, — сказал Данбаззар, — возьми это.

Он почувствовал, как ему в руки вложили служебный пистолет. Затем он отправился в путь, радуясь приключению, но желая, чтобы Джим Сейкерс был рядом, чтобы разделить с ним это. Он двигался с большой осторожностью. В этой тишине пустыни даже самый тихий звук был слышен на многие мили…

В некоторых местах пути, оставив вади позади, становилась видна гряда, вдоль которой проходила дорога каравана; в других местах она скрывалась из виду. Но Барри всегда двигался в тени, иногда ложась на живот и ползя несколько ярдов, чтобы воспользоваться узкой полосой тени; он постоянно помнил о возможности быть замеченным, а ещё хуже — обстрелянным, когда в поле зрения появлялась опасная гряда.

Но даже эти тени сопровождались своими угрозами. Там могли прятаться шпионы фанатичных арабов. Но не видя никакой группы людей и не слыша никаких звуков, указывающих на наличие живых существ на плато над ним, он добрался до той полуночной расщелины, которая находилась прямо над гробницей.

Выглянув из неё, он очень тихо хлопнул в ладоши.

С вершины склона пришёл ответный сигнал. Он предположил, что стражник у нижнего конца находится вне зоны слышимости. Просмотрев в уме всё, что он знал о маршруте караванной дороги, он пришёл к выводу, что с этой дороги не видно этой долины.

Он осмотрел скалистую поверхность горы перед собой; его взгляд скользил без препятствий благодаря средству маскировки Данбаззара — этому чуду камуфляжа. Он перешёл на другую сторону и поспешил к ловушке, на мгновение остановившись перед тем, как поднять её.

Очень тихо он снова хлопнул в ладоши. С другой стороны брезента пришёл ответный сигнал.

Он аккуратно поднял неглубокую коробку с песком, повернулся и нащупал ногой первую деревянную ступеньку внизу. Найдя её, он встал на неё, опустил голову и опустил ловушку. Он сделал три шага назад, затем повернулся и посмотрел вверх по небольшому склону.

Над ним на куче обломков у входа в гробницу стояла лампа. В тусклом свете, падавшем на его аскетическое лицо, стоял Хасан эс-Сугра, улыбаясь с лёгкой меланхолией. Из глубин туннеля не доносилось ни звука.

— Хасан! — сказал Барри. — Арабы из Хаввары здесь!

Хасан серьёзно поклонился и протянул руку, чтобы помочь Барри подняться по склону.

— Я знаю, сэр, — ответил он. — Мы слышали выстрел, и я приказал всем замолчать.

— Они стреляли в одного из сторожей? — спросил Барри, взбираясь рядом с ним.

Хасан медленно покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Я не знаю, почему был произведён выстрел, но всё остановилось, пока не поступили новости снаружи.

Его нежные глаза, так похожие на глаза газели, светились странным светом. Позже Барри понял, что это было проявлением волнения.

Теперь, присев среди обломков на месте раскопок в этой странной искусственной пещере, созданной экраном, он увидел группу рабочих. Кто-то жевал, кто-то курил, и все они смотрели на него с улыбкой и любопытством.

Он посмотрел вниз, в тёмные глубины шахты, а затем снова на Хасана эс-Сугру.

— Было написано, что мы добьёмся успеха, — сказал Хасан.

— Что? — спросил Барри, чувствуя новое покалывание в венах.

— Это работа, выполненная в прошлом году, — спокойно продолжил Хасан, — сделала это возможным. Если бы мы знали, сэр, с небольшим больше времени и усилий мы бы смогли закончить. Второй решётчатый заслон сломан. Я не могу сказать, как он сломался. Но мы нашли путь внутрь.

— Ну! — воскликнул Барри. — Что там внизу?

— Маленькая квадратная комната, — ответил Хасан, — без каких-либо украшений. Справа есть дверной проём. Он закрыт квадратными блоками и засыпан цементом. Мы без особых трудностей сняли один из этих блоков. Когда пришло предупреждение, я только что осветил проём факелом, сэр, который сделали рабочие.

— Да!

Барри крепко схватил его за руку.

— Это камера захоронения, — спокойно продолжил Хасан. — Там находится огромный гранитный саркофаг, нетронутый.

Барри был настолько взволнован, что едва мог говорить; он указал рукой, а Хасан серьезно наклонил голову и достал из-под своей робы карманный фонарь. Наклонившись, он повел их вниз по шахте. Рядом с первым заслоном было нерегулярное отверстие, достаточно широкое, чтобы человек мог пролезть через него. Хасан пошел первым, затем направил свет фонаря так, чтобы помочь Барри последовать за ним.
«Теперь, сэр, — сказал он, когда тот догнал его в нижней части туннеля, — будьте осторожны. Крыша обрушилась. Думаю, именно это разрушило вторые двери». Наклонившись вперед, а в одном месте даже ползком, они продолжили путь. Вскоре, пролезая через щель высотой не более восемнадцати дюймов, через кучу разбитого гранита, который, казалось, упал из глубокой полости в крыше, Барри вдруг вспомнил теорию профессора Блэквелла о втором заслоне.
В нижней части шахты было душно от жары, но пройдя еще около двадцати футов, спуск закончился. Они оказались в небольшой квадратной комнате, высеченной прямо в скале; ее ширина составляла примерно три шага, а высота — девять футов. На первый взгляд стена справа казалась такой же, как передняя и левая стены; но опытный взгляд Хасана эс-Сугры почти сразу раскрыл обман. Это была штукатурка, покрывающая квадратные блоки — по крайней мере, частично. Эта штукатурка была содрана — ее толщина составляла несколько дюймов — на участке размером примерно в квадратный ярд. Повсюду в комнате валялись деревянные балки и различные инструменты для раскопок. Вероятно, с их помощью один из блоков был вытолкнут в комнату с другой стороны. Получилось нечто вроде небольшого квадратного окна в очень толстой стене.
«Пожалуйста, возьмите фонарь, — сказал Хасан, — и осветите им пространство впереди и немного влево». Он передал фонарь Барри. Тот с удивлением обнаружил, что его рука слегка дрожит. Хасан эс-Сугра улыбнулся.
«Победа иногда бывает страшна не меньше поражения», — сказал он. Барри взял фонарь и направил его в отверстие. Перед ним засветился луч света — на розовом песчаниковом саркофаге! Крышка саркофага была точно на месте. Очевидно, что за века к ней никто не прикасался. У Барри возникло странное ощущение удушья. Он медленно повернул фонарь, так что луч света скользнул по верхней части крышки саркофага и дальше.

На стене комнаты. Стена была великолепно и красиво расписана. Прямо перед ним, слегка справа от саркофага, остановился диск белого света. Барри чувствовал, как его сердце бьется о грубый камень, на котором он лежал. Он смотрел на символ, высеченный в рельефе и окрашенный с изысканностью. Этот символ означал: «Та, что спит, но которая проснётся».

ГЛАВА XVII.
Мистер Тавваб приходит к соглашению

«По моему мнению, — сказал профессор Блэквелл, — всё это можно описать как демонстрацию».
Джон Камберленд кивнул.
«Я с вами согласен», — сказал он.
«Вы правы, — подтвердил Данбаззар, — и через несколько часов у нас будет доказательство этого».
«В какой форме?» — спросил Барри.
«Приход мистера Ахмеда Тавваба!»
Данбаззар сжал губы, пристально глядя то на одного, то на другого. Ночь тревоги закончилась, и в свете раннего утра все выглядели довольно измотанными. Данбаззар вместе с Хассаном эс-Сугрой поднялись на вершину и пройдли по караванной дороге Фаршут примерно пять миль к северо-западу от лагеря, но так и не обнаружили следов арабов. Возможно, они всё ещё находились где-то поблизости, но Данбаззар считал это маловероятным.
«Мы будем продолжать двигаться вперёд! — громко сказал он. — Я бы не стал останавливаться даже за миллион долларов! Шум от работы в долине не слышен, и всё, что нам нужно, — это не позволить, чтобы нас заметили при прибытии или убытии».
«Махмуд говорит, что двое-трое из людей нервничают», — сказал Барри.
«Что с ними?» — спросил его отец. — «С арабами?»
«Да».
«Им лучше скрывать свою нервозность!» — прорычал громкий голос Данбаззара. — «Если Хассан заметит хоть какие-то признаки нервозности, он заставит их потерять сознание!»
«Очень удивительный человек», — пробормотал профессор Блэквелл.
«Это самый эффективный вожак из всех, кого когда-либо было в Египте для подобной работы, — заверил его Данбаззар. — Нам действительно повезло, что у нас есть он».
«Вполне!» — сказал профессор. — «Я полностью согласен».
Махмуд, радостно улыбаясь, принёс горячий кофе, и по мере того, как солнце поднималось в небо, ночные пары исчезали. Победа была...

Виден. Одно лишь обнаружение гранитного саркофага, по мнению Джона Камберленда, уже оправдывало экспедицию.
«Даже если он пуст», — сказал он, — „его существование подтверждает автентичность папируса“.
«Он не будет пустым», — уверенно заявил Данбаззар. «Эту крышку никогда не трогали с тех пор, как здесь правил Рамзес. Когда здесь работали первые грабители гробниц, её обычно находили разбитой. Они бы никогда не потрудились поставить её обратно».
«Есть ещё одна возможность», — перебил профессор Блэквелл. «Думаю, её упоминал доктор Риттенбург: возможность того, что история принцессы Залитеи была всего лишь своего рода религиозным ритуалом. Я склонен согласиться с его теорией. По-моему, я помню, что в мавзолее Аписа никогда не находили быка. Все саркофаги пусты».
Джон Камберленд, стоя за спиной оратора, скривился.
«Верно, Блэквелл, — признал он, — но тогда все крышки уже были сдвинуты!»
«Конечно, конечно!» — сказал профессор. «Сходство не совсем точное, я согласен».
«Никакого чертова сходства нет!» — громко воскликнул Данбаззар. «Внутри этого гранитного саркофага находится деревянный саркофаг, а в нём — мумия!»
«Сколько времени потребуется, чтобы убрать остальные блоки?» — с волнением спросил Барри.
«Мы должны закончить сегодня вечером!» — был ответ. «Это простая работа. Этот вход был временно заблокирован — как мы и ожидали».
«А как же поднять крышку?»
«У нас есть домкраты для этой цели, Барри», — ответил его отец. «Они находятся в ящиках, которые были отправлены из Бирмингема в Порт-Саид. Именно такое тяжёлое оборудование делает наше положение таким опасным. Если бы мистер Тавваб увидел эти домкраты...»
«Верно!» — сказал профессор Блэквелл и налил себе ещё чашку кофе, добавив в неё немного рома.
Данбаззар привёз из Луксора почту, включая телеграмму для Барри от Джима Сейкерса, которая довела последнего до предела ярости. Она гласила следующее:

Вчера днём навещал мистера Брауна. Дверь открыла принцесса. Описание совпадает. Рост — 173 см. Возраст — пятьдесят...

Два. Вес — тринадцать десятых. В начале интервью у неё была качалка для теста, и она бросила её в конце того же интервью. Поздравляю, Джим.

Также было письмо от тёти Микки, в котором кратко говорилось о основных причинах дизентерии в жарком климате и подчёркивались преимущества воды Vichy в качестве зубной пасты. Был много разговоров о общих друзьях, а затем короткое послесловие, гласившее:

Избегайте язв на Ниле. У меня была такая во время медового месяца.

Барри поспешил обратно на раскопки, его сопровождал отец. У Данбаззара было несколько дел, связанных с транспортировкой необходимых инструментов в гробницу, и считалось целесообразным, чтобы один из членов группы остался в лагере. Поэтому остался профессор Блэквелл.

И вот, поздним вечером, когда профессор сидел в тени перед своей палаткой и через увеличительное стекло рассматривал несколько мелких костей из руки мумии, аккуратно разложенных на листе белой бумаги, он вдруг вздрогнул и оторвался от своего занятия. Причиной его беспокойства стал далёкий выстрел. Он доносился откуда-то между лагерем и Курной, и обычно он бы не вызвал особого интереса. Но сегодня утром он имел особое значение.

Профессор Блэквелл положил образцы внутрь палатки, встал и резко хлопнул в ладоши. Из кухни появился араб. В отсутствие Махмуда, специалиста по работам, проводимым в гробнице Залитеи, этот человек готовил обед. Но у него были и другие обязанности; и, поздоровавшись с профессором, он сказал: «Данбаззар Эфенди!» — на что профессор указал на юго-запад. Араб снова поздоровался и отправился быстрым шагом вдоль ущелья.

Профессор Блэквелл заглянул на кухню. Он не увидел ничего более серьёзного, кроме медленного томления какого-то овощного рагу; поэтому он довольно зажёг свою трубку, которая погасла. Уже утро было неприятно жарким, и костюм профессора Блэквелла, наверное, вызвал бы некоторые комментарии, если бы он решил надеть его перед студентами в Колумбийском университете. Он состоял из брезентовых ботинок, очков B.V.D. и солнечного шлема. Более обнажённые части его тела представляли собой…

Блестящий вид был обусловлен наличием определенного острого масла, которым он смазывал себя, чтобы защититься от комаров и песчаных мушек. Примерно через полчаса появился Данбаззар, за ним — арабский посланник. У него была живописная и привлекательная внешность. Его высокий рост и широкие плечи особенно хорошо подчеркивались в той одежде, которую он носил: очень чистая белая рубашка с закатанными до локтей рукавами, расстегнутый низкий заостренный воротник, белые брюки и коричневые седельные сапоги. На голове у него была мягкая фетровая шляпа с широким козырьком светло-серого цвета; между его маленькими, крепкими зубами была зажата сигара.
— Вы получили сигнал? — внезапно спросил он.
Профессор Блэквелл кивнул.
— Полчаса назад, — ответил он.
— Тогда мы можем ожидать его в любой момент, — сказал Данбаззар.
— Вы все готовы к переносу в гробницу? — спросил профессор.
— Да, — кивнул Данбаззар. — Я просто жду, пока узнаю размеры Тавваба. Потом я все туда перенесу.
Они, по-видимому, были поглощены разговором и совсем не замечали присутствия постороннего, когда вдруг в долину вошел Ахмед Тавваб. Он курил сигарету и оглядывался по сторонам, словно человек, который прогуливается по Бонд-стрит или бездельничает, рассматривая объявления в лобби своего клуба.
Данбаззар вдруг увидел его и воскликнул:
— Какое совпадение! Мистер Тавваб! Смотрите, профессор, кто здесь!
— Правда, мистер Тавваб? — промурлыкал профессор. — Какое счастье, что вы застали нас дома!
Мистер Тавваб согласился, что судьба действительно была к ним благосклонна; был приготовлен кофе, и начался совершенно бессмысленный разговор. Через некоторое время мистер Тавваб спросил:
— Мистер Камберленд и ваш друг скоро вернутся?
— Вероятно, примерно через час, — заверил его Данбаззар. — Они посещают одну из более интересных гробниц.
— Ах, гробницы… Да. Я думал, они, возможно, стреляют.
— Стреляют? — переспросил Данбаззар. — Нет, не думаю; не сегодня утром.

— Мне показалось, я слышал выстрел, — объяснил мистер Тавваб, — там, на краю болотистой местности, слева от дороги. Вы понимаете, о чём я?
— Конечно! — промурлыкал профессор Блэквелл. — Возможно, это был один из наших товарищей, охотящийся на перепелов.
— Конечно, возможно, — согласился Данбаззар. — В этом лагере мы — настоящие охотники на домашнюю птицу.
— Однако вы поступили мудро, отложив отъезд, — сказал египтянин.
— Как это? — вежливо спросил профессор Блэквелл.
— Ну, — мистер Тавваб извиняюще развёл ладонями, — не очень-то приятно это говорить, но вся территория к западу от Нила, отсюда до Фаршута и даже дальше на север, находится в довольно неспокойном состоянии. На самом деле… — он задумчиво вздохнул, — я уверен, что мудир будет радее, если вы вернётесь в Луксор.
— Это бы его обрадовало, не так ли? — сказал Данбаззар.
— Это было бы для него очень приятно, — заверил его мистер Тавваб.
— Хотя мы и благодарны за это предложение, — серьёзно сказал Данбаззар, — я боюсь, что возвращение в Луксор помешает нашим планам.
— Мы никогда себе этого не простим, — промурлыкал мистер Тавваб, — если с вами что-то случится. Даже если с вами лично ничего не произойдёт, ваше имущество может быть уничтожено или украдено. Мне не хочется об этом думать.
— Мне тоже, — заявил профессор Блэквелл.
— Мы теперь знаем гораздо больше о причинах беспорядков, — продолжил мистер Тавваб, — чем когда вы обращались к нам. Речь идёт о сборе определённых налогов. Условия, которые требует шейх Исмаил, мы на самом деле не готовы выполнять. Но, к удивлению, переговоры фактически находятся в моих руках, поскольку я очень хорошо знаю шейха Исмаила.
— Я так и думал, — сказал Данбаззар с широкой дружелюбной улыбкой. Он обменялся значительным взглядом с профессором Блэквеллом, и тот, согласно заранее оговоренному плану, встал, взглянув на свои часы.
— У меня есть несколько заметок по поводу этих костей мумии, — промурлыкал он, — и до обеда остаётся совсем немного времени. Возможно, мистер Тавваб, вы простите меня на несколько минут?
Мистер Тавваб тоже встал и очень церемонно поклонился, когда профессор ушёл в свою палатку. Оказавшись там, Блэквелл снова достал бумагу с мелкими костями и показательно разложил их на столе у своей двери.

Беседа между Данбаззаром и господином Таввабом заняла чрезмерно долгое время. Пришлось заказать две порции кофе, и время от времени громкий голос Данбаззара повышался до довольно неприличного уровня. Однако поскольку весь разговор велся на арабском языке, профессор Блэквелл мог только предположить, что речь шла о каких-то терминах. В конце концов все было урегулировано мирно; господин Тавваб выразил глубокое сожаление по поводу того, что не может дождаться возвращения господ Джона и Барри Камберлендов. Но важные служебные дела требовали его немедленного возвращения в Луксор.

Когда Данбаззар шел рядом с ним вдоль ущелья, одна большая рука нежно легла ему на плечо; контраст между его хрупкой египетской фигурой и крупным телосложением его спутника был заметен. У профессора Блэквелла сложилось странное впечатление, что Данбаззару хотелось бы сломать шею господину Таввабу.

Проводив его туда, где ждал слуга с двумя лошадьми, Данбаззар бросил окурок сигары на песок и выбрал новую сигару из нескольких, которые у него всегда были в кармане белой рубашки. Он откусил кончик сигары и, задумчиво посмотрев на него, выплюнул его; стоя перед нами в своей огромной, впечатляющей фигуре, он смотрел вслед всадникам.

Через некоторое время он снова присоединился к профессору Блэквеллу:

— Сколько? — спросил профессор, встав, чтобы поприветствовать его.

— Десять тысяч пиастров за первую неделю, — спокойно ответил Данбаззар, внимательно рассматривая кончик своей зажженной сигары, который, по-видимому, он достал из-за зубов без особой цели. — Двадцать тысяч пиастров за вторую неделю; сорок тысяч пиастров, если мы останемся и на третью неделю, и так далее. Другими словами, если мы останемся на три месяца, нам придется отправить сигнал SOS господину Рокфеллеру! Это наша арендная плата, и мы должны ее заплатить!

— Понимаю, понимаю! — пробормотал профессор. — Пятьсот долларов за первую неделю, тысяча долларов за вторую и две тысячи долларов за третью неделю или любой период времени, пока мы здесь находимся. Это та сумма?

— Вы сами сказали.

— А что, если Джон Камберленд откажется согласиться на эти вымогательства?

— Допустим. — Данбаззар сел на небольшой ящик, который иногда служил стулом. — Во-первых, сегодня ночью нас ограбит какая-нибудь шайка арабов, работающих на Тавваба. Если мы выйдем без повреждений, то начиная с завтрашнего дня нас будут так тщательно следить, что…

Это не стоило бы того. Тогда он бы пригрозил официальным вмешательством. А если мы будем продолжать улыбаться, последует ещё один рейд — и они заберут у нас рубашки! Они также заберут все наши находки и всё, что только смогут найти! Когда станет ясна истинная суть нашей работы в долине, мистер Тавваб предложит, скажем, сто тысяч пиастров, чтобы мы могли вернуться домой в Америку. Альтернатива — отправить нас в Каир на суд! Профессор… — он развёл ладони в изящной имитации любимого жеста Ахмеда Тавваба, — он уже забрал мой чек в Национальном банке Египта на десять тысяч пиастров. У нас есть целая неделя.
— Думаете, он сдержит своё обещание?
— Конечно нет! — прорычал Данбаззар и ударил рукой по боковой стенке ящика с громким звуком, от которого тот издал звук, похожий на звук барабана.
— Если бы мы были готовы уехать через три дня, это ничего бы не изменило. Ему понадобилось бы ещё как минимум пятьдесят тысяч пиастров, чтобы мы могли покинуть Луксор.
— Это дорого, — промурлыкал профессор.
— Да, — ответил Данбаззар, — если бы мы платили.

ГЛАВА XVIII.
САРКОФАГ ЛОТОСА

Когда солнце бросало свои последние золотистые лучи на окраины Ливийской пустыни, Барри Камберленд переступил порог и вошел в гробницу Залитеи. Он просил о такой привилегии, и ему ее предоставили. За ним последовали Данбаззар и Джон Камберленд; профессор Блэквелл шел сразу за ними; а Хассан эс-Сугра, улыбаясь в благоговейном торжестве, замыкал процессию.

Во внешней комнате собрались рабочие, весь в поту... На стенах и крышке огромного гранитного саркофага не было никаких надписей, но стены были очень красиво расписаны. Атмосфера была настолько давящей, что казалась почти невыносимой. В этой внезапной тишине, наступившей после шума, было что-то устрашающее. Первым нарушил молчание Данбаззар.

— Имя принцессы Залитеи, — сказал он, его глубокий голос был странно тихим, — как вы можете видеть, встречается в нескольких местах. — Он направлял луч факела с одной точки на другую. — Большая часть украшений — таких как процессия лодок, жрец в состоянии мистического транса, погребальные дары и так далее — имеет вполне обычный характер. Однако вы заметите, что постоянно появляется изображение лотоса, а также анха — символа вечной жизни. — Он осветил всё вокруг. — Есть еще и другие важные детали, — задумчиво сказал он, — которые мы можем рассмотреть позже. Будьте очень осторожны. Ничего не трогайте.

Барри, полностью поглощенный собственными размышлениями, обходил саркофаг, ощупывая его поверхность пальцами, заглядывая в крошечные щели между крышкой и бортом. Тем временем Данбаззар и Джон Камберленд с почти благоговейным вниманием рассматривали странно сформированный, низкий столик, на котором стояли подносы, чаши, странные на вид флаконы и несколько высоких, тонких ламп.

— Обратите внимание, — сказал Данбаззар, в его глубоком голосе слышалась нотка торжества: — это не обычные погребальные дары!

Длинные костлявые пальцы профессора Блэквелла потянулись к одному из флаконов, но...

— Нет, нет! Блэквелл! — взволнованно воскликнул Джон Камберленд. — Не трогайте его! Ничего не трогайте! Он может рассыпаться!
Профессор неохотно отвёл свою жадную руку.
— Интересно, что же находится в этом саркофаге? — пробормотал он.
Саркофаг, о котором он говорил — изящно вырезанный предмет — стоял отдельно на своего рода постаменте, на некотором расстоянии от стола, рядом с низким длинным диваном, ножки которого были вырезаны в виде лап леопарда.
Данбаззар почти повелительным жестом приказал ему замолчать. Затем, повернувшись спиной к саркофагу, столу и постаменту, он обратился к ним, как оратор к аудитории.
— Саркофаг, господа, — сказал он, — а также чаши и бутылки содержат ингредиенты, упомянутые в формуле! Я уже увидел достаточно, чтобы понять: мои приготовления завершены. Теперь, профессор, — он обратился к профессору Блэквеллу, — возможно, вы сможете помочь мне проверить всё это; но сохранение многих фрагментов будет сложной задачей. Нельзя забывать, что им три тысячи лет.
— Это почти невероятно! — восторженно воскликнул Джон Камберленд.
Барри, положив одну руку на саркофаг, посмотрел на него:
— Папа, — сказал он, — это ещё более невероятно!
— Что? — потребовал ответа Данбаззар. — Что здесь, перед нами, лежат, хоть и повреждённые, ингредиенты формулы, приготовленные последним жрецом для пробуждения Залитеи, чтобы использовать их его преемником?
— Нет, — ответил Барри, — это уже достаточно странно, но я не могу поверить, что женщина, являющаяся центром всей этой невероятной истории, лежит здесь, в этом саркофаге!
— Лично я открыт к любым возможностям! — заявил профессор Блэквелл, оглядываясь по сторонам. — Есть ли ещё какой-нибудь вход в эту комнату?
— Никакого, — подтвердил Данбаззар.
— Следовательно, — продолжил профессор, стряхивая пот со своего высокого лба, — мы являемся первыми исследователями с тех пор, как этот удивительный ритуал прекратился по причинам, которые, вероятно, мы никогда не узнаем. — Он взглянул на саркофаг. — Удивительно, — пробормотал он, — думать о том, что внутри этих гранитных стен... Но нет! Я остаюсь при своём мнении!
— Сколько времени потребуется, чтобы поднять крышку? — перебил его Барри.
Джон Камберленд, разгорячённый и уставший, встретил взгляд сына взглядом, полным не меньшего энтузиазма.

— С помощью аппарата, который у нас с собой, Барри, — ответил он, — не так уж долго. Вы согласны, Данбаззар?
Последний, который был менее взволнован, чем остальные — за исключением Хассана эс-Сугры, — поклонился по-старинному образцу.
— Мы снимем крышку через час! — провозгласил он. — Но прежде чем начать, нам нужно предпринять множество мер предосторожности...
Через два часа оборудование для подъема огромной гранитной крышки было привезено из укрытия; все было готово к операции, результат которой должен был подтвердить или опровергнуть теорию доктора Риттенбурга (которую теперь разделял профессор Блэквелл) о том, что принцесса Залитея — это миф; что такого человека никогда не существовало; что это была выдумка священников, призванная произвести впечатление на простые умы.
Всегда не доверяя Ахмеду Таввабу, на выбранных точках к северо-западу от лагеря, вдоль караванной дороги в Фаршут, были размещены охранники с винтовками; они дополняли обычную охрану в долине.
Среди участников царило крайнее волнение. По-видимому, помимо сомнительного содержимого саркофага, предметы, найденные в гробнице, были во многих отношениях уникальными. Там была изысканно выгравированная чаша, которая, как он узнал, была сделана из чистого золота. Фигуры на ней, очевидно, отличались от всех, найденных до сих пор.
Профессору Блэквеллу удалось определить, что семь веществ, найденных в флаконах и сундуке, идентичны тем, что упоминались в формуле, принадлежавшей Данбаззару. Одно-два вещества оставались загадкой для его знаний, пока Данбаззар не объяснил им их природу. Тогда профессор их узнал, но выразил сомнения относительно возможности получения их в наши дни.
— Я их уже получил! — заверил его Данбаззар. — Когда придет время, вы их увидите. О! Я был занят, профессор. Откуда древние египтяне взяли эти вещи, только Бог знает! В те времена у них не могло быть колонии в России.
— В России! — повторил профессор.
— Я сказал — в России, — подтвердил Данбаззар. — Один из ингредиентов — тот, о котором мы спорили — я в конце концов получил из России!
— Вы имеете в виду вещество, которое, по вашим словам, имеет млекопитающее происхождение?
— Именно.
— Млекопитающие находили в Африке, — пробормотал профессор...

И так, в атмосфере оживленных дискуссий и непрерывного труда день шёл своим чередом.
Хасан эс-Сугра так и не покинул гробницу. Любому рабочему было бы невозможно снять с неё хотя бы зёрнышко пыли, не привлекая внимания тех глаз, похожих на глаза газели. Энтузиазм Барри был настолько велик, что утомительные методы, которые использовал Данбаззар для поднятия крышки саркофага, мучили его до предела. В какой-то момент он воскликнул:
— Зачем все эти предосторожности? Чтобы разбить эту крышку, понадобится паровой молот!
— Конечно, — серьёзно ответил Данбаззар. — В чём же дело?
— Дело в том, — сказал Барри, — что вы устраиваете полную чушь из-за поднятия этой крышки — будто имеет какое-то значение то, упадёт ли она!
— Понимаю! — тихо произнёс Данбаззар, глядя на молодого человека полузакрытыми глазами. — Если бы вы лежали в каменном саркофаге, герметично закрытом, а кто-то бросил бы сверху полтонны гранита... — его голос вдруг повысился, громко раздавшись в закрытой комнате, — где, черт возьми, по-вашему, вы бы оказались?
— Боже мой! — вздрогнул Барри. — Конечно! Вы совершенно правы!
— Вы бы умерли от сотрясения мозга! — крикнул Данбаззар. — Ужасного сотрясения! Это моя работа — и я сделаю её по-своему!
В своём внезапном гневе он казался устрашающим, и Барри понял, что совершил непростительную ошибку — осудить художника во время выполнения им своей работы...
С наступлением сумерек оборудование для поднятия крышки было готово, что устроило Данбаззара; затем он очистил гробницу, оставив Хасана эс-Сугру сторожить её во внешней комнате.
— Работа начнётся в восемь часов, — сказал он. — Мы все хотим поесть, так что поедим все вместе.
Джон Камберленд, весь в поту, но счастливый, поднял голову от работы, которую выполнял вместе с арабскими рабочими. Барри прислонился к каменной кладке рядом с отверстием и вытер лоб очень грязным платком.
— Это настоящие муки — прекращать работу, — честно сказал он, — но вы правы, Данбаззар. Я совершенно измотан. А вы, папа?
— Я тоже! — признался его отец. — Я бы дал большие деньги за горячую ванну перед ужином!

