The Yeoman Adventurer George W. Gough 75129 downloads.pdf

Электронная книга проекта Gutenberg «Путешественник-одиночка»
Эта электронная книга предназначена для использования любыми людьми в любых местах Соединённых Штатов и в большинстве других стран мира бесплатно и практически без каких-либо ограничений. Вы можете копировать её, передавать другим или повторно использовать в соответствии с условиями лицензии проекта Gutenberg, прилагаемой к этой электронной книге или доступной онлайн по адресу www.gutenberg.org. Если вы находитесь не в Соединённых Штатах, вам необходимо ознакомиться с законодательством страны, в которой вы проживаете, перед использованием этой электронной книги.

Название: Путешественник-одиночка
Автор: Джордж У. Гофф
Дата выпуска: 1 января 2005 г. [Электронная книга № 7326]
Последнее обновление: 3 августа 2012 г.
Язык: английский

Дополнительная информация и форматы: www.gutenberg.org/ebooks/7326

Авторы проекта: Натан Харрис, Эрик Элдред, Чарльз Фрэнкс и команда онлайн-корректуры проекта Gutenberg

*** Начало электронной книги проекта Gutenberg «Путешественник-одиночка» ***

Йомен-авантюрист

От Джорджа Гофа

К

А. Д. Стил-Мейтленду, депутату парламента

С благодарностью и восхищением

СОДЕРЖАНИЕ
I. Великий Джек

II. Сержант драгун

III. Госпожа Маргарет Уэйнфлит

IV. Наш путь начинается

V. Древний замок

VI. Мой лорд Броктон

VII. Последствия потери моего «Вергилия»

VIII. Шляпа колдуна

IX. Моя карьера разбойника

X. Султан

XI. Как я ускользнул

XII. Гостевая комната «Восходящего солнца»

XIII. Скот фараона

XIV. «У войны есть свои риски»

XV. В болотистых районах

XVI. Красивый принц Чарли

XVII. Моя новая шляпа

XVIII. Двойка шестёрок

XIX. Что стало с Фоппери

XX. Совет в Дерби

XXI. Мастер Фрик наконец узнаёт правду

XXII. Брат лампы

XXIII. Дональд

XXIV. Мой лорд Броктон составляет свой отчёт

XXV. Я разрешаю свой спор с моим лордом Броктоном

XXVI. Путь служанки с мужчиной

Эпилог: Маленький Джек

ГЛАВА I
Великий Джек

Мы с Кейт, Джо Брэггс и я все принимали участие в начале всего этого, и поскольку из незначительных событий того декабрьского утра в конце концов возникли великие результаты, я решил изложить их в порядке.

Всё началось с того, что я категорически отказался взять Кейт к священнику, чтобы посмотреть, как проходят мимо солдаты. Я любил священника — серьезного, доброго старика без детей, который был для меня вторым отцом с того печального дня, когда моя мать осталась вдовой. Если бы не солдаты, не было бы ничего приятнее, чем провести послеобеденное время с этим стариком и его книгами. Но мое сердце бы разбилось, если бы я пошел. Птица в клетке — уже печальный вид в гостиной, но если повесить клетку на дерево в солнечном саду, где свободные птицы щебечут и летают вокруг, то это превращает тусклую боль в нестерпимую агонию. Маленький кабинет священника, с рядами книг, которые он помог мне полюбить благодаря своим знаниям и страсти, был для меня клеткой: вещи в нем, после моей дорогой матери и озорной Кейт, делали жизнь возможной, но все равно оставались частью клетки. Это сводило бы меня с ума — прыгать и щебетать там на глазах у свободных людей с оружием в руках и будущим перед собой. Пройдет мимо Джек Добсон — радость жизни для Кейт… Она даже не подозревала, что я об этом знаю… А для меня — горечь смерти. Джек Добсон! Мне нравился Джек, но не в том великолепии красного и золотого, с шпорами и мечом, звенящими на твердой, замерзшей дороге. Я смеялся при мысли об этом; Джек Добсон, с которым я боролся снова и снова в школе, пока не научился побеждать его так же легко, как и смотреть на него; Джек Добсон, веселый парень, который сражался с радостью, даже зная, что его ждет суровое наказание, но все его умения заключались лишь в том, чтобы произнести «Arma virumque cano», а затем прошептать: «Нолл, ты можешь стрелять из ружья и убивать человека, но как ты можешь петь?» И поскольку его худой, тенистый, жадный отец был влиятельным человеком в старинном городке, Джек стал корнетом в новообразованном полку драгун моего лорда Броктона, который сегодня проходил мимо.

Вместе с другими войсками герцога Камберлендского из Личфилда в Стаффорд.
А для меня, для гордого старика Блоггса, любившего латынь, и для всех парней, любивших сражаться, самым захватывающим видом военных действий была охота на кроликов. Поэтому, полный тревог из-за своей тяжелой судьбы, я отказался идти к священнику. Мать должна была пойти — для неё это было бы настоящим удовольствием, а Кейт будет чувствовать себя лучше под её спокойным, внимательным взглядом.

— Ну что ж, — сказала Кейт, — сердись дома из-за своего проклятого Вергилия. — Мать, понимавшая всё так, как только могут понять матери, ничего не сказала и приготовила мои любимые блюда к ужину.

После ужина дом был убран — что редко означало что-то большее, чем просто устранение нескольких пылинок. Кейт в своей лучшей одежде и мать в своем церковном платье отправились к священнику. Я стоял на крыльце и смотрел, как они уходят через мощёный двор и по дороге, пока они не скрылись из виду за мостом.

Тогда проявилась и роль Кейт в этих событиях. Я искал повсюду, но так и не нашёл следов моего дорогого, потерянного Вергилия — на жёлтом пергаменте с красными краями. Я нашёл кулинарную книгу Кейт и хотел было выбросить её в окно, но мой взгляд упал на забавную надпись на титульном листе, написанную её большим, кривым почерком:

«Кэтрин Уитман, её книга.
Да даст ей Бог ума, чтобы научиться готовить.
В Хэньярдсе.
Июль 1739 г.»

Эти простые слова ранили меня, как злые осы. Наша рыжеволосая Кейт не была учёной, но, в любом случае, её знания были более полезны в нашем маленьком мире, чем мои; именно от неё я учился искусству приготовления вкусных блюд, которые так нравились мне и Джеку Добсону. И если я не научусь скоро делать что-то хорошо, даже если это будет лишь умение эффективно вести хозяйство на своих пятистах акрах, то кулинария Кейт действительно потребует того чудесного помощника, о котором говорится в её непреднамеренном, но для меня резком эпиграмме. Я положил книгу и прекратил поиски своего Вергилия. В любом случае это было бесполезно, ведь у Кейт был свой собственный ум, и она, безусловно, использовала его гораздо лучше, чем кто-либо другой.

Я ограничился скромной местью: спрятал одну из её лент в карман брюк и сел курить. Трубка не работала, и я разбил её в попытке заставить её функционировать.

В доме продолжал тикать высокие дубовые часы, а Джейн пела у молочной прессы во дворе. Я сидел, глядя в огонь; там я видел лишь образ Джека Добсона во всём его величии. Я ненавидел его за это величие и презирал себя за свою мелочность. Но всё равно это было невыносимо. Было облегчением увидеть, как Джо Брэггс осторожно пробирается через двор к молочной прессе. Этот негодяй должен был чинить щель в живой изгороди на участке „Десять акров“, а вместо этого искал кувшин пива. Он мог так же легко соблазнить Джейн, как и поймать кролика, но я собирался свести его с ума.

Пение прекратилось, затем и работа у молочной прессы. Через пять минут я подкрался к кухонной двери, которая была приоткрыта. Там стоял мой „господин“ Джо с кувшином пива в руке; его свободная рука лежала на шее Джейн. Как же им удавалось терпеть жизнь в Хэниардсе! Я услышал фрагмент их разговора:

— Существуют ли такие существа, как рэл-квейны, Джин?
— Конечно, — ответила она. — В одной из книг мистера Нолла есть их изображения. У них даже короны на головах.
— У одной из них в том доме тоже есть корона, Джин, но у неё нет короны. Но, ради бога, девушка, я бы предпочёл поцеловать тебя, чем смотреть на пятьдесят квейнов.

Джейн вскрикнула, когда я помешал ему поцеловать её, сбив кувшин с его рук прямо на кухню. Но, выталкивая его за дверь, я споткнулся о ведро с водой, и около дюжины красивых рыбок упали на мокрую половую плитку.

— Не нужно так делать, мистер Нолл, — сказал Джо. — Я пришёл сюда только чтобы принести вам этих рыбок.
— А зачем они мне? — сердито спросил я.

Джо знал меня. Он сказал: «Там, среди камышей у того высокого берега, есть щука размером с столб ворот».

Он увидел краем глаза, что я слушаю, и продолжил: «Я видел её сегодня утром и слышал её шум — она издавала звук, похожий на падение мешка картофеля с моста. Поэтому я поймал несколько форели, решив, что вы обязательно захотите поймать её».

«Положи их в пресную воду, Джо, а ты, Джейн, налей ему ещё один кувшин. Я объясню миссис Кейт, почему разбил другой».

Я взял свою удочку и снасти, взял ведро с форелью и отправился через поля к реке. Берег, ближайший к дому, на расстоянии примерно трехсот ярдов от него, возвышался над водой на два-шесть футов; самое низкое место было там, где кирпичный мост вёл дорогу в деревню. Противоположный берег был очень низким; летом его окружали огромные заросли камыша и тростника, которые теперь уже почти полностью увяли, но всё ещё показывали участок глубокой воды, где щука издавала звук, похожий на падение мешка картофеля. Этот участок находился напротив самой высокой части нашего берега — в этом направлении Хэньярдс был ограничен рекой — а мост находился примерно в ста ярдах вниз по течению слева от меня. Через несколько минут прекрасная форель начала плавать в этом участке реки так же весело, как только позволяли снасти.

Целый час или даже больше я ходил туда-сюда по берегу, держась на достаточном расстоянии от края, чтобы видеть свой пробку. Если щука там была, она не подавала никаких признаков жизни, и в конце концов моё спортивное нетерпение начало угасать; мой взгляд скользил по лугам к шпилю церкви, в тени которой, как я никогда не мог знать, весело жила жизнь к северу. А я оставался здесь, как капуста, пока Смерть не вырвет меня с корнем.

Уважаемый мастер Уолтон говорит, что рыбалка — это занятие для размышляющего человека, и, имея в эти поздние годы много поводов для размышлений, я знаю, что он прав. Но это не занятие для раздражительного человека; пока я ходил туда-сюда, я совсем забыл про свой пробку, пока, с коротким смехом, в котором слышалась нотка ругани, не понял, что настоящая гарпунная удочка — это глупое оружие для охоты на вымышленного шотландца, и снова не обратился к рыбалке.

И в тот самый момент произошло нечто, подобного чему я никогда раньше не видел и что не видел в течение следующих десяти лет рыбалки. Моя удочка была сорвана с берега и понеслась вниз по течению с такой скоростью, что мне пришлось бежать, чтобы догнать её. Это была настоящая работа, и в тот радостный момент я бы не поменялся местами ни с кем, даже с Джеком Добсоном. Не раздумывая, я прыгнул в реку, проплыл туда, где лежала ручка удочки, и начал дергать за леску.

«Размером с столб ворот», — был прав Джо. Как только я потянул за леску, аллигатор вынырнул на поверхность. Его огромный желтый живот и ужасающе длинный злобный рыло заставили мое сердце радостно забиться. Я бы предпочел поймать его, чем командовать полком. Моя удочка сгибалась, как серп, пока я боролся с ним, подавая леску и снова и снова тянув его к себе. Десять раз я видел черные полосы на его сверкающей спине, когда он нападал на меня; в его красных глазах читалась злоба, а в жестоких зубах — опасность, но прочная снасть выдерживала все нагрузки. Пот лился с моего лба, хотя я стоял по пояс в ледяной воде. Инч за инчем я продвигался к берегу, а затем снова боролся, чтобы приблизиться к мосту, откуда можно было выбраться.

Вероятно, ушло полчаса, прежде чем мне удалось донести его до берега, но наконец, дав ему внезапно десять ярдов свободной лески, я смог забраться на берег и сдержать его, прежде чем он добрался до пней тростника. Но здесь меня ждала беда: поднимаясь на берег, я вырвал крючок из кармана, куда положил его ради безопасности, и он упал в реку.

«Сосредоточьтесь на рыбе, — сказал кто-то позади меня, — а крючок оставьте мне».

«Спасибо», — коротко ответил я, так как у меня не хватало дыхания, и продолжил борьбу.

Женщина присела на берегу, вытащила гарпун с помощью поводка, опустила туда свою красивую руку и достала его. Затем она встала позади меня и наблюдала за борьбой. Аллигатор, хоть и был большим и сильным, начал уставать, и вскоре я заставил его делать короткие, резкие рывки в мелкой воде у наших ног.

Моя новая союзница тихо стояла на берегу, держа гарпун наготове в подходящий момент. Он наступил: ловкое движение, совместный рывок — и огромный аллигатор свернулся калачиком и отскочил на берегу.

— Более тридцати фунтов, если он хотя бы на унцию тяжелее! — воскликнул я в восторге.

— Молодец, рыбак! — сказала она. — Это было великолепное зрелище. Я всё время наблюдала за вами. Когда вы прыгнули в реку, я подумала, что собираетесь утонуть. Вы ходили туда-сюда в крайнем отчаянии и унынии.

Её насмешка дала мне смелость посмотреть ей в глаза. Я задумался, не чёрные ли они, но решил, что нет: её волосы были цвета пшеницы, созревающей под летним солнцем в сумерках. А мне, который достигает шести футов в высоту, едва приходилось опускать глаза, чтобы посмотреть ей в глаза. Её лицо было прекраснее всех моих представлений. Я создавал в своём воображении образы Дидо, очарованной Энеем, Клеопатры, заставляющей Антония подчиняться её воле. Но всякий труд воображения не мог создать такого чуда, как то, что я видел перед собой во плоти и крови. Я чувствовал себя так, будто выпил большой глоток дорогого и редкого вина и удивлялся, почему боги так его благословили. И ещё, когда в уме мелкие мысли соперничают с большими, я понял, что это и есть та самая настоящая королева, которая очаровала Джо Брэггса.

— Как это называется? — спросила она, глядя на рыбу.

— Пикша, мадам.

— «Тиран водных равнин», — как называет его мистер Поуп. Вы слышали о мистере Поупе, поэте? — Она говорила так, будто ответ «нет» был неизбежен.

— Строго говоря, нет, мадам, — серьёзно ответил я, — но я читал его так называемые стихи. — Она нахмурилась. — Гораций называет пикшу, — продолжил я, — лупусом, то есть, можно сказать, рыбой-волком; очень подходящее название. Несомненно, мадам слышала о Горации.

Моя шутка привела к тому, что в её глазах появился блеск, а щеки стали ещё краснее. — Да, я слышала о нём, — сказала она с ноткой раздражения в голосе. — А теперь, о Нимрод водных равнин, как далеко до деревенской кузницы?

— Чуть менее мили, мадам.

— А сколько времени нужно, чтобы обустроить лошадь?

— Сколько обуви, мадам?