«Это было бы вполне приемлемо», — заявил профессор Блэквелл.
«Общение с этими поистине достойными местными жителями расширяет знания о человечестве, но приносит столько блох!»
Они вернулись в лагерь в ущелье, по очереди принимая водные процедуры в переносном ванночке под присмотром улыбающегося Махмуда. Это была редкая роскошь: воду приходилось таскать издалека, и хотя эти ванночки были довольно неудобными, участники группы очень ценили их.
У всех проснулся аппетит к ужину, который был на высоте стандартов Махмуда. После кофе (в который им пришлось налить коньяк, чтобы Махмуд не увидел бутылку, спрятанную в песке, или, что ещё хуже, не почувствовал запах из стаканов):
«Сегодня вечером, — сказал Данбаззар, беря сигару, — будет поднята крышка саркофага».
«И что потом?» — воскликнул Барри.
«Там окажется внутренний саркофаг, — ответил он, — вероятно, из дуба и тщательно расписанный. Нашей следующей задачей будет поднять его, что не составит труда. Также не будет сложно открыть деревянную крышку; но…» Он замолчал, аккуратно зажег сигару и некоторое время крутил её между пальцами. «Я собираюсь отдать приказы, и вы входите в их число, мистер Камберленд».
«Я в вашем распоряжении, — сказал Джон Камберленд. — Вы знаете об этом деле больше, чем я».
«Хорошо, — продолжил Данбаззар. — Поднять вторую крышку будет легко. Но её поднимут только тогда, когда я скажу».
«Почему?» — воскликнул Барри.
Данбаззар повернулся к нему.
«Потому что, — ответил он, — поднятие этой крышки станет первым критическим моментом. Мы не знаем, что там окажется. Мы не хотим думать о том, что там может быть. Но мы должны предположить, что там находится женщина — в таком состоянии, которое можно назвать трансом. Теперь…» Он сделал медленный, внушительный жест. «Согласно формуле, как вы, наверное, помните, мистер Камберленд, между открытием саркофага и началом церемонии пробуждения спящей не должно быть никакой задержки».
«Боже мой!» — воскликнул профессор Блэквелл. «Неужели это какой-то странный сон?»
«Возможно, — согласился Данбаззар, — но мы должны предположить, что это не так. Кроме того, мы должны помнить, что принцесса Залитея…»

Если она там и всё ещё жива, то в последний раз видела этот мир во времена фараонов!
— По моим расчётам, примерно во времена Рамзеса IX. Давайте поставим себя на её место. Если мы все не сумасшедшие — если все те старые жрецы не были сумасшедшими — она вдруг окажется в окружении стаи диких демонов — я включаю себя в их число — в фантастических одеждах, говорящих на варварском языке! Этого не может быть. Подумайте минутку!
— Я полностью с вами согласен, — сказал профессор Блэквелл. — Да! И я понимаю, что вы собираетесь предложить.
— Молодец, профессор! — с удовлетворением кивнул Данбаззар. — Нам нужно одеться соответствующим образом, и я пришёл подготовленным.
— Что?! — воскликнул Барри.
— Да, сэр, — продолжил Данбаззар, — когда мы снимем крышку, нам нужно быть одетыми как древние египтяне! — и нам нужно молчать! Пусть речь веду я. У меня есть подходящая одежда. Все согласны?
Все согласились...
Они не задерживались у кофе и поспешили обратно на раскопки.
Стражники стояли на своих местах, как и накануне вечером. Возбуждение было ещё больше, чем когда-либо. Они работали, а арабы — под руководством Хассана эс-Сугры, словно их жизни зависели от скорейшего успеха.
Но смена, работавшая до восьми часов, уже вернулась в свои помещения, а смена, работавшая до двенадцати, была близка к окончанию своей смены, прежде чем крышку удалось поднять достаточно высоко, чтобы можно было исследовать внутреннюю часть гранитного саркофага.
Никто из участников не мог полностью контролировать себя. У Барри возникло странное желание либо засмеяться, либо заплакать. Но, взяв себя в руки, они направили свет внутрь...
Там находился великолепный деревянный саркофаг, покрытый золотом и раскрашенный. Крышка, выполненная в рельефе, изображала фигуру обитательницы — девушку в тонкой ткани, с сложенными на груди руками и лотосом в руках. Анх — символ жизни — находился над её головой и у её ног. Вид был потрясающим... и жутким.
Настроение Барри изменилось. Он вдруг почувствовал себя больным. Ему показалось, что он вот-вот потеряет сознание.
Глаза, волосы, полные губы, стройная фигура в тонкой одежде! Это было безумие! Он стоял прямо, держась за лоб. Пот капал ему в глаза.

Это была она! Девушка его мечты! Это было гораздо больше, чем совпадение — это было чудо… или иллюзия!

ГЛАВА XIX.
ГОЛОС В ДОЛИНЕ

Следующие часы были полны напряжения. В течение их прохода произошло как минимум одно странное событие.
Возбуждение Барри стало настолько сильным, что мысль о сне казалась ему невозможной. Если бы все зависело от него, он бы сразу же сорвал эту прекрасную раскрашенную крышку и выяснил, кто находится внутри, уже через несколько минут после обнаружения гробницы. Но Данбаззар решительно взял все под свой контроль. Гробница была очищена; рабочие отправились в свои жилища; все действия были приостановлены до утра. И в этом вопросе Данбаззар оставался непреклонным. Учитывая продвинутый этап работ и последствия любого вмешательства на этом критическом этапе, он решил заменить обычных стражников. Было решено, что Джон Камберленд и Барри будут нести службу по очереди (по два часа) на верхнем и нижнем концах долины; затем — Хассан и Данбаззар; а в конце — профессор Блэквелл и Махмуд. Все они должны были быть вооружены.
«Это позволит мне пройти через первую фазу, а также большую часть третьей, чтобы собрать то, что мне нужно, — сказал Данбаззар. — Возможно, мне придется совершать несколько поездок за раз, и Хассан сможет помочь».
«Не забудьте сигнал!» — предупредил профессор Блэквелл. «Мы все находимся в состоянии повышенного напряжения!»
И так, под светом великолепной луны, которая окрашивала Долины царей и цариц в серебристые тона, Барри и его отец начали первую смену. Полные энтузиазма от приключения, они выбрали себе места для дежурства — Барри получил нижний конец долины. Взяв ружье, он спустился по склону; когда он достиг своего поста, он погрузился в размышления. Первая мысль, которая пришла ему в голову, была довольно странной: группа весьма порядочных американцев несла охрану гробницы, принадлежащей египетскому правительству! Конечно, у них были доказательства того, что в гробнице может находиться живая женщина; но утверждать, что они действуют из желания спасти ее, было бы чистым лицемерием.

Это место, хоть и было довольно труднодоступным, тем не менее было открыто для публики. На мгновение он ощутил то, что чувствует тот, кто претендует на определённый холм в Центральном парке и ставит там стражников. Затем его мысли резко изменились. Залитея! Он никогда не делился с кем-либо своей уверенностью в том, что Залитея — если она действительно находится под этим раскрашенным покровом — уже появлялась перед ним, возможно, в видениях, но, по-видимому, во плоти! Он знал, что не говорил об этом, потому что не осмеливался. Даже сейчас он боялся думать об этой раскрашенной фигуре, боялся столкнуться с вопросом: что всё это значит? Он пытался избавиться от этих мыслей. Они явно беспокоили его. А завтра станет ясно — что? Приложив винтовку к скале, он набил трубку и зажёг её. Пламя маленького золотого зажигалки — подарка от Джима Сейкерса — создавало жуткие тени. Он вспомнил, что находится недалеко от той опасной долины, где видел фигуру, похожую на мумию. Эта мысль была тревожной. Он представил, как эта худая, наполовину человеческая фигура крадётся к нему, тайно, сквозь темноту. В небольшой впадине лежали руины хижин, построенных в древние времена для проживания стражей гробниц. Если дух такого стража может вернуться на это место, какой же горькой — и какой справедливой — будет его злоба! Он размышлял об этой идее. И в основном из-за неприятного покалывания в коже головы, которое он осмеливался признать как признак приближающегося панического состояния, он утверждал, что в данном случае имеются особые обстоятельства, смягчающие ответственность. Здесь не было нарушения покоя могущественных мёртвых. Напротив, они продолжали работу жрецов, которые начали это удивительное эксперимент. Они пытались сделать возможным тот сон фараона, в котором он видел людей будущего, слушающих рассказ о его величии от того, кто это видел! Из этого убедительного аргумента он черпал большое утешение. Сверхъестественный ужас, который угрожал овладеть им, отступал, словно реальное присутствие — только чтобы внезапно вернуться, усиленный в сто раз. Из направления опасной впадины доносился звук, нарушавший глубокую тишину ночи — женский голос! Совершенно неожиданный, совершенно непонятный, он, казалось, заставил сердце Барри замереть. Он не слышал ни слова; лишь серебристые звуки. Из…

Он доносился с огромного расстояния — и внезапно прекратился, словно говорившего кто-то заставил замолчать. Женщина — в том месте, в то время! Эта мысль была просто неприемлема. Но он же слышал её голос! Его руки сжали винтовку, как тиски. Он отчаянно сжимал трубку зубами. Компромисс с самим собой больше был невозможен. Ведь это не было плодом его воображения. Без малейших сомнений он слышал что-то, что не поддавалось разумному объяснению; и он был ужасно напуган. Он внимательно прислушивался, но слышал лишь стук в ушах. Звон колокольчика верблюда на дороге караванов мог бы стать утешением для его возбужденного разума; ведь это могло бы дать объяснение этой тайне. Но ничего не происходило. Он хотел присоединиться к отцу и рассказать ему об этом явлении. Но он знал, что не должен покидать свой пост. Он также не мог убедить себя в том, что есть основания использовать сигнальную трубку, которую он носил с собой — сигнал, призывающий Джона Камберленда. И так он стоял там, отчаянно цепляясь за свою угасающую смелость, пока минута за минутой проходили в глубокой тишине, в той огромной, глубокой тишине пустыни, которую почти можно услышать. Казалось, что часы проходят вот так. Но когда Барри взглянул на светящийся циферблат часов, он понял, что находится на посту менее половины отведенного времени. Когда он смотрел на часы, его сердце сильно забилось. Еще один звук нарушил тишину. Тогда он вздохнул с облегчением. Это был сигнал, исходивший из верхней части долины. Кто-то трое раз хлопнул в ладоши. Сразу же послышался голос Джона Камберленда: «Кто там?» «Данбаззар», — услышал Барри. После этого слова стали не различимы; но была установлена связь с другим человеком; он больше не чувствовал себя одиноким среди теней. Его страх исчез, словно снятая одежда. Он задумался, стоит ли сообщать о произошедшем. Он решил подождать, пока его не сменят. Так прошел второй час его дежурства без происшествий, и наконец снова раздался знакомый сигнал. Произошел небольшой разговор, затем снова наступила тишина. Наконец он услышал голоса Джона Камберленда и Данбаззара.

Они приближались, спускаясь по склону. Пройдя последний поворот, Данбаззар сказал: «Ещё две партии — и всё будет готово. Я принесу их, пока Блэквелл и Махмуд будут нести караул. Тогда к утру всё будет надёжно установлено». Когда они показались в поле зрения, Данбаззар крикнул: «Привет! Всё в порядке?»
«Да», — ответил Барри, — «только около часа назад я услышал что-то совершенно необычное».
«Что?» — резко спросил Данбаззар.
Он наклонился вперёд, так что даже в темноте ущелья Барри мог видеть блеск его пронзительных глаз.
«Женский голос!»
«Эх!» — воскликнул Джон Камберленд. — «Ты, должно быть, видел сон, Барри!»
«Я не спал, папа».
«Откуда он доносился?» — быстро спросил Данбаззар. «В каком направлении?»
Барри указал.
«Там, внизу — там, где мы видели человека-мумию».
«Боже мой!» — сказал его отец. — «Обитаемое ущелье!»
Он знал историю о призраке, которого видели Данбаззар и Барри, и даже исследовал это углубление при дневном свете, но не нашёл никаких следов человеческого пребывания.
«Странно», — пробормотал Данбаззар своим глубоким голосом. — «Казалось ли, что она говорила по-английски?»
«Не могу сказать. Слов было не разобрать».
«Это был молодой голос?» — спросил Джон Камберленд.
«Да».
Данбаззар и Джон Камберленд быстро переглянулись. Затем последний спросил:
«Возможно ли, — спросил он, — что здесь прошла какая-то группа кемперов?»
«Нет!» — уверенно ответил Данбаззар. — «Я бы уже получил новости от Хассана. Он знает обо всём, что происходит в Луксоре. И лодок тоже нет. Я не могу этому объяснить».
Он пристально посмотрел на Барри.
«Я слышал это», — повторил тот.
«Я не сомневаюсь, что ты что-то слышал», — признал Данбаззар. — «Но я просто задаюсь вопросом, что это было. Есть ночные птицы, у которых звук довольно похож на…»

Женский голос. Некоторые мелкие животные тоже, когда их поймывает шакал, пищат, как зайцы. А крик зайца очень похож на человеческий. Вы знали об этом?
— Я знал, — ответил Барри, — хотя никогда не слышал такого. Но это было не животное и не птица. Это была женщина, находившаяся далеко, но безошибочно женщина.
Тайна осталась нераскрытой, и они вскоре разошлись: Данбаззар взял на себя сторожевую службу, а Джон Камберленд и Барри вернулись в лагерь. Они поздоровались с Хассаном эс-Сугрой, стоявшим у входа в долину, а затем, в основном молча, направились к палаткам.
Профессор Блэквелл был полностью бодр. Фактически, он заставил Махмуда приготовить для них кофе. Также были готовы сэндвичи из печенья Huntley and Palmer’s, местного масла и креветок из бутылок.
— Очень трудно перевариваемо, — признал профессор. — Но один-два дополнительных кошмара — это незначительно во время такой экспедиции.
Феномен загадочного голоса обсуждался подробно.
— Я предлагаю предположить, что это был какой-то ночной птиц, — наконец сказал Джон Камберленд.
— Это была не ночная птица, — заверил его Барри.
— Хм! — промычал профессор Блэквелл. — У меня всегда не везет в азартных играх. Но я надеюсь, что во время моей смены мне достанется верхняя часть долины, а Махмуду — нижняя!
Как всё сложилось и что доложили Данбаззар и Хассан, Барри так и не узнал. Хотя он и решил не закрывать глаз до конца ночи, усталость взяла верх. Даже креветки и кофе не могли удержать его в бодрствовании. Он начал клевать носом над трубкой. Джон Камберленд крепко спал в кресле, а храп профессора Блэквелла громко раздавался в тишине пустыни.
Барри проснулся и сказал:
— Бесполезно, папа!
Джон Камберленд проснулся. Профессор продолжал храпеть.
— Нам нужно ложиться, — продолжил Барри. — Мы оба совершенно вымотаны!
— Ты прав, сынок, — согласился его отец. — Но кто же разбудит Блэквелла, когда наступит время?
Барри, смеясь в сонном состоянии, указал.
Дешевые будильник, настроенный на пятнадцать минут раньше времени, указанного профессором с Махмудом, стоял всего в шести дюймах от головы спящего!
— Научный ум, — промычал Джон Камберленд, — всегда методичен. Спокойной ночи, Барри. Я иду спать.
— Спокойной ночи, — сказал Барри.

Через пять минут он крепко заснул. В ту ночь ему не снились сны. Он спал глубоким сном изнеможения; даже выстрел не смог бы его разбудить. Солнце уже стояло высоко над долинами, где те, кто правил Египтом в золотой древности, спали ещё крепче, чем он. Вдруг громкий голос прервал его сон: «Выходите!» Барри открыл глаза. Данбаззар стоял у входа в палатку. Этот необыкновенный человек — от его львиной головы с аккуратно причесанными седыми волосами до начищенных сапог — выглядел безупречно, словно пыль пустыни полностью обходила его стороной. «Мы откроем саркофаг через час!»

ГЛАВА XX.
РИТУАЛ

Барри оглядел площадь, каменную комнату, соединяющуюся с гробницей, и задумался, почему у него не было желания смеяться. Если бы в группе был Джим Сейкерс, его настроение могло бы быть другим; но в компании своего отца, Данбаззара и профессора Блэквелла он чувствовал благоговение.

Они были одеты в рубашки, сандалии и странные льняные головные уборы, полностью скрывавшие их волосы. Данбаззар в таком облачении выглядел впечатляюще. Он не походил на египетского жреца, но мог бы сойти за фараона, переодетого в его одежду, если бы не усы. Остальных, за исключением их темно-смуглой кожи, никак нельзя было принять за кого-то другого, кроме американских граждан, притворяющихся кем-то ещё.

Как ни странно, профессор Блэквелл казался более убедительным, чем остальные. Без очков, хотя он и плохо видел, он имел явно жреческий вид.

Хасан эс-Сугра отсутствовал. Вместе с Махмудом он стоял на страже в долине, наверху.

В уже разрушенном входе в гробницу висела богато украшенная занавеска. Жара была почти невыносимой; а запах какого-то благовония, горевшего за занавеской, только усиливал давящую атмосферу. Это был кифи, упоминаемый в «Папирусе Эберса»; по словам Данбаззара, в новое время его готовили всего дважды.

Данбаззар дал последние указания:
— Насколько я знаю, — сказал он, — все готово. Один эфирный масло — вы понимаете, о каком я говорю, профессор, — изменило цвет с тех пор, как я его перегнал. Могу лишь надеяться, что его особые свойства, какими бы они ни были, останутся прежними.
— Насколько я знаю, у него нет никаких особых свойств, — пробормотал профессор.

— Посмотрим, — продолжил глубокий голос. — Семь ламп готовы к зажиганию. Вы знаете, когда их зажигать и какие лампы должен зажечь каждый из вас. Последнюю зажгу я. Два мази находятся в чашах. Вы, — обратив пронзительный взгляд на Барри, — когда я дам сигнал, поднесите фитиль к жидкости в кадильнице.

— Вино для последнего глотка, вы, — указав на Джона Камберленда, — нальете в чашу поверх порошка в последний момент — когда она откроет глаза. Я считаю вино самым сомнительным элементом. Это вино Мадейры возрастом более ста пятидесяти лет, но я всё равно не уверен.

— То, что было в кувшине, найденном здесь, без сомнения, было вина того же возраста, — сказал профессор Блэквелл. — Это было вино из винограда. Мой микроскоп убедил меня в этом.

— Можем только надеяться, что вы правы, — сказал Данбаззар. — А теперь — самый важный момент. Саркофаг я приказал вынести на наклонную дорожку. Инструменты для поднятия крышки готовы. Кушетка, описанная в формуле, всё ещё пригодна к использованию, если проявить большую осторожность. Как только крышка будет снята, её нужно вынуть из саркофага и положить на кушетку. Я сделаю это. С того момента никто не должен говорить! Никто не должен издавать ни звука! Просто выполняйте свои обязанности. И, ради Бога, не испортите всё!

Он отодвинул занавеску, и все вошли в гробницу.

Эта картина навсегда останется в памяти тех, кто её увидел. Тускло освещённая древней лампой на постаменте, комната была наполнена туманом от облаков благовоний, исходивших из трёхногого подставка, стоявшей справа от входа.

Саркофаг в форме лотоса лежал под углом рядом с большим гранитным ящиком, в котором он хранился на протяжении поколений. На низком столике стояли две чаши с каким-то мазью; металлическая кадильница; ювелирная чаша с серой порошкообразной субстанцией; кувшин с пробкой; и лампа необычной формы. Столик стоял рядом с головой длинной, узкой, позолоченной кушетки с ножками, вырезанными в виде ножек животного, найденных в гробнице.

Ещё шесть ламп были расставлены по периметру комнаты.

Данбаззар указал на связку фитилей. Они были сделаны из какого-то легковоспламеняющегося смолистого вещества.

— Как только я выну её, — приказал он, — зажгите эти фитили в кадильнице. Я надеюсь, что обёртки уже сгнили, и я сразу приступлю к работе.

Скажите всё, что хотите сказать, прежде чем я сниму крышку. Я буду действовать быстро, даже если это причинит повреждения. Как только крышка будет снята — ни слова от кого.
Он наклонился над саркофагом, в котором виднелась фигура его обитателя. Его огромная тень отражалась на расписных стенах и потолке. Звук рвущейся, трескающейся древесины нарушил гнетущую тишину...
Барри крепко стиснул зубы. Он взглянул на своего отца. Даже сквозь загар было видно, что Джон Камберленд побледнел. Худощавые черты профессора Блэквелла блестели от пота. Барри задумался — словно впервые столкнувшись с этой проблемой — что ему делать, если в саркофаге действительно окажется женщина! У него возникло необъяснимое убеждение, что там пусто.
Температура в гробнице, казалось, росла с каждой минутой...
Джон Камберленд шагнул вперед по сигналу Данбаззара. Вместе они подняли расписную крышку и опустили её вертикально у ближайшей стены.
Через туман, который не полностью был вызван благовониями, Барри увидел фигуру женщины, лежащей в саркофаге!
Фигура была обернута в одежду шафранового цвета. Руки и предплечья также были завернуты. Но в месте, где должно было быть лицо, виднелась тонкая золотая маска. У Барри возникло ощущение, будто время замерло. Казалось, он наблюдает за этой неподвижной фигурой в течение огромного периода времени. Затем Данбаззар властно огляделся вокруг, приложил палец к губам и наклонился.
Подняв мумифицированное тело, он положил его на диван.
С помощью хирургических ножниц он начал разрезать обертки...
Кто-то коснулся руки Барри. Он вздрогнул.
Профессор Блэквелл, чьи черты лица выглядели странно изможденными, протянул ему свечу и указал на треногу.
Барри с огромным усилием взял себя в руки. Он вспомнил, что его обязанность — зажечь первые две лампы.
Эту обязанность он выполнил слепо. Комната, казалось, наполнилась звуком рвущейся ткани. Аромат масла в лампах начал смешиваться с ароматом кифи...
Джон Камберленд зажег ещё две лампы.
Барри обернулся и посмотрел. Как лилии, расцветшие среди разложения, он увидел две тонкие, изящные руки, выглядывающие из порванных и покрытых порошком оберток... Голые, кремовые плечи сверкали в свете ламп.

Данбаззар осторожно снял золотую маску и снял тюрбанообразные повязки, скрывавшие густые короткие волнистые темные волосы. Открылось бледное, изящное лицо, нежное, как греческий камео. Длинные кудрявые черные ресницы легли на молодо округлые щеки. Нахмуренные губы казались улыбающимися…

В этой тишине раздался громкий, пронзительный крик:
— Боже мой!

Даже столкнувшись с яростным взглядом пылающих, диких глаз Данбаззара, Барри не осознал, что это он сам закричал. Но сразу же понял свою ошибку.

Он прикрыл рот ладонью, буквально сдерживая слова, которые собирался произнести. Джон Камберленд поднял руку в знак предупреждения — рука дрожала от волнения. Профессор Блэквелл зажег последние лампы. Его лицо было бледным, жутким.

Данбаззар, снова спокойный, как лед, продолжил выполнять свою процедуру. Волна смущения охватила Барри; у него заболела кожа головы. Он отвернулся.

Но его сердце бешено колотилось…

Данбаззар зажег седьмую лампу и посмотрел на Барри. Барри опустил фитиль в кадильницу и приложил маленький язычок пламени к маслянистой жидкости в емкости для духов. Жидкость тут же загорелась. Данбаззар наклонился над девушкой и осторожно направил ароматный дым на ее лицо.

В этот момент профессор Блэквелл пошатнулся к двери, закрытой занавеской. Джон Камберленд, с лицом, похожим на маску, поманил Барри, чтобы тот помог профессору. Данбаззар даже не взглянул в сторону, когда Барри обнял шаткого мужчину и помог ему добраться до внешней комнаты.

Там профессор прошептал:
— Воздух! Мне нужен воздух.

Переместить его по наклонному проходу было нелегко: профессор Блэквелл был крупного телосложения. Особенно трудно было в месте, где обрушилась крыша — здесь приходилось пробираться через проем высотой всего около восемнадцати дюймов.

Но в конце концов им это удалось. Профессор опустился в эту небольшую искусственную пещеру, созданную занавеской, и дрожащей рукой достал свою флягу.

— Возвращайтесь, — тихо сказал он, — возвращайтесь. Вам, возможно, захочется посмотреть…

— Я не мог об этом подумать, — ответил Барри. — Только когда вам станет лучше. Это была жара там, профессор?
Профессор Блэквелл убрал флягу обратно в карман. На его щеках снова появился намек на нормальный цвет. Из укрытия под своим священническим одеянием он достал очки и надел их. Он выглядел очень жутко. Затем:
— Не совсем, — ответил он. — Конечно, это тоже оказало свое воздействие. Но я признаюсь, что мой грозящий коллапс был не только из-за этого. Ваша подготовка, Барри, шла не по тому же пути, что и моя. Вы не только моложе, но и более гибки в мышлении. Разве вид человека, противостоящего закону гравитации без использования механических средств, не вызвал бы у вас ужаса?
— Это, конечно, заинтересовало бы меня.
— Верно, верно. В этом и разница. Меня бы это напугало! А сегодня я стал свидетелем того, что разрушило основу всей моей профессиональной деятельности. Те научные принципы, к которым я как здравомыслящий человек безоговорочно придерживался на протяжении всей карьеры, были безжалостно уничтожены. Либо современная физиология годится только на свалку, либо утверждения так называемых оккультистов заслуживают тщательного рассмотрения.
— Вы думаете, она действительно жива? — с нетерпением спросил Барри.
— Думайте! — отрезал профессор. — Я знаю, что она жива! Могу ли я сказать, прекратит ли метод лечения, который сейчас использует Данбаззар, её чудесное состояние транса или нет. Но одно можно сказать точно: она жива! Возвращайтесь, Барри. Я не осмеливаюсь!
Барри с радостью подчинился. Он вернулся на место приступа бедного профессора за четверть времени, занятого им для отхода. Осторожно приподняв занавеску, он вошел в комнату, которая теперь казалась почти невыносимой из-за облаков благовоний.
Он увидел, что его отец и Данбаззар склонились над Залитеей; их выражения лиц были напряженными. Тонкие изгибы её тела, которые казались осквернением, если их раскрыть, были скрыты под тонким египетским шалем, но все же были видны изящные линии её стройного, неподвижного тела.
Барри любовался её бледным лицом. Залитея! Все догадки закончились. Все сомнения исчезли. Благодаря какому-то неожиданному дару предвидения, ясновидения — как бы это ни называлось — он смог увидеть её, хотя она лежала глубоко в этой каменной гробнице, задолго до того, как он ступил на черную землю Египта! Следовательно, это было предопределено. Как сказал бы Хассан: «Это написано». Именно для этого он и родился. Из-за этого чуда.

Он так и не нашёл свою идеальную женщину, но мечтал о тёмных, загадочных глазах, которые однажды позовут его… Тихий вздох нарушил мёртвую тишину. Принцесса Залитея подняла опущенные ресницы и долго с удивлением смотрела на лица, склонившиеся над ней. Затем, не двигаясь более, она повернула свои тёмные, красивые глаза в сторону Барри.
Данбаззар, этот человек из стали, схватил Джона Камберленда за плечо и указал на закупоренный глиняный сосуд. Камберленд, прилагая видимые усилия, чтобы удержать руку ровно, налил старое вино в бокал.
Не снимая с Барри этого пристального, детского взгляда, девушка позволила Данбаззару очень осторожно поднять её. Он приложил бокал к её губам и произнёс несколько слов на языке, совершенно незнакомом остальным.
Залитея быстро взглянула на него и проглотила отравленное вино. Затем снова посмотрела на Барри, улыбнулась, как уставшее дитя, и легла, закрыв глаза.
Данбаззар указал на дверь. Когда Джон Камберленд и Барри вышли на цыпочках, он погасил семь ламп и присоединился к ним во внешней комнате.
«Теперь она спит нормально», — прошептал он. «Она должна проснуться через восемь-девять часов и возобновить жизнь!»
Он пошатнулся, схватился за Барри и сказал хрипло:
«Вытащите меня отсюда. Я больше не могу».

ГЛАВА XXI.
Пробуждение

Возможно, в глубине души никто из участников экспедиции — кроме Данбаззара — на самом деле не рассчитывал на успех. Конечно, в своих самых смелых мечтах они не готовили себя к признанию чуда; они не осознавали, что значит успех.

Постепенно, через разные мыслительные процессы, понимание пришло к Джону Камберленду и Барри, так же как мгновенно и невыносимо оно пришло к научному уму профессора Блэквелла. Девушка, которая жила во времена правления Сети I — девушка, едва вышедшая из подросткового возраста, — теперь жива. По обычным человеческим расчетам ей должно быть уже три тысячи двести лет; но согласно всем законам современной физиологии ей было всего лишь девятнадцать или двадцать лет!

Для профессора эта проблема была вопросом научной веры. Признание её существования означало уничтожение всей его жизненной работы, разрушение всех учебников, написанных на эту тему; это ставило под удар сам принцип разума. Отказ от этой идеи, при том что Залитея жива, означал закрыть глаза на правду. Долгое время он оставался один в своей палатке и не хотел видеть её.

Проблема Джона Камберленда была юридической. Кому принадлежит Залитея? Поскольку она существовала ещё до появления любых правительств, оставивших документальные следы, она определенно не может принадлежать властям в Каире. Мысль о том, что неправильный шаг может привести к её потере, пугала его.

Но если у этих двоих мысли были хаотичными, то у Барри они были ещё более запутанными. В один момент он оказывался в поэтическом раю, а в следующий — погружался в ад мучительных сомнений, от которых жаждал способности сбежать от самого себя.

После осознания своего туманного идеала, после доказательства того, что неизвестное может стать известным, что же последовало? Понимание того, что ему придется либо уйти от Залитеи, либо научиться любить её — и что она, по сути, является сверхъестественным существом!

Таковы были первые реакции этих троих на это явление — явление в виде необычайно красивой девушки — которое глубоко затронуло их.

Корни человеческой доверчивости, которые заставляли их принимать неприемлемое, оставаться в здравом уме, несмотря на присутствие безумия. Только Данбаззар с уверенностью бросился решать эту проблему. В нижней части ущелья была установлена большая палатка в стиле Древнего Египта; она была обставлена, пусть и просто. Необходимые материалы он привез с собой, а Хасан эс-Сугра контролировал ход работ. Его оптимистичное видение будущего не ограничивалось этим. Посланник, отправленный в Луксор на рассвете, вернулся до полудня вместе со старой арабской женщиной. «Она уже больше недели ждет там», — сказал Данбаззар. «Хасан нанял её. Она — квалифицированная служанка; семь лет проработала в гареме последнего хедива. Помните!» — предупредил он. «Хасан не знает, что мы нашли в саркофаге! Никто, кроме нас, об этом не знает. Залитея — больная дочь моего друга из Эль-Касра; она приехала на лечение к профессору Блэквеллу. Это наша версия, и мы должны придерживаться её. Саркофаг был пуст». Соответственно, Сафийя вместе со своими немногими вещами была размещена в новой палатке. Была срочно сделана носилки, и Хасана отправили в Курну. После двух часов крепкого сна Данбаззар снова стал таким же способным к действию, как раньше. Он трижды посещал гробницу и сообщал, что Залитея крепко спит. Чжон Камберленд был крайне обеспокоен. Он настаивал на немедленном выведении девушки из этой почти непригодной для дыхания атмосферы, но его мнение было отклонено. «Мы будем придерживаться запланированного плана, — решительно сказал Данбаззар, — с вашего разрешения или без него. Она должна оставаться там восемь часов. После этого у нас не будет никаких оснований для дальнейших действий». Они подняли носилки к гробнице и поставили их рядом с экраном. Профессор Блэквелл остался сторожить у вершины ущелья, а Барри — у его подножия. Они были одеты в свою обычную рабочую одежду; но Чжон Камберленд и Данбаззар договорились надеть древнеегипетские одежды за экраном, прежде чем будить спящую. То, что Данбаззар мог общаться на давно умершем языке, знакомом Залитее, уже было доказано. Это был ещё один доказательство его выдающихся знаний в области египтологии. «Я знаю очень мало слов, — признался он, — и до сегодняшнего дня не мог быть уверен, понятна ли моя речь. Другие утверждали, что умеют говорить на этом языке. Но ни один живой человек за последние тысячу лет…»

Я смог это доказать! Мне придётся попытаться поговорить с ней. Она, наверняка, будет в страхе. Думаю, она будет слаба, как котёнок. И будет нелегко занести её через разбитую дверь.

— Позвольте мне помочь! — с энтузиазмом сказал Джон Камберленд.

Данбаззар покачал головой.

— Просто стойте рядом с носилками, — велел он. — Чем меньше странных лиц она увидит, тем лучше. Я справлюсь сам.

Но красота египетского заката уже окутывала долины, прежде чем носилки были спущены в ущелье к палатке, и хрупкая, пригнувшаяся фигурка была осторожно внесена внутрь.

Барри отчаянно хотел увидеть её. Данбаззар не соглашался.

— Она до смерти напугана, — сказал он, — бедная малышка. Увидев старую Сафийю, она просто бросилась ей в объятия и спрятала лицо у неё на груди.

Профессор Блэквелл поднял голову. Они сидели в большой палатке.

— Я стараюсь делать всё так, как вы просили, — сказал он. — Но назначить какой-либо режим или диету для такой пациентки — это совершенно за пределами моих возможностей. Однако я уже немного оправился от первого шока и готов осмотреть её в любое удобное время.

— Когда она примет ванну и оправится от путешествия, — ответил Данбаззар, — я хотел бы, чтобы вы её осмотрели. Думаю, я смог дать ей понять, что придёт верховный жрец.

— Верховный жрец! — воскликнул профессор Блэквелл.

— Ну, вы должны помнить, — сказал Данбаззар, — в её времена жрецы были врачами. И я подумал, что кто-то должен был осмотреть её и раньше.

Профессор Блэквелл сжал свой высокий лоб.

— Я собирался сказать что-то безумное, — пробормотал он. — Я собирался спросить, помнит ли она своё последнее пробуждение. Мне вдруг пришло в голову, что это произошло примерно три тысячи лет назад!

— Но, похоже, она всё-таки помнит, — заявил Данбаззар.

— Что? — воскликнул Джон Камберленд. — Вы это выяснили?

Данбаззар кивнул своей обычной изящной манерой.

— Я не уверен, — признался он. — Но думаю, что да. Я понимаю, что знаю её язык достаточно хорошо лишь для того, чтобы служить посредником. На этой основе мы должны будем постепенно обучать её английскому, как ребёнка. Её трудности будут серьёзнее, чем у обычного иностранца. Мы никогда не сможем найти никаких аналогий! Предметы, обычаи — всё разное.

По-видимому, Хассан эс-Сугра был готов к прибытию дочери мифического шейха. Он не выразил никакого удивления по возвращении из Курны и не спросил, что стало с её эскортом. Он занимался какими-то таинственными приготовлениями для перевозки предметов из гробницы в безопасное место. Работы в шахте должны были возобновиться на следующее утро с целью его достаточного расширения, чтобы можно было извлечь саркофаг, а необычные настенные рисунки предполагалось сфотографировать до закрытия гробницы.

Тем временем профессор Блэквелл завершил профессиональный осмотр своей странной и прекрасной пациентки. Он вернулся в палатку, где его ждали остальные члены экспедиции, находясь в состоянии крайнего недоумения. Сняв кепку, он закурил сигару и выпил немного виски из одной из бутылок, спрятанных в песке.

«Удивительно!» — воскликнул он. «Просто удивительно! Её пульс, дыхание и температура совершенно нормальны! Кожа у неё упругая и здоровая. Волосы крепкие; зубы идеальные. Могу поклясться, что её ногти были подстрижены вчера!»

«Их в последний раз стригли около 1360 года до н.э.!» — сказал Данбаззар.

«Под волосами, прямо над правым ухом, есть небольшой шрам, что указывает на то, что теория — которая, как я полагаю, сейчас общепринята — о том, что древние практиковали хирургию, имеет основания. У неё чрезвычайно хорошее настроение. Я дважды видел, как она смеялась надо мной!»

Никто, казалось, не был особенно удивлён, но:

«А как насчёт питания?» — спросил Джон Камберленд. «Разве её не следует считать больной?»

«Честно говоря, — ответил профессор, — я не вижу никаких причин считать её больной. Помимо того, что она кажется довольно уставшей, я не обнаружил никаких аномалий. Во время беседы она несколько раз обращалась ко мне, но её слова, конечно, были неразборчивы. Тем не менее, по-видимому, это её довольно развлекало. А старуха из Луксора, должно быть, как-то поняла суть её слов. Она тоже, казалось, была в восторге.»

«Сафийя вряд ли могла понять хоть слово, — быстро сказал Данбаззар. — Арабский — единственный язык, который она знает, за исключением немногих слов на английском; к тому же мы сказали ей, что Залитея говорит на кабильском языке».

— Судя по стилю её красоты, — добавил Джон Камберленд, — она определённо никогда этого не делала!
— Однажды мы узнаем! — сказал Данбаззар.
— Вы не думаете, что существует какая-то опасность, — вмешался Барри, — что… что-нибудь вроде того?
Он искал слова, и профессор закончил за него:
— Что она превратится в пыль или что-то в этом роде? Ваше настроение, Барри, постепенно начинает напоминать моё! Честно говоря, я не могу ответить на ваш вопрос. По моим личным наблюдениям, эта девушка так же здорова, как и красива. Но согласно моим знаниям и убеждениям, она должна была умереть более трёх тысяч лет назад!
— Что меня поражает, — заявил Барри, — так это её веселье! Только подумайте: все, кого она когда-либо знала, давно забыты. Сегодня утром она оказалась в гробнице, похороненной заживо. А сегодня вечером вы говорите, что она смеётся!
— Её смех мог быть истерическим, — пробормотал профессор, поправляя свой халат для большего комфорта, и стало видно, что под ним на нём были очень грязные серые фланелевые брюки, подвернутые примерно на шесть дюймов над сандалиями. — Без сомнения, визит верховного жреца действительно внушает благоговение.
После дальнейших обсуждений был составлен меню ужина для Залифеи, и Махмуду были даны необходимые указания. На компанию снова опустилось чувство беспокойства. Если они решили свою первую большую проблему, перед ними возникла другая.
Барри, приготовившись к ужину, взобрался на склон ущелья туда, откуда в ночь их прибытия он наблюдал за закатом солнца. Это было совсем недавно. Казалось, прошла целая вечность. Он знал, что за это время произошло что-то, что ознаменовало конец одной фазы его жизни и начало другой.
Теперь, когда он действительно увидел Залифею, то неопределённый страх, который иногда мучил его, когда он думал о девушке на балконе, исчез. Однако сегодня вечером он спросил себя: разве его узнавание этой девушки не усугубляет, а не решает загадку?
Раз уж это не могла быть та самая Залифея, которую он видел на балконе в Нью-Джерси, затем в саду дома мистера Брауна и позже на Пятой авеню, значит, это должна была быть её живая двойница! Или, как предполагали другие, иллюзия. Но почему ему пришлось страдать от этой иллюзии?

Не один раз, а много раз, непосредственно перед той ночью, когда папирус оказался в руках его отца? Несомненно, у него были основания полагать, что это можно объяснить лишь какой-то формой телепатии или ясновидения… и что такое объяснение предполагало существование таинственной связи симпатии между ним и девушкой, с которой ему суждено было встретиться. Древние египтяне, как он понимал, верили в реинкарнацию. Поскольку их мудрость в таких вопросах была велика, как подтверждало долголетие Залифеи, вполне возможно, они были правы. Она, чудесным образом, продолжала жить; а он умер обычной смертью и теперь родился заново — обычным способом! Он вспоминал, и постоянно вспоминал, как она смотрела на него в тот момент, когда открыла свои длинные темные глаза. Смерть стерла физические воспоминания в его случае; остались лишь подсознательные воспоминания. Но Залифея, никогда не умиравшая, помнила! Они уже встречались раньше, в те давние времена — и она помнила его! Эта мысль сначала обрадовала Барри, а затем напугала его. В ту ночь в библиотеке отца он представил, что тень Древнего Египта протягивается, чтобы коснуться его. Он был прав! Что может означать это непостижимое открытие для Джона Камберленда, Данбаззара, профессора Блэквелла, он мог только смутно представить. Но что оно означает для него самого? Этого он совсем не мог предвидеть. И тогда, когда он начал механически спускаться в лагерь, до его ушей донесся голос издалека. Это был смеющийся голос… и он понял, что уже слышал его раньше!

ГЛАВА XXII.
Призыв от принцессы

— Я принял решение, — заявил профессор Блэквелл, — по вопросу, который меня беспокоил.
После ужина они собрались за столом для обсуждения; курили трубки и сигары. Сафийя сообщила, что её подопечная осталась полностью довольна супом, жареной курицей, вином Château y’Quem — у них было всего три бутылки — и персиками.
— Каким вопросом? — спросил Джон Камберленд.
— Очевидно, — продолжил профессор, — она является собственностью Департамента древностей.
— Что?! — воскликнул Барри. — О чем вы вообще говорите?
— Он прав, — прервал его глубокий голос Данбаззара. — Нет никаких сомнений: она принадлежит им.
— Вы все с ума сошли? — сказал Барри. — Вы ведете себя так, будто Департамент древностей — это детский дом!
— Или агентство по продаже харемов, — добавил профессор. — Но факт остается фактом: только они, а никто другой, имеют законное право на неё. У нас нет никакого права забрать её из страны живой, так же как у нас не было бы права сделать это, если бы мы нашли её в таком состоянии, которое можно назвать «нормальным»… То есть мертвой. Она принадлежит Департаменту так же, как и саркофаг, в котором она лежала.
— Я должен согласиться с вами, — признал Джон Камберленд. — Наши трудности огромны. Чем больше я об этом думаю, тем они кажутся серьезнее. Например: раз никто из нас не осмеливается свидетельствовать, что он присутствовал при обнаружении, как же нам объяснить это всему миру?
— Мы не можем! — сказал профессор. — Я лично ни при каких обстоятельствах не соглашусь подписываться под заявлением по этому поводу. Во-первых, даже если бы мне удалось покинуть страну до публикации такого отчета, египетское правительство, без сомнения, начало бы уголовное преследование! Это касается всех нас!
Наступила неловкая тишина, а затем:

— Дело в том, — сказал Данбаззар, — что величайшее открытие в египтологии с момента начала этой игры заставляет даже невидимое краснеть от стыда. Я об этом не подумал. Говорю честно: никто из нас об этом не подумал. Но факт остается фактом. Свидетельства этих людей имели бы большой вес в Америке. Я не говорю, что нас не будут оспаривать, но к нам прислушаются. У нас нет шансов. Мы начали работать в темноте. Нам придется продолжать так же.

— Жаль, — с сожалением сказал Джон Камберленд, — что я не смог сдержать свое нетерпение и официально не подал заявку на разрешение на раскопки.

— Вы бы его никогда не получили! — заверил его Данбаззар. — Это все равно что просить билет в рай! А если бы вы уже подали заявку и вам отказали, приехать сюда, как мы это сделали, значило бы искать неприятности. Нет, сэр, я тщательно все обдумал, прежде чем выдвинуть свое предложение.

— Тогда каково наше положение? — в замешательстве воскликнул Барри. — Что мы получили, если наши открытия нельзя опубликовать?

Данбаззар пристально посмотрел на него через стол.

— Мы получили знания, — ответил он, — которые были утеряны на тысячи лет. С помощью того, что мы знаем, и того, что Залитея сможет рассказать нам, когда мы научим её английскому, мы сможем провести революцию в археологии, физиологии и психологии — не говоря уже о химии!

— Мне кажется, — пробормотал профессор Блэквелл, — что в этой палатке находится ядро своего рода нового розенкрейцерского ордена. Мы связаны живой тайной, которую никто из нас не осмеливается раскрыть. Наш текущий уровень знаний очень высок. То, чему мы научимся в будущем от этой поразительной девушки, также, несомненно, будет ценным. Но какая польза от всего этого будет для мира за нашей жизни, признаюсь, я не понимаю.

Очевидно, никто точно не понимал ситуацию, потому что никаких предложений не поступило; но:

— В одном смысле, — сказал Джон Камберленд, — наш путь неизбежен. Мы обязаны продолжать. Пока мы не раскроем и не закроем гробницу, мы не в безопасности! Лично я доволен. Наши самые большие надежды сбылись. Мы победили! Для меня этого достаточно. Пусть будущее само о себе позаботится. Моя главная забота сейчас — девушка.

— Объясни, что ты имеешь в виду, папа, — сказал Барри.

— Объясню, — согласился его отец. — Во-первых, как только мы сможем объяснить ей, насколько изменился мир, нам нужно будет отправиться в Луксор. Первая проблема: как нам объяснить её местным жителям...

Луксор? Предположим, нам удастся справиться с этим и мы доберемся до Каира — как, ради всего святого, мы сможем достать для неё паспорт, который будет принят в Нью-Йорке?
— Паспорт? — пробормотал профессор. — Верно… Мне действительно об этом не пришло в голову. Конечно, возникнут определённые трудности из-за несовершеннолетней, чьи законные опекуны мертвы уже три тысячи лет.
Он яростно почесал голову. — Бывают моменты, когда я сомневаюсь в собственном здравии, — заявил он.
Данбаззар стряхнул конус пепла с сигары. В свете лампы на поверхности жука в его кольце мерцала странная зелёная искра.
— Оставьте это дело мне, — сказал он. — Я справлюсь. Это часть моей работы. Девушку мы тоже сможем вывезти довольно легко. Нам придётся врать, как продавцы облигаций, но мы её спасём.
— Жареная курица, — пробормотал профессор.
— Что это, Блэквелл? — спросил Джон Камберленд.
— Я размышлял, — объяснил профессор, — о том, что принцесса, которая, несомненно, сегодня вечером ужинала во дворце фараона Сети I, ела суп, приготовленный в Питтсбурге. Думаю, я пойду спать.
Он сдержал слово и почти сразу ушёл. Данбаззар отправился выяснить, бдят ли двое стражников, расположенных в долине, а Барри и его отец остались одни. Хассан эс-Сугра, этот непостижимый человек, спал у входа в гробницу, чтобы предотвратить кражи.
Когда шаги Данбаззара стихли в ущелье, Джон Камберленд сказал после короткой паузы, в течение которой внимательно наблюдал за сыном: — Ты мало что сказал, Барри, но, думаю, у тебя всё равно есть много чего сказать.
Барри вздрогнул и поднял голову. Затем он начал стучать трубкой о каблук ботинка.
— Вы имеете в виду… Залитею?
Джон Камберленд кивнул.
— Ну… да! — признался Барри. — Это та девушка, которую я видел дважды в Нью-Джерси и дважды в Нью-Йорке!
— Я знал! — сказал Джон Камберленд. — Я молчал, когда впервые это увидел. Я ждал. Теперь, когда мы действительно нашли её живой, всё меняется. Барри… думаю, я смогу всё объяснить.
— Тогда начинайте, папа! — попросил Барри.
— У нас есть доказательства — живые доказательства — того, что древние египтяне знали больше, чем мы знаем. Если они были мудрее в одном отношении, то вполне логично…

Предположим, они были мудрее в других вещах. Вот что я считаю: вы не видели Залитею в Америке. Вы предвидели её! Данбаззар говорил о том, что нам известно, о нарушениях в физиологии и психологии. Это также нарушит религию. Я считаю, что вы воплощались в Египте во времена Сети I, и я верю, что Залитея помнит вас!

Барри взволнованно воскликнул:

— Как же так, я пришёл к такому выводу только сегодня вечером! Это неизбежно, папа! Другого объяснения нет.

Они долго обсуждали эту проблему, в итоге согласившись по основному вопросу, но расходясь во мнениях по мелочам.

— Неответимый вопрос бедной человеческой расы — судьба души — теперь получил ответ для нас! — сказал Джон Камберленд. — Барри, я поражён великолепием всех этих откровений. Мы узнали что-то или находимся на пороге познания того, что ставило в тупик величайшие умы в истории.

Когда Джон Камберленд наконец ушёл, Данбаззар ещё не вернулся с инспекции. Барри, полный беспокойства, зажёг новую трубку и вышел в ущелье.

Ночь была очень тёмной. Оставив дверь палатки, он шагнул в стену тени, пока у естественного выступа не увидел пятно света на песке впереди. Оно исходило от входа в палатку Залитеи. Данбаззар как раз выходил. На нём была священническая ряса и льняная шапочка. Барри остановился; в следующий момент Данбаззар его увидел.

— Я пришёл за вами, — позвал он.

— Почему? Что-то случилось?

Данбаззар подошёл к нему.

— Нет, — ответил он. — Но старая Сафиея хотела со мной поговорить. Она поймала меня по дороге обратно. Пойдёмте, наденьте рясу.

— Что! — воскликнул Барри. — Почему?

— Потому что принцесса Залитея хочет вас видеть!

Барри замер на месте. Его сердце забилось сильнее.

— Откуда вы знаете? — спросил он. — То есть, как она заставила вас понять?

— В основном с помощью знаков, — признался Данбаззар. — Мой египетский очень ограничен. Но я учусь.

У Барри снова возникло то старое ощущение нереальности, фантазии. По настоянию Данбаззара он надел странную одежду, которую они выбрали, полагая, что она покажется более знакомой пробудившейся девушке. Затем...

Полностью владея собой, он пошел обратно вдоль ущелья. У палатки Залитеи:
— Подождите снаружи, — приказал Данбаззар. — Сафиех позовет вас, когда я объясню ей, что вы здесь. Я постараюсь стать хорошим переводчиком.
Он вошел внутрь, оставив Барри в темноте.
Там, где он ждал, до него доносились едва различимые голоса. Глубокие, сдержанные тоны Данбаззара резко контрастировали с серебристым тоном другого голоса! Казалось, он прекрасно его знал!
Барри задумался, почему он так нервничает.
Вдруг полог палатки открылся, и пожилая арабская женщина выглянула наружу, маня его войти. Барри наклонился и вошел.
Он оказался в своего рода маленькой передпокое или холле, созданном из подвешенных покрывал палатки. Сверху висела старинная лампа. На песчаном полу лежали ковры, но мебели не было.
Сафиех отодвинула одно из покрывал и дала понять, что ему следует войти. Он шагнул вперед. У него сложилось смутное впечатление о серебристой лампе, вышитых занавесках, подушках, странных инкрустированных сундуках, но все это было размытым фоном, на котором четко выделялась высокая фигура Данбаззара в одежде. Тот стоял за подушками, служившими своего рода диваном.
На них лежала принцесса Залитея; ее щека покоилась на поднятой руке. Она была одета так, как будто это был компромисс между древним и современным египетским стилем. Ее красивые руки были обнажены до плеч, и она не носила никаких украшений. Некий плотно сидящий туник и какая-то тонкая тканевая одежда отчасти скрывали изящные формы тела, которые безжалостно раскрыли ножницы Данбаззара в гробнице. Ее белые лодыжки и маленькие ступни тоже были обнажены. Именно так он ее и помнил.
Когда он вошел, ее длинные, темные, с густыми ресницами глаза поднялись к нему. Это были те самые загадочные глаза, которые наблюдали за ним с самого начала его памяти — глаза женщин с фресок, окружавших стены дома его отца, глаза, которые улыбались ему с балкона в Нью-Джерси!
Как же она была красива! Но в то же время такая бледная и хрупкая. Он не мог поверить словам Сафиех о том, что ей понравилась та еда, которую так тщательно для нее приготовили. Однако ее полные красные губы свидетельствовали о здоровье. Он…

Безнадежно, в полном смущении, под пристальным взглядом непонятных глаз… Но как же она была красива!
— Поговори с ней, — попросил Данбаззар.
Барри неловко поклонился.
— Принцесса Залитея, — сказал он, — я чрезвычайно почтён.
Она ещё несколько мгновений смотрела на него без всяких эмоций. Затем медленная, приятная улыбка обнажила её маленькие сверкающие зубы. Она слегка повернула голову и посмотрела на Данбаззара. Она говорила тихими, странным образом модулированными слогами. Одно слово, которое, возможно, означало «Залитея», произносилось с совершенно другим акцентом, чем у Барри, и это дало ему понять, о чём она спрашивает.
Данбаззар ответил медленно, запинаясь:
— Думаю, — сказал он, — она хочет знать, откуда вы узнали её имя. Похоже, она его узнала. Я сказал ей, что вы очень учёный священник. Она хочет знать, как вас зовут. Скажите ей.
Залитея снова посмотрела на него своим загадочным взглядом.
— Меня зовут Барри Камберленд, — ответил он.
Залитея обдумала эти слова, затем спросила:
— Бахри? — и вопросительно кивнула.
— Да — Барри; Барри Камберленд.
Она улыбнулась, сбитая с толку, и посмотрела на Данбаззара, снова обратившись к нему. Он слушал, время от времени задавая неуверенные вопросы, а Барри смотрел на всё это с восхищением.
— Теперь она понимает, что вас зовут Барри, — объяснил он. — «Камберленд» для неё слишком сложно. Теперь она скажет вам, как правильно произносить её имя.
Залитея повернулась к Барри, положила одну из своих тонких рук себе на грудь и чётко произнесла:
— Зали’ит-ииах. — Затем она жестом позвала его подойти ближе.
Он подошёл, едва сдерживая дрожь: всё это казалось ему невероятным чудом. Залитея ласково, но властно попросила его встать на колени. Он послушался, и она положила свою руку ему на грудь. Его сердце бешено колотилось. Она пристально смотрела ему в глаза.
— Бахри, — сказала она и улыбнулась.

ГЛАВА XXIII.
Урок английского языка

Раздался звук далекого выстрела — со стороны Нила. Профессор Блэквелл вздрогнул и поднял голову. В последнее время он склонен был к нервозности. Завтрак был временно прерван.
— Мистер Тавваб требует уплаты арендной платы! — мрачно сказал Данбаззар. Он повысил голос, оглянувшись через плечо: — Махмуд!
В проеме палатки появилось улыбающееся лицо Махмуда. Данбаззар быстро заговорил на арабском. Махмуд отдал честь и ушел.
— Я сказал ему, — объяснил Данбаззар, — чтобы он предупредил Сафийю, что им следует оставаться в укрытии, а затем подняться и сообщить стражникам на случай, если они пропустят сигнал.
Теперь Залитея привыкла заниматься физическими упражнениями рано утром и снова вечером, закрыв лицо вуалью, как мусульманская женщина. Подобно тому, как это делалось во время исторической поездки леди Годивы, в эти часы в лагере не было видно ни души. Хассан эс-Сугра на уважительном расстоянии выполнял роль эскорта. У него также были инструкции относительно запретных зон. Через некоторое время Залитея, казалось, поняла, где находится. Как только она осознала, что находится в Долине мертвых, её охватил ужас.
Языковые способности Данбаззара были задействованы до предела, чтобы успокоить её. В конце концов ему удалось донести до неё мысль о том, что она спала, словно по волшебству, очень долго; что Фивы (которые, по-видимому, она знала под названием Амен) сильно изменились; и что им нужно, чтобы она привыкла к этим странным изменениям, прежде чем отвести её туда.
Победив первый природный страх, девушка с удивительной философией приняла свою ситуацию. Возможно, она поняла, что ей была дарована новая жизнь — и что эта жизнь прекрасна. В любом случае у неё появилась детская шаловливость, которая одновременно была и приятной, и беспокоящей. По-видимому, она почти не уважала приказы Данбаззара; но этот дипломат быстро понял, что ради Барри она готова на всё.

— Надеюсь, — сказал профессор, нервно поглядывая на часы, — что молодая леди из Уну сумеет сдержать свой энтузиазм, пока мистер Тавваб находится в лагере.
— Я пошлю Барри, чтобы тот убедил её замолчать, — ответил Данбаззар.
У Барри тут же покраснели щеки, и он поспешно наклонился, чтобы загрузить трубку.
— Это далеко не неприятная обязанность, — пробормотал профессор. — Признаюсь, женщина старше шестидесяти уже не представляет собой сексуального интереса. Я и не думал, что женщина за три тысячи лет может иметь такой вид. Но я ошибался. Всю свою жизнь я прожил в заблуждении.
— Ещё через три дня, — сказал Данбаззар, победоносно оглядев присутствующих, — мы закончим! Все материалы окажутся там, где мистер Тавваб никогда их не увидит. Фотографии готовы. Свои рисунки я смогу завершить, когда захочу. Теперь осталось лишь создать проход и атаковать экран.
— Мои записи тоже довольно актуальны, — добавил Джон Камберленд. — У меня есть материал для книги, за которую издатели будут сражаться.
— Вполне, вполне, — заметил профессор. — Но, кроме как в форме художественного произведения, её опубликовать нельзя.
— Тем не менее я её напишу, — заверил его другой. — Она будет состоять из трех томов. Первый том будет посвящён подробно истории папируса и формулы. Он охватит время до нашего прибытия сюда. Второй том будет составлен на основе записей, сделанных на месте. Он будет посвящён раскопкам и завершится открытием Залитеи. Третий том будет содержать историю её жизни во времена правления Сети.
— Восхитительно, — согласился профессор. — Однако я был бы благодарен, если бы вы в своём шедевре называли меня доктором X.
В этот момент в входе в палатку появилась стройная, загадочная фигура в чёрном одеянии — Хассан эс-Сугра.
— Простите, господа, — сказал он мягким голосом, — но мистер Тавваб приближается. Он скоро будет здесь.
— Давайте все встретим его! — воскликнул Барри. — Зачем нам изучать его чувства? Он всего лишь обычный вор.
— Изучая чувства мистера Тавваба, — заметил профессор Блэквелл, — можно было бы изучать нечто несуществующее; это парадокс. Но и наше положение тоже не слишком надёжно.

— Нам не обязательно его шокировать, — согласился Данбаззар. — Мы ещё не в безопасности. Но мистер Камберленд и я можем поговорить по делу. Только хорошо, что он решил показать свои карты при свидетеле. Думаю, профессор, вы предпочтёте не оставаться. А я возьму Барри с собой к Принцессе.

— Почему? — спросил Барри, смеясь, чтобы скрыть смущение.

— Потому что, возможно, вы сможете держать её в руках. Никто другой не сможет.

— Но я не умею с ней разговаривать!

— Вам придётся научиться. Дайте ей несколько простых уроков английского.

Мастерский Данбаззар добился своего; и через несколько минут Барри оказался в небольшом фойе палатки Залитеи. Данбаззар вошёл, чтобы объявить о его прибытии, и почти сразу же появилась Сафийя, отодвинув ткань палатки и давая понять, что ему следует войти.

Он увидел эту чудесную девушку, такую по-человечески привлекательную, этот очаровательный остаток мистического прошлого, лежащую на мягком матрасе, с головой, упрямо зарытой в её кремовые руки. Данбаззар стоял, глядя на неё с непривычным видом поражения.

— Сегодня утром она немного высокомерна, — сообщил он. — Очень трудно помнить, что она принцесса и, вероятно, привыкла к большим церемониям. Я пытался заставить её надеть одежду. Я объяснил ей, что мы носим её только в религиозные дни, а в остальное время одеваемся так, как сейчас. Мне пришлось что-то сказать ей, ведь в понедельник она поймала меня, помните, когда я возвращался из гробницы?

— Я помню, — сказал Барри. — Но когда я увидел её позже, казалось, она уже привыкла к нашей странной одежде.

Данбаззар посмотрел на свои белые брюки и безупречные коричневые сапоги.

— Дело не в этом, — объяснил он. — У неё сложилось мнение, что эта одежда предназначена для церемоний, и что мы оскорбляем её, не надевая её, когда приходим к ней.

Залитея слегка подняла своё овальное лицо, так что один тёмный глаз выглянул из-за её руки. Она бросила на Барри быстрый презрительный взгляд — от его лысой головы до пыльных ботинок — и снова спрятала лицо.

— Вот в чём дело, — вздохнул Данбаззар. — Времени возвращаться нет. Но подождите снаружи, и Хассан принесёт вам одежду.

Они собрались уходить, когда:

— Дан-баз-за! — раздался чёткий, властный голос.

Барри и Данбаззар обернулись вместе.