Снова мелькнул блеск в её глазах, и на этот раз я увидел в них оттенок синего.
— Одна, сэр, — коротко ответила она.

— Десять–пятнадцать минут, мадам.

— Это слишком долго, — прошептала она.

— Вероятно, кузнец сегодня очень занят.

— Занят! Почему?

— Возможно, у драгун у него много работы, — сказал я, просто пытаясь объяснить задержку. Но эти слова ранили её. Она положила руку мне на руку и судорожно воскликнула: «Драгуны! Что вы имеете в виду? Быстрее!»

— Герцог Камберленд движется на север от Личфилда против Стюартов, а драгуны лорда Броктона находятся в деревне.

— Броктон! О боже! Броктон! Моего отца похитили! И это сделал Броктон! — в отчаянии говорила она вслух, и я видел, что её сердце разрывается от боли. И я радовался — так странно человеческое сердце: именно имя лорда Броктона с такой мукой срывалось с её уст. О, если бы можно было ударить того человека, чей отец загнал моего отца в преждевременную могилу!

В резком, холодном воздухе звук распространяется далеко по лугам Хэньярдс. Вероятно, холмы, окружающие долину с запада, служат резонатором. В любом случае, дальнейшие расспросы о её проблеме были прерваны стуком далеких копыт. Мы стояли теперь менее чем в дюжине шагов от моста. Редкий живой изгородь на низком берегу, пересекавшая поле у самого моста по настилу, отделяла поле от дороги. Я подбежал к настилу и осторожно выглянул вниз. Половина мили ровной дороги тянулась направо к деревне, и по ней, уже в менее чем шестистах ярдах от нас, мчалась к нам группа драгун. Изгородь была тонкой и без листьев; там не было укрытия даже для кролика. Я вернулся назад. «Драгуны», — сказал я.

— За мной, — беззаботно ответила она, и я понял, что опасность для неё её совершенно не волнует.
Я ударил того огромного человека, заставив его замереть, бросил его у подножия берега, под живой изгородью, а затем поспешил к ней, помог ей взобраться на ограду, прыгнул в воду, взял её на руки и отнёс под мост. Менее чем через минуту после того, как я перестал идти по воде, надо мной пронеслись драгуны.
Менее часа назад я жаждал жизни и приключений, а теперь я стоял по пояс в воде, держа в объятиях богиню. Её правая рука обвивала мою шею, а щека была так близко, что я чувствовал её сладкий, тёплый дыхание на своём лице. Когда шум стих, я обернулся и посмотрел на её лицо — и получил свою награду. Её глаза говорили о том, что она благодарна мне и доверяет мне.
— Молодец, рыбак! — сказала она во второй раз.
— Ты тяжелее этого человека, — ответил я, стараясь унести её как можно дальше от воды, прежде чем вернуться обратно. Через минуту я поставил её на берег; у неё были растрёпанные жёлтые волосы, а лицо пылало краснотой. Я внимательно осмотрел её и торжествующе воскликнул: — Ни капли мокро!

ГЛАВА II
Сержант драгун

Я перекинул сумку через плечо, и мы отправились в Хэньярдс.
Госпожа не дала никаких объяснений, а я не стал спрашивать. Мне было ясно, что драгуны направились в маленькую таверну, расположенную в полумиле отсюда — там дорога из деревни соединялась с кольцевой дорогой, ведущей в Стаффорд. Здесь, в «Быке и Ртути», днем правила мадам Брэггс, а ночью — мистер Джо. Без сомнения, эта незнакомая женщина задержалась здесь, пока её отец уехал с лошадьми в ближайшую кузницу в Милфорде.

У нас было достаточно времени, чтобы добраться до Хэньярдс, но ради безопасности мы по возможности двигались вдоль живых изгородей. Она шла впереди, а я следовал за ней; с каждым шагом из моих ботинок и штанов вытекала вода, а хвост сумки бился о мои ноги. Никогда раньше я не возвращался с рыбалки с такой добычей. Больше всего меня радовало её молчание — оно соответствовало доверию в её глазах. Кроме кратких указаний относительно направления, мы не произнесли ни слова, пока не подошли к Хэньярдс сзади, и я привел её в дом, не привлекая ничьего внимания.

— У нас мало времени на разговоры, — начал я. — Драгуны обязательно придут сюда, ведь это единственный дом между таверной и деревней. Ваш отец, вероятно, пленник; это, по-видимому, единственное объяснение его отсутствия. Я не спрашиваю почему. Думаю, нет смысла делить с ним его судьбу.

— Если я свободна, возможно, смогу ему помочь. А если я пленница… — Она замолчала, колеблясь.

— Милорд Броктон? — спросил я. Во второй раз её лицо покраснело; я увидел на нём стыд, тревогу и страх. Мой лорд накапливал против меня новые долги, и чтобы покорить эту гордую красавицу, однажды он должен будет полностью заплатить за это.

Но пришло время действовать. Я подбежал к крыльцу и крикнул: «Джейн! Джейн! Где ты? Иди сюда скорее!»

Джейн вбежала из кухни. Она замерла от удивления, увидев мою спутницу, и даже не смогла пошутить насчёт этого парня.

«Ну, Джейн, делай точно то, что я говорю. Отведи эту женщину наверх и одень её как можно более похоже на себя. К счастью, ты высокая. Аккуратно упакуй её собственную одежду и спрячь её. Поторопись!»

Они ушли наверх, а я с нетерпением смотрел на ворота двора. Драгуны так и не появились, и вскоре госпожа с Джейн вернулись в дом. Джейн хорошо справилась со своей задачей. Эта знатная дама теперь превратилась в обычную крестьянскую служанку: её фигура была скрыта под домотканым платьем, которое сидело только там, где касалось тела; ноги были обуты в огромные грубые сапоги; жёлтые волосы были прижаты к лбу и собраны в одну из «бабушкиных шапочек» Джейн; они полностью скрывались под большим козырьком этой шапки, который у Джейн служил для защиты шеи от сквозняков во время работы на ферме. Что касается моей части маскировки, я смешал немного руды с сухой землёй — получившаяся смесь придала её рукам нужный вид грубости. В целом она стала совершенно неузнаваемой, даже если бы кто-то из её преследователей видел её раньше.

«Джейн, — сказал я, — её зовут Молли Браун. Она работает здесь уже два года. Её мать живёт в Колвиче. Вы обе запомнили это?»

«Молли Браун — два года — мать в Колвиче», — с улыбкой повторила госпожа, а Джейн повторила за ней.

«Ну, Молли, — с улыбкой ответил я, — Джейн поможет тебе тереть масло. Это простая работа: достаточно крутить ручку, пока не появится масло. Не надейся, что у тебя получится получить масло, но я тебя простю. А когда научишься у Джейн притворяться, что работаешь, можешь не тереть масло всерьёз до тех пор, пока драгуны не въедут во двор. Слушайся Джейн, а ты, Джейн, в течение следующих десяти минут научи эту женщину говорить по-стаффордширски».

— Правильно, мастер Нолл, — сказала Джейн, явно полная гордости за важность своей миссии.
— Первый урок, мадам, — ответил я. — «Правильно», а не «Верно!» Это не было обычаем мистера Поупа, но это лучше подойдёт к вашим обстоятельствам. Идите на ферму, а драгун оставьте мне!
— Правильно, мастер Нолл, — повторила мадам, и, несмотря на нашу тревогу, мы оба присоединились к смеху Джейн.

Они ушли на ферму, а я принялся за свои приготовления. Я выложил огромный инструмент на стол, чтобы Кейт не смогла возразить, положив его на одну из моих старых курток, чтобы он не испачкал стол. В доме он казался гораздо красивее и длиннее, чем на открытом воздухе, и я с гордостью смотрел на него. Я хотел переодеться, не столько ради удобства, сколько чтобы лучше выглядеть в её глазах; но я не решался рисковать и оставаться вдали, когда прибудут драгуны. Я налил кварт бочонка пива, вылил большую часть, взял кружку, выпил немного, пролил немного на одежду, ещё немного — на стол, разжёг огонь и сел ждать. Было уже около половины четвёртого; соломенно-жёлтое солнце стояло на вершинах холмов, и скоро должна была наступить темнота.

Примерно четверть часа я сидел там, вспоминая те драгоценные минуты под мостом, когда стук копыт вернул меня к реальности. Осторожно выглянув из-за занавески, я увидел драгун — их было шестеро — которые подъехали к воротам. Прозвучали резкие приказы, и трое из них, включая того, кто отдавал приказы, спешились и вошли во двор. Один остался у ворот присматривать за лошадьми, а двое других поскакали на разведку по полям возле фермы.

Я вернулся на своё место и опустил подбородок на грудь, делая вид, что дремлю от выпитого.

Кто-то сказал у двери веранды: «От имени короля!» Я не обратил внимания, и они вошли на веранду, шумно и гамно. Снова прозвучали резкие приказы; двое мужчин с грохотом опустили свои оружия на камень.

Я сидел на полу веранды и ждал там. Человек, который командовал всеми, вышел на свет огня и резко сказал: «От имени короля!»

Было бесполезно продолжать притворяться. Я поднял голову и пьяно моргнул ему. Затем наполнил кружку пивом, громко и с энтузиазмом спел: «За здоровье Его Величества!» — и сказал: «Наполни кружку и выпей, кто бы ты ни был, а потом закрой дверь. Ужасно холодно».

У него были маленькие красные глаза, которые злобно смотрели на меня — злобно, но, как мне показалось, не подозрительно. Он отмахнулся от моего предложения угостить его и спросил: «Вы Оливер Уитман?»

«Оливер Уитман из Хэньярдс, к вашим услугам, в распоряжении Его Величества», — ответил я с большой серьезностью и снова наполнил кружку пивом. Я мог притворяться пьяным, но, к сожалению, не мог притворяться, что пью; к тому же пиво было довольно крепким. Он сделал жест, чтобы остановить меня — что было явным доказательством того, что он считал меня действительно пьяным, — и сказал: «Мистер Уитман, чем меньше вы пьяны, тем лучше сможете ответить на мои вопросы».

«Сэр, — сказал я, выпив содержимое кружки, — я могу пить и разговаривать с любым человеком, будь он пьян или трезв; но только отвечаю на вопросы своих друзей. Так что возьмите кружку с полки — я немного устал — наполните её и скажите, чего вы хотите. Вы случайно не из полка моего лорда Броктона?»

«Да».

«Тогда вы будете таким же пьяным, как я, ещё до того, как допьете пиво из Хэньярдс. Наше пиво действует на голову ужасно быстро, поверьте мне. Передайте моему дорогому старому другу, уважаемому мастеру Джеку Добсону, что я поймал парня, который вдвое толще его и вдвое длиннее. Вот, возьмите кружку и выпейте за меня и за этих двух парней — Джека Добсона и этого красавца».

Он так и не приблизился к цели своего визита; возможно, решив угодить мне, он взял кружку и попробовал пиво из Хэньярдс. Это дало мне возможность лучше рассмотреть его.

Это был худой, жилистый мужчина среднего роста и средних лет. Такого лица я никогда прежде не видел. Увидев его, я затаил дыхание, словно коснулся лезвия бритвы. Средняя часть его носа отсутствовала, или он её вообще не имел; нижняя часть носа торчала, словно кусок пластилина, прямо между ртом и бровями. Его маленькие, выпуклые глаза располагались в больших, неглубоких глазницах, что придавало ему вид совы. Рот, изначально достаточно большой с толстыми губами, как у негра, был, по-видимому, разорван жестоким ударом меча до самого левого уха; рана зажила очень плохо. В нем чувствовалась подлая, острая сообразительность — как у человека низкого происхождения, привыкшего много лет подчиняться сильнее себя. Судя по его испачканной и потрепанной, но когда-то пышной куртке, у него был какой-то военный ранг. На его левой стороне тела, от пятки до подмышки, тянулся необычайно длинный шрам; на поясе у него висели пара пистолетов.

Он опустил рог, щелкнул губами и начал:

— Мастер Уитман, я ищу якобитскую шпионку — женщину. Мы арестовали её отца в «Ячменном поле», и один из ваших людей сказал мне, что дочь находится в пивной её матери вон там. Её там нет; она сказала, что пошла пешком на встречу с отцом. Но она, конечно, этого не сделала, и я пришёл посмотреть, не прячется ли она здесь или поблизости.

— Клянусь, мы её поймаем, если она здесь, — энергично сказал я. — За последние полчаса она не проходила через ту браму: мне нужно столько времени, чтобы выпить всю ту кружку, а я начал пить, когда она была полной. Но я спрошу служанок. Мать и наша Кейт находятся у священника вон там, смотрят на вас. Думаю, вы их видели.

— Нет, — с сомнением ответил он.

Один из людей вышел с крыльца, отдал честь и, получив разрешение говорить, сообщил своему офицеру, что видел лорда Броктона и мистера Корнета Добсона, разговаривающих с двумя дамами.

— Это они, — сказал я, неуверенно подойдя к двери, и громко крикнул: — Джин, Молл, Джин, Молл, идите сюда! Они в молочной, — добавил я в качестве объяснения.

Настал решающий момент. Джейн и «Молл» помчались через двор, как кролики, но остановились у двери веранды, притворно удивившись при виде драгун.

— Боже, я думала, он подожжёт дом, — с облегчением сказала Джейн, обращаясь ко всем присутствующим, затем смело вошла внутрь и крикнула на меня: — Опять это делаешь, когда твоей матери нет? Лучше ложись спать, пока она не вернулась. Она тебя отшлёпает.

Её игра была настолько лучше моей, что я чуть не сошёл с ума от таких грубых обвинений перед «Молл», но она безжалостно продолжала, обращаясь к драгуну: — Ради Бога, не расстраивайте его, мистер Сквэдди. Он становится настоящим чудовищем, когда выпьет пива.

— Не беспокойся, добрая девушка. Я привык к таким, как он. Оставь его мне и отвечай на мои вопросы. Правда — или тюрьма, девушка.

— Эх, — фыркнула Джейн, — он бы сломал тебя пополам, как морковку. Ему лучше всего лежать в постели. Он совсем пьян из-за своего глупого пива.

— Джейн, — сказал я, — не обращай на меня внимания. Я ни достаточно трезв, ни достаточно пьян, чтобы идти спать. Капитан хочет задать вам с Молл несколько вопросов. Прекрати болтать со мной, как курица с мышью, и послушай его.

Джейн легко справилась с этим испытанием, постоянно обращаясь к «Молл» за подтверждением, и делала это настолько умело, что казалось, будто сама «Молл» находится под допросом. К тому же Джейн стояла прямо в свете огня, а «Молл» оставалась позади камина в относительной темноте. Весь день они занимались производством масла; его было видно много — целые кучи; никто не заходил во двор и не приближался к нему; ворота ни разу не скрипнули, и никто не мог их открыть, не будучи услышанным в коровнике. Она переубедила драгуна, показав, что невозможно, чтобы кто-то вошёл во двор, не зная об этом она или «Молл».

— Всё в порядке, Джейн, — сказал я наконец. — Но она могла легко проникнуть в дом или в конюшню, не будучи замеченной вами или Молл. Давайте все вместе поищем её. Если только она не настолько маленькая, чтобы пролезть в крысиный нор, мы скоро её найдём.

Сержант Рэдфорд — так звали его и таков был его чин, как я узнал позже от Джека Добсона — согласился на это. От радости от того, что все это уже позади, я чуть не забыл, что пьян, пока не заметил предупреждающий взгляд мадам, устремленный на меня. Джейн руководила двумя драгунами при уборке амбаров и конюшен, а я, «Молл» и сержант тщательно обыскивали дом, словно искали потерянную гинею. Конечно, наши усилия были тщетны: мы двигались медленно, чтобы не опередить мои пьяные шаги, и осторожничали, чтобы угодить проницательному взгляду сержанта, который, очевидно, совсем не собирался выполнять какую-то новую работу. «Молл» тоже ревновала к успехам Джейн и взялась за дело всерьез. Она и сержант заглядывали под кровати и в шкафы; она дерзко смеялась над его косвенными намеками на то, какую большую помощь я смогу оказать поисковой группе, если буду присматривать за домом. Она даже сказала: «Мастер Нолл, а вы не думаете, что пиво внизу заканчивается? Нельзя же пить, если не быть бдительным».

В итоге примерно через полчаса в доме собралась целая группа людей, полностью довольных, но и довольно уставших: двое разведчиков приехали к крыльцу с новостью, что они тоже не нашли никаких следов беглянки. С разрешения сержанта я отправил пятерых драгун в кухню вместе с двумя служанками, чтобы каждый получил по кувшину пива, а сам он остался со мной в доме, чтобы открыть бутылку вина.

Я надеялся, хотя и напрасно, что он расскажет мне что-нибудь о отце этой незнакомки, но он был слишком осторожен, и я не осмелился спрашивать. Он тщательно расспрашивал о местности в округе, и я указал ему на полевую дорогу, ведущую прямо к деревне с другой стороны моста и выходящую у темного входа сзади «Ячменного поля». Шпионка могла воспользоваться этой дорогой и запаниковать. Тогда она могла бы избежать деревни по другой прямой дороге и так обогнать войска на дороге в Стаффорд.

«Но зачем? Кто же ей там поможет, мастер Уитман?»

«Спросите кого-нибудь другого, капитан», — сказал я. «Но умная женщина знает, где найти друзей, а в Стаффорде полно католиков — сжечь их!»

«Ах!»

Есть Булбрук, Пиппин Пэт и Дакки Беллоуз; есть ещё тот старик с морщинистым лицом — священник, который почти как католик. Следите за теми большими домами у Восточных ворот. Что до меня, то я смотрю на тот меч с широким лезвием. Черт возьми! Я обязательно потрогаю его и позабавлюсь им против этих мятежников. На поле Нейсби они были задолго до наших времен, но хорошо справились с этими проклятыми Стюартами. Разбейте другую бутылку — вы отличный парень. Я уже устал от разговоров и хочу поплавать; это мне пойдёт на пользу.

Я уговаривал его остаться и «хорошенько повеселиться», но он отказался. Выпив достаточно, чтобы у меня кружилась голова целую неделю, он ушёл и приказал своим людям седлать лошадей. Я пошёл с ним к воротам. Он поблагодарил меня за помощь и поддержку, сказав, что совершенно ясно, что шпиона нет ни в самом Хэньярдсе, ни поблизости. Я снова поздравил капрала Добсона и даже передал приветы его светлости. Они уехали, и с благодарным сердцем, вспомнив о своём счастливом положении, я вернулся в дом, где меня ждали госпожа и радостная Джейн.

ГЛАВА III
Госпожа Маргарет Уэйнфлит

Джейн отвела гостью обратно в дом и постоянно находилась рядом с ней; конечно, в её движениях не было той изящности, которая свойственна придворной даме, зато была искренность и рвение, которые более чем компенсировали любой недостаток в стилизации. Из гостиной матери я принесла нашу главную домашнюю реликвию — маленький древний серебряный кубок, наполнила его вином и протянула его незнакомке, поклонившись, как мне казалось (но, возможно, ошибочно), в модном стиле. Она выпила немного, а затем, по моей просьбе, ещё немного.

— Госпожа, — сказала я, — думаю, вам больше не нужно быть «Молли Браун». Тот драгунский офицер абсолютно уверен, что вас здесь нет, и мы можем спокойно воспользоваться его мнением. Что касается вас, Джейн, вы отлично справились, и я искренне вас благодарю. — Я снова наполнила кубок и передала его Джейн, сказав: — Пейте, Джейн, за удачу госпожи.

Честная девушка покраснела от радости от моих слов. А пить вино из знаменитого серебряного кубка семьи Хэньярдс — для неё это была такая честь, что сама по себе уже являлась достаточной наградой за всё.

— Благодарности — слишком скромная награда за то, что вы сделали, сэр, — сказала госпожа. — И любые мои слова только сделают её ещё более скромной. Но я искренне вас благодарю. А вы, Джейн, тоже оказали мне огромную услугу. Вы такие храбрые и умные, как и красивые.

— Госпожа, — сказала я, глубоко поклонившись, — вы слишком добры к моим усилиям, которые, на самом деле, были довольно неуклюжими.

— Не так уж, — ответила она. — Ваши действия были проявлением острого ума и правильного суждения. Я не могу представить себя в более сложной ситуации, чем та, что была у моста, а ваш план обладал простотой гения. Ваш план здесь, конечно, был обычным, но и он требовал осторожности и умелых действий. Вы и…

Джейн предоставила и то, и другое. Это было лучше, чем оказаться в какой-нибудь заплесневелой священничьей хижине, хотя, полагаю, в этом древнем здании тоже есть такая.

Я посмотрел на стену, едва ли не ожидая, что меч капитана Смайт-энд-спэр-нот Уитмана с грохотом упадёт на пол от этих ужасных намёков.

«Единственное применение, которое наша семья находила для священников, мадам, — сказал я, — боюсь, заключается в том, чтобы охотиться на них, как на вредителей. Как Уитман из Хэньярдс, боюсь, я — дегенерат».

«Вы и так не проживёте так долго, если я не помогу вам надеть сухую одежду. А если Джейн согласится, я сама это сделаю. Я бы хотела уже быть наверху».

С милой улыбкой и изящным поклоном она последовала за готовой к действию Джейн наверх.

Я устранил все следы произошедшего и отнёс свой драгоценный меч в кладовую, где безопасно его повесил. Мастер Уоткот из Стаффорда должен будет использовать его в качестве трофея и памятника в честь этого великого дня. Затем я поспешил в свою комнату, чтобы привести себя в порядок; мне действительно это было нужно, ведь я был в грязи по колени и совершенно промок до пояса. Впервые в жизни я был глубоко опечалён недостаточностью своего гардероба; даже после того, как я надел свою лучшую воскресную одежду, с лондонской точки зрения мой вид был, бесспорно, ужасен. Я придал себе возможно более презентабельный вид, но всё равно спускался вниз как простой, грубый крестьянин и ждал её прихода. Я задёрнул занавески, зажёг свечи, раздул огонь и подложил новые дрова.

Было бы невозможно описать всю суматоху мыслей и идей, заполнивших мой разум. Я оказался в новом мире и, должен сказать, совершенно беспомощно там терялся. Вновь настали времена рыцарских подвигов, и случай, ещё могущественнее короля Артура, повелел мне служить прекрасной даме в беде. Но у меня не было никакой подготовки, никакого начального обучения у рыцарей, в процессе которого можно было бы научиться делать вещи, наблюдая за тем, как это делают храбрые и искусные рыцари. Я жил среди грамматических форм, а не среди реалий жизни. Я мог попасть птице в крыло...

Поймать кролика, ехать, как на седле, ловить окуней и форель, ударять, как молотом, плавать, как рыба — и это всё. Я также знал каждый поворот, каждую тропинку и каждое дерево в радиусе нескольких миль; и это могло стать ценным навыком, и действительно, как будет видно, это оказалось моим самым ценным достижением. Некоторые говорили, что я такой же гордый, как Люцифер, другие — что я такой же кроткий, как мышь. Однажды я подслушал, как наша Кейт сказала Присцилле Добсон, кислой сестре Джека, что обе они правы — что меня сбило с толку, ведь наша «Медная леди», как я её называл, была хитрой маленькой женщиной. Тем не менее, таким, какой я был, та незнакомая леди могла бы взять меня к себе в слуги до последнего вздоха. Только позвольте мне выбраться из этого «капустного ложа», только дайте мне мужскую работу — и больше я ничего не буду просить. Ни ради любви, ни ради симпатии я не буду просить, а лишь ради работы и радости от неё.

Ворота двора щелкнули, и через мгновение вошли мама и Кейт.

— О, Нолл, это было потрясающе! — воскликнула Кейт. — Жаль, что тебя там не было. Там были сотни и сотни солдат, кавалерия и пехота, пушки и повозки без конца. Был там лорд Броктон, и сэр Ральф Снид, который — просто ничтожество, да ещё и отвратительного вида майор с лицом, полным пятен. Они увидели нас и собрались в доме священника, чтобы поговорить с нами.

— А как там Джек Добсон?

— О, Оливер, зачем ты надел свою лучшую одежду?

— Потому что промок до нитки, пытаясь поймать большого окуня. Но не обращай внимания на мою лучшую одежду. Как выглядел Джек в своей форме?

— Гораздо лучше, чем лорд Броктон или кто-либо ещё там, если хочешь знать, — сказала она, выпаливая слова, а щеки у неё покраснели, как волосы.

— Он уже может говорить разумно?

— Он говорил, как подобает скромному джентльмену, — сказала мама, — и выглядел почти так же красиво, как мой собственный сын. Он прислал тебе свои любезные приветы и очень хотел бы прийти к тебе, но его обязанности не позволяют этого.

Конечно, мои насмешки над Джеком были чисто глупыми и проистекали из ревности; к тому же теперь я мог позволить себе быть честным. Поэтому я сказал: «Если Джек не станет лучше и не будет выглядеть лучше, чем мой лорд Броктон, я хорошенько его отшлепаю, когда он вернётся. Но он справится. Мастер Джек — редкий человек; это самый смелый человек из всех, кого я когда-либо встречал, будь то мальчик или мужчина. И когда придёт время, он так же быстро, как и любой другой, научится разуму, которого хочет».

«Конечно, мальчик справится», — сказала мать, снимая свой длинный плащ. Когда мать повернулась, чтобы повесить его на привычный крючок, Кейт быстро поцеловала меня в щеку губами и прошептала: «Дорогой старый Нолл!»

Всё это время я напряжённо прислушивался к шагам на лестнице. Теперь я их услышал и с тревогой ждал. Дверь открылась, и вошла Джейн — прямая и величественная. Она поклонилась моей матери, представилась: «Госпожа Маргарет Уэйнфлет», — и моя богиня вошла в комнату.

Она подошла прямо к моей матери — бедное слово для описания её нежных и величественных движений, *dea verae incessu patuit*, как пишет учитель, — поклонилась ей низко и благородно и сказала: «Госпожа Уитман, я — чужак в беде; я бы оказалась в опасности, если бы не ваш сын, который помог мне и спас меня, как только может сделать это храбрый и вежливый джентльмен».

Я всегда очень любил свою мать, но теперь любил её ещё с большей гордостью, ведь ни одна великая дама в стране не смогла бы поступить лучше, чем эта милая, простая мать. Без удивления и колебаний она взяла руки госпожи Уэйнфлет в свои и сказала: «Дорогая леди, здесь всегда рады каждому, кто в беде. Оливер поступил так, как я бы и сама хотела. А это моя дочь Кейт, которая разделит с нами стремление помочь вам».

И тогда я почувствовал гордость за нашу Кейт — Кейт с рыжими волосами и молочно-белым лицом, озорными глазами и проницательным языком, Кейт с умом торговца и сердцем из золота. Она тепло пожала руку госпоже и проводила её к моему большому креслу в углу, словно к трону, который по праву принадлежал ей.

Так госпожу Уэйнфлет приняли в Хэньярдс.

Мать и Кейт сели на свои привычные места у камина. Я сидел на трёхногом стуле перед огнём, а Джейн сновала туда-сюда.

Почти бесшумно, как летучая мышь, она накрывала стол к ужину.
Дом в Хэньярдсе никогда не выглядел так прекрасно. Свет от камина отражался на черном дубовом панелировании, которое со временем и благодаря полировке стало похожим на эбеновое дерево; ряд медных тарелок на верхней полке комода сверкал в темноте, словно ряд лун. Наша гордость — шкаф для специй из цельного махагония, очень старый — излучал красный свет по всей комнате; с соседней стены, казалось, смотрели на меня с приветствием великий меч и награды, которые Смайт-энд-спэр-нот Уитман, капитан кавалерии, получил за службу при Нейсби. Возможно, этот древний, прекрасный дом был подходящей обстановкой для прекрасной картины, висевшей здесь; я часто поглядывал на нее украдкой с восхищением.

Она рассказала свою историю просто и прямо. Ее отца звали Кристофер Уэйнфлет — он был солдатом по профессии, служил в разных частях континента и дослужился до звания полковника в шведской армии. Мать она не знала: та умерла, когда мисс Маргарет было всего несколько месяцев, а отец всегда хранил молчание по этому поводу. Примерно шесть месяцев назад полковник Уэйнфлет вернулся в Англию, желая найти военную работу; его долгая служба и профессиональные навыки делали это возможным. В Лондоне он познакомился с графом Риджли, у которого у него было письмо-рекомендация от шведского дипломата в Париже. Благодаря графу он познакомился с лордом Броктоном, единственным сыном и наследником графа. Надежды полковника на службу в армии не сбылись, и это, вместе с некоторыми другими причинами, о которых она не упомянула, вызвали у него ненависть к правительству. У него не было никакой преданности королю Георгу, которому он никогда не служил, а тот теперь отвергал его услуги; поэтому он легко согласился на планы некоторых влиятельных якобитов в Лондоне, с которыми познакомился. Три дня назад он отправился из Лондона, чтобы присоединиться к принцу Чарльзу. По некоторым причинам (опять же, она не уточнила их) она не хотела расставаться с отцом, по крайней мере, пока обстоятельства не заставят их разлучиться; тогда планировалось, что она поедет в Честер, где, по ее мнению, у отца могли быть какие-то старые связи, и останется там у жены одного из высокопоставленных священнослужителей тамошнего собора.

У неё были секретные, но сильные якобитские склонности. Связь полковника Уэйнфлета с якобитским движением, конечно же, держалась в тайне, но она почти была уверена, что лорд Броктон узнал об этом благодаря одному из своих шпионов и льстецов — майору Тиксаллу.

— У него на лице везде прыщи? — перебила Кейт.

— Да, — ответила миссис Уэйнфлет, слегка вздрогнув.

— Сегодня днём он был в деревне вместе с лордом Броктоном, — сказала Кейт.

— Тише, дорогая, — сказала мать. — Скоро наша очередь. Будь такой же тихой, как Оливер.

— Оливер, дорогая мама, ведь он даже не видел майора Тиксалла; его лицо заставит заговорить даже сову, не говоря уже о воробье вроде меня.

Её правое ухо находилось достаточно близко ко мне — стул был большим, а я ещё больше, — поэтому я сжала её милую маленькую розовую раковинку и прошептала в неё: «Замолчи, Кит, думай о Джеке», — и это действительно заставило её замолчать.