Принцесса Залитея сидела прямо, вытянув руки; её ладони покоились на подушках по обе стороны от неё. С её бледных, красивых черт лица исчез всякое выражение. Они напоминали изысканную слоновую кость маску, в которую колдун вдохнул дух жизни. Она быстро произнесла фразу; её длинные, полузакрытые глаза были обращены в сторону Данбаззара. Тот изящно поклонился и очень неуверенно ответил. На прекрасном лице девушки не дрогнул ни один мускул.
— Я был прав, — объяснил он. — Она считает, что мы оскорбили её! Я взял на себя всю вину и сказал ей, что ты только что вернулся из путешествия и хочешь немедленно увидеть её.
Барри нахмурился и спросил:
— Разве нужно говорить ей столько лжи?
— Конечно! — заверил его Данбаззар. — Посмотри на неё!
Барри с чувством вины взглянул в сторону дивана. Он вздрогнул: Залитея смотрела на них с такой убийственной злобой, что у него похолодело сердце! Он и представить себе не мог, что её юные черты могут приобрести такое зловещее выражение.
Глядя на неё, он, против своей воли, снова почувствовал то ужасное покалывание в спине, которое он испытал во время ночного дежурства в долине в ту ночь, когда услышал странный голос. В этот момент он был уверен, что это был её голос… хотя она находилась глубоко внутри скалы! Да, эта девушка-женщина, эта детская ведьма, которая впервые увидела свет на острове, неизвестном современной географии, была поразительной!
Глубокий голос Данбаззара нарушил тишину; он обратился к Залитее на мелодичном, странно монотонном языке, который Барри начинал узнавать как язык фараонов. Затем он резко сказал:
— Пойдём! Я слышу Тавваба.
Он поднял полог шатра. Барри собирался последовать за ним, когда тихо раздалось:
— Бахри!
Он обернулся. Данбаззар ушёл, опустив полог. Теперь он остался наедине с Залитеей!
С тревогой он посмотрел на неё…
Она лежала, опираясь на локоть, и смотрела на него; её сладкие губы были изогнуты в улыбке, обнажив маленькие сверкающие зубы! Её широко раскрытые глаза были полны раскаяния; её нежные ноздри дрожали. Она была на грани слёз!

У Барри возникло сильнейшее чувство отвращения. В своем строгом, современном, западном стиле самодостаточности он ранил чувствительную душу этого уязвимого цветка Востока. Что он, или Данбаззар, впрочем, могли знать о дворах и дворцах? Тем более о великолепных церемониях тех давних времен, когда Сети из Фив Сотни Врат правил могущественной империей!

Он ненавидел себя и ненавидел Данбаззара. У них была принцесса среди них, а они обращались с ней как с служанкой! Они обсуждали её так, будто она была товаром, который можно купить и продать — это живое, прекрасное воплощение чуда, что была Египет!

Какой-то далекий предок, знавший значение почтения, ожил в Барри; он схватил его за подбородок и заставил встать на колени. Очень близко к Залитее он опустился на колени, склонив голову, в ожидании прощения. Прощение было дано мгновенно.

Несколько колеблющаяся рука коснулась его волос; он поднял голову. Длинные, кудрявые ресницы девушки, самые прекрасные из всех, что он когда-либо видел, были мокрыми от слез.

«Прости меня!» — воскликнул он, забыв, что она не может понять. «Я… он… никто из нас не хотел причинить тебе боль!»

Она улыбнулась сквозь слезы и снова коснулась его волос.

«Бахри», — сказала она и сделала жест, означающий отказ от дальнейшего обсуждения этой темы.

И затем они долго сидели рядом в тишине, глядя друг на друга: девушка лежала на подушках, а мужчина стоял на коленях рядом с ней. В этой странной тишине были отчетливо слышны мягкие голоса мистера Тавваба, который вошел в верхнюю часть ущелья, разговаривая с Данбаззаром. Ответы последнего были едва слышны. Оба голоса вскоре замолкли. Группа встретилась в палатке наверху.

Барри вдруг почувствовал себя неловко. Он стоял на коленях рядом с Залитеей, внимательно разглядывая её. Ему показалось, что это проявление крайней грубости. Конечно, она терпела его взгляды без жалоб, но это не оправдывало его невежливость.

В попытке разрядить напряжение и вспомнив указания Данбаззара, он коснулся символа, вышитого на одном из полотен, покрывавших диван. Это был символ жизни — крюк-ансата. «Это, — сказал он, — означает „Жизнь“».

Залитея посмотрела на него, затем обернулась к нему. Казалось, она старалась понять, что у него на уме; и наконец сказала:
— Анх.
— Вы называете это анхом? — с нетерпением спросил он, ведь знал, что это древнеегипетское название этого символа.
Залитея, слушая и наблюдая, улыбнулась.
— Анх, — повторила она.
— Жизнь, — сказал Барри.
— Лии-иф, — с сомнением прошептала Залитея.
— Жизнь!
Она покачала головой. И Барри понял, как, поддавшись искушению тем, что ему случайно было известно его египетское название, он выбрал предмет, который невозможно было объяснить с помощью пантомимы. Залитея, теперь смеясь, протянула палец и аккуратно положила его ему на веко.
— Глаз, — с нетерпением сказал он.
— Глаз, — повторила она.
Она коснулась его уха.
— Ухо.
— Ээ-ах!
Так начался первый урок — урок науки, которая была известна ещё во времена Сети. Учитель и ученик забыли о проходящих часах, погруженные в это захватывающее занятие. Старая Сафийя, терпеливо сидевшая на своем коврике за занавеской, кивала, пока солнце поднималось по голубой «дороге» к полудню. Данбаззар, Джон Камберленд и мистер Тавваб выпили бесчисленное количество чашек кофе и съели целые коробки сигарет. Но Барри всё равно, касаясь Залитеи, говорил:
— Рука!
А Залитея, глядя на него, отвечала:
— Аа-эм!
Когда, наконец, была передана значительная сумма денег, мистер Тавваб встал, чтобы уйти, и явно предпочёл путь через нижнюю часть ущелья. Мистер Тавваб был проницательным человеком. Вдруг громкие голоса нарушили урок английского языка. Залитея сидела очень прямо, прислушиваясь.
— Если вы не возражаете, да! — говорил мистер Тавваб. — Ваш лагерь так интересен. Я бы очень хотел увидеть вашу кухню.

Положив палець себе на губы, Залитея встала. В своей простой народной одежде она казалась Барри самым милым существом из всех, кого он когда-либо видел.
— Залитея, — прошептал он, — ты просто очаровательна!
Она замерла, взглянув на него.
— Зал’ит-ееа! — поправила она; затем добавила: — Ты-а-очарователен!
Прежде чем он успел понять, что она собирается сделать, она уже подошла к полотну палатки, приподняла его и вышла. Он вскочил и последовал за ней. Он с опозданием вспомнил истинную цель этой встречи. Его обязанностью было не допустить, чтобы Залитея показала себя мистеру Таввабу!
В маленьком холле старая Сафиея поспешно встала. Рядом с её ковриком стояла миска с персиками, которые, видимо, Залитея отвергла как слишком спелые. Некоторые из них, вероятно, съела Сафиея. Оставшиеся были менее пригодны для употребления.
Голос мистера Тавваба доносился прямо снаружи. Он остановился по дороге вдоль ущелья.
— Наверное, новая палатка? — вежливо спросил он.
— Конечно! — громко ответил Данбаззар. — Английская палатка марки „Белл“, сэр!
— У вас есть гости?
— Нет, сэр! Мы надеемся на гостей — почетных гостей — и все готово. Если вам захочется провести ночь с нами, просто скажите!
— Я очень благодарен, — заверил его мистер Тавваб. — Это было бы замечательно. Но мои обязанности не позволяют.
— Жаль, — сказал Данбаззар.
Они продолжили идти медленно, а Залитея, игнорируя руку Барри, отодвинула полотно палатки и выглянула наружу. Через её плечо он увидел Данбаззара — высокую фигуру, идущую вдоль ущелья рядом с невысокой фигурой мистера Тавваба в красной шапке.
И вдруг все произошло.
С безупречной точностью Залитея бросила персик в удаляющегося мистера Тавваба! Персик попал ему в затылок, раздавился, и с него слетела тарбуш. С криком, смешанным из страха и гнева, он обернулся. Барри опустил полотно палатки и отшатнулся в ужасе...
Залитея, прикрыв рот обеими руками, убежала за полотно палатки. Сафиея, в полном ужасе, последовала за ней.
— Черт возьми! — закричал Данбаззар. — Мистер Тавваб, я не могу выразить свои мысли! Это тот идиот Саид! Подождите здесь, сэр! Возьмите мой платок! Клянусь Богом! Я...

—
Он побежал обратно и ворвался в палатку, явно в ярости. Барри встретил его лицом к лицу.
— Залитея? — прошептал Данбаззар.
Барри кивнул.
— Воюй как сумасшедший! — приказал Данбаззар. — Не по-английски!
Затем он начал говорить на арабском, хлопая в ладоши, имитируя удары. Барри послушно закричал.
— Ты, сын проклятый! — закончил Данбаззар и вышел. — Он сумасшедший, мистер Тавваб, — крикнул он. — Не вините меня. Вините тех, кто нанял его ко мне...

ГЛАВА XXIV.
Возвращение в Луксор

Работы в долине были завершены. Гробница, лишенная своего содержимого, была снова закрыта так, что даже мистер Ховард Картер не смог бы её найти. Рабочие, получив хорошую оплату и будучи довольными, разошлись по домам. Большинство из них были жителями Файюма.

Данбаззар и Хасан эс-Сугра придумали способ перевезти Залитею из лагеря в ущелье в тщательно выбранную комнату в отеле в Луксоре, не вызвав при этом никаких комментариев. Банковский счёт Джона Камберленда позволил избежать любых критических замечаний относительно его интереса к этой строго скрывающейся мусульманской женщине, для которой он обеспечил жильё. Всё шло гладко, причём «смазкой» служили доллары; но поскольку в мире больше песка, чем долларов, такое гладкое функционирование неизбежно не могло продолжаться вечно.

Барри, чья мечтаемая женщина чудесным образом ожила, находился в таком состоянии духа, которое он был достаточно трезв, чтобы признать уникальным. Он начал почитать ту Залитею, которую знал — очаровательную, обаятельную, детскую, капризную, иногда пугающую девушку. А Залитею из папируса, принцессу неизвестного происхождения, которую в невообразимом прошлом захватили войска Сети, он старался забыть.

Предводители отряда компании Thomas Cook уже расположились в Луксоре. Несколько дней ранее, накануне отъезда, группа немцев проникла в ущелье. Их неутолимая тевтонская любознательность была их единственным проводником; яростные ругательства Данбаззара — их единственной наградой. Даже мальчики-ословодители покраснели.

Но этот инцидент показал, что им удалось достичь своей цели лишь в последний момент. Именно туристическая волна годом ранее остановила Данбаззара.

Этот поразительный человек, чья изобретательность не знала границ, уже давно отправился в путь в сопровождении Хасана эс-Сугры, двух верблюдоводов и крупной суммы наличных денег в Большой оазис. Там он договорился встретиться с определённым шейхом племени Шорбагис из Дахлы и получить от него…

Документ, надлежащим образом заверенный свидетелями, разрешающий Джону Камберленду сопровождать дочь шейха Залитею в Америку для лечения невропатии, предписанного профессором Блэквеллом.
«Сенусситы, — признал Данбаззар, — это самые опасные фанатики в Африке. Один из них с такой же вероятностью пошлёт свою дочь в Америку, как и сожжёт свои усы в качестве дров. Но здесь никто не станет разбираться в этом, так как никогда не бывал в тех местах, а американский консул, будучи греком из Александрии, не отличит араба от лука. Мы получим её паспорт без проблем».
С балкона Залитеи открывался вид на Нил. Здесь она проводила много часов в день, наблюдая за разнообразной жизнью на берегу реки. Её растерянность Барри считал одновременно жалкой и очаровательной. Переводчиков, которые начали появляться здесь, она принимала за священников. Туристов в странных нарядах она считала иностранными пленниками!
Появление первого парохода из Каира вызвало такой ужас, что Барри встревожился. Он совершенно не мог объяснить эту загадку из-за своих ограничений. Автомобили почему-то почти не пугали её; более того, ей наконец удалось донести до него мысль о том, что она хочет поездить на автомобиле!
Вопрос с одеждой был уже решён. Залитя понимала, что ношение костюма для отдыха не является оскорблением. Казалось, она считала Зимний дворец дворцом фараона, и она пыталась спросить, отсутствует ли правящий монарх на войне.
Она была чрезвычайно наблюдательной. В прохладное утро, в сопровождении Сафие и под присмотром Барри или Джона Камберленда, Залитя гуляла вдоль берега до старого шадуфа. Ещё не появилась та толпа, которая считается модной, но тем не менее она быстро заметила — поскольку богатые мусульманки редко появляются на публике, — что, за исключением представителей низших слоёв общества, вуалей нигде не было видно.
Эту проблему Барри совершенно не мог объяснить. Но Джон Камберленд, используя свой практический подход, приступил к её решению.
Однажды из Каира прибыли стопки коробок, которые были доставлены в квартиру Залитеи. Барри только что купил ей набор иллюстрированных журналов и с восхищением наблюдал, как она изучает страницы с фотографиями представителей высшего общества в разных местах — от Ментона до Майами.

Какой изящный у неё был профиль! Он задавался вопросом — и продолжал задаваться им вечно — где находился остров Уну. Длинные, узкие темные глаза Залифеи были такого типа, какого он никогда не видел среди современных египтянок, но они были типичны для женщин, изображенных на древних настенных росписях. Её профиль также был сугубо аристократическим и поразительно напоминал профиль прекрасной королевы Амениритис. Его поглощенное наблюдение за девушкой прервало появление коробок.

Залифея тут же вбежала с балкона, полная детского любопытства. По мере того как одна за другой коробки ставились на ковер, её восторг рос. Наклонившись, она коснулась этикетки, вопросительно посмотрела на Барри, затем указала на себя.

— Да, — сказал он, — для вас! Всё для вас.

— Для... вас?

— Нет — для вас! Вы — это я! Я не знаю, как объяснить! — Он положил руку ей на плечо. — Я, — сказал он.

Залифея с нетерпением смотрела на него, коснулась собственной груди и повторила:

— Я.

— Да! — кивнул Барри. — Для меня.

— Для... меня.

Она взволнованно хлопнула в ладоши и показала, чтобы он развязал замки. Будучи счастливым оттого, что Залифея счастлива, он подчинился... И из одной коробки, из другой, с громким шелестом крафтовой бумаги, появились платья, чулки, шляпы, тонкая, изящная нижняя одежда — бесценные сокровища Парижа.

Он никогда не видел Залифею такой взволнованной. Беря предмет за предметом, она буквально танцевала от радости!

Затем, крича: «Сафийя! Сафийя!», она схватила целую горсть разнообразной одежды и побежала в свою спальню. Очевидно, она забыла о существовании Барри. Но он вышел на балкон, чтобы дождаться её возвращения. Зная о методичности своего отца, он не сомневался, что Джон Камберленд найдет способ достать всё необходимое. Залифею с ранних лет знакомили с обувью; поэтому эта часть её гардероба была относительно простой. Что касается остальных вещей, возможно, он воспользовался помощью Сафийи.

Барри посмотрел через Нил туда, где под безжалостным солнцем жегся Ливийский пустынный массив. Он слышал приятный детский смех Залифеи и более резкий голос Сафийи. Чудо всего этого внезапно обрушилось на его сознание, словно ощутимый груз.

Эта веселая, беззаботная девушка, чей смех звучал ясно, как колокольный звон, счастлива, как ребенок, лежала уже три тысячи лет там, в Долине мертвых!
Он случайным образом взял журнал с небольшого столика на балконе. Были вещи, с которыми он пока не мог справиться. Он задумался, сможет ли когда-нибудь с этим справиться. Он сел в кресло и начал просматривать страницы с фотографиями.
В разделе, посвященном жизни нью-йоркского высшего общества, он увидел фотографии двух-трех людей, которых знал. Он смотрел на них, как на фотографии незнакомцев. Ему казалось, что между ним и прежней, пустой жизнью возникла огромная пропасть. С одной стороны этой пропасти были старые друзья — тетя Микки, Джим и остальные; с другой — он сам, в одиночестве, вместе с Залитеей.
Внизу, у реки, ходили мужчины и женщины, для которых Фивы означали лишь место для отдыха на солнце. Он смотрел на них сквозь туман, словно через стекло. Затем из минарета в глубине города донесся далекий, приятный голос муэдзина, призывающего к молитве в полдень:
«Аллаху акбар… Ла иллаха илля Аллах!»
«Бог велик… Нет бога, кроме Бога!» Он слушал эти слова, которые знал, с новым удивлением. По какой-то причине они успокаивали его встревоженный разум. Пассивное отношение ислама к жизни, в конце концов, было очень мудрым. Он вспомнил Хассана эс-Сугру, того серьезного, изящного философа…
«Бахри!» — раздался крик из комнаты позади него.
Он обернулся. Его глаза, ослепленные ярким солнечным светом, сначала почти ничего не видели в темной комнате. Затем, у двери, ведущей в ее спальню, он увидел Залитею.
На ней было очень модное танцевальное платье, которое позволяло увидеть больше ее кремовой кожи, чем Барри видел с того незабываемого момента в гробнице, когда ножницы Данбаззара сняли с нее повязки. Своим инстинктом она выбрала туфли, сочетающиеся с очень коротким платьем.
Он подумал, что она выглядит потрясающе — и показал это своим восхищенным, улыбающимся лицом. В дверном проеме появилось лицо старой Сафийи; Залитея, почти робко, вошла в комнату. Удивительные глаза девушки с черными краями были устремлены на Барри с детским нетерпением.

В её внешности было что-то очень необычное — не из-за совершенно иного стиля красоты, а из-за какой-то неправильности в её одежде, которую он на мгновение не смог понять. Затем вдруг он понял, в чём дело. У Залитеи были обнажены её красивые, кремового цвета ноги! Она забыла надеть чулки! С тревогой глядя на него, она сказала: «Зали-тея! Ты… прекрасна!»

ГЛАВА XXV.
СОЦИАЛЬНЫЕ УДОБСТВА

Накануне возвращения Данбаззара Барри встретил в лаунже отеля своего знакомого — специалиста по орошению.
— Привет! — сказал этот постоянно раздраженный человек, опускаясь в соседнее кресло. — Я только что вернулся из Асуана, но слышал, что ты уже обратно. Как там оазис?
— Великолепно, — поспешно ответил Барри, надеясь, что друг забыл о датах. — «Сухой мартини»?
— Спасибо, — был ответ. — Говорят, к вашей компании присоединился очаровательный незнакомец.
— О! — сказал Барри. — На каком же из своих многочисленных языков шепнула эта новость «Слух»?
— Тавваб, — протяжно произнес уставший голос. — Отвратительная работа. Знаешь его?
Барри кивнул.
— У меня такая беда.
Он почувствовал смутное беспокойство. Насколько он знал, влияние мистера Тавваба на них уже не так велико. Но его неутолимая жажда щедрых подарков могла побудить его к какому-то новому вмешательству. Он хотел, чтобы Данбаззар уже вернулся.
Сегодня вечером Залитея ужинала внизу. Это будет первый раз, когда она появится на публике без покрывала. Барри зарезервировал скромный столик, и когда он оставил Залитею, чтобы та переоделась, она была в полном восторге. Ей помогала французская горничная. По какой-то причине отель, казалось, заполнился до краев. Лаунж был переполнен. Днем прибыло несколько посетителей. Он надеялся, что мистера Тавваба здесь нет.
— Наша гостья — дочь друга Данбаззара, — объяснил он. — Профессор Блэквелл лечит её от нервных расстройств.
— Понимаю, — пробормотал специалист по орошению, отпивая напиток и закуривая сигарету. — Данбаззар — тот самый спортсмен, похожий на мавританского пирата?
— Да! — сказал Барри, смеясь.

— Я видел его, когда вы были здесь раньше. Птица необыкновенной внешности. Разве в Америке разводят их в таком количестве?
— Не в больших количествах.
— Rara avis, эх? Тавваб говорил мне, что ваша девушка говорит только на кабильском языке. А поскольку я не знаю, кабильский — это овощ или мазь, я тоже ничего не понимаю.
— Было бы неплохо, если бы Тавваб занимался своими делами, не так ли?
— Да уж. Это бы его задушило — а это было бы катастрофой.

Вскоре спустились Джон Камберленд и профессор Блэквелл, и скукующий юноша ушёл к другу, который обедал вместе с ним. Пока они ждали Залитею, Барри рассказал о том, что слышал.
— Мистер Тавваб — человек, рождённый для того, чтобы его отравляли, — сказал профессор. — Я почувствую себя гораздо спокойнее, когда окажусь вне его сферы влияния.
— Это тревожно, — пробормотал Джон Камберленд. — Боюсь, он затевает какие-то новые штучки. Он не рассчитывал, что мы так быстро сбежим и заметаем следы. Вероятно, он считает, что мы его победили. — Он замолчал, уставившись перед собой.
— Боже мой! — воскликнул он. — Барри! Мы всё это приснили? Посмотрите на неё!
Залитея только что вошла в зал, став центром внимания многих глаз. Она была сияющим видением в модном парижском платье. Кто заказал его у Джона Камберленда и сколько он за него заплатил, знал только он сам. Но он был доволен. Горничная Мари хорошо справилась со своей работой. Пока они шли к столу, сквозь шум доносилась тихая музыка оркестра. Барри подумал, что прекрасная девушка рядом с ним, чьи глаза счастливо сияли, наверняка слышала другую музыку и видела более странные пиршества именно в этом месте... три тысячи лет назад!
В начале ужина у Барри возникло неприятное ощущение нереальности, своего рода завеса, сквозь которую он видел и слышал нечетко. Садовник и его друг сидели совсем близко и не стеснялись показывать свое восхищение Залитеей.
Фактически, постепенно стало ясно, что об этой красивой незнакомке активно говорят. Барри задумался, не распространилась ли история о дочери шейха дальше, чем они думали. Он начал отбрасывать мысли о «Старике моря», сидящем у него на плечах, — игнорировать внутренний голос, шепчущий: «Да, она выглядит молодой и прекрасной. Но вы видели её в гробнице. Вы знаете, что она — старейшая женщина, когда-либо жившая».

Его полностью возбудил официант, который протянул ему сложенную записку. Она была от молодого человека за соседним столиком и гласила:

«Где я могу брать уроки кабильского языка?»

Улыбчивая дерзость его знакомца понравилась чувству юмора Барри. Он показал записку Джону Камберленду и профессору. Пока они читали её, Залитея коснулась руки Барри и спросила:

— Мне?

Он громко рассмеялся.

— Да! — кивнул он.

Залитея протянула руку за запиской. Профессор Блэквелл передал ей её. Она внимательно изучила её. Именно в этот момент над другими голосами раздался высокий женский голос:

— Я просто обязана поздороваться с вами!

Джон Камберленд вздрогнул и оглянулся. К их столику шла очень элегантная, сурового вида женщина. Казалось, что в ней таится вулканическая энергия. Он воскликнул:

— Боже мой! Миссис Уффингтон!

— Что? — пробормотал Барри, глянув в том же направлении. — Боже! Теперь вся Нью-Йорк узнает об этом!

Действительно, это была знаменитая миссис Уффингтон, самая смелая охотница на львов: по словам Джима Сейкерса, «гордость ресторана „Пьер“ и некоронованный папа Парковой аллеи».

Она подлетела к ним. Залитея бросила записку и устремила холодный враждебный взгляд на лицо новоприбывшей.

— Мой дорогой Джон Камберленд! — воскликнула она. — А вот и наш профессор и Барри!

Они встали, чтобы поприветствовать её — без особого энтузиазма.

— Я всё о вас знаю! — живо продолжила она. — Джон Камберленд, я всё о вас знаю! Что скажет Микки Колонна? Но, дорогая… она прекрасна! Не могу поверить, что она цветная девушка — просто не могу!

— Принцесса Залитея принадлежит к очень старинной и знатной семье, — холодно сказал Барри. — Позвольте представить вас. — Он поклонился девушке. — Миссис Дадли Уффингтон.

Залитея не двигалась. Её непоколебимый взгляд не отрывался от лица миссис Уффингтон. Это имело странно успокаивающий эффект.

— Она довольно странная, не так ли? — спросила женщина тише.
— Она не говорит по-английски, — объяснил профессор Блэквелл.
— Ах да! Я забыла. Но конечно, я всё об этом слышала. Знаете, кто мне рассказал? Мистер Ахмед Тавваб — такой очаровательный человек для египтянина. Он придёт позже, и я настоятельно прошу вас и вашу прелестную подопечную присоединиться к нам за кофе. Я буду ждать вас!
И она ушла.
— Фух! — сказал Джон Камберленд. — Вот это беспорядок!
— Раз она считает Тавваба таким очаровательным, — пробормотал профессор, — я искренне хочу, чтобы она вышла за него замуж и поселилась здесь.
Залитея полузакрытыми глазами смотрела на удаляющуюся фигуру.
— Хафи! — прошипела она — или так это прозвучало.
Барри засмеялся.
— Похоже, я учусь древнеегипетскому языку! — сказал он. — Возможно, вас удивит то, что, насколько я знаю, „хафи“ означает „змея“!
— Правда? — сказал профессор Блэквелл, беспокойно взглянув на зловещее лицо Залитеи. — Мне кажется, наша приёмная дочь может оказаться действительно неприятной. Она станет настоящим сюрпризом для нью-йоркских салонов. Боже мой, всё это очень необычно.
Любые планы по избежанию последующей встречи были сорваны энергичной миссис Уффингтон. Она приготовила столик с кофе, ликёрами и сигаретами снаружи, после ужина. Она повела их туда.
Когда они вошли в нишу с пальмовыми экранами, где стоял столик, мистер Тавваб встал, чтобы поприветствовать их, глубоко поклонившись. Его сопровождал худощавый мужчина с квадратной челюстью, маленькими злобными глазами, щетинистыми усами и очень большими выступающими зубами. Он напоминал сумасшедшего коня.
Его представили как капитана Квика.
Залитея, накинув лёгкий платок, презрительно села на край высокого стула, поочерёдно глядя прямо в глаза обоим мужчинам при их представлении, но не показывая ни малейшего признака внимания.
Мистер Тавваб оценивающе и жадно разглядывал её. Капитан Квик тут же начал громко разговаривать.
— Это поразительно! — воскликнул он. — По-настоящему! Никогда бы не поверил, что вы из страны сенусситов! Никогда! Я был там в девятнадцатом году. Какова ваша роль?
Мистер Тавваб быстро и злобно переглянулся с миссис Уффингтон. Джон Камберленд беспомощно посмотрел на Барри. Залитея продолжала смотреть на собеседника.

Казалось, она его не слышала. Профессор Блэквелл, смущённый до крайности, объяснил:
— Наша подруга не говорит по-английски, сэр.
— О, чёрт возьми! Какой же я идиот! — воскликнул капитан Квик. — Подождите минутку! Я знаю этот язык…
Залитея встала, оставив свой платок на подлокотнике кресла.
— Бахри! — сказала она и указала на него.
Затем, даже не взглянув ни на кого из присутствующих, она медленно, лениво вышла из ниши.
— Извините! — пробормотал Барри.
Его лицо покраснело до корней волос. Схватив платок, он побежал за девушкой.
Залитея шла с необычными, плавными движениями бёдер, которые он всегда считал характерными для женщин на древних настенных росписях; она направлялась к входу.
Он догнал её, но она не остановилась и даже не взглянула в сторону. Ночь была прекрасной; перед отелем собрались толпы людей: туристы, местные жители, торговцы разными товарами и гиды, желавшие провести кого угодно к Великому храму при свете луны.
Барри очень хотел прогуляться по этим величественным залам вместе с Залитеей, но — невероятно! — они боялись, что вид этих величественных руин может вызвать у девушки воспоминания. Она уже видела Карнак. Барри никогда не мог забыть её выражение лица, в котором смешивались печаль, ошеломление и ужас. Она ушла в свою квартиру и отказывалась видеть кого-либо целый день.
Как же он хотел поговорить с ней! Если у него самого мозг переполнялся смятением при мысли об истории этой прекрасной, капризной, покорной, властной девушки, то какие ужасы должны были охватить её, когда до неё дошла правда?
Рядом друг с другом они шли сквозь ароматную ночь. Он накинул платок ей на плечи. Она следовала своим любимым маршрутом — к древнему шадуфу.
И вот вскоре, в тишине, они остались вдвоём у Нила. Залитея остановилась, опираясь на разрушенную стену, и смотрела на шумящую воду. Лодочник начал играть на флейте из тростника. Он играл ту древнюю мелодию, которую, безусловно, знали лодочники времён Сети. Барри взглянул на Залитею. Она внимательно слушала.

Ее губы были слегка приоткрыты, ресницы опустились. Она выглядела прекрасно.
Но, возможно, из-за египетской ночи и музыки лилий она казалась нечеловеческой.
Холодная рука сжала его сердце. Принцесса Залитея! Он остался наедине с призраком!
Она знала эту музыку! О чем она думала? Кого вспоминала? Принесла ли она сны о счастье, о любви? Или же магия вернула ее душу в прошлое, к тому времени, когда начался этот неестественный сон?
Залитея вздохнула, дрожа. Обернувшись, она положила свою руку в его руку.
Ее рука была теплой. Тонкие пальцы дрожаще сжимали его руку. От их прикосновения его призрачные видения исчезли. Она была настоящей — девушкой из плоти и крови; не призраком, а живым, прекрасным свидетельством мудрости прошлой науки. Если бы только он смог привыкнуть к этой мысли!
В тишине, как и пришли, они вернулись обратно; как двое детей, держась за руки. У входа в отель стояли мистер Тавваб и Данбаззар.
«Я очень благодарен Его Превосходительству, — громко произнес последний, — за предложение помощи. Но эта девушка была поручена мне ее отцом, и я только что ушел от американского консула…»
«Хм», — промурлыкал мистер Тавваб; его хитрые глаза зажглись, когда он увидел стройную фигуру, приближающуюся к ним. «Вы виделись с ним сегодня вечером?»
«Конечно, — ответил Данбаззар. — Все в порядке. Нужно только выполнить несколько формальностей утром».
«Но, — мягко вставил мистер Тавваб, — поскольку эта девушка принадлежит к Эль-Касру, это дело не касается вашего консула. Эль-Каср находится в ведении Мудира Минии!»
«Я уже встречался с Мудиром Минии, сэр! — ответил Данбаззар. — Я прибыл в Минию прошлой ночью. Оттуда я и приехал. Поверьте мне, я знаю законы вашей страны, мистер Тавваб, хотя и очень вам благодарен. Нашему консулу нужно выдать мне визу для Соединенных Штатов, вот и все. Остальное я уже уладил».
«Мудир Минии очень щедр».
«Самый щедрый человек в Египте, без исключения! — громко сказал Данбаззар. — Он всегда был щедрым человеком».
Залитея вошла в отель, а Барри последовал за ней. С скрытой скамейки поднялась стройная фигура в черном плаще, глубоко поклонившись.

— Лельтак са’ида, эфендим, — прозвучал тихий голос.
Барри вздрогнул, заглянув в тени; затем ответил:
— Лельтак са’ида, Хассан эс-Сугра!