У миссис Уэйнфлет больше не было ничего, что она могла бы рассказать. Они путешествовали быстро, избегая Ковентри и Личфилда, где сосредоточились королевские войска, а затем свернули на запад, чтобы добраться до Стаффорда по малопроходимым дорогам, а оттуда — к главной северной дороге, по которой, как сообщалось, сейчас двигался принц. Вскоре после проезда мимо «Быка и Рта» у лошади отвалилась подкова. Полковник оставил её отдыхать в таверне, а сам поехал с лошадьми в ближайшую кузницу в Милфорде. Он совершенно не знал о движении войск на север от Личфилда и считал, что уже далеко за пределами зоны опасности. Мы узнали о его пленении от сержанта.

По просьбе матери Кейт продолжила рассказ. Дорога, проходящая мимо Хэньярдса к деревне, резко входит в главную дорогу, а группы ив не позволяют проезжающим видеть, что происходит в деревне. Дом священника находится напротив кузницы и таверны. Когда мать и Кейт туда прибыли, там было всего несколько драгун. Они наблюдали, как полковник подъезжает, ведя лошадь своей дочери, и увидели, как он сразу же развернулся и попытался вернуться, как только заметил драгун; но более крупный отряд…

Отряд под командованием майора Тиксалла ворвался в тот момент, и полковник, оказавшись в ловушке между двумя отрядами, был вынужден сдаться. Его держали до прибытия моего лорда Броктона почти час спустя, а затем отправили в Стаффорд под строгой охраной.

Это была единственная важная новость. В Стаффорде есть тюрьма, и, несомненно, к тому времени полковник уже находился там.

— Боюсь, что мои взгляды, или, по крайней мере, взгляды моего отца, делают меня опасной гостью, — сказала госпожа Уэйнфлет, — хотя ваша доброта сделала меня желанной гостьей.

— Мадам, — холодно ответил я, — единственная политика, которую я знаю, заключается в том, что мой лорд Броктон сражается против Стюартов, и если, сражаясь за Стюартов, я смогу нанести удар по моему лорду Броктону, я буду сражаться за Стюартов.

— Оливер, — сказала мать, — это неправильно — я не говорю о том, разумно ли это — выбирать сторону в таких вопросах из-за личной вражды.

— Лорд Броктон — зверь, — коротко сказала Кейт.

Госпожа Уэйнфлет покраснела при упоминании имени Броктона, но от слов Кейт она побагровела, и тогда я поклялся, что, как только появится возможность, безжалостно ударю его по голове, как будто это был олень.

Она пришла в себя и продолжила свой рассказ, но поскольку он касался лишь моей роли в событиях дня, нет нужды повторять его здесь. Однако она рассказала это так мягко, что я избавился от своего дискомфорта, сходив за большим козлом, чтобы мать и Кейт могли на него посмотреть. Но, возвращаясь, я не мог не услышать, как Кейт сказала госпоже Уэйнфлет: «Без „с вашего разрешения“?»

— С таким равнодушием, будто я была мешком с мукой, — был холодный ответ. А я колебался, как лист ивы!

— Полагаю, он чуть не утопил вас?

— Наоборот, на мне не было ни одной мокрой нитки.
— У Оливера, — добавила моя мать, — не так уж много дел, которые стоило бы ему делать, но то, что он берётся делать, он делает хорошо.
— Например, ловлю яка, — сказал я, входя с тяжёлым грузом. Это было безоговорочно восхваляемо и действительно заслуживало всей похвалы.
— Ужин готов, мама, — сказала Джейн; — а Джо говорит, что знал, что он будет размером с воротный столб.
— А где Джо?
— На кухне, господин Нолл.
— Подайте ему хороший ужин, не слишком много пива, и скажите ему остаться там. Я его понадоблюсь. Затем, обратившись к госпоже Уэйнфлет, я продолжил:
— Есть только один путь в Стаффорд, совершенно безопасный сегодня вечером. Мы с Джо отвезём вас туда. Ну а теперь, мама, я голоден как никогда раньше.

ГЛАВА IV
Начинается наш путь

Я уже говорил, что река служила границей угодий Хэньярдс с стороны деревни. Примерно в ста ярдах над участком глубокой воды, где лежал челн, я построил небольшую крытую пристань; там я хранил лодку — наполовину лодку, наполовину понтон, которую использовал для рыбалки. В ней мать и Кейт могли лежать на подушках, пока я греб их по реке в теплые летние ночи. Эта лодка была тяжелой и неуклюжей, но очень удобной и такой же безопасной, как ковчег.

Джо воспринял известие о том, что ему предстоит грести до Стаффорда, с таким же энтузиазмом, как приглашение выпить кружку пива, и ушел, насвистывая, чтобы подготовить лодку.

Было сделано все возможное для комфорта миссис Уэйнфлет. Джейн спустила в лодку две огромные каменные бутыли для пива, наполненные кипятком. Мать настояла на том, чтобы миссис взяла свой толстый плащ с капюшоном, похожий на модный домино, который полностью закрывал её с головы до пят. Кейт положила мне в карман фляжку с её особым напитком из ментола — лучшего спутника в такую ночь. Джейн вернулась, принеся ещё ковры и подушки, и вскоре сообщила, что лодка готова.

Мать и Кейт, с Джейн позади них, пришли к садовым воротам, чтобы попрощаться с нами. Сказано было немного: миссис Уэйнфлет была слишком тронута их добротой, чтобы много говорить, а я был слишком занят. Миссис поцеловала их всех по очереди и прошептала прощальные слова. Я поцеловал мать и Кейт, и они пожелали мне удачного путешествия и безопасного возвращения. Мы повернулись лицом к реке и отправились в путь.

Было уже почти восемь часов. Ночь была кромешной, небо усыпано звездами, луны не было. Было очень холодно: резкий воздух жег наши лица, даже самые мелкие ветки покрывались инеем толщиной с палец, а трава хрустела под нашими ногами при каждом шаге. Я шел впереди в качестве проводника, и через пять минут мы прибыли.

У пристани Джо, который уже готовил лодку к путешествию — уложил в неё подушки и всё необходимое, — энергично хлопал себя по бёдрам, чтобы согреть руки. Он приблизил лодку к берегу, я вошёл в неё, передал туда миссис Уэйнфлет, обеспечил ей всё возможное удобство, сел рядом с ней и взялся за верёвки. Затем Джо забрался в лодку, мы оттолкнулись от берега, и началось путешествие.

Мы двигались вверх по течению, но, к счастью, течение было слабым, хотя вода и шла довольно сильно. В обычную ночь не было бы никакой опасности быть обнаруженными, так как река находилась в полумиле от главной дороги в месте нашего старта и удалялась от неё ещё на почти две мили. Но в такую ночь существовала одна возможная опасность: дорога была занята проходящими войсками. Длинный изгиб реки приводил её так близко к дороге, что двор придорожной таверны тянулся прямо к воде. Если нам удастся безопасно проскочить это место, вся опасность исчезнет до тех пор, пока мы не доберёмся до разрушенных стен города. Луна взойдёт только через два часа, так что у нас будет достаточно времени, чтобы проплыть около пяти миль.

— Надеюсь, вам удобно, мадам? — спросил я.

— Удобно, тепло и уютно, — ответила она. — Если бы не тревога за отца, я была бы даже счастлива, ведь мне никогда раньше не доводилось испытывать столько доброты от совершенно незнакомых людей за один день; я путешествовала по всей Европе и нигде не встречала такого.

— Я действительно счастлив благодаря своей матери и сестре. Они — жемчужины высокой ценности.

— Нет никого лучше их во всём Стаффордшире, — сказал Джо.

— Вы оказали мне услугу, о которой даже не подозреваете, и я не должна позволить вам остаться в стороне. Чтобы скрыть тоску в голосе, она озорно добавила: — Разве я должна, Джо?

— Вы можете найти никого лучше Уитмана из „Эньярдс“, — с уверенностью похвалил её Джо.

— Он действительно страшный человек, Джо, когда выпьет пива? Я не совсем понимаю, что значит „страшный человек“, но, очевидно, это что-то плохое.

— Ну, как янчар… худшее существо из всех, с которыми мне доводилось сталкиваться, — сказал он.
— В нём что, пиво? — презрительно фыркнул Джо. — Он ведь даже не знает, что такое пиво, мадам. Пиво — это прекрасная штука, если пить его в умеренных количествах, но в полпинты его нет никакой ценности. Я уже много раз ему это говорил. Но это правда, мадам: он совсем не хочет пива, не так ли, мастер Нолл? Чтобы от него не было такого эффекта, как от удара буйвола. Сегодня утром я принёс ему сюда пару кусочков сыра…
— Греби усерднее, Джо, и меньше ворчи, — перебила я его. — Из-за вас с Джейн у меня совсем не останется личности.
— В нём что, пиво? — прорычал он и громко плюнул себе на руки. Джо считал всех мужчин потенциальными клиентами «Быка и Рта» и оценивал их соответственно.
— Теперь я знаю о вас всё самое худшее, мастер Уитман. Чтобы у вас была менее неловкая тема для разговора, может быть, расскажете, что мы будем делать, когда доберёмся до Стаффорда?
— Мы отправимся к Мэри-ми-Квик.
Она вздрогнула так резко, что я расхохотался, а Джо заурчал, как перегруженная повозка. Я объяснил:
— Мы подойдём к городу с южной стороны, там, где стена спускается к реке. Мэри-ми-Квик — это, вопреки вашим представлениям, не какой-то ужасный процесс, а приятная старушка, которая живёт в коттедже у самой реки. Каждый ученик в городе знает её по этому имени; это также название своего рода конфет, которые она делает, и на их продажу она зарабатывает скромный доход. Не могу сказать, откуда взялось это имя, но оно есть. Я учился в городской гимназии, и за время учёбы, должно быть, купил и съел около сотни фунтов её «Мэри-ми-Квик». В её маленьком коттедже вы сможете спокойно отдохнуть, пока я буду искать Джека Добсона и выяснять, что стало с вашим отцом.
— А если бы у меня был шиллинг за каждый кусок масла, который я украл у Мэри-ми-Квик, — сказал неукротимый Джо, — я бы… я бы…

Он, казалось, не знал, что сказать, поэтому я помог ему и в то же время отплатил ему тем же, сказав: «Наберитесь смелости и поговорите с Джейн». «Вот так, мистер Нолл».

«Джейн так сильно любит деньги, Джо?» — с любопытством спросила миссис Уэйнфлет.

«Нет, — ответил Джо. — Она не жадная, не Джин. Она сказала мне однажды, что могла бы взять любую сумму денег, если бы захотела, но не стала бы этого делать. Сказала, что это обожжёт ей пальцы. „Какой же ты дурак“, — сказал я; „деньги быстро бы остыли, как эта вода“. Но Джин — просто замечательная. Он никогда не сломает ей руку у дверей церкви, если только не захочет Джин».

Я объяснил миссис Уэйнфлет, что женщина, сломавшая себе руку у дверей церкви, была девушкой-домохозяйкой, которая после замужества стала распущенной хозяйкой. «Не стоит бояться, что Джейн так поступит, — ответила она; — она так же добра, как те гинеи, которые она не взяла».

На некоторое время воцарилась тишина. Всё моё внимание было сосредоточено на том, чтобы лодка не сбилась с курса, ведь речка извивалась среди лугов, словно преследуемая зайчиха. Единственным ориентиром был свет звёзд, но я исследовал каждый участок реки и знал её настолько хорошо, что указал Джо чистый путь для гребли. Ни звука не нарушал ритмичный шум весел и тихое плесканье воды о нос лодки. В этот день Бог был ко мне очень милостив. Это была жизнь, какой я её себе представлял: работа для ума и сил, и женщина, ради которой стоило отдать всё, что у меня есть. Романтика окрасила серую ночь моей жизни в розовые тона, и моё сердце наполнилось радостью. Если она исчезнет, останется хотя бы воспоминание о ней. Но, возможно, она и не исчезнет. Я не обманывал себя относительно сложности моей задачи. Я противостоял власть имущим, противостоял моему лорду Броктону, чья способность причинить вред этой девушке умножалась в тысячу раз благодаря его военной власти. Я видел путь в Стаффорд, но больше ничего не видел — даже пути оттуда, тем более пути оттуда с спасённым полковником и вернувшимся к своей дочери. Миссис Уэйнфлет была настолько решительна в своём желании последовать за отцом, что, возможно, у неё был какой-то план. Если у неё и был план, она ничего не говорила, и, полагаю, всё зависело от её женской способности повлиять на Броктона. Будущее было таким же мрачным, как и пейзаж вдоль реки, но я с нетерпением его встречал.

Она нарушила молчание: «Последней лодкой, в которой я находилась, была гондола. Была прекрасная ночь в июне в Венеции: небо было цвета сапфира, усеянного бриллиантами; теплый, ароматный воздух был наполнен шепотом и отрывками песен. И опасности не было».

«Возможно, романтика», — сказал я.

«Не может быть односторонней романтики. Романтика — это атмосфера, которую создают двое, а не чувство, которое испытывает один. Конечно, он был самым страстным любовником из всех, кого я когда-либо встречала. Он плакал из-за поцелуя, вертя пальцами на рукояти своего кинжала. Боже мой, эти итальянцы!»

«Я хотела бы познакомиться с его графским титулом», — энергично сказала я.

«Да, он был графом, с родословной, длинной, как Риальто, но у него не было и двух серебряных пиастров. Он был самым красивым мужчиной, которого я когда-либо видела. К счастью, мы покинули Венецию до того, как он окончательно решил, что пришло время вонзить в меня свой кинжал».

«Вы говорите о своей опасности легкомысленно, мадам», — холодно сказал я.

«Горячий итальянец с кинжалом в руке — гораздо более привлекательное существо, поверьте мне, чем хладнокровный англичанин с дьяволом в сердце. Этот страстный маленький граф, высокомерный и бедный, по крайней мере две недели считал меня кусочком рая, попавшим ему на пути, тогда как для вашего хладнокровного английского лорда я — всего лишь аппетитное блюдо».

Теперь она говорила не легкомысленно, а с холодным, сосредоточенным гневом. Я вспомнила её сдержанность при разговоре в Хэньярдсе и начала смутно понимать некоторые связи в её рассказе. Характер моего лорда Броктона был достаточно известен, чтобы стать предметом общих разговоров в наших простых тавернах. Моя мужественность стыдила меня в присутствии этой королевской женщины, считаемой этим дворянином-негодяем своей добычей; я сидел неподвижно, крепко сжимая рукояти штурвала, и молчал, ожидая, когда она снова заговорит.

— Сегодня я видела, мастер Уитман, — сказала она, — то, чего никогда раньше не видела: прекрасную английскую девушку, взрослеющую в спокойствии и безопасности английского загородного дома. Я знаю, вам захочется завидовать моим путешествиям, моему опыту, моей свободе, но поверьте мне, я бы предпочла быть вашей милой Кейт в тиши Нейярдса.

— Здесь не так уж и тихо, когда рядом Джек, — сказал я, пытаясь сменить тему её мыслей. Тогда мне пришлось рассказать ей всё о Джеке, о наших детских приключениях, драках и дружбе. И поскольку ранее в тот день я говорил о дорогом Джеке плохо, теперь я не мог сказать о нём ничего хорошего.

Пришло время сменить Джо у весел. Сначала он не соглашался, говоря, что «немного отстал за весь день из-за этих солдат» и хотел поработать ещё один день.

— Вы всё равно это сделаете, Джо, ведь вам нужно будет оттянуть лодку обратно. Вот выпейте пива, и мы сменимся. А мадам оценит достоинства ромашкового напитка нашей Кейт.

Джо убрал весла и потянулся за бутылкой пива. Я достал флягу и с певучим голосом сказал: «Возьмите два галлона лучшего пива, которое только можно купить, и добавьте к нему: во-первых, четыре фунта отборного сахара с Барбадоса, а во-вторых, два бушеля свежесобранных листьев ромашки. Настаивайте всю лунную неделю, помешивая смесь каждые четыре часа днём и столько же раз ночью. Процедите через кусок льна, если у вас есть; если нет, сделайте, как наша Кейт в этом году — используйте шёлковую чулку красивой девушки. Результатом будет напиток, достойный богов, да и богинь тоже. Пейте, мадам!»

Она весело засмеялась ещё до того, как я закончил. «Чулок Кейт звучит как самый невинный ингредиент в этом напитке, мастер Уитман, но я должна проверить её умение варить напитки».

Она так и сделала и назвала его превосходным, но крепким. Я тоже попробовал его, признаюсь, довольно много. Действительно, он был хорош, но, как я знаю, очарование этого напитка на этот раз заключалось в мысли о красных губах, которые касались фляги раньше моих.

Мы с Джо поменялись местами, и я усердно греб, пока мы не добрались до участка реки, проходившего совсем близко к заведению «Why Not». Здесь Джо снова взялся за весла, а я — за веревки.

— Это единственное опасное место, — сказал я. — Там, вон там, светятся огни пивной. В обычную ночь здесь никого не будет, и даже если бы кто-то был, это не имело бы значения, но сегодня, когда это имеет значение, здесь находятся тысячи солдат, и существует риск того, что нас заметят.

Ещё примерно через пять минут мы услышали тихие фрагменты песен, взрывы аплодисментов, крики и смех. Заведение «Why Not» теперь находилось примерно в ста ярдах впереди слева от нас. Справа берег был усеян ивами, которые, не будучи подстриженными много лет, вытягивали свои длинные тонкие ветви прямо над рекой. Я направил лодку как можно ближе к ним. Джо греб короткими, мягкими движениями, и мы медленно продвигались вперед. На минуту освещённые окна скрылись за сараями, и как только я снова их увидел, дверь распахнулась, и шум превратился в громкий смех. Молодая женщина выбежала наружу, безрассудно и шумно, словно растерянная курица, а крепкий солдат бросился за ней по двору. По моему шепоту Джо остановил весла, и я направил лодку прямо к берегу. В темноте я нашарил что-то, за что можно было ухватиться, и, к счастью, схватился за корни ивы. Джо сделал то же самое с другой стороны. Мы едва осмеливались дышать, наблюдая за происходящим на другом берегу.

Была похоть, жажда крови или чего-то ещё хуже, и страх перед этим. Освещённые окна и открытая дверь позволяли чётко видеть каждое движение мужчины и девушки. За ними никто не последовал. Для солдат это было настолько обычное событие, что, возможно, не стоило прерывать веселье и питьё ради того, чтобы узнать, чем всё закончится. Но все серьёзные аспекты их ситуации внезапно изменились, создав для нас немедленную опасность. Прямо на краю воды девушка, точно зная, где находится, ловко развернулась. Мужчина, очевидно незнакомец, побежал дальше и упал прямо в реку, а она, смеясь и торжествуя, побежала обратно в дом. Её крики тут же привлекли толпу мужчин, кричащих от радости, чтобы посмотреть на происходящее. Некоторые из них схватили фонари и зажгли свечи; за ними последовала ещё одна женщина постарше, кричащая, с огромным горящим углем, вытащенным из камина.

К счастью для нас река была мелкой — ещё несколько ударов веслом, и этот человек оказался бы прямо у нас. Холодная вода привела его в чувство. Он с трудом поднялся на ноги, взобрался на берег, как гигантский водяной крыс, и собирался пробраться к дому; но толпа набросилась на него ещё до того, как он сделал десяток шагов, и мучила его до тех пор, пока он не заорал, как раненый бык. Женщина с отметиной кричала на него оскорбительными словами, от которых у меня в темноте загоралось лицо, и била его своим огненным кнутом по голове. С каждым ударом летели искры, от которых его друзья отступали на безопасное расстояние. Если бы его заранее не окунули в реку, его бы подожгли. Никто из его компаньонов не попытался ему помочь, так же как и раньше никто не пытался его остановить. В любом случае это была его проблема, и они с большим удовольствием наблюдали за его бедственным положением, как дети. Наконец, запыхавшаяся женщина и напуганный мужчина договорились; в результате они с криком «Все обратно в таверну!» вернулись туда, и мы снова остались одни на реке.

— Испытание водой и огнем, — сказал я. — Толкай, Джо.

— Поехали! Старуха Бесс, дай ему пинка, — ответил он и снова направил нос лодки в середину реки.

Хотя в этом и не было особой нужды, побег заставил нас всех замолчать. Я уговорил миссис Уэйнфлет лечь, чтобы избежать пронизывающего ветра, дувшего над рекой, а мы с Джо по очереди гребли, и менее чем за час мы достигли городского луга.

Теперь требовалась крайняя осторожность, ведь мы увидели, что мост, ведущий в город, был переполнен людьми, многие из которых несли фонари или факелы. Городская стена проходила параллельно реке справа от нас, между ними была узкая полоса луга. Здесь стена в основном рухнула в руины, а в промежутках стояли маленькие домики, построенные частично из камней, которые когда-то составляли стену. В одном из этих домиков жила старушка Мэри-ми-квик, её крещеное имя — миссис Марта Тонкс. Мы доплыли до берега рядом с её домом, не будучи замеченными с моста, хотя до него было всего несколько длин лодки.

Я осторожно вышел наружу и подкрался к её заднему окну. Там была та старуха; она усердно занималась изготовлением своего товара, несомненно, ожидая рост спроса в эти бурные времена, когда в городе появится много денег, и немалая часть из них попадёт в карманы молодых людей. Я приподнял засов и вошёл внутрь. Она вскрикнула от ужаса, пока не увидела, кто это, а затем её крик превратился в восклицание удивления.

— Вы одна? — спросил я. Она кивнула. — Тогда подождите минутку, я скоро вернусь с гостем. Молчите!

Я вернулся на лодку, и поскольку мне приходилось двигаться так же тихо, как кошке, я не мог не услышать, как Джо решительно сказал: «Я не хочу». Я заставил его замолчать, даже не став спрашивать, чему он противится, и передал вещи госпоже Уэйнфлет.

— Ну, Джо, — прошептал я, — возвращайся! Луна взойдёт через несколько минут, а тебе нужно закончить работу за час. Можешь провести всё завтра утро на кухне, чтобы наверстать.

— Джин сказала, что будет ждать меня, — ответил он, и я был рад, что у него есть такой хороший стимул выполнять свою тяжёлую работу.

— Прощай, Джо, — сказала госпожа Уэйнфлет, тёпло пожимая руку этого доброго парня. — Передай мои любезные приветы твоим хозяйкам и Джейн. Скажи, как я благодарна.

— Прощайте, госпожа, — просто сказал он, — и да благословит вас Бог. — Так, чтобы только я мог его слышать, он добавил: «Берегите её хорошо, мастер Нолл. Джин сильно в неё влюблён и не захочет видеть меня, если с ней что-нибудь случится».

Я сжал его крепкую руку, передал ему своё прощальное сообщение для дома, затем присел и оттолкнул лодку вниз по течению. Когда я отпустил её и она скрылась в темноте, я почувствовал, что последняя связь со старой жизнью разорвалась. Затем, когда я встал, кто-то положил руку мне на плечо, и я почувствовал, как каждая клеточка моего тела оживает от этой сладкой связи с новой жизнью.

ГЛАВА V
ДРЕВНИЙ ДОМ

Я нашла госпожу Тонкс в её маленькой комнате сзади дома — там днём она изготавливала зелье «женись скорее», а ночью спала. В её коттедже была ещё одна комната, которая служила одновременно магазином и жилой комнатой; она выходила на узкую улочку, которая резко сворачивала от главной улицы у моста, следуя изгибу стен. К тому времени, как я вернулась вместе с госпожой Уэйнфлет, она уже закрыла окно магазина, потушила свечи и раздула огонь до яркого пламени.

Госпожа Тонкс была старой, сморщенной маленькой женщиной; она была настолько маленького роста, что едва не можно было считать её карликом. У неё была горбатая спина, и она была невероятно уродлива. В не таких уж далёких временах её, безусловно, сожгли бы как ведьму, и многие считали, что она сговорилась с дьяволом. Но на самом деле она была весёлой, болтливой и добросердечной женщиной, на которую я могла положиться в этот трудный момент.

— Госпожа Тонкс, — сказала я, — я хочу, чтобы вы предоставили этой леди укрытие на ночь.
— Конечно, — весело ответила маленькая женщина. — К счастью, мне удалось отогнать солдат. В каждом доме в городе полно солдат, а мэр совершенно не знает, как всех их разместить. Думаю, сюда приходило около двадцати солдат — по одному, по двое, по трое. Когда я смело подошла к ним и спросила: «Хотите зелье „женись скорее“?», они убежали, как напуганные кролики. Конечно, такая прекрасная леди, как вы, вряд ли поверит, но для одинокой женщины, уродливой до такой степени, что её крем может завести, а тело — искривлённым, это настоящий спасение.
— Я определённо захочу зелье „женись скорее“, — сказала госпожа Уэйнфлет, умело избегая неловкого вывода из этих слов, — ведь мастер Уитман описал его так, что у меня слюнки текут. И хотя вы не хотите принимать солдат, я знаю, что вы окажете помощь дочери солдата.

— Мне следовало бы подружиться с дьявольской матерью, прошу прощения у вас, если мастер Уитман привел её сюда. Я — небольшая, одинокая, уродливая женщина, но мастер Нолл всегда был рядом со мной. Эти парни, проклятье им, постоянно крали у мастера Добсона его сладости и пряники, хотя он и стал главой города, хотя позже у него появились гораздо более важные должности, но они никогда не крали вещи типа „женись скорее“, по крайней мере, во времена мастера Нолла. Но теперь его нет, а я уже не такая ловкая, как раньше. Иисус, помоги мне, как же он умел драться! Он заставлял моё сердце биться чаще, приходя сюда весь в крови и грязи, чтобы умыться перед тем, как уйти домой. Но снимите свои вещи и чувствуйте себя как дома.

— Боюсь, что в моё отсутствие вы услышите слишком подробный и правдивый рассказ обо мне, госпожа, — сказала я. — Вероятно, придут солдаты, но вы можете попросить миссис Тонкс разобраться с ними. Тем не менее, пожалуйста, снимите свою куртку и шляпу и наденьте мамин домино. Это просто и по-деревенски, и вам нужно натянуть капюшон на голову, ведь если вашу причёску уже описали, а какой-нибудь солдат, который придёт, слышал об этом, он просто обязан заметить её, даже если будет слепым.

— Да, это ужасно, — сказала она с забавной кротостью.

— Действительно ужасно, госпожа, — серьёзно ответила я, — настолько, что вся Англия не сравнится с этим. Поэтому вам нужно спрятать её, чтобы она не шокировала какого-нибудь бедного солдата, который придёт искать жильё и найдёт её.

Она сняла шляпу, собираясь выполнить мою просьбу, и стали видны её удивительные жёлтые волосы, спираль за спиралью. «Иисус, помоги мне», — тихо сказала маленькая Мэри-Ми-Квик, — «задняя часть её головы похожа на урожайную луну. Если тот же Бог, который создал её, создал и меня, мы начнём жизнь в раю с ссоры, вот всё, что я хочу сказать».

Я улыбнулась этой странной самонадеянности маленькой женщины, в которой не было неуважения к Богу, только благоговение перед Его творением. «Ну что ж, миссис Тонкс, — сказала я, — я оставляю эту госпожу на вашу заботу на некоторое время, пока я иду в город к мастеру Добсону. Я могу отсутствовать довольно долго, так что принесите нам ужин. Любая еда подойдёт».

— Любая еда, которая у меня есть? — презрительно переспросила она. — У меня есть один из тех кроликов, которые вы прислали мне в прошлый день рынка от того негодяя Джо Брэггса, но Джо — хороший парень... — здесь её голос смягчился, и госпожа улыбнулась в знак согласия — ...и

Этот мороз сохранил его сладким, как орех. Если вы не слишком голодны и можете подождать, я приготовлю вам рагу из кролика.

— Рагу из кролика? Я подожду, и уверена, что миссис Уэйнфлет тоже подождёт, — сказала я.

— А пока я буду довольствоваться «женись скорее», — ответила она, смеясь.

— Тогда я оставляю вас в надёжных руках и надеюсь вернуться с радостными новостями, — сказал я, глубоко поклонившись, и отправился выполнять своё поручение.

Я повернул налево, и через пятьдесят шагов оказался на главной улице. По мосту проезжали пушки и колонна повозок; их сопровождала группа драгун и толпа шумных юношей и девушек. Несмотря на позднее время и холод, главная улица была переполнена людьми, как в солнечный полдень. Большинство магазинов, особенно тех, что торговали продуктами, были открыты, и в них собрались громко разговаривающие покупатели; каждый паб превратился в настоящий ад. Улица была забита жителями города и солдатами; мерцали фонари, пылали факелы; в воздухе царили ругань, шутки, выходки и балаганство.

Я пробирался к рыночной площади. Здесь стояло около дюжины пушек, а привязано было не менее ста лошадей. На каждом углу горели огромные костры. Ратуша сияла светом, и, по словам прохожих, мэр и совет заседали с полудня. Сейчас ходили слухи, что Стюарт с пятьюдесятью тысячами горцев — диких людей, которые разрезали женщин на части ради забавы и жарили детей в пищу — разграбил Манчестер и теперь двигается на юг, неся с собой ад и разрушения. Даже если бы доля правды в этих слухах составляла лишь стоимость, у достопочтенного мэра было бы немало работы, ведь город был настолько слаб, что пал бы даже под обстрелом репы.

Я встал на ступенях ратуши, чтобы осмотреть происходящее и собраться с мыслями. И тут мне повезло: кто же ещё спускался по ступеням, как не Джек Добсон? Теперь мне не было нужды завидовать ему, ведь у меня была работа лучше его, но даже если бы царило то настроение, что было в полдень, оно исчезло бы под воздействием его тёплого приветствия.

— Нолл, черт возьми, Нолл! — воскликнул он, радостно сжимая мою руку. — Рад видеть тебя, хулиган; я думал, ты уселся в своей палатке и унываешь… знаешь, о ком я, тот парень, о котором постоянно болтал старик Блоггс.

— Ифигения, — сказала я.

— Это был он? — весело спросил он. — Ну что ж, теперь я тебя нашёл. Пойдём в дом. У меня есть для тебя больше новостей, чем во всём твоём глупом Вергилии, и это всё настоящее, честное, живое. Оттого-то мне и подходит. Пойдём, Нолл. Лорд Броктон ужинает у отца, Снид тоже там, и ещё много кто. Ты услышишь все новости. Броктон — зверь, и я рад, что я офицер, пусть даже всего лишь капрал в его проклятых драгунах. Думаю, скоро в мире станет на одного зверя меньше.