ГЛАВА XXVI.
В НЬЮ-ЙОРКЕ

Через месяц, ровно в один день, Барри с палубы корабля «Беренгария» указал Залифее на Амброуз-Лайт. Она крепко схватилась за его руку, чтобы устоять на ветру, прижимаясь к нему близко, покрытая шерстью. Глядя на неё, он не думал ни о лагере в ущелье, ни даже о гробнице; ни о древних чудесах Египта; ни даже о тех немногих прекрасных днях в Париже и о последующей радости от прогулок с Залифеей по Лондону. Он думал о Хассане эс-Сугре.

Хассан проводил их в Луксоре, принеся для Залифеи большой букет цветов. Пока все остальные спешили и суетились, Хассан спокойно ходил туда-сюда по перрону вместе с Барри. Его глаза, так похожие на глаза газели, были печальными. Но его слова, произнесённые тихо, но полные глубокого смысла, остались у Барри, как навязчивая память о песне:

«Однажды, сэр, вы снова приедете в Египет. Некоторые из ваших друзей сейчас уже не будут вашими друзьями тогда. Вы научитесь прощать меня, если я в чём-то вас подвёл, и придёте сказать мне об этом. Ведь в конце концов будет понимание. Есть кое-что, сэр, что я должен вам сказать: мне говорят, что эта дама из Эль-Касра. Это не так. Я не могу сказать, откуда она. Но я знаю одно — она не из Египта. У неё очень печальное сердце. Если однажды она расскажет вам почему, не злитесь на неё».

Затем поезд отправился. Последним впечатлением Барри от Луксора стала изящная фигура в чёрном плаще Хассана эс-Сугры, поднявшего руку ко лбу в прощальном приветствии.

«Не злитесь на неё…»

Он посмотрел на её очаровательное лицо, наполовину скрытое шерстью. Морской бриз придал мягким щекам прекрасный оттенок — по ним катились большие слёзы!

«Залифея!» — воскликнул он. «Милая! Что случилось?»

Она быстро посмотрела на него, стряхивая слёзы; затем прошептала:

«Прости», — сказала она.

Это слово — «извини» — она выучила в Лондоне, но он знал, что она использует его в значении «грустно». Он утешающе сжал её руку. Он уже давно решил, что её мужество было чудесным — несокрушимым. Теперь он пытался представить, какой страх, какие мучительные сомнения, какая печаль по кому-то давно ушедшему сломали его. У него всегда было так: в самые совершенные моменты взаимопонимания появлялась та непостижимая завеса — покров невообразимого прошлого. Однажды, и только однажды, он попытался спросить её о том, что так сильно хотел узнать: помнит ли она, что когда-либо встречала его раньше. Только по какому-то неожиданному закону предопределения он мог надеяться объяснить эти видения. Разве он не видел её такой, какой ему суждено было увидеть позже — в одежде Древнего Египта? Разве он не видел её такой, какой она выглядела в первые дни в Луксоре — в вуали, как женщины ислама? Он думал, что смог дать ей понять свои мысли. Но вместо ответа она повернулась и ушла! Может быть, этот вопрос нарушил какой-то странный закон, известный ей, но неизвестный ему? Были моменты, когда у него кружилась голова. А теперь, когда уже был виден берег Америки, она плакала; она была «извини». Он безнадёжно задавался вопросом, о чём она думает в этот момент. «У неё очень грустное сердце», — сказал Хассан. Как ясно он помнил слова этого необычайного человека... И вот, прежде чем Барри успел осознать, сколько времени прошло, они уже увидели знакомые небоскрёбы. Настроение Залитеи изменилось. Детскость снова взяла верх. Она радостно захлопала в ладоши, схватила Барри за руку и указала на горизонт Нью-Йорка. «Для меня?» — спросила она. Барри кивнул, смеясь. «Надеюсь, — пробормотал профессор Блэквелл, — она не ошибается, думая, что вы король этой страны!» Они быстро получили доказательства активности миссис Уффингтон. Она не собиралась терять славу открытия прекрасной восточной принцессы, удочерённой американским миллионером! Все корреспонденты в городе были готовы; фотографы собрались толпами. Но Залитея категорически отказалась видеть кого-либо из них! Она ушла в свою каюту, а старая Сафийя осталась сторожить у прохода; все уговоры были тщетны.

Долгое время она также запретила принимать тетю Микки, пока Данбаззар не объяснил ей, что тетя Микки — сестра Джона Камберленда. Тогда она приняла её очень любезно. Тетя Микки была поражена.
— Она красавица, молодой Камберленд, — призналась она Барри. — Но кто же она такая?
— Дочь одного из мелких правителей тех краёв, Микки!
— Но она не чёрная! Она белее меня!
— Это не моя вина, — скромно сказал Барри. — По всем сведениям, Клеопатра тоже не была чёрной.
— Но эта девушка не египтянка.
— Клеопатра тоже не была египтянкой!
— Молодой Камберленд, у тебя есть особый взгляд! Я выведу правду из Джона!

На палубе Джим Сейкерс и красивый Джек Лорример утешали друг друга. Вскоре появился снова Барри:
— Это самый тёмный момент в моей жизни! — с жалобой воскликнул Джим. — Меня презирают, изгоняют, отвергают. Я чувствую себя как падающий лист. Казалось бы, уже достаточно плохо, что забыла ту желанную бутылку вечного песка! Ни у кого с сердцем не могло ускользнуть моё ведро вечного песка. А теперь, когда у меня глаза выпучены, а температура под сто четыре градуса, мне говорят: «Никакой феи-принцессы. Уходите, пожалуйста. Держитесь подальше от трапа!»
— Будь терпелив, Джим, — сказал Барри. — Она себя очень странно ведёт.
— Она себя очень странно ведёт! — воскликнул Джим. — А я чувствую себя совершенно необычным! Вот мы — бедный маленький соня Джек, который лег спать только в три часа, и уставший Джим, которому пришлось возвращаться домой после того, как он видел, как она возвращается домой… Вот мы, выманенные из сна в неправильное время ложными обещаниями!.. Песок и печаль!

Когда Залитея наконец сошла на берег, она была так плотно закрыта вуалью, что невозможно было разглядеть ни одной черты её лица. В результате появились самые противоречивые сообщения. Репортёр, чья воображение не способно проникнуть сквозь несколько ярдов ткани, не заслуживает своей зарплаты. «Принцесса в вуали для коллекции Камберленда» — таков был один из заголовков. «Дочь персидского паши называет Нью-Йорк раем», — гласил другой. «Красавица из гарема, привезённая Беренгарией» — такой заголовок понравился Джиму. Но гнев Барри вызвал заголовок «Клеопатра Камберленда здесь!».

По приказу Джона Камберленда был подготовлен комплекс комнат; в их обстановке, несмотря на явное египетское влияние, преобладал современный стиль. К Залитеи он испытывал такую привязанность, которая, при попытке её проанализировать, казалась сочетанием отцовских чувств, научного интереса и — он не мог найти другого определения — материнских чувств! В некотором смысле она была его ребёнком, какого ранее не существовало в человеческих отношениях; она была воплощением второй великой страсти его жизни — египтологии. Он с любовью изучал её: замечал, как она быстро принимала те механические устройства, которые изначально пугали её; её лёгкую, юную способность приспосабливаться к крайне странной среде. Некоторое непроизвольное, суеверное отвращение к ней, осознаваемое им некоторое время, не мешало ему полностью ощутить теплоту её человечности.

Отношение Барри вызывало у него много тревожных часов. То, что мальчик влюбился в эту прекрасную загадочную девушку, неудивительно: у него были глаза, уши, воображение. А Залитея могла бы взволновать любого мужчину его возраста, даже если бы тот был не из дерева и камня, с которым она оказывалась в контакте. Более того, Джон Камберленд с трудом мог сомневаться в том, что встреча этих двоих была предопределена судьбой. Он знал, что Барри так думает, и не винил его. Какое ещё объяснение могло быть для тех странных предчувствий, которые у него были относительно неё? Он никогда не сомневался в словах своего сына. Но в той истории он увидел что-то необычное, что заставило его считать её плодом разыгравшегося воображения. Как мало он тогда знал о чудесах! Каким скептиком он был!

Сидя в большом кресле в библиотеке, он посмотрел на настенную картину из Мединет-Хабу. Он отчётливо вспоминал, что сидел здесь, глядя на эту самую картину, в ту ночь, когда прибыл Данбаззар, в ту ночь, когда он впервые увидел папирус! Каким-то образом ценность его вещей, казалось, тонко изменилась во время его отсутствия. Эта настенная картина, например, уже не казалась ему бесценным сокровищем, хотя раньше он всегда считал её таковой. Эмалированный сундук Нитокрис; изысканная расписная деревянная фигурка жрицы Тент-Кхеты; даже великий инкрустированный трон Осоркона из Бубастиса — все они каким-то странным образом потеряли свою ценность в его глазах.

Почти сразу, как только он это понял, появилось и объяснение. Как и предвидели древние жрецы, живое свидетельство величия фараонов должно было превзойти все остальные!

Дверь библиотеки открылась, хотя никто не стучал; Залитея проскользнула внутрь. Джон Камберленд вскочил и поставил для неё кресло. Джим и Джек пришли с театра; к ним там присоединились Данбаззар и тётя Микки. На Залитее было платье, купленное для неё в Париже. Она выглядела в нём великолепно. Это было полувосточное платье, довольно простое, но оно идеально подчёркивало её тёмную, изящную красоту. На мгновение она опустила свою тонкую руку на спинку кресла, загадочно улыбаясь Джону Камберленду. Затем она подошла к трону бубаститского царя и села. «Да?» — наивно спросила она, наклонив голову в сторону. Джон Камберленд понял, что говорить „нет“ будет совершенно бесполезно, поэтому ответил: «Да, Залитея, если вам удобно». Она внимательно выслушала его, а затем сказала: «Зали-ит-ееа, вы-а-прекрасны!» Джон Камберленд сел. По-видимому, Залитея считала, что это имя, под которым её сейчас знают. Он сильно подозревал, кто является учителем, который ввёл её в заблуждение. «Барри!» — пробормотал он, потянувшись за коробкой с сигарами. «Барри-и-я-люблю-тебя», — снова поправила его Залитея. «Дайте мне поцелуй». «Вы слишком быстро учите неправильные вещи, мисс!» — сказал Джон Камберленд. «Вы ведь уже знаете, где находитесь?» «А-прекрасны!» «Я имею в виду, где вы живёте. Я пытался научить вас вчера. Ваш дом?» Залитея нахмурила свой гладкий лоб. «Дорогой», — ответила она. «Я знаю, что вы дорогая», — признал Джон Камберленд, — «но, боюсь, мне придётся самому заняться вашим образованием. Кажется, я пренебрегал вами». Залитея, сидя на троне бубаститского царя, величественно улыбнулась. В этот момент в вестибюле возникла значительная суматоха — вернулась компания из театра. Барри открыл дверь библиотеки и воскликнул: «Привет! Вы здесь! Я вас везде искал. Вот вся компания». Во главе с графиней Колонной вошла группа людей. Джек Лорример был явно нервным — что было необычно — но в то же время очень любопытным. Она не…

Он ещё не встретил таинственного гостя из Камберленда. За ним последовал Данбаззар — импозантный мужчина, отличавшийся от остальных как своим высоким ростом, так и странной эксцентричностью в одежде. Его египетский загар подчеркивал его необычный мавританский тип лица.
— Залитея, — сказал Джон Камберленд, поманив Джека, — я хочу, чтобы вы познакомились с Джек Лорример, моей племянницей, и… — он подвел Джима вперед, — с мистером Сейкерсом. У принцессы Залитеи очень мало знаний английского языка, так что простите её.
Залитея, кроме легкой улыбки, не проявила никаких признаков внимания. Барри, тайно наблюдая за своим другом и двоюродной сестрой, заметил, что её странное отчуждение произвело обычный эффект. Он заметил ещё кое-что: Джек Лорример была очень красива (как это назвал бы Джим — «1 балл по шкале Купидона»), и Барри, как и многие другие, часто задумывался, где проходит граница между красотой и привлекательностью. Сегодня вечером он понял, что Залитея — красавица.
Реакция Джима на эту прекрасную, но холодную девушку была интересна для наблюдения.
— Очень рад! — сказал он. — Я считал часы до этого момента… Нет, конечно, вы не понимаете, о чём я! … Сегодня вечером прохладнее, кажется… Опять не так! Как там сейчас Египет? … Выпустите меня кто-нибудь! …
Данбаззар стоял рядом с ним. Он говорил с Залитеей на том монотонном языке, который никто другой не понимал. Под полуопущенными веками она наблюдала за ним, а затем коротко ответила. Он повернулся к Джиму.
— Она говорит, что вы слишком много говорите! — перевёл он.
Джим покраснел до корней волос.
Барри весело засмеялся, а профессор Блэквелл, который только что вошёл, попытался утешить бедного Джима.
— Это молодая леди с очень определёнными взглядами, — сказал он, пытаясь своей большой костлявой рукой найти галстук, который, видимо, развязался и где-то упал. — Например, она твёрдо уверена, что я смешной!
— Пожалуйста, мистер Данбаззар! — прошептала Джек. — Спросите её, нравлюсь ли я ей!
Данбаззара больше всего раздражало, когда к нему обращались со словом «мистер». Он недолго и неразборчиво поговорил с Залитеей, а затем сказал:
— Она немного не решительна. Она решила, что вы танцовщица, и хочет знать, когда вы начнёте танцевать!

ГЛАВА XXVII.

О Данбаззаре и о прочем

В те дни Данбаззар постоянно находился в доме Камберлендов. Было очевидно, что Залитея предпочитала его общество всем остальным. Джона Камберленда она уважала, но он, несмотря на свои знания о древней, таинственной земле, где она была найдена, тщетно пытался разобраться в странном языке, на котором говорила Залитея, и который понимал только Данбаззар. Он также не добился такого успеха, как его сын, в установлении контакта для взаимопонимания. Возможно, потому, что он не говорил на языке любви — эсперанто Бога. Тем не менее, в основном при помощи Данбаззара в качестве переводчика, он начал свою амбициозную работу. Первые две части книги уже находились в рамках его личных знаний. Он считал, что без третьей части они теперь имеют относительно небольшую ценность. Поэтому, помимо систематизации своих обширных записей, он мало что сделал в этом направлении. Его интерес был сосредоточен на истории Залитеи, которую та рассказывала лишь отрывками, неполностью понятными Данбаззару. Например, однажды, когда её попросили описать двор фараона, она стала необычайно болтливой. Данбаззар выглядел озадаченным, некоторое время обдумывал её слова, а затем сказал: «Мне кажется, это очень похоже на задние кулисы Метрополитен-оперы!» И наступил день, когда эти слова вспомнил Барри Камберленд. Им постоянно приходили приглашения на социальные мероприятия. Ни одни двери в Нью-Йорке не были закрыты для принцессы Залитеи. Но Та, Кто Спит, была столь же капризной, сколь и прекрасной. Современные представления о правильном поведении она просто не понимала. Они научились по болезненному опыту сначала проконсультироваться с ней, через Данбаззара, прежде чем принимать предложенное гостеприимство. Она тщательно изучала характер членов семьи и вероятных гостей, прежде чем соглашаться прийти. Чаще всего она категорически отказывалась присутствовать.

Они знали, что социальный скандал почти неизбежно последует, если заставить Залитею пойти против её воли. Это понимание возникло в результате катастрофы в квартире одного из выдающихся дипломатов Вашингтона, который устраивал прием в Нью-Йорке. Залитя с неохотой согласилась пойти. Она выглядела великолепно и стала центром внимания на этом блестящем мероприятии. Затем пришла миссис Уффингтон. Когда эта пылкая женщина подошла с протянутыми руками, Залитя повелительным тоном сказала: «Бахри». Игнорируя миссис Уффингтон и всех остальных, она, стройная и величественная, вышла из комнаты — и из здания! Барри иногда вспоминал этот момент; от воспоминаний у него выступал холодный пот. Он был в ярости на неё и не мог скрыть своего гнева. Она же, казалось, совершенно спокойная, как слоновая кость, сидела рядом с ним в машине, пока он выплескивал свой гнев. Возможно, она поняла, а возможно — и нет. Но когда он увидел её лицо, когда они вышли у двери его дома, он бы отдал всё, чтобы вернуть те слова. Её прекрасные глаза были стеклянными, как у мучимого животного. Затем, когда она повернулась, чтобы побежать по ступенькам, он увидел давно сдерживаемые слезы, собравшиеся под темными ресницами... В ту ночь и половину следующего дня она отказывалась видеться с ним. Его отец и тетя Микки, которые остались, чтобы разобраться с ужасной задачей объяснений, прибыли позже — и им не разрешили войти в квартиру Залити. Призвали Данбаззара. Барри той ночью не мог уснуть. Он ходил туда-сюда по большой библиотеке, словно сумасшедший, понимая — если только когда-либо сомневался в этом — что счастье этой девушки значило для него больше, чем мнение всех хозяйек Америки, больше, чем любая дружба, больше, чем что-либо в жизни. Примирение произошло. Но все они усвоили свой урок. Приглашения в дом Камберлендов стали очень цениться. Считалось честью иметь возможность сказать, что принцесса Залитя согласилась познакомиться с человеком. Что определяло её выбор и отказы, Джон Камберленд так и не смог понять. Постепенно, вызывающе медленно, Залитя учила английский язык. Не было недостатка в добровольных учителях-мужчинах. Фактически, постепенно Барри осознал, что ему придется считаться не только с тем невидимым страхом, связанным с известием о её настоящем возрасте, но и с несколькими соперниками.

— Есть кое-что, что я хочу узнать, молодой Камберленд, — сказала тетя Микки однажды днем, когда Барри отдыхал в её личном кабинете. Эта комната отличалась от всех остальных в доме: в ней не было ни одного египетского артефакта.
— Что такое, Микки?
Тетя Микки задумчиво затянулась сигаретой, а затем спросила:
— Когда Залитэя вернется домой?
— Что?!
Барри резко сел.
— Не волнуйся, — продолжила она. — Это совершенно разумный вопрос. Поскольку я не могу поговорить с этой девушкой, а твой отец не хочет со мной разговаривать, я спрашиваю тебя. Мы ведь удочерили её?
Барри засмеялся, чтобы скрыть свое смущение.
— Думаю, в некотором смысле мы действительно несем за неё ответственность, — уклончиво ответил он.
— А что говорит папа?
— Ничего! — быстро ответила Микки. — То есть, ничего разумного. Вчера он сказал мне, что её история настолько странная, что я никогда не смогу в неё поверить. Она взяла новую сигарету из пачки. — Скорее всего, он прав, — добавила она.
— Нет, Микки! — возразил Барри. — Что-то тебя беспокоит. Что именно?
— Это не одна проблема, а несколько.
— Расскажи мне хотя бы одну.
— Во-первых, кто эта девушка?
— Это очень сложно объяснить, Микки.
— Ха! — Она зажгла новую сигарету о остатке старой. — То же самое говорят Джон и Блэквелл! Вы все врете — все вы, проклятые! Нельзя рассказывать сказки Микки Колонна! И где же вообще играет роль этот человек по имени Данбаззар?
Барри снова колебался. Ему было отвратительно лгать тете Микки. До сих пор он умело уклонялся от необходимости это делать. Он решил попытаться сделать это снова.
— Ну, — ответил он, — Данбаззар — единственный из всей компании, кто знает её язык. Он знает всё о её отце тоже.
Тетя Микки пристально посмотрела на него, а затем сказала:
— Я была в Египте, молодой человек. И хотя я никогда не заходила так далеко, я знаю, где живут пустынные арабы, и как они выглядят. Эта девушка…

Это же не так! К тому же, когда позвонил доктор Дэвидсон, почему старик Блэквелл поспешил отпустить его, даже не увидев Залитею?
— Не знаю, Микки.
— А я знаю! Потому что доктор Дэвидсон только что вернулся из поездки в родную страну Залитеи, среди сенусситских арабов! Научи свою бабушку высасывать яйца, молодой Камберленд!
— Значит, тебе она не нравится?
— Я бы её полюбил, если бы знал, кто она такая. Но всё, что я знаю, — это то, что она какая-то подделка, а вы все её поддерживаете.
— Она не подделка, — горячо возразил Барри. — Нет! Я не хотел быть грубым, но ты не понимаешь, Микки. На самом деле подделками являемся мы!
Тётя Микки прикрыла свои серые глаза поднятой рукой — это был знак неодобрения. Затем она сказала:
— Лжецы! Все вы! Я так и знала. Но в чём проблема? Её разыскивает египетская полиция?
Барри засмеялся.
— Не совсем, — ответил он. — Но всё равно есть вероятность осложнений. Понимаешь, мы взяли с собой кучу вещей. Теперь они у Данбаззара.
— Какое это имеет отношение к Залитее?
— Ну, в некотором смысле… О, я не могу объяснить, Микки! Какой смысл пытаться?
— Расскажи мне то, что вчера сказал мне твой отец — что я не пойму, — и я швырну в тебя этот чернильник!
Эта беседа оставила Барри в крайне тревожном состоянии. Он просто не мог представить будущее иначе, как сквозь тучи бури. Когда он спускался в вестибюль, Залитея как раз проходила мимо. Она собиралась на ужин и в театр с компанией, в которую входил Монти Эдвардс — богатый, но неприятный человек, которого Барри ненавидел. Она не любила вечеринки, но обожала театры, как они выяснили.
Она уже была одета и выглядела прекрасно на фоне картины, изображающей войны Рамзеса II.
Сердце Барри безумно забилось: она была так близко к нему, что, протянув руку, он мог бы коснуться её. Он сдержал порыв — казалось, совершенно естественный — обнять её, прижать к себе и поцеловать.

— Залитея, — сказал он, — ты прелестна.
Она замолчала, взглянув в сторону на Барри. Её улыбка сводила его с ума.
— Тебе нравится? — наивно спросила она.
— Да.
— Бахри-гиив меер-поцелуй, — попросила она.
У него на лбу появилось жаркое покраснение. Действительно, его грехи нашли его! Когда-то он произнес эти слова, и Залитея, которая, казалось, так медленно училась многому, таинственным образом их запомнила. Возможно, эти слоги случайно напоминали слоги её собственного языка.
— Однажды мне придётся это сделать! — сказал он. — Я не смогу сдержаться!
В его голове возникли самые безумные импульсы. Её глаза звали его. Но она была бессильна — она была их гостью — и нуждалась в защите.
Он засмеялся — совсем без радости — повернулся и пошёл в библиотеку. Он больше не оглянулся.
Позже Джим Сейкерс звал его. Они ужинали в клубе и ничего особенного не делали; как это называл Джим, «ночь заслуженного отдыха».
Барри с большим интересом ждал этого вечера, потому что решил осторожно рассказать своему другу о своих проблемах и выслушать мнение этой честной, опытной души.
Залитею он намеренно больше не видел. Он услышал, как приехали остальные, и как уехала машина. Через несколько минут пришёл Джим.
За столиком в углу, расположенным перед высоким дубовым столом, они оказались в одном из богемных клубов, членом которых был Джим. Барри начал с того, что объяснил, какое место занимала Залитея в доме в Камберленде.
— По-моему, — сказал Джим, — твоя прежняя страсть к принцессе с балкона теперь перешла к египетской принцессе?
— Не будь глупым, — раздражённо ответил Барри. — Я серьёзен. Разве ты не понимаешь, что это было видение девушки, с которой я собирался встретиться?
— Нет, — признал Джим, — не понимаю. Я видел дом мистера Брауна и беседовал с его экономкой. В этом нет ничего сверхъестественного. Почему бы и в балконе мистера Брауна не быть чего-то подобного?
— Не знаю; но это так. Совершенно невозможно, чтобы я видел там Залитею. Совершенно невозможно, чтобы я видел её на Пятой авеню.
— Ты видел её сестру-близнецу.

«Её сестра-близнец, если бы у неё таковая была, давно бы уже умерла…»
Он замолчал. Он сказал больше, чем хотел. Джим с любопытством посмотрел на него.
«Как это? — спросил он. — Разве там топят одного из близнецов? Кого они оставляют в живых? Кто решает? Ответь мне — местный шаман?»
«Забудь об этом! — попросил Барри. — Говори разумно. Ты ведь видел Залитею — уже много раз…»
«Безусловно. Она — первоклассный риск в „Купидоне“. Настоящий враг холостяков.»
«Ты знаешь, что у неё довольно властный характер.»
«Да. Она серьёзно меня испытывала.»
«Но я без ума от неё, Джим! Я умираю от желания сказать ей об этом! Но как мне это сделать?»
«Как? Очень просто. Ты ведь не глуп.»
«У неё почти нет знаний английского языка.»
«Положи руку на сердце и встань на колени у её ног.»
«Дело не в этом. Она наш гость. У меня нет права…»
«Напиши письмо её родителям. Напиши: „Уважаемый сэр! Что касается вашей очаровательной дочери…“»
«Джим! Ты мне не помогаешь! И к тому же, это ещё не всё.»
Джим понял, что его друг говорит совершенно серьёзно. Он слушал, не делая никаких насмешек, пока Барри неуверенно описывал гипотетический случай. Он говорил о знаменитом враче Востока, который открыл способ продлить жизнь на несколько сотен лет. Он не мог заставить себя говорить о тысячах лет! Он спросил, можно ли ожидать, что потомки от брака такого человека и обычного смертного будут нормальными.
Но Джим был просто озадачен.
«Ты хочешь сказать, что матери Залитеи триста лет? — недоверчиво спросил он. — Это и есть тот самый „скелет в шкафу“?»
Его тон был достаточным для Барри. Джим никогда не поймёт. Как можно было ожидать, что он поймёт? Барри был рад, что не сказал ничего более конкретного; он с благодарностью цеплялся за эту соломинку.
«Нам так и сказали, — ответил он.»
Взгляд Джима стал похож на взгляд человека, находящегося в гипнозе; но в конце концов…

— Верит ли в это твой отец? — спросил он. — А старик Блэквелл и Данбаззар — верят ли они в это?
— Да, — ответил Барри. — Ты бы тоже поверил, если бы был там.
Но теперь он понимал, что не может искать руководства у кого-либо. Он и те, кто вошел в гробницу Спящей, попали в мир, управляемый другими законами, незнакомыми остальному человечеству.

ГЛАВА XXVIII.
Дверь закрывается

Барри вернулся домой довольно рано. Ни философия Джима, ни его более серьезное сочувствие, примешанное к тому же мирской мудростью, не смогли рассеять тучу уныния, окутавшую его. Он чувствовал себя совершенно одиноким. Никогда, даже в самые одинокие часы, проведенные им в пустыне, он не испытывал ничего похожего на свое настроение сегодня вечером. Он влюбился в тень — мираж; эта тень обрела материальную форму; но теперь сама эта форма казалась менее реальной, чем тень. Все это казалось совершенно нелепым. Та Залитея, которую он представлял себе по пути домой, та Залитея, которая ходила в театры и на вечеринки — разве это была та самая спящая принцесса, которую они освободили из египетской гробницы? Могла ли это быть та же бледная, стройная девушка, из чьего безжизненного тела Данбаззар сорвал те древние обертки? Короче говоря, где начиналась иллюзия? Где она заканчивалась? Усталый человек, куривший грязный сигар, лежал на скамейке у входа в дом, когда Барри приближался к своему дому. Ему показалось, что это тот самый сигар, который он всегда курил. Это казалось нереальным. Не снимая шляпы, человек попрощался с Барри, когда тот вошел и достал ключи. Джон Камберленд ложился спать рано; и, за исключением случаев, когда у него были гости, все в его доме ложились спать до полуночи. Барри не ожидал найти кого-нибудь бодрствующим. На подносе в вестибюле он обнаружил два письма. Ни одно из них не было важным, но он включил свет над столом и взглянул на них. Стоя там, он едва слышал свист пароходов на реке. Один из этих свистов, глубокий и мощный, показался ему знакомым — это был голос корабля «Беренгария». Пока его взгляд скользил по напечатанным строкам, в душе он снова оказался в Саутгемптоне, во время той незабываемой экспедиции, которая привела его к Залитеи. Вдруг, в тишине большого дома, раздался тихий крик! Барри уронил письмо и замер на месте, сжимая кулаки.

Он уставился на закрытую дверь библиотеки. Именно оттуда доносился крик. Однако, когда он быстро направился в ту сторону, вокруг царила тишина. Но когда он подошёл к двери, то услышал сдавленный голос: «Бахри!» Затем — грубый, насмешливый тон: «Не будь таким глупым!» Залитея была в библиотеке — вместе с Монти Эдвардсом! Барри рванул дверь настежь и вошёл. Напротив, у большого резного камина с впечатляющими украшениями из стены Мединет-Хабу, Эдвардс держал девушку на руках. Это был крепкий, грубоватый мужчина; его шумный оптимизм служил прикрытием для довольно отвратительного животничества. В слишком раннем возрасте для человека его характера он уже обладал состоянием, почти равным состоянию Джона Камберленда. Гибкое тело Залитеи было выгнуто назад, как лук; она пыталась избежать его поцелуев. Эдвардс, крепко держа её, наклонялся всё ниже и ниже к этим соблазнительным, запретным красным губам. Какой хитрой стратегией ему удалось остаться наедине с ней, Барри не знал и не хотел знать. Его ошеломила сама чудовищность происходящего. Унижение, нанесённое ему, его отцу, было уже достаточно ужасным. Но унижение этого нежного, хранимого как сокровище предмета из давно забытого дворца было просто невообразимым. В его воображении казалось, что Монти Эдвардс навсегда опозорил имя американской гостеприимности. Он действовал так быстро в своём пылающем гневе, что Эдвардс поспешно отпустил девушку, и та упала на ковёр. Он резко обернулся — и перед ним стоял Барри, окаменевший от ненависти. Лицо Эдвардса побледнело. Он говорил хрипло: «Привет, Барри! Не злись. Это была просто шутка». Барри был смертельно бледен. В течение десяти, пятнадцати, двадцати ударов библиотечных часов он стоял, дрожа; затем сказал: «Убирайся! Убирайся, пока я ещё помню, что ты находишься в моём доме». Монти Эдвардс не произнёс ни слова в ответ. Он знал, когда человек в ярости. С опущенной головой и дрожащими губами он прошёл мимо Барри и вышел из библиотеки. Залитея встала, тяжело дыша. Но Барри не двигался, не шевелил ни одной мышцей своего напряжённого тела, пока закрытие входной двери не подтвердило, что Монти Эдвардс покинул дом. Тогда он повернулся к Залитеи.