— Что он сделал, что тебя так разозлило?

— Слушай, Нолл, — ответил он, — Кейт сегодня днём выглядела очень мило. Я был рад, что она пришла проводить меня на войну. У меня было с ней всего несколько минут разговора. Броктон постоянно находил мне какую-нибудь работу, проклятье, но она действительно выглядела мило.

— Ладно, если так. Забудем про нашу Кейт.

— Забудь про свою Кейт, варвар, одноглазый антропофоб! О, Нолл, старый друг… — в его голосе прозвучала нотка боли, когда он потащил меня в вход рядом с лавкой старика Комфита, — теперь она твоя Кейт, но если я вернусь, я хочу, чтобы она была и моей Кейт. Не говори ей ни слова, Нолл, если только я не вернусь… у войны есть свои риски, Нолл, и я готов принять их все… но если я не вернусь, Нолл, просто скажи Кейт, что я любил её.

Группа горожан пробежала мимо входа, и их факелы осветили его молодое, юношеское лицо, сияющее энтузиазмом войны и любви. Я сжала его руку, и мы посмотрели друг другу в глаза.

— Я рада это сказать тебе, Нолл.

— Я рад это слышать, Джек. Вернись ради Кейт.

Добрый парень был полон радости от смысла моих слов, и мы продолжили подниматься вверх, намереваясь сделать остановку там, где можно было бы спокойно поговорить. Но прежде чем мы вышли из света факелов, он остановил меня, пристально посмотрел на меня и сказал: «Старик Нолл, у тебя теперь в голове больше знаний, чем у Вергилия». Это подтвердило мои подозрения, что мастер Джек Добсон узнал гораздо больше, чем я. «Фермерство», — сказал я. «Расскажи мне, почему Броктон — зверь».

«Он считает каждую красивую женщину бабочкой, которую можно раздавить своими грязными пальцами, чтобы уничтожить её красоту. Но если он произнесет какое-нибудь имя вслух, то ли он, либо я захотим поймать этого перевозчика. Как его зовут?»

«Харон», — ответил я, забыв подразнить его.

«Вот он, Харон. Уверен, на этот раз ты прав. Я не был уверен насчет того мрачного старика в палатке. Я всегда думал, что это Ифи-кто-то убил его… Что-то вроде истории об Авраме и Исааке, только без конца… Но, конечно, ты прав».

«А к какому роду войск ты принадлежишь?» — спросил я.

«Мне поручили командовать этими людьми, Нолл. Их около двухсот — никчемные люди, не стоящие даже пороха и пуль; они едва умеют обращаться с оружием. Еще около двухсот более хороших людей собираются вместе или находятся в окрестностях Личфилда. Снид — отличный парень. Мы жеребьевали места, и в бою он будет возглавлять этих простаков, а я буду следовать за ним, гоняя мусор Лондона в линию огня. Проклятье им! Но я обязательно их накажу. Есть еще майор Тиксалл — майор, черт возьми! Коварный убийца с лицом цвета свиных печенок. Зачем он стал майором, только Броктон и дьявол знают. Единственное хорошее — у нас есть первоклассный инструктор по тактике. Он льстец Броктона, и поэтому он мне не нравится, но, должен признать, он действительно разбирается в своем деле».

«Человек с большой головой и ртом, тянущимся до левого уха?» — спросил я, воспользовавшись возможностью.

«Откуда ты знаешь?» — удивленно спросил Джек.

Сегодня днем он искал в Хэньярдсе шпионку-якобитку, женщину. Но он её не нашёл — она каким-то образом ускользнула от него. Я узнал от болтливца, что вы поймали её отца. Что вы с ним сделали? Он уже стал пищей для ворон?

— Нет, по какой-то причине, которая мне остаётся загадкой, Броктон отправил его с фургоном.

— Здесь?

— Нет, дальше. Их приказ — сегодня двигаться в Стоун, а завтра — в Ньюкасл. Они должны связаться с врагом там. Конечно, неизвестно, с какой стороны они придут, и если они придут сюда, Нолл, запомни: мы совершили ошибку. Нам следовало ждать их в Милфорде. Мы могли бы разнести их вдребезги с вершин холмов задолго до того, как они смогли бы добраться до нас.

Наш разговор привёл нас в переулок, где находился боковой вход в прекрасный старый деревянный дом мастера Добсона — гордость города, известный там как «Древний великий дом». Он стоял на главной улице города, ведущей от моста к рынку. На мгновение я засомневался: ведь я уже получил самые важные новости, но я вышел всего на недолго, суп из кролика ещё не будет готов, госпожа Уэйнфлет в безопасности и комфорте и, возможно, предпочтёт побыть одна; к тому же существовала возможность узнать что-то ещё. Поэтому я решил, что будет разумно принять приглашение Джека. Я последовал за ним в гостиную. Здесь я выразил должное уважение пышнотелой госпоже Добсон и госпоже Присцилле Добсон, старшей сестре Джека — женщине с тонкой талией, постоянно кланяющейся и флиртующей по лондонской моде, как она себе это представляла. У меня уже болела спина от постоянных поклонов, прежде чем мы успели выпить чай, который госпожа Добсон заварила, чтобы восстановить силы после трудов хозяйки. Наконец я вырвался вслед за Джеком, и мы поднялись в величественную комнату с бочкообразной крышей, где собрались важные люди.

Вокруг огромного костра из брёвен, в форме подковы, за небольшим столиком, заставленным графинами и бокалами между каждой парой, сидели десяток мужчин, попивая вино. Конечно, там был и мастер Добсон; его худое тело дрожало от...

Важность этого места заключалась в том, что оно находилось в центре зала, напротив камина; оттуда он мог одновременно наблюдать за всеми своими гостями и побуждать их продолжать пир.

— Мой сын возвращается, милорд, — сказал он, — с новостями от уважаемого мэра. Он привел с собой достойного человека, мастера Уитмана, который…

— Из Хэньярдс, сударь, — прошептал я раздраженно.

— Ах да, — поправился он, — мастер Уитман из Хэньярдс, верный подданный Его Величества.

— Лучший друг и самый сильный боец во всем Стаффордшире, — добавил Джек с энтузиазмом.

Я вошел в круг и поклонился всем присутствующим, а затем еще ниже — моему лорду Броктону, который сидел рядом с камином, занимая почетное и удобное место. Он был на несколько лет старше меня, но еще не достиг тридцати лет; красив, как бог, созданный Фидием, но уже из-за выпивки и порока предназначенный для проклятия. Он сидел там, будучи идолом этой компании, поклоняющейся лордам. Единственное свободное место было слева от него — это было место Джека, завоеванное благодаря гинеям его отца; оно оставалось свободным во время его отсутствия. Этот добрый парень, хотя его отец бросил на меня строгий взгляд, жестом пригласил меня сесть туда и принес стакан, налив мне вина. Когда я шагнул вперед, лорд любезно обратился ко мне:

— Ах, мастер Уитман из Хэньярдс… — в его голосе слышалась насмешка, — хорошо, что я вижу вас здесь; иначе, клянусь Его Величеством, мы бы забрали у вас еще те пятьсот акров. — Он выпил глоток вина и добавил: — Или, может быть, компенсацию, мастер Уитман, компенсацию.

Когда я вошел прямо в центр группы, я встретился взглядом с Джеком. К моему удивлению, его глаза светились гневом. Разве он не думал, что я смогу о себе позаботиться? Джек становился все более загадочным, но я предположил, что, поскольку я был братом Кейт, он проявлял необычайный интерес к моему благополучию. Что касается меня, то я чувствовал себя вполне комфортно и спокойно ответил: «Что касается…»

— По правде говоря, милорд, я явно выбрал свою сторону из-за хорошо известных склонностей семьи вашего величества.

Целую минуту в комнате не было слышно ничего, кроме треска и шипения огня. Это происходило не из-за того, что я сказал — хотя никто из присутствующих, тем более он сам, не мог быть настолько глуп, чтобы это неправильно понять, — а из-за того, какое впечатление это произвело на него. Раньше, как и сейчас, кровь лилась рекой по куда менее серьезным поводам, и Броктон, несмотря на все свои недостатки, был отважным бойцом. Однако на этот раз его пальцы не потянулись к рукояти меча, а забарахтались с пустым бокалом; его лицо побледнело, как пепел у его ног. Наконец он немного пришел в себя.

— Лояльные склонности моей семьи хорошо известны всем, — сказал он.

— А также её стремление извлекать из них выгоду, — холодно возразил я и сел рядом с ним.

Прямо напротив меня сидел настоятель — грубый, тупоголовый невежда с лицом, похожим на мешок; у него были щеки, как у свиньи, и подбородок, как у быка. Природа предназначала его для работы мясника, но, будучи побочным продуктом великого рода, проницательный покровитель направил его на путь епископства. Голосом, хриплым от эмоций и вина, он сказал:

— Разве не обязан милосердный король вознаградить столь верную службу, как та, что оказали благородный граф Риджли и милорд Броктон?

— Безусловно, ваше преосвященство, — быстро ответил я, — а также другие тоже. И если, как это вполне возможно, горцы оставили после себя одну-две вакантные должности деканов, я надеюсь, что ваша верная служба и пастырская деятельность получат соответствующее вознаграждение.

Тут Джек пододвинул ещё один стул, и я освободил место, чтобы он мог сесть рядом с Броктоном; вскоре он начал тихо, с нетерпением, рассказывать ему о результатах своего визита в ратушу. Остальные продолжили прерванный разговор, что дало мне возможность рассмотреть присутствующих.

Не могло быть никаких сомнений относительно человека слева от меня. Его злобное, покрытое прыщами лицо указывало на то, что это майор Тиксалл; дрожь миссис Маргарет легко объяснялась. Он повернулся ко мне спиной и заговорил с другим офицером.

До сих пор он находился лишь в ученичестве в той же игре. Рядом были ещё два офицера совершенно иного типа, а того, кто улыбнулся мне глазами, я принял за сэра Ральфа Снида — молодого баронета из Стаффордшира с высокой репутацией. Затем появился мастер Добсон, разделявший военных и гражданских. Был там также торговец тканями и шёлком с лицом, напоминающим пятницу, мастер Оллвуд — странный человек здесь, ведь он был старшиной раскольнической общины в городе, поэтому держался особняком от своих единоверцев. Говорили, что его раскол не распространялся на заключение невыгодных сделок, и, без сомнения, на этот раз он общался с вельможами ради своего кошелька, а не ради долгих молитв. Другие горожане, имена которых я не знал или не мог вспомнить, разделяли диакона и настоятеля.

Последний человек в компании, сидевший напротив его светлости, был чужаком и, пожалуй, самым интересным человеком в комнате. Он немного отстранился, возможно, из-за жары от огня или чтобы как можно меньше слышать винные беседы своего единоверца. Если не считать того, что он определённо не был ни солдатом, ни священником, и, вероятно, не юристом, я ничего о нём сказать не мог. У него была огромная голова и решительное, умное лицо. Он не носил парику, а его волосы были седыми и коротко подстриженными. Я оценил его возраст в шестьдесят лет, но он казался сильным и энергичным. Он был одет в роскошную, но непритязательную одежду: серую куртку и брюки, светло-серый жилет на серебряных пуговицах и соответствующие чулки.

В ту ночь в любой компании в Стаффорде был только один предмет разговора. Что будет? Какая правда и суть в слухах, которые циркулировали повсюду? У мастера Добсона две противоположные точки зрения. Солдаты слева, конечно, были уверены, что принц Стюарт и его горцы будут отброшены. Горожане напротив также были убеждены в том, что до сих пор его не отбросили, а он продолжал двигаться вперёд, побеждая всех на своём пути.

Сэр Ральф настойчиво утверждал, что восстание безнадёжно. «От этого не уйти, сэр Ральф», — пропищал мастер Добсон, подводя итог для сомневающихся горожан; «между мятежниками и нами сегодня ночью нет ни тридцати миль, ни трёхсот человек, а вы до сих пор только…»

У меня в Стаффорде около двух тысяч человек. Я такой же верный человек, как и любой другой в Англии, но от этого не уйти.

— Никто и не хочет от этого уходить, мастер Добсон, — ответил сэр Ральф. — Любая группа людей с оружием в руках и умением им пользоваться может пройти гораздо дальше, чем прошли горцы, если на их пути не окажется других вооруженных людей. Марш принца Стюартов закончится, как только ему будут противостоять, а мы здесь, чтобы противостоять ему.

Мастер Добсон по-прежнему был мрачен. — Какие у вас люди? Неопытные ополченцы, молодые новобранцы и недавно сформированные драгуны составляют по крайней мере половину ваших войск в Стаффорде.

— Согласен, — сказал сэр Ральф, — но мы быстро приводим их в порядок, а завтра герцог придет за нами с регулярными войсками.

— Мой добрый сэр Ральф, — вставил торговец, — пятьдесят тысяч диких горцев прорвутся через Стаффорд так же легко, как будто это сыр из Чешира. Я боюсь самого худшего.

— Мой уважаемый сэр, — сказал его светлость, и в его мелодичном голосе я услышал звон гиней торговца, — вам нечего бояться. Ни палка, ни камень в Стаффорде не пострадают. Мы достаточно сильны, чтобы договориться.

— А миссис Оллвуд, — с усмешкой сказал священник, — избежит траты своих чар на какого-нибудь оборванного горца.

У жены торговца не было никаких чар, кроме тех, что есть у увядшего яблока, но здесь возникла возможность для раздора, и наш болтливый хозяин предотвратил это, обратившись к незнакомцу: — Что вы думаете, мастер Фрик, о том, как развиваются события?

— Я еще не сформировал мнение о том, что здесь может произойти, добрый мастер Добсон, — ответил он, — но в общем, я бы чувствовал себя гораздо спокойнее, если бы лошади герцога не были настолько измотаны.

В тоне, в котором были произнесены эти проницательные и разумные слова, чувствовалась явная нотка покровительства, и, как мне показалось, это было не притворством, а скорее...

Естественный тон, которым сильный человек обращается к слабому.

— Черт возьми, вы правы, сэр, — воскликнул Джек. — Девятнадцать из двадцати из них не смогли бы пройти ещё пять миль. Мне потребовался целый час, чтобы добраться с ними из Милфорда, хотя расстояние составляло менее пяти миль.

— Горцы преодолели бы его за меньше времени, — ответил мастер Фрик, — и это не поход, а гонка.

— Куда? — спросил Броктон.

— В Лондон, — был немедленный ответ. — Это сердце Англии, милорд. Если принц Чарльз попадёт туда, ему не придётся беспокоиться о Уэйде, который будет тянуть время позади, или о герцоге, который будет валяться там, внутри.

— Ваши слова легковесны, мастер Фрик, — сказал священник в пьяном состоянии, но с серьёзностью. — Надеюсь, в них нет предательских намерений.

При этих абсурдных словах я обернулся, чтобы взглянуть на Броктона и увидеть, какое впечатление произвело на него это прекрасное краткое описание ситуации. К моему удивлению, я увидел, что он значительно смотрит на майора с прыщавым лицом, и я понял, что что-то собирается произойти, и я оказался прав.