Она была одета так же, как он видел её ранее вечером. Она была бледной, но казалась ещё более притягательной, чем любая другая женщина во всём мире. Её длинные тёмные глаза были устремлены на него с выражением удивления, вопроса и сомнения. Он разжал кулаки. Ни слова не было сказано. Но Залифея шагнула вперёд, словно по команде.
Его руки обвили её, словно стальные обручи. Он издал странный, сдерживаемый крик. Он без дыхания целовал её губы, волосы, глаза, её гладкую, кремового цвета шею. Он находился в состоянии настоящего безумия. Его долго подавляемая страсть поглотила его...
Когда наконец он отпустил её, она отступила назад, на мгновение прикрыла глаза руками; затем, бросив на него долгий взгляд невероятной интенсивности, словно желая навсегда запечатлеть его образ в своей памяти, выбежала из комнаты.
Стоя там, где она его оставила, спиной к вестибюлю, он слышал тихий стук её шагов, уносящихся наверх.
Где-то наверху тихо закрылась дверь.
И к этому звуку Барри прислушивался с напряжённым вниманием.
Казалось, это был ответ на какой-то вопрос — на подсознательный вопрос, который его разум не мог сформулировать. Истощённый самыми сильными эмоциями, которые он когда-либо испытывал, он опустился в большое мягкое кресло, в котором, очевидно, только что сидел Монти Эдвардс. В небольшом восточном подносе, прикреплённом к подлокотнику кресла, лежала ещё дымящаяся сигара.
В душе он был подавлен. Но его сердце пело. Его прошлый опыт мог бы заставить его сомневаться в чувствах Залифеи. Но он не мог забыть, что она ответила на его поцелуи.
Целый час он ждал, надеясь, но не ожидая, что она вернётся. Он снова переживал те странные дни и ночи, которые прошли с того вечера, когда судьба направила «Роллс-Ройс» на частную дорогу — и он увидел образ Залифеи.
Воображение водило его за собой. Он снова разговаривал с Данбаззаром и другими в палатке в ущелье, шёл рядом с Хассаном эс-Сугрой по тем тихим залам Великого храма. Так, блуждая в мыслях, с богами и фараонами, тайно зовущими из стен, освещённых лунным светом, он заснул.
Сигара в подносе у его локтя продолжала дымиться. В тихом воздухе библиотеки синеватая струйка дыма поднималась прямо вверх. Она горела, пока на остатке стебля не осталась лишь порошкообразная оболочка. Но Барри не двигался. Ночные звуки Нью-Йорка не доходили до него во сне.

Детектив, дежуривший у дома, задавался вопросом, почему огни в библиотеке все еще горели, когда над городом опускалась серая тень рассвета. Сквозь жалюзи утренний свет соперничал с электрическими лампами, когда на тщательно покрытых коврами ступенях послышались тихие шаги. Барри продолжал спать. Шаги становились все тише и тише... и Залитея появилась у двери, заглядывая внутрь. Увидев спящего, она быстро обернулась, приложив пальцы к губам. В свете лампы показалось морщинистое лицо старой Сафийи. Затем Залитея снова посмотрела на Барри — его кудрявая голова лежала на одном плече. Она смотрела на него с тоской, как женщина смотрит на спящего ребенка. Однажды она резко двинулась вперед, но колебалась и отступила... Очень тихо она приоткрыла дверь. Детектив, дежуривший на углу, увидел, как две женщины вышли и ушли. Он не удивился. Они часто гуляли рано утром, хотя он и не помнил, чтобы они когда-либо выходили так рано. Когда входная дверь закрылась, Барри пошевелился. Это движение заставило его шею треснуть о воротник — и он проснулся. Он чувствовал себя скованным, у него была тяжесть в голове; он огляделся по сторонам. Воспоминания быстро вернулись. Он встал, потянул затекшие конечности. Затем подошел и выключил свет. Часы в библиотеке показывали полшестого. Он поднялся наверх, остановился у двери Залитеи и прислушался. Никаких звуков не было. Он прошел дальше, поднялся на следующий этаж и лег спать. Его следующее пробуждение было трагичным. Джон Камберленд ворвался в его комнату и крикнул: «Барри! Барри! Залитея исчезла!» «Что?!» Барри вскочил с кровати, его глаза расширились от внезапного страха. Лицо Джона Камберленда было бледным. «Они с Сафийей вышли полшестого сегодня утром. Они не вернулись. Сейчас уже после десяти». Полшестого... какое воспоминание это вызвало? Конечно!... «Но в то время я был в библиотеке!» — воскликнул Барри. «Они должны были меня видеть!» «Объясни», — сказал Джон Камберленд. «Что ты делал в библиотеке в такую рань?»

Барри очень кратко рассказал всё, не скупясь на словах и ничего не скрывая. Пока он говорил, он в спешке одевался.
— Дверь была закрыта, полагаю? — безразлично спросил его отец.
Барри прервал свои действия. Он поднял голову.
— Боже мой, — сказал он, — она, должно быть, сама её закрыла! Эдвардс оставил её открытой, а я заснул, наблюдая за вестибюлем. Но когда я проснулся, было уже половина…
— Понимаешь ли ты, Барри, — спросил отец, — что, вероятно, именно закрытие входной двери тебя и разбудило?
— Я не могу даже думать об этом.
В доме царил хаос. Учитывая, что Залитея почти не знала языка, а Сафийя — ещё меньше, было невозможно представить их положение. Единственное, что утешало Барри, — это то, что Залитея не была одна.
Личный секретарь Джона Камберленда уже связался с полицией; когда Барри спускался вниз, прибыл профессор Блэквелл.
— Камберленд! — воскликнул он. — Что они мне говорят?
— Её нет, Блэквелл, — ответили ему. — Никаких новостей.
Профессор опустился в кресло в вестибюле.
— Я как-то не могу этого понять, — жалобно сказал он. — Если бы она была одна, я бы боялся несчастного случая, но раз Сафийя с ней…
— Я тоже так думаю! — с энтузиазмом перебил его Барри. — Несчастный случай исключен.
— Если это так, — продолжил профессор, — то к чему нам прийти? Данбаззар здесь?
— Ожидается в любую минуту, — коротко ответил Джон Камберленд. — Я, конечно, сначала позвонил туда, ведь она привыкла навещать его.
— Её там не было?
Джон Камберленд покачал головой.
— Расскажи ему, что произошло прошлой ночью, Барри, — сказал он и поспешил уйти.
Барри, сохраняя слабую надежду на то, что что-то из событий прошлой ночи может подсказать научный ум профессора Блэквелла ключ к мотивам Залитеи, рассказал ему всё. Наконец:
— Возможно, это какая-то примитивная реакция, — пробормотал профессор. — Психология Залитеи, конечно, остается неизвестной величиной.
— Вы думаете, она напугалась и поэтому сбежала?
— Честно говоря, я не знаю, что и думать.

— Не могу поверить, что она могла добровольно покинуть дом, — заявил Барри.
— Только подумайте: куда же ей могло пойти?
Профессор Блэквелл покачал головой.
— На этот вопрос я не могу ответить.
В этот момент прибыл Данбаззар. Когда дверь открылась, он вошел в вестибюль — высокий, импозантный мужчина. Но его прическа была не такой аккуратной, как обычно, а в его странных глазах читался дикий блеск.
— Все еще нет никаких новостей? — спросил он.
Безразличные лица вокруг стали достаточным ответом.
— Ее квартиру обыскали, чтобы убедиться, что там ничего нет?
Тетя Микки, с очень серьезным выражением лица, спустилась вниз.
— Я тщательно все обыскала, — ответила она. — Но, возможно, вам тоже стоит взглянуть.
Данбаззар поклонился и поднялся наверх. Барри последовал за ним.
В квартире, предназначенной для Залитеи, витал очень слабый аромат парфюма. Он поразил Барри; казалось, будто он зарыл лицо в ее ароматные волосы; казалось, будто она снова в его объятиях.
Комнаты были странно обставлены: они были скромно украшены в восточном стиле — с небольшими инкрустированными столиками и шкафчиками, а также множеством мягко обитых диванов. Прозрачные серебряные лампы скрывали электрические светильники, а окна были застланы решетками в стиле мушрабия. Спальня имела более западный вид: там стоял прекрасный туалетный столик с зеркалами и всеми возможными роскошными принадлежностями из Парижа.
Не было никаких признаков беспорядка или поспешного ухода. Соседняя комната, в которой пожилая арабская женщина проводила большую часть дня, тоже не давала никаких подсказок.
Данбаззар подошел к окну и отодвинул решетку мушрабия. Долго стоял там, глядя наружу.

ГЛАВА XXIX.
ИЕРОГЛИФИЧЕСКАЯ ПИСЬМЕННОСТЬ

Начался период тревоги, конца которому казалось невозможным представить, кроме как возвращения Залитеи. Мысль о том, что он больше никогда её не увидит, была для Барри просто неприемлемой. Тайна её исчезновения заставляла впадать в замешательство. Кроме версии утопления как в случае с Залитеей, так и с Сафийей, не находилось никакого другого разумного объяснения. Из-за настойчивого желания Джона Камберленда избегать публичности, расследование долго оставалось в тайне. Но ни полицейское управление, ни частные эксперты, занятые расследованием, не могли предложить никаких гипотез, объясняющих произошедшее.

Поскольку Залитея не говорила по-английски, а её спутница — едва ли, было трудно представить, как им удалось уйти далеко, не привлекая внимания. К тому же, по-видимому, у них не было денег, разве что немного мелочи.

Для Барри каждый час бодрствования казался неделей. У него бывали приступы гнева, во время которых он жестоко упрекал девушку за причиняемую ею боль. Затем его настроение менялось, и он оплакивал её, как мертвую. Каждый раз, когда звонил телефон, его сердце бешено колотилось. Надежда и страх поочередно овладевали им, угрожая свести его с ума.

В конце концов соблюдение секретности стало невозможным, если не неразумным.

— Есть только одна гипотеза, которая объясняет все факты, — сказал детектив, руководивший расследованием. — Они, должно быть, прячутся; либо потому, что хотят это сделать по какой-то причине, либо потому, что их удерживают.

— Удерживают! — воскликнул Джон Камберленд. — Кем? В какой цели?

— Ну, — ответил детектив, — подобное уже случалось раньше. Возможно, это приведёт к требованию выкупа. Но суть в том, что, помимо того, что об исчезновении этой дамы уже начинают говорить, мы игнорируем очень важный инструмент в подобных делах, избегая публичности.

— Я с вами согласен, — сказал Барри.

— Если эти двое прячутся где-то, — продолжил детектив, — предложение большой награды сможет побудить кого-нибудь выдать их. Если их похитили, именно награда — то, чего ждут похитители. Я знаю, что это принесет вам много неприятностей, и у вас совсем нет настроения терпеть давление со стороны репортеров. Но это единственный выход. В любом случае все уже известно: сотни людей знают об этом. Может, лучше рассказать всему миру? — С неохотой, с тяжелым сердцем, Джон Камберленд согласился. Известность, которая, как он знал, неизбежно последует, была ужасна для его чувствительной натуры. Но он был готов преодолеть любые трудности ради возможности найти Залитею. И вот на следующее утро Нью-Йорк узнал все подробности, возможно, самой романтической тайны, когда-либо попавшей на первые полосы газет. Фотографий Залитеи не существовало; те, что были сделаны в день ее прибытия и на которых она была закрыта вуалями, стоили очень дорого. Данбаззар предоставил краткую, полностью ложную биографию «Леди Залитеи эль-Азизы эд-Дхахир (дочери шейха Мохаммеда Абд эль-Гури, прямого потомка последнего халифа и потомка Пророка), имеющей согласно мусульманскому закону и обычаям право на титул принцессы Залитеи». Поскольку это совпадало с данными в ее паспорте, справедливости ради не возникало сомнений в его точности. Также было дано описание Сафии; говорилось, что она уроженка Каира. — Это дойдет до Египта, — мрачно сказал Данбаззар. — И если я что-то знаю о Таввабе, это тоже дойдет до шейха Мохаммеда. Если ему это покажется выгодным, он наверняка скажет, что у него никогда не было дочери. Что будет дальше, придется ждать и видеть. После публикации этого сенсационного сообщения Джон Камберленд и Барри укрылись за столами секретарей, отказываясь принимать представителей прессы. Данбаззар тихо исчез. Любопытство общественности было настолько велико, что профессору Блэквеллу пришлось отменить лекции и уехать в дом родственников на Среднем Западе. Ходили самые разные слухи. Со всеми, кто когда-либо встречал Залитею, брали интервью и допрашивали их. Тысячи людей, которые даже никогда ее не видели, утверждали, что знают ее, лишь бы получить мгновение славы. Поступали сообщения даже из таких далеких мест, как Марсель и Голливуд.

Затраты на это были настолько огромными, что их было невозможно оценить. Джон Камберленд приказал проверить каждый из этих документов. Все они оказались подделками. Жизнь тети Микки превратилась для нее в настоящее бремя. Если бы она не понимала, что Барри разбивается от горя из-за всей этой ситуации, она бы уже давно сбежала. С самого начала она инстинктивно чувствовала, что с Залифеей связано какое-то секретное дело, о котором она не знала. Ее раздражение усиливалось из-за того, что она называла «этой проклятой публикацией». Кроме очень старых друзей — Джима Сейкерса, Джека Лорримера и ещё нескольких человек, у нее больше не было никаких знакомых. Ей приходилось скрываться, как беглянке, от неустанной преследовательской деятельности журналистов… И тогда произошло нечто непостижимое — событие, которое, хотя и породило мимолетную надежду, снова разрушило ее. Однажды утром Барри и его секретарь просматривали огромный объем почты. У Барри совсем пропало настроение. Он выглядел больным, был мрачным и молчаливым. Во всех этих письмах он не видел ничего, кроме любопытства или лжи, направленных на то, чтобы мучить его. Тут секретарь сказала: «Вот письмо для вас, мистер Камберленд. На нем нет марки. Видимо, его принесли вручную. На конверте написано: „Личное и конфиденциальное“». Барри безразлично взял конверт с именем, аккуратно напечатанным на нем. Похоже, внутри было много писем, а также какой-то маленький твердый предмет. Он без интереса вскрыл конверт. Внутри оказались два больших листа очень толстой, прочной бумаги. Когда он доставал их из конверта, с листа упал кольцо на стол. У Барри, казалось, перестало биться сердце. Как изменилось его лицо, он мог только догадываться по испуганному выражению лица секретаря. «Мистер Камберленд!» — воскликнула она и встала. Но Барри жестом попросил ее сесть обратно. Он смотрел и смотрел на кольцо в своей руке. Это было кольцо из лазури, удивительно красиво оформленное. Он купил его на улице Рю-де-ла-Пэ за Залифею! Выдав стон, он уронил кольцо и, дрожащими руками, раскрыл толстые листы бумаги. На них были египетские иероглифы! Он взглянул на написанное…

— Быстро! Быстро! — кричал он. — Найдите моего отца!
Он вскочил со стула и начал ходить туда-сюда по комнате, как сумасшедший. Его мозг работал на полную мощность. Письмо было от неё!.. Письмо было от неё! Даже если Джон Камберленд сможет его расшифровать, он сможет сделать это лишь с большим трудом, возможно, неверно.
— Мистер Камберленд приближается, — сообщил секретарь.
— Позвоните Данбаззару, — приказал Барри.
— Его нет в городе. Сегодня утром мистер Джон Камберленд получил от него записку, в которой говорилось, что он будет отсутствовать две-три недели.
— Конечно, — воскликнул Барри. — Я даже не знаю, о чём говорю!
Он схватился за голову, пытаясь ясно мыслить. Хорас Пейн находился за границей и не должен был вернуться в ближайшее время. Но доктор Риттенбург был дома, когда они приехали. Всего две недели назад он ужинал с ними в квартире Данбаззара и имел возможность лично увидеть содержимое гробницы, когда оно попало в Нью-Йорк по какому-то таинственному каналу, контролируемому их хозяином.
— Найдите номер доктора Риттенбурга, — сказал он. — Достаньте его любой ценой.
Секретарь занялся справочником, когда в комнату ворвался Джон Камберленд.
Барри не мог говорить. Он лишь указал на кольцо и письмо и продолжил ходить туда-сюда.
— Боже мой!
Голос Джона Камберленда дрожал от эмоций. Он смотрел на написанное, бледный, не веря своим глазам.
— Это... от неё! — прошептал Барри. — Она жива! Она жива!
— Пойдём в библиотеку, сынок, — сказал его отец, вновь обретая самообладание перед растерянным Барри. — Уоллис Бадж может нам помочь. Боюсь, моих знаний недостаточно.
Когда они вышли из комнаты:
— Доктор Риттенбург ушёл, — доложил секретарь, — но они дали мне номер, по которому, по их мнению, я смогу его найти.
— Скажите ему, чтобы он немедленно пришёл, — приказал Джон Камберленд, — а если он занят, соедините меня с ним в библиотеке.
Через несколько минут они погрузились в изучение этого необычного письма; по просьбе отца Барри взял с полок обильно укомплектованных шкафов основной труд Баджа о языке Древнего Египта, «Египетскую грамматику» Эрмана и другие учебники по этой теме.

— Для меня это будет сложная задача, Барри, — признался Джон Камберленд.
— Но для Риттенбурга или Данбаззара это будет легко. Это иератический шрифт, о котором я почти ничего не знаю.
— Это… — начал Барри, пытаясь сохранить спокойствие в голосе, — это тот вид письма, который, возможно, она могла бы использовать?
— Без сомнения, — ответил его отец. — Именно таким шрифтом писали священники и писцы. На папирусах и формулах также используется этот стиль. Но знаки в них нарисованы гораздо более тщательно.
— Ради всего святого, давайте начнем. Читается ли текст с лева направо или справа налево?
— Вот в чем проблема, — ответил Джон Камберленд. — Иногда текст читается в одном направлении, а иногда — в другом!
— Можете ли вы найти какие-нибудь подсказки или слова, которые вы узнаете?
— Именно этого я и ищу, — пробормотал его отец, наклонившись над страницей с иероглифами...
Большую часть часа он смотрел на страницу, пытаясь найти помощь в работе у Баджа, Петри и других авторов. Но когда прибыл доктор Риттенбург, он так и не добился никакого прогресса.
Когда дверь библиотеки открылась, и круглое красное лицо известного египтолога появилось в комнате, Барри встал из-за стола, приветствуя его. Доктор Риттенбург наклонился вперед; его большие круглые очки сверкали, пока он смотрел в сторону студентов. Как это часто бывает, в этот час сильного беспокойства у Барри вдруг возникла мысль: доктор Риттенбург — это реинкарнация мистера Пиквика.
Приветствия были очень краткими, и затем:
— Я должен попросить вас, Риттенбург, — сказал Джон Камберленд, — обращаться с информацией, по которой мы хотим с вами посоветоваться, как с строго конфиденциальной.
— Конечно, конечно, — согласился доктор Риттенбург. — Можете на меня рассчитывать. В чем проблема?
Барри протянул письмо.
— Вот оно! — ответил он.
Доктор Риттенбург с любопытством взглянул на него, заметив его сильное нервное волнение, затем сменил свои большие круглые очки на ещё более крупные, также круглые. Он сел и наклонился над текстом. Джон Камберленд и Барри стояли перед высоким резным камином, наблюдая за ним. Все формальности были забыты. Они даже не предложили ему чаю.

Доктор взял сигару. Примерно пять минут он внимательно рассматривал письмо; затем произнес:
— Хм! Очень интересно, если можно так сказать. Очень, очень интересно.
Он поднял голову.
— Вы можете прочитать его? — спросил Барри.
— Конечно, я могу его прочитать! — резко ответил ученый. — Но поскольку, полагаю, вы не просите меня об этом просто чтобы проверить мои способности, могу ли я спросить, кто его написал?
У Барри на губах уже был ответ, но отец остановил его жестом.
— Вот в чем наша настоящая проблема, Риттенбург, — объяснил Джон Камберленд. — У нас есть основания полагать, или скорее надеяться, что мы знаем автора. Но мы рассчитываем на вас, чтобы вы нашли в самом письме внутренние доказательства, подтверждающие наши надежды.
— Понимаю, — сказал доктор Риттенбург, странно переводя взгляд с отца на сына. — Внутренние доказательства здесь. И зная то, что я уже знаю о некоторых событиях, могу сказать, что это письмо поражает меня — буквально поражает!
Барри едва сдерживал нетерпение, но доктор продолжил:
— Хотя во многих местах оно не совсем грамотно составлено, тем не менее в нем есть фразы, которые выходят за рамки возможностей обычного студента. Фактически... — он снял очки и начал протирать их карманным платком, — я сомневаюсь, что в Соединенных Штатах Америки найдется шесть человек, способных его написать!
— Оно... подписано? — спросил Барри.
— Да! — доктор Риттенбург снова надел очки и снова наклонился над письмом. — В нем есть имя, которое я бы хотел перевести определенным образом, если бы не боялся, что мои знания в других областях непроизвольно влияют на мой суд.
— Ради Бога, прочитайте его!
Это сказал Джон Камберленд.
— Хорошо, — доктор Риттенбург прочистил горло и прочитал: — «Поскольку я больше не могу быть с вами, я посылаю кольцо»... — он поднял голову и добавил: — Я почти уверен, что речь идет о „кольце“, — затем продолжил: — «По этому вы узнаете. Не оплакивайте меня и не ищите меня в разных местах. Забудьте. Больше ничего нет. Мое сердце я оставляю здесь!»
Снова доктор Риттенбург поднял голову...

«Насколько я знаю, — добавил он, — следующее и окончательное слово — Залитея!»

ГЛАВА XXX.
МАРГУЭРИТА ПРОРИЦАТЕЛЬНАЯ

„Движущийся палец“, который не ждёт никого, продолжил свой путь. Но Залитея так и не вернулась. Полиция ослабила усилия — у неё не было никаких зацепок. Было явно невозможно добыть этот иератический письмо. Его появление также не способствовало расследованиям частной фирмы, нанятой Джоном Камберлендом. Он разрешил им осмотреть письмо, сказав, что, по мнению экспертов, почерк принадлежит принцессе Залитее. Они пытались выяснить, кто изготовил бумагу и конверт, в котором находилось письмо, но безуспешно. Их последняя попытка была направлена на поиск посланника, который положил письмо в коробку. Была объявлена награда в пять тысяч долларов — но никто её не забрал.

В эти тревожные дни Барри не пренебрегал домом мистера Брауна. В отчаянной попытке он попросил изучить историю этого загородного дома — тщетно. Во время его отсутствия в Египте собственность перешла в другие руки, и о предыдущем владельце или его сообщниках можно было узнать совсем немного. Сделками занимались агенты. Домработницу, с которой однажды беседовал Джим Сейкерс, так и не удалось найти.

Чудо девяти дней подошло к концу; весь мир начал забывать принцессу Залитею, которая, словно ослепительный метеор, промчалась по социальному небу Нью-Йорка, а затем, как метеор, исчезла. Но Барри не забыл. Он не был из тех, кто любит и уезжает. Для него сбылась мечта — мечта, которую он хранил все годы ожидания. Он жил в раю мгновений, но его снова вернули на землю. И он был одинок.

У него была одна вера. Он оставался верен ей; она спасала его от отчаяния. Залитея жива; Сафиия тоже. Где-то они вместе. И однажды он их найдёт. Несмотря на официальные доказательства того, что никто из них не покидал порт Нью-Йорка, в его сознании укреплялась уверенность, что Залитея вернулась в Египет.

Отчаяние Джона Камберленда, ранее направленное на другое, теперь сосредоточилось на Барри. Профессор Блэквелл, чувствуя, что у него может появиться надежда…

Он снова ходил по улицам, не встречая представителей газет, и вернулся в свою обычную квартиру. Однажды вечером два старых друга поужинали вместе в Университетском клубе, чтобы обсудить судьбу Барри.
— Боб Сейкерс не смог присоединиться к нам за ужином, — сказал Камберленд, когда пришёл профессор, — но он зайдёт позже.
— Данбаззар всё ещё в отъезде?
— Да, — кивнул Джон Камберленд. — Думаю, шум вокруг этого печального инцидента коснулся и его. Его квартира закрыта. Неудивительно, если он будет отсутствовать долго.
— Вполне возможно, — пробормотал профессор. — Конечно, я сам в шоке. Я боюсь даже думать об этом. Вся эта история, начиная с того невообразимого момента в гробнице и до того момента, когда вы получили это невероятное письмо, кажется мне нереальной — кошмаром.
— Да, — согласился Джон Камберленд, — это кажется нереальным. Но… — он вздохнул, — это разрушило Барри.
— Бедный парень… Она была очень прекрасна, Камберленд.
Между ними воцарилось долгое молчание, пока наконец:
— Вы когда-нибудь задумывались, — спросил Джон Камберленд, — была ли она… естественной?
— Дорогой мой, — ответил профессор, — я задавал себе этот вопрос сотни раз! И думаю, на него уже дан ответ.
— Как? Каким образом?
— Её исчезновением.
Джон Камберленд уставился на него и сказал:
— Не понимаю.
— Если, — медленно объяснил профессор Блэквелл, — Залитея была сверхъестественной, то Сафиея определённо нет. Но Сафиея исчезла вместе с ней!
Его друг некоторое время обдумывал слова, а затем сказал:
— Понимаю, в чём дело. Признаю, это новая точка зрения.
Позже, когда к ним присоединился отец Джима Сейкерса, тот прямо изложил ему суть дела.
— Это полностью сбило Барри с толку, — сказал он Роберту Сейкерсу. — Честно говоря, ситуация критическая. Блэквелл подтвердит мои слова.
— Я наблюдал за Барри, — признался тот, — и уверен, что он на грани нервного срыва. Безумие — возвращаться в Египет через Лондон и Париж. Мы не надеемся, что он найдёт девушку, Сейкерс; мы не ожидаем такого. Но я абсолютно уверен, что поездка поможет ему.

— Он не может поехать один. Это невозможно. Джим — его старый друг, и вы вполне можете уделить ему месяц или шесть недель…
— Я не прошу вас нести убытки, Сейкерс, — перебил Джон Камберленд. — Это было бы нечестно, учитывая уже и такие неудобства из-за потери вашего правой руки.
— Оставим это, — сказал Роберт Сейкерс. — Давайте перейдем к датам.
В результате последовавшей конференции примерно через десять дней Джим Сейкерс оказался вместе с Барри в пути в Европу. Его глубокое и непрекращающееся удивление, выраженное в подробных описаниях, служило лекарством от меланхолии бедного Барри — как и предполагалось.
Новая обстановка и магия морского бриза способствовали выздоровлению; после недели безделья в Лондоне, во время которой беспокойство Барри, казалось, немного уменьшилось, они отправились в Париж.
Верный Джим прислал домой энтузиастичный отчет; возможно, к тому времени Барри уже начал понимать, что эта поездка предназначена как «лекарство», чтобы помочь его перегруженному разуму смириться с неизбежностью. Но того, чего он не понимал, и чего не понимал никто из них, было то, что они бессильны перед этим «непрекращающимся движением», о котором говорил старик Омар, и что их безвольно ведут к неизбежному концу, заданному «Хозяином представления».
Париж оказался своего рода регрессом. Он вызывал воспоминания, которые приводили Барри к новому приступу меланхолии. Джим работал как трудолюбивый троянец, пытаясь вывести его из состояния печальной апатии.
— Посмотрите, о, посмотрите на блеск бульвара, — приглашал он, когда они сидели на солнце у популярного кафе. — Не зная об этом старики дома, в их спящей деревне у устья Гудзона…
— У Гудзона нет устья, — пробормотал Барри.
— Неважно. Но они все равно не знают, есть у них устье или нет. А мы здесь сидим, пьем прекрасное вино за цену, за которую в нашем маленьком городке мы не смогли бы купить даже чашку кофе. Поэтому давайте радоваться! И вот, смотрите! Идут солдаты — вместе с оркестром! Давайте аплодировать!
Мимо прошел небольшой отряд пехоты в сопровождении большого оркестра. Джим встал, с энтузиазмом наблюдая за ними и постоянно что-то говоря. Не получив никакой критики от Барри, он повернулся.
Его поток бессмыслицы прекратился.
Барри, бледный как смерть, сжимая край стола с мраморной поверхностью, смотрел — смотрел — через улицу; его ужасное лицо было лицом человека…

Видит призрака!
— Барри! — воскликнул Джим. — Барри!
Барри не шевелился. Когда он заговорил, его голос был едва слышен.
— Джим, — сказал он, — я видел её!
— Что?
— Она только что вошла в магазин духов напротив.
— Барри! — Джим схватил его за плечо. — Проснись, человек! Ты мечтаешь наяву.
— Смотри, пока она не выйдет, — продолжался однообразный шепот. — Ради Бога, не позволяй ей увидеть тебя. Но следуй за ней, Джим — не теряй её из виду — пока не выяснишь, где она живёт.
— Но, Барри, — начал Джим, и в его голосе прозвучала глубокая тревога, когда:
— Быстро! Вот она! — его перебили.
Он посмотрел через улицу. Он громко ахнул; затем:
— Подожди меня здесь! — резко сказал он.
Залитея, неся небольшой свёрток, только что вышла из магазина и уходила!
Джим Сейкерс почувствовал внезапное сильное волнение. Произошло что-то совершенно неожиданное! И наконец он сможет действительно помочь своему другу! Что всё это значит, было за пределами его понимания.
Кто на самом деле была эта таинственная девушка, которая так безнадёжно очаровала Барри, он так и не смог понять. Он также не мог осмыслить, как она смогла добраться до Парижа без ведома американских властей.
Но это была не кто иная, как принцесса Залитея, идущая прямо перед ним. Её стройная фигура, изящная походка, даже то, как она поворачивала голову, останавливаясь, чтобы взглянуть в витрину магазина, были знакомы мужчине, который встречал её много раз в Нью-Йорке.
С переполненной бульварной улицы, на которую она вышла из магазина духов, она свернула в боковую улицу. Джим не знал названия ни улицы, ни бульвара. Его знания о местности были ограниченными. Но он знал, что не потеряет её из виду, даже если ему придётся следовать за ней по всему Парижу целый день!
Он обдумывал эту проблему, следуя за её изящной, спокойной походкой. Что делать, если она его увидит?
Залитея вышла на другой бульвар и на мгновение остановилась на углу улицы. Очевидно, она собиралась перейти дорогу. Она это сделала, и Джим...