— Пусть Бог проклянёт этого человека, — грубо сказал майор. — Он что, говорит, что я валяюсь где-то внутри? — Он шатко встал, положив руку на меч, и направился к незнакомцу, крича: — Проклятье тебе! Я вонзу что-нибудь тебе в живот!

К моему совершенному удивлению, Броктон даже не попытался вмешаться. Джек тоже не мог этого сделать, потому что я стоял у него на пути. Его отец начал бессильно бормотать. Я вытянул ногу и с силой повалил майора на пол. Я схватил его за воротник, как кролика, и душил его, пока его лицо не стало почти чёрным. Затем я посадил его обратно в кресло, где он сидел, сжавшись, и тяжело дыша.

— Сэр, — сказал я ему очень вежливо, — вы устали от сегодняшних усилий. Но мне нравятся люди, которые защищают своего командира, и я желаю…

«Имею честь выпить за ваше здоровье». И я довольно улыбнулся ему, глядя в его маленькие свинячьи глаза.

Это положило конец неприятностям, которые мастер Фрик наблюдал с тихим весельем. Что касается меня, то я теперь спешил уйти, ведь я ничего не узнавал. Судьба благоволила мне: вошел слуга и что-то прошептал Броктону, после чего тот вышел из комнаты. Я воспользовался возможностью последовать за ним, отказавшись позволить Джеку идти со мной, и попрощался с ним, пожелав удачи. «Не забывайте о Кейт», — были его последние слова, произнесенные срочным шепотом, когда он отпустил мою руку и открыл дверь.

На лестничной площадке было несколько дверей, и я заметил, что одна из них была приоткрыта. Пройдя мимо щели света, я увидел сержанта драгун и остановился за дверью, чтобы прислушаться. Я услышал голос Броктона и разобрал слова: «Черт возьми, я все равно попробую. Возьмите лучшую лошадь, которая есть. Опасности нет, но скорость — это все». Он понизил голос до шепота, и на мгновение я ничего не расслышал. Затем, снова повысив голос, он сказал: «А теперь — ваша награда». Я услышал, как он собирается уходить, и молча, как летучая мышь в амбаре, выскочил вперед; через мгновение я уже был на шумной улице. Теперь меня ничто не удерживало, и через несколько минут я тихо поднял засов двери комнаты „Марри-ми-квик“, вошел внутрь и сразу заметил, что выражение лица госпожи Уэйнфлет указывало на новости.

— Ну что, милая мамочка, — сказал я госпоже Тонкс, — ужин — это самое прекрасное слово, которое я знаю.

— А кроличий суп уже почти готов, — ответила она и пошла в заднюю комнату, чтобы накрыть на стол.

— Тот человек с расщепленным лицом был здесь, — спокойно сказала госпожа Уэйнфлет. — Он пришел искать жилье, но госпожа Тонкс отпугнула его. В любом случае, он вскоре ушел.

— Он узнал вас как „Молл“ из Хэньярдс?

— Я абсолютно уверена, что нет. Я повернулась к нему спиной сразу, как только он вошел, и у меня был надет капюшон. К тому же я не произнесла ни слова. Мама Тонкс сказала, что…

Я остановился здесь на ночь, потому что в доме моего отца было полно солдат. Она сказала, что не может и не захочет иметь солдата здесь, пусть даже ради всех почтенных мэров Англии. Меня очень рассмешил способ, которым она выгнала его обратно к двери.

Маленькая женщина вбежала, чтобы приготовить ужин. Она была полна радости. «Ещё десять-пятнадцать минут, прежде чем будет готов бульон из кролика. Госпожа, наверное, уже рассказала вам о том уродливом человеке, мастер Оливер. Я быстро его вывела. У него была голова, полная рта, как у трески. Я скоро вернусь. Думаю, вы оба голодны».

Она снова ушла, и мы снова продолжили разговор. Я хотел узнать, сможет ли она пролить свет на то, как Броктон обращался с её отцом. Его поведение казалось мне совершенно непонятным. К тому же было очевидно его сговор с майором Тиксаллом по поводу нападения последнего на мастера Фрика. Кто был этот незнакомец и почему он вызвал враждебность Броктона? Передо мной стояла целая серия загадок, требующих решения. Но прежде чем я смог начать разговор, нас снова прервали. Замок щелкнул, дверь открылась, и вошел мой лорд Броктон.

ГЛАВА VI
МОЙ ГОСПОДИН БРОКТОН

Я был так же неопытен в действиях, как гусятенок в возрасте часа — в воде; эта ироничная перечеркивание всех моих планов оставило меня беспомощным. Самый последний человек, которого я хотел видеть рядом с миссис Уэйнфлет, оказался здесь: его перьевая шляпа свисала до пола, на красивом лице читалась победа, а тон его голоса был непринуждённым и ленивым. Более удивительным, чем само его присутствие, были его манеры и поведение. В доме мастера Добсона одно моё невзначай сказанное слово свело его с ума. Здесь же его уверенность была настолько велика, что она парализовала меня от страха.

— Мой сержант, мадам, — начал он, — весьма разборчивый судья, ведь он видел красавиц из половины европейских столиц, сказал мне ожидать приза… Но вот этот приз. Мастер Уитман, говорят, вы не так хорошо разбираетесь в скоте, как Тёрнип Тауншенд, но, позвольте сказать, вы гораздо лучше разбираетесь в женщинах. Я понимаю, что вы всё знаете. В любом случае и земля, и компенсация достанутся мне. А вы, дорогая Маргарет, хотя я и не понимаю, зачем ваша гордость привела вас сюда одну с моим другом-фермером, мне вряд ли нужно говорить, что ваш преданный слуга приветствует вас с полной смиренностью.

Опять его шляпа издевательски изогнулась в воздухе. Он снова надел её на голову, вытащил рапиру, быстрыми движениями запястья провёл её по воздуху, пока она не зазвенела, затем направил её на меня, словно язык змеи, и сказал:
— Сидите спокойно, фермер Уитман, сидите спокойно. Если пошевелите хотя бы рукой, я выплюну вас, как жаворонка на шпажке. Ну так, малыш, так!

Презрение в его словах разожгло гнев в моей душе, но я ни слова не сказал и не пошевелился. Он продолжил, обращаясь к ней, но с холодными, насмешливыми глазами, устремлёнными на меня:
— Видите ли, дорогая Маргарет, как кровь простолюдина влияет на его настроение. Ваш рыцарь-турнепс замирает при виде стали.

По крайней мере, отчасти он говорил правду. Я редко видел обнажённый меч, кроме нашего изношенного и бесполезного реликта от храброго «Ударь и не жалей», и никогда раньше не сидел под остриём меча, действительно направленного на меня. Это легко…

Обвинять меня… В глубине души я тоже винила и проклинала себя, сидя безпомощно там. Я очень хотела помочь ей, ведь наступил момент её крайней нужды, но я понимала, что не смогу быть полезной с дырой в сердце. Он без сомнения имел надо мной власть, пока видел меня. Нет, как бы это ни было мучительно, не оставалось ничего другого, как ждать развития событий. Возможно, что-то отвлечёт его внимание. Мне нужен был всего лишь один момент — я сидела там, молясь об этом и готовясь к нему. Тем временем происходящее, разговоры и она сама вызывали у меня большой интерес.

Коттедж «Выходи за меня здесь же!» не был ни лачугой ни по размерам, ни по убранству. Броктон стоял спиной к комоду. Слева от него была входная дверь, а справа, между ним и миссис Уэйнфлет, — дверь в перегородке, ведущая в заднюю комнату, где сейчас подавали рагу из кролика. Мы с мадам сидели по обе стороны большого камина; небольшой круглый столик, придвинутый ближе к огню для удобства, был завален посудой для ужина, но между нами всё равно оставалось достаточно места для действий. Когда Броктон направил на меня свой рапир, острие находилось примерно в трёх футах от моей груди, и он мог контролировать каждое моё движение.

А миссис Уэйнфлет… Днём, у моста, я заметила, что опасность для её отца глубоко тронула её сердце, но опасность для неё самой совсем не беспокоила её. Теперь, глядя на неё, я не увидела на её лице страха — оно было спокойным, как у святого на картине. Но я видела на нём вопросы, и понимала, что они касаются меня. Её большие голубые глаза, казалось, говорили: «Неужели я опираюсь на сломанную тростинку?» Поймав мой взгляд, она повернулась к Броктону, а я стиснула зубы и прислушивалась.

— Значит, ваша светлость нашла меня! — сказала она легко и непринуждённо. — Как же мал мир, если в нём нет места, чтобы я смогла избежать вас!

— Скорее скажите, дорогая госпожа, что моя любовь неизменно влечёт меня к вам.

— Я думала, что у вас есть ещё какая-то причина для прихода сюда сегодня вечером.

— Маргарет, поверь мне, я в отчаянии, — сказал он; мне показалось, что в его словах было немало насмешки.

— Настолько в отчаянии, что вы пренебрегаете своим самым основным долгом офицера, лишь бы, если удастся, соблазнить какую-то девушку из простого народа, о которой услышали случайно. Его светлость Камберленд будет рад услышать о такой преданности.

— Разве вы не хотите меня выслушать, Маргарет? Вы же знаете, что я вас люблю.

— Даже если бы вы предложили мне единственный вид любви, который может проявить порядочный человек, я бы всё равно отказалась. Ваша репутация, характер и личность — всё это мне крайне неприятно. То, что вы думаете, будто у вас есть хоть малейший шанс на успех, — это оскорбление, за которое, будь я мужчиной, вы бы серьёзно заплатили.

— Напротив, дорогая Маргарет, — ответил он самым мягким тоном, явно пытаясь изменить тон разговора в более благоприятное русло, — я думаю, что шансы совсем не малы.

— Ваши предположения меня не интересуют, — холодно ответила она.

— У каждой женщины есть своя цена, если можно использовать выражение покойного сэра Роберта, и я могу заплатить вашу. Простите мою прямоту, Маргарет. Было бы непростительно, если бы мы были не вдвоём. Тот пастух скота, по-моему, вряд ли можно считать слушателем — ведь его уже по сути считают мятежником.

После долгого молчания, настолько долгого, что я пыталась найти для него объяснение, она спросила:

— Вы имеете в виду моего отца?

В её голосе прозвучала дрожь, которую никак не могла скрыть вся её смелость.

— Именно, Маргарет, вашего дорогого отца.

— В такие времена, без сомнения, ваше действие по аресту его можно считать законным, но, к счастью, потребуются какие-то доказательства, а у вас их нет. Дело в том, что в своём преданном энтузиазме вы поступили слишком рано.

— Я думал, что твои девичьи инстинкты пробудятся, — ответил он, открыто насмехаясь, увидев свое преимущество. — Они спали дольше, чем я ожидал. Поверь мне, Маргарет, ради собственных целей я поступил как раз в подходящее время, и тебе лучше отказаться от своих беспочвенных надежд на будущее. Судьба твоего отца предрешена, если я действовать, ведь я могу вызвать свидетеля — ты помнишь майора Тиксала, пьяницу, но хитрого человека, — чьи показания достаточны, чтобы повесить его пятьдесят раз. То, приведу ли я их или нет, зависит, как я уже говорил, от степени твоей привязанности к нему.

— Я найду способ спасти своего отца, милорд, когда наступит время. А теперь, возможно, сыграв свою последнюю карту, вы позволите мне уйти.

— Моя дорогая Маргарет, — холодно ответил он, — твоя невинность поражает меня. Моя последняя карта! Вовсе нет, милая королева. Ты — моя последняя карта.

— Я? Как это?

— Ты тоже мятежница, если можно так сказать, и опасная для контроля. Вот тебе выбор: приди туда, где тебя ждет любовь, или иди туда, где тебя ждет виселица.

— А если бы я смогла забыть свою природу до такой степени, чтобы прийти туда, где меня ждет любовь вашего рода, любовь простого зверя, вы бы забыли обо всем?

— Обо всем, Маргарет.

— Включая ваш долг перед своим королем?

— Конечно. Нет ничего, чего бы я не сделал или не оставил без внимания по твоей просьбе ради твоей красоты.

— Вы льстите мне, милорд, гораздо больше, чем я заслуживаю. А теперь, если вы извините меня, — она встала при этих словах, бледная и решительная, как смерть, — я пойду и сдамся какому-нибудь ответственному офицеру и расскажу ему о вашем поведении.

— Он не поверит тебе, милая Маргарет.

— Вы забываете, милорд, что у меня есть свидетель. — Впервые во время разговора она посмотрела на меня.

— Он не окажется там в качестве свидетеля, Маргарет. Наверное, вы считаете, что я достаточно умен, чтобы предотвратить это. Продолжайте сидеть спокойно, фермер Оливер. Поверьте, я рад видеть ваш интерес. Это действительно сложная задача — обращаться с женщиной, и если бы вам только удалось избежать повешения, чего, конечно, не произойдёт, возможно, сегодня вечером вы бы научились ценной lekcii искусства обращения с женщинами. Это искусство, сэр, великое и загадочное, и я считаю себя неким мастером в нём.

Всё это время он не сводил со мной глаз, а острие его рапиры было готово к любому моему движению. Мне было очень больно слышать, как он так унижает эту благородную женщину, торгуясь за её честь так же легкомысленно, как продавщица торгует цыплёнком. Что она чувствовала, я мог определить по смертельной бледности её лица и крепкой хватке, с которой она сдерживала себя. Она снова опустилась в кресло и закрыла лицо руками. Он лишь улыбнулся, словно предвидя приятную победу. Я сидел неподвижно и молча, не отводя глаз от него, молясь и ожидая своего шанса.

Она подняла голову и снова заговорила: — Если бы я вас не знала, милорд, я бы умоляла вас. Вы говорите, что в моих руках жизни двух человек, и есть… — она замолчала, — …только один способ… — ещё одна ужасная пауза, — …спасти их.

— Вы хотите, чтобы я отказался от пятисот акров земли? — весело спросил он.

— Да, — едва слышно прошептала она.

— Это значит отказаться от пятисот акров земли, каждый из которых мой отец оценивает очень высоко, поверьте мне. Но, боже мой, Маргарет, вы даже за это не стоите дорого. Убирайтесь домой, фермер Уитман, и не будьте таким дураком, чтобы снова играть роль бунтаря.

Я сидел неподвижно и молча. Разговоры были бесполезны, а действовать ещё нельзя было. Нужно было как-то отвлечь его внимание от того острого взгляда мастера меча. На небесах был Бог, и суп из кролика скоро будет готов. Было бесполезно пытаться насильно изменить ситуацию. А что касается его насмешек, то это было всего лишь подготовка к атаке. Поэтому я просто сидел, как камень.

— Иди, мастер Уитман, — слабо попросила она, но я даже не обернулся, чтобы посмотреть на неё. Моё сердце бешено колотилось о ребра, нервы покалывали, а мышцы непроизвольно напрягались, готовые к прыжку.

— Эти простаки такие тупые и безжизненные, Маргарет. Он не может понять нашего нетерпения, — сказал я. Краем глаза я увидел, как от этого жестокого оскорбления её лицо покраснело до самых корней волос. — Убирайся, парень, — добавил он ко мне, — иначе проткну кожу твоего быка. — Он вытянул рапиру, подчеркивая свою угрозу. Ничто не смогло меня заставить пошевелиться. Мои глаза были прикованы к нему.