Поездку задержал хаотичный парижский трафик. Когда он наконец добрался до места, на мгновение он потерял её из виду. Затем, когда она исчезла за углом следующей улицы, он снова увидел её изящную фигуру. Он поспешил на то место, свернул за угол — и увидел, как Залитея входит в отель скромного вида, расположенный по той же стороне. Через минуту он уже был в вестибюле — а она разговаривала с служащим за стойкой! Джим повернулся спиной и посмотрел на улицу через стеклянные двери. Вестибюль был небольшим; он мог слышать каждое слово, произнесённое у стойки. И то, что он услышал, принесло ему самый большой сюрприз этого утра. «Нет, мадам, — говорил служащий с идеальным английским акцентом, — пока не поступало никакой американской почты». «Спасибо. Если что-нибудь придёт позже, не могли бы вы передать это прямо сюда?» Говорила Залитея! Ошеломлённый и сбитый с толку, Джим обернулся и оказался лицом к лицу с Залитеей! «Принцесса! — сказал он. — Вы меня помните!» Белые зубы девушки сильно сжали нижнюю губу. Она чуть не уронила свёрток, который держала, но сумела его удержать. Её лицо покраснело, а затем мгновенно побледнело. Но она смотрела на него без малейшего страха — и он узнал её длинные тёмные глаза. «Вы совершили странную ошибку, — спокойно сказала она. — Я не принцесса, и я вас не знаю». Джим задумался, не сошёл ли он с ума. Служащий с подозрением наблюдал за ним, так же как и портье. «Но... — запнулся он, — но...» Тёмные глаза продолжали пристально смотреть на него. «Простите. Простите меня. Но это просто чудо». Она повернулась и вышла из вестибюля. Джим потом не помнил, чтобы видел, как она уходит. Именно внимательный взгляд служащих вернул его к реальности и помог прояснить мысли. Он обратился к служащему, достав из бумажника карточку. Это была карточка сотрудника агентства, недавно нанятого Джоном Камберлендом! Он бросил её на стойку и сказал: «Наверное, вы задаётесь вопросом, что я здесь делаю? Вот ответ!» «О! — пробормотал служащий, взглянув на имя. — Понимаю. Но вы ошиблись, не так ли?»

— Боюсь, что да, — признался Джим. — Совершенная ошибка! Он посмотрел на меню, лежавшее рядом, и узнал, что находится в отеле «Шатам». — Нет причин для беспокойства со стороны отеля «Шатам»! — добавил он успокаивающе. — Но я хотел бы извиниться. У нас тоже есть репутация! Он достал карандаш из кармана. — Как зовут ту даму, которую я так неудачно оскорбил? — Она — мисс Маргарита Девина из Нью-Джерси, США. — Спасибо, — сказал Джим, записывая это. — Она здесь одна? — Да. Думаю, сегодня она ждёт родственников. — Большое спасибо. Джим резко кивнул, как настоящий владелец карты, и вышел на улицу. Как только он оказался на улице, его уверенность исчезла. Он был самым растерянным американцем в Париже. Что, ради всего святого, ему сказать Барри? Что это была принцесса Залитея — на это он был готов поклясться. К тому же, хотя она и была хорошей актрисой, она не смогла скрыть своего удивления при виде него. Он видел, как она прикусила губу — чтобы сдержать что? Внезапное произнесение его имени? Вероятно. Изменение цвета лица и дрожащие руки свидетельствовали о том, что она его узнала. Это была она. Но что это значило? Как ему предстать перед Барри с такой историей? Размышляя над этими проблемами, он медленно вернулся в кафе. Издалека он увидел Барри — тот наблюдал за ним. Увидев Джима, он вскочил и побежал ему навстречу. — Расскажи! — воскликнул он, глаза его горели. — Где она живёт? — В отеле «Шатам». — Слава богу! И она тебя не видела? — Но видела! — Что?! — Вернись и сядь, Барри, — попросил Джим. — Возьми себя в руки. Мы в этом вместе. Дозволь мне заказать тебе стакан хорошего коньяка. — Ты что-то скрываешь! — Я расскажу тебе всё слово в слово, когда ты сядешь, выпьешь и закуришь трубку. Ни слова раньше! Ему удалось добиться своего, ведь иногда он мог быть очень упрямым; а бедный Барри Камберленд был пародией на его прежнего властного «я». И вот, пока Барри яростно курил, Джим рассказал историю — самую странную из всех, какие он когда-либо приходилось рассказывать. В заключение:

— Если вы сумасшедший, — сказал он, — то я тоже сумасшедший! Потому что мисс Маргерит Девина — это принцесса Залитея. Но принцесса Залитея говорила только на языке газууби или свахили, а мисс Девина говорит по-английски безупречно. Так что проверьте меня! Официант, два коньяка!

Стулья вокруг них заполнялись людьми по мере того, как приближался полдень. На улице и соседних бульварах собралась космополитичная толпа. Где-то поблизости оркестр начал играть мелодию, очень популярную в Нью-Йорке. Газетчики кричали, водители телег кричали — все кричали.

Но Барри молчал. Наконец:

— Ну? — спросил Джим. — Что нам теперь делать?

— Я только что решил, — тихо ответил Барри. — Вам лучше остаться там, в отеле „Мёриц“. Мы не хотим её напугать. А я сейчас же перееду в отель „Чатем“.

ГЛАВА XXXI.
ВСТРЕЧА

У Барри Камберленда были свои слабости — а у кого их нет? — но у него была одна заметная добродетель: он знал, чего хочет, и всегда стремился прямо к своей цели. Однако его импульсивность бывала чрезмерной, и порой перечеркивала его практический здравый смысл.

Он был достаточно мудр, чтобы это понимать, ведь у него было богатое воображение. Того же дня, находясь в отеле «Шатам», он предпринял прямые действия, что было характерно для него, но позволяло безопасно отступить в случае неудачи. Это была разумная стратегия. Его осторожные действия были обусловлены именем таинственной гостьи — «Девина».

Джон Камберленд иногда рассказывал о мадам Девине, когда-то знаменитой оперной сопрано Метрополитен-оперы; кумире Нью-Йорка, который исчез из музыкального мира на пике своей славы. Её неоднократно приглашали в дом Камберлендов во время блестящего сезона, известного её исполнением партии Тайс — роли, принесшей ей славу. Барри помнил лишь эти дни; они принадлежали к детским мечтам, в которых его нежная мать была центром wspaniałego мира.

Теперь эти воспоминания пригодились, и, сидя в своей комнате, он написал следующую записку:

Уважаемая мадам!

Пожалуйста, простите импульсивного крестьянина за вторжение. Но сегодня я случайно увидел ваше имя в регистре, и это напомнило мне, что мой отец, Джон Камберленд, и моя мать когда-то были друзьями мадам Девины. Поскольку это необычное имя, я осмеливаюсь спросить, не являетесь ли вы родственницей этой леди. Если да, я буду очень рад познакомиться с вами, а мой отец, я знаю, будет в восторге, узнав о вас.

С уважением,
Барри Камберленд.

Он адресовал письмо «мисс Маргерит Девина» и поручил слуге доставить его ей лично.
Отправив письмо, Барри беспокойно подошел к окну и распахнул его. Оттуда открывался вид на садовый дворик, который по какой-то причине напомнил ему отель «Шепхерд» в Каире. С многих балконов был виден этот укромный оазис, и он позволил своему воображению представить, что один из них принадлежит комнате Залитеи…
Залитея! Существовала ли вообще такая женщина? Была ли когда-либо Залитея?
Раньше подобное событие напугало бы его и заставило бы его сомневаться в собственном здравии. Но теперь, как сказал Джим тем утром: «Если вы сумасшедший, я тоже сумасшедший!»
Ответит ли она? Согласится ли видеться с ним? А если откажет — что тогда?
Беспокойство и нетерпение не позволяли Барри оставаться на месте. Он отошел от окна, ходил по комнате, прислушивался у двери к шагам возвращающегося посланника, а затем снова подошел к окну.
Долгие минуты он стоял там, беспокойно двигаясь. Он потерял счет времени. Стук в дверь вернул его к реальности. Он обернулся — сердце его забилось сильнее.
«Войдите!» — крикнул он.
Вошел слуга. С первого взгляда Барри понял, что тот не приносит никакой записки.
«Мисс Девина будет внизу в четыре часа, сэр».
Без сомнения, в течение следующего часа мир продолжал существовать как обычно: Париж жил, любил и смеялся, как делал это с незапамятных времен. Но для Барри этот период казался пустотой — прерыванием в существовании. Наконец наступили четыре часа…
Она сидела в кресле-коляске за небольшим круглым столиком, накрытым для чая. Она встала, когда он подошел к ней.
«Как мило с вашей стороны, мистер Камберленд», — услышал он ее голос, незабываемый голос Залитеи!
Он оказался сидящим рядом с ней. Официант подавал английский чай и маленькие тарелочки с пирожными, бисквитами и сладостями. Барри видел и слышал все это сквозь какую-то завесу. Все казалось приглушенным. Его ощущения были почти такими же, как в конце прощального ужина в колледже. Вдруг кто-то сказал голосом, не сильно отличающимся от его собственного:
«Вы не сказали мне, была ли моя догадка верной. Вы родственница мадам Девина?»

— Девина была моей матерью.
Это четкое, простое заявление рассеяло туман в его сознании. Милосердное онемение, которое до сих пор позволяло Барри вести себя рационально, покинуло его. Он посмотрел в её длинные темные глаза.
— Вы знаете, мы уже встречались раньше? — спросил он.
Маргерит Девина смотрела на него без малейшего колебания.
— Несколько месяцев назад у вас произошла авария прямо у моей двери, — ответила она. — Но я не знала, что вы меня видели. Когда мы нашли вас, вы были без сознания.
Барри стиснул зубы. У него возникло безумное желание засмеяться. Он понимал, что должен с этим бороться.
— Вы имеете в виду мою аварию в Нью-Джерси? — спокойно, без интонаций, спросил он.
— Да. Вы, наверное, задавались вопросом, почему мы потом вели себя так странно. Дело в том, что мы с опекуном собирались отправиться в Европу, и мы поняли, что если мы вмешаемся в это дело, это почти наверняка приведет к задержке. Мы не могли себе этого позволить.
— Ваш опекун? Мистер Браун?
— О, нет! — засмеялась она — любимый смех Залитеи! — Мистер Браун был тем человеком, который отвез вас в больницу и позаботился о вашей машине. Мы были его арендаторами. Она замолчала, прикусила губу и спросила: — Когда вы меня видели? До или после аварии?
— До, — ответил Барри. — На балконе.
— Да, — прошептала девушка, наклоняясь, чтобы налить чай. — Странно признавать, но меня очаровывает молния. Вы думаете, что именно видение меня там стало причиной вашей аварии?
— Нет, — тут же ответил Барри. Он смотрел на её тонкие руки, изгиб запястий, линию её кремовой шеи, видневшуюся под аккуратной шляпкой.
— Вы были одеты очень странно.
Она наклонилась над чашкой с сахаром.
— Да; я примеряла костюм. Она быстро подняла взгляд. — Два кусочка?
— Один, пожалуйста. Он смотрел на неё с недоумением. — Удивительно думать, что мой отец знал вашу мать. Я слышал, как он рассказывал о том, как она пела «Тэйз».
— Критики говорили, что она не просто пела «Тэйз», она и была Тэйз.
— Она…?
— Она умерла, когда я была младенцем, — просто ответила девушка. — Здесь, в Париже.

— Вы родились в Париже?
— Да.
— Как вы оказались в Америке?
— Мой приемный отец — американец. Он когда-то был помолвлен с моей матерью, понимаете. Но, к сожалению, она передумала.
Когда она произнесла последнее слово, на ее прекрасном лице появилось выражение непримиримой ненависти, от которого Барри вздрогнул. Именно так он и запомнил ее в ту ночь в ущелье!
— Ужасно говорить об этом и ужасно слышать, — продолжила она. — Но мой отец разрушил мою мать во всех смыслах этого слова. Она бы умерла в бедной больнице, если бы не Пол Ахмес.
— Кто такой Пол Ахмес? — спросил Барри, в его голосе звучало новое изумление.
Маргерит Девина посмотрела на него; ее глаза светились.
— Он — самый добросердечный человек на свете, — ответила она с вызовом в голосе. — Моя мать принесла ему только печаль. Но он потратил все, что имел, чтобы сделать ее счастливой… В конце концов. А позже занял место моего отца.
— А он тоже оперный артист?
Она тихо засмеялась.
— Нет, — ответила она. — Он был, или лучше сказать, является артистом водевиля! Он ушел на пенсию много лет назад. По всей Европе его знали как «Великого Ахмеса». Он был иллюзионистом. Не таким известным, как Худини, но не менее умелым по-своему.
Внимательно наблюдая за ней и стараясь сохранять спокойствие в голосе, Барри спросил:
— Ахмес — это ведь египетское имя?
— Да, — спокойно ответила она. — Раньше он работал как египтянин. У его отца была арабская кровь. Его всегда называли «Волшебником Сфинкса».
С любопытным энтузиазмом она делится этими секретами. Очевидно, она хотела этого. Она смотрела на Барри своими длинными, прекрасными глазами, словно приглашая к дальнейшим вопросам, словно бросая ему вызов осудить ее.
— Ваш опекун — в Париже?
— Я жду его сегодня.
— А меня вы тоже ждали?
Резкость вопроса ее удивила, решил Барри. Но если это так, то ее защита остается непробиваемой.

— Нет, — ответила она, смеясь, — как я могу?
И пока она опускала темные ресницы и искала в сумке сигарету, разум шептал ей: «Как она может? Эта девушка, чьи каждое движение, каждое выражение лица, каждая черта и каждый манеризм кажутся знакомыми, но при этом она не Залитея, не может быть ею!»
Память иногда играет странные трюки. Когда Барри зажег спичку, чтобы закурить сигареты, в его памяти вдруг всплыли слова профессора Блэквелла, до тех пор забытые. Он сказал их в тот вечер, когда осматривал Залитею. «Под волосами, прямо над правым ухом, есть небольшой шрам, что указывает на то, что теория — которая, как я полагаю, сейчас общепринята — о том, что древние практиковали хирургию, имеет под собой основания».
— У вас тоже есть небольшой шрам под волосами, над правым ухом? — вдруг спросил он.
От этого вопроса Маргарита Девина явно побледнела.
— Да, — ответила она, глядя на него с некоторым беспокойством. — Как странно, что вы это знаете!
— Профессор Блэквелл мне сказал.
— Он ясновидец?
— Нет, — ответил Барри, без улыбки смеясь. Он встретился с ее темными глазами. — Раньше я думал, что я ясновидец. Теперь… я не знаю, что и думать. Но есть кое-что, что я должен вам сказать. Возможно, мне следовало сказать это сразу. Вы — живое воплощение, чудесная копия кого-то…
— Кого-то?
— Кого-то, кого я очень сильно люблю. Вот! Я сказал вам! Я приехал сюда, в Париж, чтобы найти ее. А когда увидел вас…
У него перехватило дыхание. Он отвернулся, полный отчаяния.
Девушка некоторое время молчала; затем очень тихо спросила:
— Вы хотите сказать, что приехали из Америки, чтобы… найти ее?
Барри кивнул.
— Что заставило вас думать, что вы найдете ее в Париже?
— Не знаю. Мы были… очень счастливы в Париже. Но я направляюсь в Египет.
— В Египет!
— Да. Именно там мы и познакомились.

— И вы действительно надеетесь снова встретить её в Египте?
— Я не осмеливаюсь надеяться. Но если я перестану надеяться...
Он не закончил фразу. Маргерит Девина резко встала. Она отвернула голову.
— Простите меня, — сказал Барри. — Я не хотел вас обидеть.
Ещё пока слова срывались с его губ, он вспомнил, где и кому их произносил в прошлый раз. Она импульсивно повернулась к нему, и воспоминание стало полным. Её ресницы были мокрыми от слёз.
— Вы не обидели меня! — сказала она. — Но мне нужно идти.
Барри протянул руку, чтобы удержать её.
— Пожалуйста, — умолял он, — позвольте мне снова увидеть вас!
Она снова отвернула голову и прошептала:
— Если смогу... Простите, но мне нужно срочно уходить.
И, спотыкаясь от спешки, она обошла маленький столик и выбежала из лобби...
Вернувшись в свой номер, Барри находился в таком состоянии, которое он сам не мог проанализировать. Возможно ли по законам природы, чтобы два человека были настолько похожи друг на друга? Это всё равно что спрашивать, возможно ли, чтобы девушка прожила три тысячи лет! Если одно возможно, почему бы и другому?
Ему с трудом хотелось покидать отель. Поэтому Джим поужинал с ним в ресторане, шеф-повар которого был запечатлен на полотнах Орпена для потомков. Маргерит Девину они не видели. В конце ужина Джим сказал:
— Если я продолжу думать об этой загадке, я совсем сойду с ума. Для меня это либо «Фоли Бержер», либо психиатрическая лечебница. Выбирайте.
Выбор был сделан. И только поздно ночью (по парижскому времени) Барри вернулся на «Чатем». Ночной портье передал ему письмо.
В своем номере он разорвал конверт. Он начал читать. Затем, бросившись к телефону, он в отчаянии нажимал на рычаг вверх-вниз.
Наконец:
— Алло! Алло! — крикнул он высоким, ненатуральным голосом. — Подключите меня к мисс Маргерит Девине!
— Мисс Девина уехала сегодня вечером, сударь.
Когда наступил рассвет, Барри был измотан, с безумным взглядом, ходил по комнате, время от времени беря помятое письмо и перечитывая его снова и снова.

ит.

ГЛАВА XXXII.
Великий Ахмес

«Барри, дорогой:
Я не прошу тебя простить меня. Я никогда не хотела снова тебя видеть.
Но когда сегодня Джим со мной поговорил, я каким-то образом поняла, что ты здесь. И я знала, что ты придёшь. И я знала, что мне придётся тебя увидеть. Я не знала, насколько это будет трудно — потому что я никогда не верила, что тебе на самом деле не всё равно.
Я не знаю, как рассказать тебе о том, что вижу сейчас, но должна рассказать. Всё началось, на самом деле, много лет назад, когда я была ребёнком, и Пол Ахмес отдавал всё, чтобы сделать последние дни моей матери более сносными. Она никогда его не любила, но у них было одно общее — страсть к Египту. У неё был огромный успех в египетской опере, а он — как египетский артист. Он покупал египетские антиквариаты на все свои сбережения. Он знал об этих вещах больше, чем любой торговец в Европе. Большинство его реквизитов для спектаклей были настоящими. Они вдохновляли его.
Однажды моя мать прочитала, что кольцо, принадлежавшее настоящей Тайс, будет выставлено на аукцион в Сотбис в Лондоне. Это кольцо когда-то принадлежало ей. Она никогда не пела роль Тайс без него. Но бедность заставила её его продать. Пол Ахмес, зная, какое счастье принесёт ей возвращение этого кольца, поехал в Лондон, чтобы его купить. Это было похоже на него. Он сам не делал ставку, как все аукционисты его знали. Он послал кого-то.
Барри — твой отец был на том аукционе — и сегодня у него есть это кольцо! Когда Ахмес узнал, что Джон Камберленд его приобрёл, он написал ему и, не упоминая имени моей матери, рассказал ему обо всех обстоятельствах. Твой отец ему не поверил.
Моя мать умерла ночью после возвращения Ахмеса.
Вскоре после этого, до того, как я смогла что-либо вспомнить, мы покинули Париж и переехали жить в Америку. Я выросла, считая Ахмеса своим отцом. Меня всегда окружали вещи, связанные с Египтом, потому что…»

Опекун покинул сцену и стал профессиональным торговцем антиквариатом. Иногда он отсутствовал по несколько месяцев подряд в Египте, где у него теперь были агенты — его бизнес вырос до огромных размеров. Он изменил свое имя. Один из его клиентов был Джон Камберленд.
«Но, Барри, среди всех замечательных и прекрасных вещей, которые он получил из Египта, лишь немногие покидали владение Ахмеса. Они попадали в его собственную коллекцию — бесценную; ведь это стало его главной страстью после смерти моей матери. Он продавал копии или, чаще всего, восстанавливал оригиналы своим богатым клиентам. В некоторых из самых известных музеев мира хранятся его произведения! Его любовь ко всему, что связано с Египтом, просто не позволяла ему продать настоящий экземпляр. Его гений в создании копий (ведь он действительно гений) облегчал ему хранение этих вещей.
А все деньги, которые он зарабатывал таким образом, тратил на приобретение все большего количества раритетов для своего частного музея.
Затем — это было много лет назад — он наткнулся на гробницу Залитеи. Он добрался до нее через длинный узкий коридор, прорубленный когда-то арабскими разбойниками. Там он нашел огромный каменный саркофаг, поднял крышку и прижал ее. Саркофаг был пуст.
Подумав, что однажды это открытие может принести ему прибыль, он снова закрыл и спрятал вход. Этот вход, должен вам сказать, вел в другую долину, за гробницей, и через дыру в потолке переходил в шахту между первыми и вторыми решетками. Вы помните, где обрушился потолок? Разбойники сломали и эту вторую решетку, а также дверь комнаты, где находился саркофаг.
Я невольно вдохновила его на то, что произошло дальше — я и его желание превзойти Джона Камберленда, которого он научил меня ненавидеть. Он сказал, что у меня настоящий египетский профиль. Его талант шоумена пробудился — эта часть его странной натуры лишь спала; и он придумал самый безумный план, который, безусловно, когда-либо пытался осуществить какой-либо человек.
Он сказал мне: „Я продам тебя Джону Камберленду! И если ты правильно сыграешь свои карты, выйдешь замуж за миллионера!“ Я полностью находилась под его влиянием, Барри. Я никогда не знала другой жизни, кроме этого коммерческого использования гения Ахмеса…»

иллюзионист. Я не хочу оправдываться. Я с энтузиазмом готовилась к этому!
«Это было тогда, когда мы тайно приехали в Нью-Джерси. Мистер Браун, который арендовал дом, раньше был режиссёром постановок Ахмеса. Его жена работала поваром. Там также были другие члены прежней команды моего опекуна. Никто из тех, кто когда-либо работал у Ахмеса, не хотел его покидать.
«Здесь я долгое время жила как монахиня. Никто за пределами нашего маленького дома никогда меня не видел. Куда бы я ни шла, я всегда носила плотную вуаль. Ахмес научил меня говорить на коптском языке. Это был таинственный язык Залитеи! Арабский я знала, потому что с детства у меня была арабская няня — старая членка команды Ахмеса — Сафийя!
«За год до того, как папирус попал к вашему отцу, Ахмес поехал в Египет. Он установил экран; как вы знаете, его агент Хассан эс-Сугра нашёл настоящий, основной вход в гробницу. Он пробрался до первой решётки, которая, как он знал, была целой. Затем он снова закрыл и спрятал вход так, как вы его нашли. Иероглиф „Та, что спит“ он сам высек в скале.
«Через другой туннель, тот, который он первым обнаружил, он принёс инструменты для подъёма и поднял крышку каменного саркофага. Расписной саркофаг, который он сделал в Нью-Джерси и отправил оттуда, он поместил внутрь. Затем снова опустил каменную крышку. Столы, лампы, диван и другие предметы он расставил на место. Некоторые из них были настоящими. Другие он сделал сам. Он также добавил картуш „Той, что спит“ к древним надписям, нарисованным на стене.
«Он скрепил дверь и сверху, через туннель, заблокировал секретный вход. Затем он вернулся в Америку. Были созданы условия для его последней и величайшей иллюзии.
«„Папирус Залитеи“ и „Формула“ — над этими вещами Ахмес работал два года. Это были величайшие достижения его карьеры! На их создание ушли огромные усилия в поисках материалов. Но никто другой в Европе или Америке не смог бы их написать — чтобы превзойти Гораса Пейна и доктора Риттенбурга!
«Да, Барри! Я горжусь им! До вашего прихода мне даже в голову не приходило ставить под сомнение его образ жизни. К тому же он научил…»

У меня была ненависть к имени Камберленд. Это была его мания. Думаю, долгое время он считал Джона Камберленда виновным в смерти моей матери.
Платье Залифеи, странные ингредиенты, упомянутые в формуле, и все остальное — он получил из множества источников, терпеливо работая месяцами. Он вложил в это всю свою душу.
А потом, когда мы уже были готовы, прямо у дома произошел несчастный случай!
Мы были в ужасном панике. Но Ахмес всегда проявлял себя лучше всего в чрезвычайных ситуациях. Вы знаете, как нам удалось не вмешиваться. Все члены семьи разошлись; только миссис Браун осталась, чтобы всё уладить. Я пряталась в квартире своего опекуна в Нью-Йорке. И однажды вечером я чуть не всё испортила, выйдя в наш старый сад в Нью-Джерси за цветами. Да! Я была там в тот день, когда вы приехали!
Как только была определена дата отъезда, Сафиея и ещё один араб по имени Омар были отправлены в Египет. Вскоре после этого поехала и я. Я плыла на том же корабле, в Шербур, вместе с профессором Блэквеллом! Но это не имело значения, потому что мы договорились, что я буду всё время находиться в своей каюте.
Я оставалась вместе с Сафиеей в Луксоре до ночи перед открытием гробницы. В ту ночь меня тайно переправили на другую сторону — и вы слышали мой голос, когда я споткнулась в той маленькой долине, где меня ждал Омар! Омара вы видели однажды: он высокий и худой, и вы подумали, что это призрак!
В разрушенной гробнице в той долине я оделась в костюм Залифеи. Сафиея была со мной. Но она вернулась в Луксор рано утром.
Теперь вы понимаете, почему, когда вы впервые обнаружили расписной саркофаг, меня там не было? Он принес меня в гробницу во время второй стражи накануне открытия крышки! Меня положили внутрь, а затем крышку закрыли. Я была напугана, хотя золотая маска позволяла мне свободно дышать, и в саркофаге было много воздушных отверстий.
Мне пришлось лежать там почти три часа! Но я месяцами тренировалась для этого.

«Я никогда не забуду свое облегчение, когда вы наконец пришли и освободили меня! Конечно, я была готова ко всему во всех отношениях. И вы помните, Барри, что никто из вас не имел возможности прикоснуться ко мне или даже как следует меня увидеть до тех пор, пока я не открыла глаза.

Да! Вы были в руках великого иллюзиониста!

Что касается остального — я была готова ненавидеть вас! Но в ту ночь, когда вы пришли в мой шатер и сказали: „Прости меня. Я не хотел причинить тебе боль“, я почему-то не смогла ненавидеть вас.

Ахмес тоже изменил свое мнение о Джоне Камберленде. Он научился уважать его; более того, полюбил его. Но ему пришлось уйти… Мне тоже!

Иногда это было даже весело. Иногда, когда ваш отец разговаривал со мной, не зная, что я понимаю, я не могла этого вынести. Но мы не знали, как все закончить!

Вы закончили это! В ту ночь, когда вы нашли меня с тем свиньей Эдвардсом, я поняла, что все должно закончиться. Пока вы спали, я пошла к Ахмесу и рассказала ему.

Он сожалел обо мне… но был рад, что все закончилось. Сафийя уехала в Монреаль и через три дня отправилась в Англию под своим именем. Я была здесь, в Париже, до тех пор, пока вы не разрешили опубликовать новость об моем исчезновении. Ахмес написал гиероглифическое письмо, чтобы успокоить вас. Его принес тот же посланник, который принес другое письмо. Он сейчас здесь, вместе с остальными. Вот почему вы не смогли его найти.

Вот и все, дорогой Барри. У нас есть дом в Париже. Но он был закрыт, поэтому я некоторое время оставалась в отеле „Чатем“. Но сегодня приехал Ахмес, и я собираюсь к нему присоединиться. Он знает, что я рассказала вам.

Делайте, что хотите. Но меня уже достаточно наказали.

Видите… я люблю вас.

Маргарита».

ГЛАВА XXXIII.
Молния

— Джим, — печально сказал Барри, — что ещё я могу сделать?
— Ну, — ответил Джим, задумчиво постукивая по столику в кафе, чтобы привлечь внимание официанта, — ты можешь заказать ещё полбутылки этого отличного вина. Возможно, тогда у тебя появятся идеи.
Заказ был сделан.
— Это судьба, — продолжил Барри. — Даже если бы она призналась в убийстве, я бы всё равно хотел её! На самом деле, как бы это ни казалось странным, теперь, зная, кем она на самом деле является, я люблю её ещё больше, чем раньше.
— Совсем не сумасшедшая, — прокомментировал Джим. — Учитывая обстоятельства её воспитания, я сам, хотя и славлюсь суровыми суждениями о слабой человеческой природе, почувствовал бы то же самое. Я мог бы одновременно любить и уважать Маргариту, которая написала тот смелый письмо. Не думаю, что я когда-либо смог бы проявить искренний энтузиазм к настоящей мумии.
— Я знаю, — твёрдо сказал Барри, — что однажды я снова найду её. Когда это произойдёт, я женюсь на ней, если она согласится!
— Сильные и разумные чувства, — ответил Джим. — Именно такие люди, как вы, заставляют таких людей, как я, любить таких людей, как вы! Но возникает старая проблема: ваш отец.
— Я уже решил по этому поводу, — заявил Барри. — Он не должен знать — пока. Это отвратительно, но я не могу разрушить его иллюзии. Я напишу ему, что встретил девушку с балкона, что она — двойник Залитеи и дочь Девины. Те, кто знал Залитею, скоро забудут о сходстве, услышав, как говорит Маргарита. А потом, однажды, он узнает правду. Никто другой не должен об этом знать.
— Нам придётся лгать, как братья Анания, — печально сказал Джим, — какое-то время. Эта перспектива ужасает мой гордый и добродетельный дух. Но решение за вами. Что вы скажете, то и будет. Тем временем прошла целая неделя, а наши терпеливые поиски принесли лишь ответ: «Нет, сэр». Будете продолжать публиковать объявления в парижских газетах?

— Да, — был ответ. — Моя реклама ничего не значит для кого-либо ещё. Можно просто оставить её как есть. Кто знает?
— Никто не знает, — пробормотал Джим. — Именно невежество, а не знание заставляет нас терять веру в Санту-Клауса. А сегодня днём? Стоит ли мне обойти район Батиньоль и окрестности, как вы так любезно предлагаете?
— Джим, ты просто чудесный! Такое «обходение» — это совсем не то, что нужно для отдыха в Париже. Просто скажи, что устал, и я сама сделаю это завтра.
— Нет, нет, Горацио. Батиньоль привлекает меня потому, что я не могу произнести его название. Разве я не говорил много раз, что мечтаю о жизни детектива? «Все виды слежки осуществляются. Нашу зарплату охраняют специалисты с пулемётами (в униформе). Пропавших родственников находит наш специальный отряд женщин-следователей. Наш девиз…»
— Джим! Я люблю тебя, но…
— Виновен! Распустите присяжных. Встретимся в „Чатем“ в шесть часов за коктейлями.
И так поиски продолжались. У Барри был в виду район, который он заметил во время поездки на окраине, недалеко от старых укреплений. Здесь находились скромные виллы, скрытые за небольшими садами, которые, подобно вуали турецкой красавицы, лишь провоцировали взгляд, не скрывая ничего. Он был уверен, что дом, который он ищет, будет иметь сад.
Барри рассматривал возможность нанять детективное агентство для поиска Залитеи, но она снова исчезала. Однако в данных обстоятельствах он решил, что это будет неразумно.
Письмо Маргариты он почти знал наизусть. Сначала шок от него ошеломил его. Переосмысление всего происходящего потрясло его разум. Но из всего этого хаоса вырисовывался один факт — факт, отрицать который было невозможно. Он любил её. Он не мог представить свою жизнь без неё.
Его стремление постоянно создавало иллюзии. Группа людей за столиком в кафе вдруг оказывалась на виду — и там была она. Но когда он приближался, вся похожесть исчезала. Он ненавидел этих бессознательных подражателей; некоторые из них при близком рассмотрении сильно отличались от Маргариты. Он обязательно обходил все парфюмерные магазины. И сотни раз бежал, как сумасшедший, чтобы догнать девушку, увиденную вдалеке — только чтобы напугать незнакомца.
Более одного жандарма с подозрением смотрело на него. Высокий, импозантно выглядящий пожилой джентльмен в ленте Легиона, сопровождавший очень красивую девушку, чья фигура и манера держаться определённо напоминали…

Люди Маргерит спросили название его отеля и пообещали прислать к Барри его помощников утром. Теперь он находился на окраине леса. Прямо перед ним располагалась группа вилл, которые привлекли его внимание накануне. Он решил воспользоваться планом, который уже использовал раньше: зайти в один из подходящих домов и спросить, есть ли дома мисс Девина и её отец. Если ему скажут, что он пришел не по адресу, он сможет спросить, не живут ли поблизости двое американцев. После необычайно жаркого утра вскоре после полудня начали собираться облака. Становилось все темнее. В лесу справа мелькали призрачные тени. Откуда-то за западными окраинами Парижа доносились зловещие гулы, напоминающие хорошим парижанам о тот черный день, когда пруссаки фон Клюка стучались в их ворота. Вдруг начался ливень. Увидев милую маленькую виллу с зелеными ставнями и балконами, видневшимися над рядом карликовых акаций, Барри поспешил найти укрытие. Опираясь спиной на ствол дерева, густая листва которого обещала защиту, он стоял и смотрел вверх. Прямо над ним висела черная туча. Кроме звука падающего дождя царила глубокая тишина. Затем молния ослепительно вспыхнула из сердца тучи. Дом напротив озарился ледяно-голубым светом. Каждый лист на деревьях на мгновение приобретал четкую, отдельную форму. Каждый гвоздь в дверях виллы, каждый камешек на дорожках в саду привлекали внимание, выделяясь среди остального… И окно, выходившее прямо на дерево, под которым стоял Барри, открылось. Маргерит вышла на зеленый балкон! Ее губы были приоткрыты в полуужасной улыбке. Гром гремел, словно звуки военных барабанов, и его громкие звуки эхом разносились вокруг. Их взгляды встретились сквозь верхушки акаций… Барри невольно вскрикнул. Он забыл о шторме, забыл о всем мире. Он выбежал на улицу под проливной дождь, перебежал к воротам, а затем по гравийной дорожке к скрытой за стеклом двери. Она убежала, увидев его. Балкон был пуст; но окно оставалось открытым. Он позвонил, но без результата. Он звонил снова и снова. Он продолжал звонить без остановки.

Дверь открылась. Он увидел перед собой морщинистое арабское лицо.
— Сафийя! — воскликнул он.
Она улыбнулась, совсем не удивившись, и отошла в сторону, чтобы пропустить его внутрь.
Он оказался в небольшом холле, обставленном в египетском стиле: там стояли антикварные столы и статуэтки богов Нила; на стенах были фрески с сценами из Дер-эль-Бахари. С потолка свисала серебряная лампа с отверстиями. В воздухе витал слабый аромат — неописуемый запах Египта.
Сафийя отодвинула тканевую занавеску и снова отошла в сторону. Барри вошел в комнату за ней.
В этой квартире было полно всевозможных реликвий: от изысканных эмалированных ожерелий до мумифицированных кошек. Увидев все эти сокровища, Барри словно перенесся духом в похожую комнату, расположенную высоко над суетой Нью-Йорка, где когда-то он встречался с Горасом Пейном, доктором Риттенбургом и другими.
На каминной полке, сделанной из вырезанных фрагментов красного гранита, опирался высокий мужчина; воротник его белой рубашки был расстегнут у шеи, а рукава закатаны на мускулистых руках. Один локоть покоился на краю полки; сжатый кулак поддерживал красивую, львиную голову. На его пальце сверкало кольцо в форме скарабея; подняв другую руку, чтобы снять сигару, которую он курил, он вежливо поклонился.
— Данбаззар! — воскликнул Барри.
Громкие раскаты грома от приближающейся бури отдавались эхом по Парижу.
— Пол Ахмес, к вашим услугам, сэр! — поправил его Данбаззар. — Но если хотите, можете называть меня прежним именем. Одно имя так же мое, как и другое! Садитесь, давайте обсудим это.
Барри, не в силах сопротивляться своему восхищению, как всегда, пораженный необычайной личностью этого человека, опустился на диван, ошеломленный полным самообладанием собеседника. Здесь не было никакого признания ошибки; это был не обманщик, а мастер, для которого препятствия были лишь ступенями на пути к цели; он был безстрашен и беспринципен. Это был Данбаззар.
— Марго рассказала мне, что написала в своем письме, — продолжил он. — Я согласился. Пусть это будет ясно: она ничего не делала за моей спиной. То, чего она хочет, будет со мной, и она хотела, чтобы вы знали правду. Вы бы никогда не узнали, если бы…

Я не поехал за ней в Париж. Но я всё равно не сожалею. Я ушёл из бизнеса. Залитея была моей последней сделкой. Я пожалел об этом задолго до конца, потому что выяснил, что Джон Камберленд — абсолютно честный человек. Итак, слушайте: если хотите, скажите ему. Я дам вам полный список всего, что у него есть и что является подделкой, и он сможет продать это мне обратно за ту же цену, за которую купил. Я не буду притворяться ангелом: у меня есть рынок для таких вещей с большой прибылью!

Барри не смог сдержать улыбку.

— Если спросите меня, — добавил Данбаззар, — ему будет лучше, если его оставят в покое. Но делайте, как хотите. Ни один комитет экспертов в мире не скажет, что хоть одна вещь из моей мастерской — подделка, и можете поставить на карту свой последний доллар — я всё равно этого не скажу! Что касается работы в гробнице — мы все в одной лодке. Пираты не могут себе позволить ссориться! А теперь я хочу поговорить с вами о Маргот. Я буду говорить прямо, и ожидаю, что вы тоже будете говорить прямо…

Он говорил прямо почти час. Он показал ту сторону своего сложного, извращённого характера, о существовании которой Барри даже не подозревал. И в один момент, когда он говорил о раскаянии Маргариты за то, что она сделала, у Барри вспомнились слова Хассана эс-Сугры: «Не злитесь на неё». Наконец:

— Теперь всё улажено, — сказал Данбаззар. — Я навсегда покинул Соединённые Штаты. Вы знаете, какова моя позиция. Мы договорились относительно тех людей в Нью-Йорке. И я знаю вашу позицию. Решите остальное с парнем.

Он вышел из комнаты, величественный и невозмутимый — Великий Ахмес, хозяин ситуации. Барри встал. Вдруг он стал ужасно нервным. Он пройтись туда-сюда пару раз среди этих бесценных реликвий эпохи, чьи любови и ненависти были забыты ещё до того, как Париж возник из лесов. На одной длинной, низкой стене фараоны, боги и богини делали друг другу загадочные знаки, давая понять: так было в наши дни, так же будет и сейчас.

Шорох портьеры заставил его обернуться.

Он увидел Маргариту...

Она стояла на пороге и смотрела на него. Её длинные тёмные глаза выражали ту же эмоцию, что и в ту ночь, когда, незамеченная Барри, она подкралась к двери библиотеки, чтобы в последний раз на него взглянуть.

Но было и что-то ещё. Медленно она подошла к нему. Когда она оказалась рядом:

— Моя дорогая! — прошептал он.

Он обнял её очень крепко, но в то же время очень нежно — не так, как в том первом страстном объятии. А когда он поцеловал её, это был долгий, нежный поцелуй.

КОНЕЦ

Примечания переписчика
Небольшие орфографические несоответствия (например, El Kasr/El-Kasr, Kûrna/Kurna и т. д.) были сохранены.
Изменения в тексте:
Отказ от использования заглавных букв в начале слов.
Пунктуация: исправлены некоторые ошибки в использовании кавычек, а также отсутствующие точки.
[Глава I]
Фраза «with never a word of farwell, urged by a sudden irrational» заменена на «farewell».
Фраза «Same classic analogy cropped up in his mind» заменена на «Some».
[Глава XI]
Фраза «and ponds and gardens of flourishing trees» заменена на «flourishing».
[Глава XII]
Фраза «Hassan es-Sufa extended his palms and softly intruded» заменена на «Sugra».
[Глава XIII]
Фраза «He seemed scarely to have closed his eyes before» заменена на «scarcely».
[Глава XIV]
Фраза «(By jove! John Cumberland exclaimed.)» заменена на «Jove».
[Глава XV]
Фраза «His foosteps might be heard receding along the wâdi» заменена на «footsteps».
[Глава XVI]
Фраза «It we had known, sir, with a little more time and trouble we» заменена на «If».
[Глава XX]
Фраза «(This was Kyphi, mentioned in the “Papyrus Embers,” and)» заменена на «Ebers».
[Глава XXIV]
Фраза «set upon Barry with an expresson of childish eagerness» заменена на «expression».
[Глава XXVI]
Фраза «Priness Zalithea has very little English, so excuse her» заменена на «Princess».

[Глава XXVII]
«Он увидел давно сдерживаемые слезы, собирающиеся под темными ресницами» — давно сдерживаемые.
«Разве в тех краях топят одного из близнецов?» — добавить «одного».

[Глава XXXI]
«Кто отвез вас в больницу и позаботился о вашей машине» — о вашей.
«Предполагается, что эта теория сейчас общепринята, как я думаю» — общепринята.

[Конец текста]

*** КОНЕЦ ЭЛЕКТРОННОЙ КНИГИ ПРОЕКТА ГУТЕНБЕРГ «ОНА, КОТОРАЯ СПИТ» ***
***

Обновленные версии заменят предыдущие — старые версии будут переименованы.

Создание произведений на основе печатных изданий, не защищённых законом США об авторском праве, означает, что никто не владеет авторскими правами на эти произведения в Соединённых Штатах, поэтому Фонд (и вы!) может копировать и распространять их в США без разрешения и без уплаты роялти за авторские права. Особые правила, изложенные в разделе «Общие условия использования» данной лицензии, применяются к копированию и распространению электронных произведений Project Gutenberg™ с целью защиты концепции и торговой марки PROJECT GUTENBERG™. Project Gutenberg является зарегистрированной торговой маркой, и её нельзя использовать, если вы берёте плату за электронную книгу, за исключением случаев соблюдения условий лицензии на торговую марку, включая уплату роялти за использование торговой марки Project Gutenberg. Если вы не берёте никакой платы за копии этой электронной книги, соблюдение лицензии на торговую марку очень просто. Вы можете использовать эту электронную книгу практически в любых целях, таких как создание производных работ, отчётов, выступлений и исследований. Электронные книги Project Gutenberg могут быть изменены, отпечатаны и разданы — в Соединённых Штатах с электронными книгами, не защищёнными законом США об авторском праве, можно делать практически всё. Перераспространение подлежит условиям лицензии на торговую марку, особенно при коммерческом перераспространении.

НАЧАЛО: ПОЛНАЯ ЛИЦЕНЗИЯ

ПОЛНАЯ ЛИЦЕНЗИЯ ПРОЕКТА ГУТЕНБЕРГ™
Пожалуйста, прочитайте её перед тем, как распространять или использовать этот материал.

Для защиты цели Проекта Гутенберг™, заключающейся в содействии свободному распространению электронных произведений, используя или распространяя это произведение (или любое другое произведение, связанное каким-либо образом с названием «Проект Гутенберг»), вы соглашаетесь соблюдать все условия Полной лицензии Проекта Гутенберг, доступной вместе с этим файлом или онлайн по адресу www.gutenberg.org/license.

Раздел 1. Общие условия использования и перераспространения электронных произведений Проекта Гутенберг

1.A. Читая или используя любую часть электронного произведения Проекта Гутенберг, вы подтверждаете, что ознакомились, поняли, согласились и приняли все условия данной лицензии и соглашения об интеллектуальной собственности (торговая марка/авторское право). Если вы не согласны соблюдать все условия данного соглашения, вы должны прекратить использование и вернуть или уничтожить все копии электронных произведений Проекта Гутенберг, находящиеся у вас. Если вы заплатили за получение копии или доступа к электронному произведению Проекта Гутенберг и не согласны быть связанными условиями данного соглашения, вы можете получить возврат средств от лица или организации, которой вы заплатили, как указано в пункте 1.E.8.

1.B. «Проект Гутенберг» является зарегистрированной торговой маркой. Её можно использовать только в контексте электронных произведений или в связи с ними лицами, согласными соблюдать условия данного соглашения. Существует несколько действий, которые вы можете совершать с большинством электронных произведений Проекта Гутенберг даже без соблюдения всех условий данного соглашения. См. пункт 1.C ниже. Существует множество действий, которые вы можете совершать с электронными произведениями Проекта Гутенберг, если будете соблюдать условия данного соглашения и способствовать сохранению свободного доступа к ним в будущем. См. пункт 1.E ниже.

1.C. Фонд литературного архива Проекта Гутенберг («Фонд» или PGLAF) владеет авторскими правами на сборник произведений.

Сборник электронных произведений Project Gutenberg. Почти все произведения, входящие в этот сборник, находятся в общественном достоянии в Соединенных Штатах. Если тот или иной материал не защищен законами об авторском праве в США, а вы находитесь в Соединенных Штатах, мы не имеем права препятствовать вам в копировании, распространении, исполнении, показе или создании производных работ на основе этого материала, при условии удаления всех упоминаний Project Gutenberg. Разумеется, мы надеемся, что вы будете способствовать цели Project Gutenberg, заключающейся в обеспечении свободного доступа к электронным произведениям, путем бесплатного распространения произведений Project Gutenberg в соответствии с условиями настоящего соглашения, чтобы имя Project Gutenberg оставалось связанным с этими произведениями. Вы можете легко соблюдать условия настоящего соглашения, сохраняя произведение в том же формате вместе с прилагаемой полной лицензией Project Gutenberg при его бесплатном распространении среди других людей.

1.D. Законы об авторском праве страны, в которой вы находитесь, также определяют, что вы можете делать с этим произведением. Законы об авторском праве в большинстве стран постоянно меняются. Если вы находитесь за пределами Соединенных Штатов, перед загрузкой, копированием, показом, исполнением, распространением или созданием производных работ на основе этого произведения или любого другого произведения Project Gutenberg проверьте законы вашей страны наряду с условиями настоящего соглашения. Фонд не дает никаких гарантий относительно статуса авторских прав на какое-либо произведение в странах, отличных от Соединенных Штатов.

1.E. Если вы не удалили все упоминания Project Gutenberg:

1.E.1. Каждый раз, когда копия произведения Project Gutenberg (любого произведения, на котором указано словосочетание «Project Gutenberg» или с которым оно связано), получает доступ, отображается, исполняется, просматривается, копируется или распространяется, необходимо четко указывать следующее предложение с активными ссылками или другими способами непосредственного доступа к полной лицензии Project Gutenberg:

Эта электронная книга предназначена для использования любым человеком в любой точке Соединенных Штатов и большинства других стран мира бесплатно и практически без каких-либо ограничений. Вы можете копировать ее, передавать другим или повторно использовать в соответствии с условиями Project Gutenberg™

Лицензия прилагается к этой электронной книге или доступна онлайн по адресу www.gutenberg.org. Если вы находитесь не в Соединенных Штатах, вам необходимо ознакомиться с законодательством страны, в которой вы проживаете, перед использованием этой электронной книги.

1.E.2. Если отдельное электронное произведение Project Gutenberg создано на основе текстов, не защищенных законодательством США об авторском праве (в нем отсутствует уведомление о том, что оно опубликовано с разрешения владельца авторских прав), такое произведение можно копировать и распространять среди любых лиц в Соединенных Штатах без уплаты каких-либо сборов или платежей. Если вы перераспространяете произведение или предоставляете к нему доступ с указанием фразы «Project Gutenberg», вы должны соблюдать требования пунктов 1.E.1–1.E.7 или получить разрешение на использование произведения и товарного знака Project Gutenberg, как это указано в пунктах 1.E.8 или 1.E.9.

1.E.3. Если отдельное электронное произведение Project Gutenberg опубликовано с разрешения владельца авторских прав, ваше использование и распространение должны соответствовать как требованиям пунктов 1.E.1–1.E.7, так и любым дополнительным условиям, установленным владельцем авторских прав. Дополнительные условия будут приведены в лицензии Project Gutenberg для всех произведений, опубликованных с разрешения владельца авторских прав; они находятся в начале данного произведения.

1.E.4. Не отделяйте и не удаляйте полные условия лицензии Project Gutenberg из этого произведения, а также из любых файлов, содержащих часть этого произведения или любое другое произведение, связанное с Project Gutenberg.

1.E.5. Не копируйте, не отображайте, не исполняйте, не распространяйте и не перераспространяйте это электронное произведение или любую его часть без явного указания фразы, приведенной в пункте 1.E.1, с активными ссылками или возможностью непосредственного доступа к полным условиям лицензии Project Gutenberg.

1.E.6. Вы можете конвертировать это произведение и распространять его в любой двоичной, сжатой, форматированной, некоммерческой или коммерческой форме, включая любые форматы для обработки текста или гипертекста. Однако, если вы предоставляете доступ к копиям произведения Project Gutenberg или распространяете их в определенном формате…

За исключением формата «Чистый ASCII» или других форматов, используемых в официальной версии, размещенной на официальном сайте проекта Project Gutenberg (www.gutenberg.org), вы обязаны без каких-либо дополнительных затрат или расходов для пользователя предоставить копию произведения в его первоначальном формате «Чистый ASCII» или в другой форме, а также способ экспорта такой копии или способ получения копии по запросу. Любой альтернативный формат должен включать полную лицензию Project Gutenberg, указанную в пункте 1.E.1.

1.E.7. Не взимайте плату за доступ к произведениям Project Gutenberg, их просмотр, отображение, воспроизведение, копирование или распространение, если только вы не соблюдаете положения пунктов 1.E.8 или 1.E.9.

1.E.8. Вы можете взимать разумную плату за копии электронных произведений Project Gutenberg, за предоставление к ним доступа или за их распространение при условии, что:

• Вы уплачиваете роялти в размере 20% от валовой прибыли, получаемой вами от использования произведений Project Gutenberg, рассчитываемой с использованием того же метода, который вы уже применяете для расчета своих налогов. Эта сумма предназначена для владельца торговой марки Project Gutenberg, но он согласился пожертвовать эти роялти в Фонд литературного архива Project Gutenberg в соответствии с этим пунктом. Уплата роялти должна осуществляться в течение 60 дней после каждой даты подготовки (или законодательного требования к подготовке) вашей периодической налоговой декларации. Уплаченные суммы должны быть четко обозначены как таковые и отправлены в Фонд литературного архива Project Gutenberg по адресу, указанному в разделе 4 «Информация о пожертвованиях в Фонд литературного архива Project Gutenberg».

• Вы обеспечиваете полное возврат любых средств, уплаченных пользователем, который в течение 30 дней с момента получения сообщает вам в письменной форме (или по электронной почте), что он не согласен с условиями полной лицензии Project Gutenberg™. Вы должны потребовать от такого пользователя вернуть или уничтожить все копии произведений, хранящиеся у него в физической форме, и прекратить любое использование и любой доступ к другим копиям произведений Project Gutenberg™.

• Вы обеспечиваете, в соответствии с пунктом 1.F.3, полный возврат любых средств, уплаченных за произведение или заменяющую его копию, в случае наличия дефекта в

Электронные произведения обнаруживаются и доводятся до вашего сведения в течение 90 дней с момента их получения.

• Вы соблюдаете все остальные условия настоящего соглашения, касающиеся бесплатного распространения произведений Project Gutenberg™.

1.E.9. Если вы хотите взимать плату или распространять электронные произведения Project Gutenberg™ или группу таких произведений на условиях, отличных от тех, что указаны в настоящем соглашении, вы должны получить письменное разрешение от Фонда литературного архива Project Gutenberg, управляющего торговой маркой Project Gutenberg™. Свяжитесь с фондом в соответствии с инструкциями, приведенными в разделе 3 ниже.

1.F.

1.F.1. Волонтеры и сотрудники Project Gutenberg прилагают значительные усилия для выявления, изучения авторских прав, транскрибирования и корректировки произведений, не защищенных законодательством США об авторских правах, с целью создания коллекции Project Gutenberg™. Несмотря на эти усилия, электронные произведения Project Gutenberg™ и носители, на которых они могут храниться, могут содержать «недостатки», такие как, но не ограничиваясь этим, неполные, неточные или поврежденные данные, ошибки при транскрибировании, нарушения авторских прав или других прав интеллектуальной собственности, поврежденные диски или другие носители, компьютерные вирусы или компьютерные коды, которые портят данные или делают их недоступными для чтения на вашем оборудовании.

1.F.2. ОГРАНИЧЕННАЯ ГАРАНТИЯ, ОТКАЗ ОТ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ЗА УЩЕРБ – За исключением «права на замену или возврат средств», описанного в пункте 1.F.3, Фонд литературного архива Project Gutenberg, владелец торговой марки Project Gutenberg™, а также любые другие стороны, распространяющие электронные произведения Project Gutenberg™ в соответствии с настоящим соглашением, отказываются от любой ответственности перед вами за ущерб, расходы и издержки, включая судебные издержки. Вы соглашаетесь, что у вас нет прав на возмещение ущерба в случае халатности, строгой ответственности, нарушения гарантий или нарушения контракта, за исключением тех случаев, которые предусмотрены в пункте 1.F.3. Вы соглашаетесь, что фонд, владелец торговой марки и любые дистрибьюторы в соответствии с настоящим соглашением не будут…

Отвечаем перед вами за фактический, прямой, косвенный, последственный, наказательный или случайный ущерб, даже если вы уведомите о возможности такого ущерба.

1.F.3. Ограниченное право на замену или возврат средств – Если вы обнаружите дефект в этом электронном произведении в течение 90 дней с момента его получения, вы можете получить возврат уплаченных средств (если таковые были) путем отправки письменного объяснения лицу, от которого вы получили произведение. Если произведение было получено на физическом носителе, вы должны вернуть этот носитель вместе с письменным объяснением. Лицо или организация, предоставившие вам дефектное произведение, могут решить предоставить замену вместо возврата средств. Если произведение было получено в электронном виде, лицо или организация, предоставившие его вам, могут решить дать вам второй шанс получить произведение в электронном виде вместо возврата средств. Если вторая копия также будет дефектной, вы можете потребовать возврата средств в письменной форме без дальнейших возможностей для устранения проблемы.

1.F.4. За исключением ограниченного права на замену или возврат средств, указанного в пункте 1.F.3, это произведение предоставляется вам «КАК ЕСТЬ», без каких-либо других гарантий любого рода, явных или подразумеваемых, включая, но не ограничиваясь, гарантиями пригодности для коммерческого использования или для любых целей.

1.F.5. В некоторых штатах не разрешается отказ от определенных подразумеваемых гарантий или исключение/ограничение определенных видов ущерба. Если какой-либо отказ или ограничение, указанные в настоящем соглашении, нарушают законы штата, применимые к данному соглашению, соглашение должно толковаться таким образом, чтобы обеспечить максимально допустимый по законам данного штата отказ или ограничение. Недействительность или невыполнимость какого-либо положения настоящего соглашения не приводит к аннулированию остальных положений.

1.F.6. Ответственность за ущерб – Вы соглашаетесь защищать Фонд, владельца товарного знака, любых агентов или сотрудников Фонда, всех, кто предоставляет копии электронных произведений Project Gutenberg™ в соответствии с настоящим соглашением, а также всех волонтеров, участвующих в создании, продвижении и распространении электронных произведений Project Gutenberg™, от любой ответственности.

Расходы и издержки, включая судебные издержки, которые возникают прямо или косвенно в результате любых из следующих действий, совершаемых вами или спровоцированных вами: (а) распространение данного произведения или любого другого произведения проекта Project Gutenberg; (б) изменение, модификация, добавление или удаление элементов в любом произведении проекта Project Gutenberg; (в) любые недостатки, вызванные вами.

Раздел 2. Информация о миссии проекта Project Gutenberg

Проект Project Gutenberg ассоциируется с бесплатным распространением электронных произведений в форматах, поддерживаемых самыми разными компьютерами — от устаревших до современных. Он существует благодаря усилиям сотен волонтеров и пожертвованиям людей из всех слоев общества.

Волонтеры и финансовая поддержка, необходимая для оказания им помощи, имеют решающее значение для достижения целей проекта Project Gutenberg и обеспечения того, чтобы коллекция проекта оставалась бесплатно доступной для будущих поколений. В 2001 году был создан Фонд литературного архива Project Gutenberg с целью обеспечения безопасного и стабильного будущего проекта и будущих поколений. Чтобы узнать больше о Фонде литературного архива Project Gutenberg и о том, как ваше участие и пожертвования могут помочь, ознакомьтесь с разделами 3 и 4, а также с страницей информации о фонде на сайте www.gutenberg.org.

Раздел 3. Информация о Фонде литературного архива Project Gutenberg

Фонд литературного архива Project Gutenberg — это некоммерческая образовательная организация, соответствующая критериям категории 501(c)(3), созданная в соответствии с законодательством штата Миссисипи и получившая статус освобождения от уплаты налогов от Управления внутренних доходов. Номер идентификации фонда в федеральной налоговой системе — 64-6221541. Пожертвования в Фонд литературного архива Project Gutenberg могут быть вычтены из налогооблагаемой базы в полном объеме, предусмотренном федеральными законами США и законодательством вашего штата.

Офис фонда находится по адресу: 41 Watchung Plaza, #516, Montclair NJ 07042, США, телефон: +1 (862) 621-9288. Для связи по электронной почте смотрите информацию на веб-сайте фонда и на официальной странице www.gutenberg.org/contact, где также приведены ссылки и актуальная контактная информация.

Раздел 4. Информация о пожертвованиях в поддержку проекта
Фонд литературного архива Гутенберга

Проект Гутенберг™ зависит от широкой общественной поддержки и пожертвований для выполнения своей миссии — увеличения количества произведений, находящихся в общественном достоянии или имеющих лицензию, которые могут распространяться в формате, доступном для работы с помощью самого разнообразного оборудования, включая устаревшее. Многие небольшие пожертвования (от 1 до 5000 долларов) имеют особое значение для сохранения статуса освобождения от уплаты налогов при работе с налоговой службой IRS.

Фонд стремится соблюдать законы, регулирующие деятельность благотворительных организаций и пожертвования, во всех 50 штатах Соединенных Штатов. Требования к соблюдению этих законов неодинаковы, и для их выполнения требуется значительные усилия, много бумажной работы и оплаты различных сборов. Мы не просим о пожертвованиях в тех регионах, где у нас нет письменного подтверждения соответствия требованиям. Чтобы отправить пожертвование или узнать статус соответствия требованиям для конкретного штата, посетите сайт www.gutenberg.org/donate.

Хотя мы не можем и не просим о взносах из тех штатов, где мы не соответствуем установленным требованиям, мы не знаем никаких запретов на принятие непросроченных пожертвований от доноров из таких штатов, которые предлагают нам свою помощь.

Международные пожертвования принимаются с благодарностью, однако мы не можем давать никаких разъяснений относительно налогового режима пожертвований, полученных из-за пределов Соединенных Штатов. Уже одни только законы США создают слишком большую нагрузку для нашего небольшого персонала.

Пожалуйста, ознакомьтесь с веб-страницами проекта Гутенберг для получения информации о текущих способах и адресах для внесения пожертвований. Пожертвования принимаются также в ряде других форматов.

Способы пожертвований включают чеки, онлайн-оплату и пожертвования с помощью кредитных карт. Чтобы сделать пожертвование, посетите: www.gutenberg.org/donate.

Раздел 5. Общая информация о проекте Gutenberg — электронные произведения

Профессор Майкл С. Харт стал создателем концепции проекта Gutenberg — библиотеки электронных произведений, которые могут свободно распространяться среди всех желающих. В течение сорока лет он создавал и распространял электронные книги проекта Gutenberg, опираясь лишь на слабую сеть волонтеров.

Электронные книги проекта Gutenberg часто создаются на основе нескольких печатных изданий; все они признаются не защищенными авторским правом в США, если только не указано уведомление об авторских правах. Поэтому мы не обязательно сохраняем электронные книги в соответствии с каким-либо конкретным печатным изданием.

Большинство людей начинают свой путь с нашего веб-сайта, на котором имеется основной поисковый инструмент для поиска материалов проекта Gutenberg: www.gutenberg.org.

На этом веб-сайте представлена информация о проекте Gutenberg, включая способы сделать пожертвования Фонду литературного архива проекта Gutenberg, способы помочь в создании новых электронных книг, а также информация о том, как подписаться на нашу электронную рассылку, чтобы быть в курсе появления новых книг.