В этот момент дверь справа от него открылась, и появилась маленькая госпожа Мэри-ми-квик с нашим ужином. Она увидела меч, направленный на грудь единственного человека на свете, которого любила всем пылом своего честного, женского сердца. Эта картина свела её с ума. С пронзительным криком она рухнула на пол, а котлета из кролика выпала у неё из рук и громко упала у его ног. Это стало слишком для его опьяневших от вина нервов. Его глаза закатились, тело обмякло, а кончик рапиры опустился к полу. Бог дал мне второй шанс.

Я бросился на него, не прямо, а немного слева. Он пришёл в себя, но, ожидая прямой атаки, резко выстрелил по линии моего прыжка. Его клинок пронзил пространство между моим пальто и жилетом, а рукоять сильно ударила меня по ребрам. Теперь он был моим.

Я с силой ударил его в сердце и по поясу, лишив его дыхания. Он хватал ртом воздух, как утопающий. Теперь он не мог позвать на помощь, и я быстро, с радостью и улыбкой добил его. Его дрожащие пальцы теребили пояс, словно пытаясь найти пистолет. Не найдя его, он больше не пытался защититься и закрыл лицо руками, чтобы увернуться от моих ударов. Но я ударил его с такой силой по незащищённым вискам, что он ослабел и опустил руки. Его ужасное, окровавленное лицо повернулось вверх, а затуманенные глаза молили о милосердии, которое он только что отказал ей. Это была попытка одного зверя умолить другого — тщетная. Последний удар по челюсти, от которого его зубы сжались, как от выстрела пистолета, и который чуть не оторвал голову от плеч, свалил его без сознания на пол.

Его рапира висела на подоле моего пальто — настолько близко была я к верной и внезапной смерти. Я вытащил её и бросил на пол рядом с ним. — Желаю…

— Мадам, — сказал я, протягивая руку за маминым плащом, — мы бы могли спасти рагу из кролика.
— Он мертв? — прошептала она с белыми губами, подойдя ближе и с трепетом глядя на него встревоженными глазами.
— Удачи у нас не было, — ответил я. — Возможно, через пять минут он придет в себя, но этого достаточно; бедная малышка Мэри-Ми-Квик придется самой справляться. Я помог ей надеть плащ, натянул капюшон на ее прекрасные волосы и взял свою шляпу.
— Ну что ж, госпожа Уэйнфлет, — сказал я, — северная часть Стаффордшира лежит прямо перед нами, и чем скорее мы от нее уйдем, тем лучше. С этими словами я повел ее к двери, аккуратно закрыл ее за собой и вышел на улицу.

Небольшое пояснение поможет лучше понять наши дальнейшие действия. Восточная часть Стаффорда имеет приблизительно форму дуги. Главная улица представляет собой прямую линию, а лес — это изгиб стены, которая теперь в основном разрушена; именно по этой линии проходила улица, по которой мы шли, примерно в пятидесяти ярдах от южного конца этой линии. Большой палец стрелка обозначает рыночную площадь, а стрела — направление улицы, ведущей к восточным воротам.

Ни одна кошка в городе не знала его лучше меня и не могла передвигаться по нему лучше меня в темноте. Действительно, наша единственная опасность исходила от луны, но, к счастью, она еще не поднялась слишком высоко. Госпожа Уэйнфлет положила свою руку на мою, и мы повернули направо, подальше от шумной и переполненной людьми главной улицы. Мы прошли мимо пивной, полной посетителей; среди них, хорошо видимый с улицы, был Пиппин Пэт — ирландец с такой огромной головой, что стал знаменитостью на многие мили вокруг. Он напился до беспамятства, и, как это и подобает такому случаю, его превратили в шотландца: сняли с него брюки и натерли его голову краской. Он выглядел довольно жалко, но главное — он привлек огромную толпу. Я обрадовался, увидев его, ведь это означало, что ворота двора его хозяина, находившиеся в полусотне ярдов впереди, будут открыты. Это позволит нам избежать долгого объезда и снизит риск быть замеченными.

Добравшись до ворот кожевенной мануфактуры, я попробовал дверцу. Она была незаперта, как я и ожидал, и вскоре мы оказались в тишине и полумраке двора. Дальняя сторона двора была отделена низкой каменной стеной от конца тупиковой улицы, ведущей на Истгейт-стрит. Я безопасно провел свою спутницу вдоль краев ям для обработки кожи, и, добравшись до стены, без лишних слов поднял её на неё. Когда она сидела там, луч лунного света осветил её прекрасное, храброе лицо. Я на мгновение любовался им, а затем собрался перепрыгнуть через стену, чтобы помочь ей перебраться на другую сторону, но она остановила меня, положив руки мне на плечи.

— Я не пойду дальше, мастер Уитман, — сказала она тихим, взволнованным голосом, — пока вы не простите меня.

— Простить вас? — воскликнул я в изумлении. — Простить вас? За что?

— За то, что плохо о вас думала. Я считала, что вы боитесь Броктона. Только после вашего поступка, когда вы так ловко справились с его оскорблениями, я поняла, насколько умно и благородно вы вели себя, предвидя точный момент, когда сможете взять над ним верх. Мое единственное объяснение — я не претендую на оправдание — заключается в том, что этот чудовищный Броктон мешает мне хорошо относиться к кому-либо. О, поверьте мне, мне стыдно, я в замешательстве и несчастна. Пожалуйста, простите меня!

— Мадам, — сказал я с улыбкой, — в следующий раз, когда буду играть роль рыцаря-искупителя, пусть Бог пошлет мне девушку, менее проницательную. Нет ничего, что нужно прощать. Простая правда в том, что я немного испугался. Но я новичок в таких делах и надеюсь стать лучше. — После паузы я встретился с её взглядом и добавил: — Когда мы продолжим путь.

— Испугались? — презрительно сказала она. — Вы, который безоружным прыгнул на лучшего мечника Лондона? Нет, не насмехайтесь надо мной, мастер Уитман, простите меня.

— Конечно, прощаю. Спасибо за ваши добрые слова. И у нас обоих есть кого простить.

Она сияюще улыбнулась: — Кого? И за что?

Я перепрыгнул через стену и обнял её, чтобы помочь спуститься.

«Выходи за меня замуж скорее, а то упадёт рагу из кролика».

ГЛАВА VII
Последствия потери моего Виргилия

Мы свернули в тупик и вышли на улицу, ведущую к Восточным воротам. По ней все еще ходило множество людей; ночь еще не развеяла ощущение новизны и волнения, вызванных прибытием армии. В маленьких домиках собрались солдаты, которые общались с местными жителями, у которых они разместились; все они кричали: «Пусть звенят кружки!» и другие громкие песни в промежутках между тостами. У самых Восточных ворот горел огонь; пикеты согревались у него, а вдоль улицы устало ползли повозки с багажом и боеприпасами. Было бесполезно надеяться пройти незамеченными, поэтому мы ворвались в толпу, пробрались мимо повозок и свернули налево, пока не дошли до более тихой улицы, ведущей к стене города.

Здесь каждый кирпич и камень казались знакомыми друзьями: небольшая гимназия располагалась у самой стены, прямо там, где главная улица проходила через старые Северные ворота города. Старик Блоггс жил в крошечном домике рядом со школой, с той стороны, что была противоположна воротам. В беспорядочной комнате, где старик проводил все свое время вне учебных часов, мерцали свечи; я не сомневался, что они бы погасли, если бы горцы разграбили город. Я повел их через небольшой дворик, отделенный от улицы деревянными перилами, аккуратно открыл дверь и вошел в темный коридор.

Дверь в кабинет была приоткрыта; мы заглянули внутрь. Там сидел знакомый старик: его зрение ослабло, плечи стали круглее, волосы — белее, а одежда — более потрепанной, чем раньше; он сидел, склонившись над огромным томом. Он читал вслух монотонным, пронзительным голосом. Это были латинские гекзаметры; даже его голос не мог скрыть всей музыкальности этих стихов. Слушая его, я понял, что в ту ночь старик специально выбрал текст, подходящий к случаю: он читал о падении Трои из второй части «Энеиды».

Я приложил пальцы к губам и прокрался вперед, за мной последовала миссис Уэйнфлет. В маленькой комнате сзади я прошептал: «Моя старая школа и учитель… Мы не будем беспокоить старика. Бедная Мэри-ми-Квик, возможно, будет страдать из-за нас, а старик Блоггс всегда сможет сослаться на то, что ничего о нас не знает. Он доволен падением Трои; он ничем не может нам помочь. Пусть остается в покое». Она кивнула в знак согласия, и я огляделся. Открыв шкаф, я нашёл половину хлеба, немного молока и кусок сыра. «Ешьте, — сказал я, — представьте, что это крольчий суп». Я заставил её выпить всё молоко, а хлеб и сыр разделил между нами. Тем временем Троя продолжала падать, и когда мы закончили наше скромное завтракание, я снова повёл её вперёд. Мы вышли на маленький двор за школой и оказались на игровой площадке, внешней границей которой была городская стена — высотой около двенадцати футов и в довольно хорошем состоянии. Многие поколения учеников вырезали на стене ряд больших углублений с обеих сторон, и благодаря долгой практике я мог быстро взбираться вверх и вниз, чтобы достать мяч или другой предмет, который упал. Начиная с моста у Хэнъярдс, миссис Уэйнфлет всегда действовала быстро и точно по моим указаниям. Рядом с ней я чувствовал себя грубияном, и на самом деле таковым и был. Насмешки Броктона о «деревенской крови» вдохновили меня на убийство, но в них была доля правды, которая ранила меня, как отравленный стрела. Но вот эта чудесная женщина — доверчивая, как ребёнок, и кроткая, как доярка. Моя работа была новой, но я иногда мечтал, что, получив шанс, смогу выполнять мужскую работу, имея для этого сильные руки и ноги. Однако мои мысли были ещё более новыми и не имели под собой основы из мечтаний. К тому же всё происходило так быстро, что у меня не было времени всё обдумать. У подножия той стены я знал лишь одно, да и то смутно: существуют мысли, которые делают мужскую работу единственным смыслом жизни. «Отдохните, мадам, — сказал я. — Вы хотите всё сразу, но нет нужды спешить». Она легко прислонилась к стене и огляделась, пытаясь разглядеть окружающее. Единственным результатом этого было то, что у неё сложилось впечатление…

Она была заперта, как крыса в ловушке, но с характерным равнодушием к себе она лишь сказала:

— И это была ваша школа?

— Много лет, семь и более.

Она помолчала некоторое время, а затем продолжила:

— Вы вели тихую жизнь, мастер Уитман?

— Ха, — подумал я, — она оценивает мою способность помочь ей, — и вслух, с горечью вспоминая, добавил: — Жизнь простолюдина, мадам.

— Вы много читали?

— Да, я люблю читать. Это помогает пережить длинные зимние ночи.

— И, наверное, вы наизусть знаете веселые поступки Робина Гуда и великолепные подвиги Клода Дюваля?

Я чувствовал её взгляд в темноте и жаждал солнца, чтобы увидеть синий блеск в её глазах.

— Никакой чепухи, конечно, — резко сказал я. Это было оскорбление для мастера Блоггса, который там, вдали, рассказывал о падении Трои, не говоря уже о добром старом священнике.

— Тогда что?

— Ливий и Цезарь и всякая такая вещь, но в основном Вергилий.

— Тогда это очень, очень интересно, — торжественно прошептала она.

Наверное, кровь простолюдина не должна течь, как вино, под мощным ритмом Вергилия, и я кисло спросил: — Что интересно, мадам? Старый Блоггс не может научить ничему, кроме латыни, и мне просто понравилось это изучать. Почему интересно?

— Правда, мастер Уитман, не интересно? Мы здесь, в узком дворе у подножия высокой стены. Я абсолютно уверена, что через пять минут я…

Её нужно перенести на другую сторону. И вы узнали это из произведений Вергилия?

“Прямо из произведений Вергилия, мадам. Стаффорд был нашим Троей, а это — его стена. Я проходил туда-обратно тысячи раз.”

Она с комическим видом оглядела темный двор и весело сказала: “Я не вижу никакого деревянного коня. Он должен быть там, я знаю. Мастер Драйден так говорит, а он всё знает о Вергилии.”

“Фьють”, — сказал я. “Если бы старик Блоггс вас услышал, он бы захотел избить вас до синяков.”

“Он не сможет этого сделать, ведь у меня снова есть дыхание”, — засмеялась она.

“Я рад этому. Позвольте мне объяснить. Здесь на стене есть лестница из уступов, расположенных поочередно слева и справа. Найдите их”. Она так и сделала, и я продолжил: “Расстояние между уступами составляет примерно три фута с каждой стороны. Я первым заберусь наверх и помогу вам подняться на последние уступы. Боюсь, юбки будут вам мешать”.

“Не очень, я их подниму”, — сказала она и тут же сделала это, закрепив края вокруг талии. Она также сняла свою длинную, неудобную юбку, и я взял её у неё.

“Смотрите за мной”, — сказал я, — “и следуйте за мной, когда я дам знак. Сначала я осмотрюсь”.

Я забрался наверх, цепляясь руками, так же легко, как и раньше. Я присел на вершину стены; к счастью, она находилась в тени школы. На небе я увидел отраженный свет огня у северных ворот — наверное, ещё один пост. Но за воротами были дома, которые были темными и тихими. Не было опасений, что нас кто-то увидит.

“Пошли!”, — прошептал я.

Она смело начала подниматься, с большой скоростью. Я расстелил юбку, чтобы использовать её в качестве опоры, затем протянул руку, чтобы помочь ей. Через мгновение она уже сидела на стене, словно на седле.

“Отлично для новичка”, — сказал я.

— И новичок в юбке, короткой юбке.

Она первой пошла по другую сторону, а я чуть не упал, пытаясь помочь ей спуститься как можно ниже. Она опустила юбку, а я последовал за ней; затем я помог ей забраться в домино, наслаждаясь шелковистым прикосновением её волос к моим рукам, пока я приводил в порядок капюшон. Это было приятное проявление заботы, за которое я получил благодарности, которых не заслуживал, и мы отправились в путь.

Она снова не спросила, что мы собираемся делать и куда направляемся. Судя по всему, её совершенно не волновали светящиеся окна уютной гостиницы. Но вот она здесь, близко к полуночи, в сильный холод, выходит в незнакомую, труднопроходимую местность в компании мужчины, которого знает всего несколько часов.

Я пошёл вперёд и всё обдумал. Десять минут мы двигались в глубокой тени вдоль подножия стены, как говорит великий ткач слов. Затем я вышел на открытое пространство под ярким лунным светом. Сама она положила свою руку в мою, и мы смело пошли вместе.

— Мы находимся на открытой местности, — объяснил я. — Справа — участок земли, который в зависимости от дождей превращается то в болото, то в мочажину, то в пруд. Жители города называют его Королевским прудом, независимо от его состояния. Прямо перед нами видна небольшая речка — Ручей Жемчуга. Если он ещё не замёрз, я смогу легко перенести тебя через него, ведь его глубина не превышает шести дюймов. Свободные жители Древнего города — этот маленький городок существует уже почти восемьсот лет — по древнему обычаю имеют право ловить рыбу в Ручье Жемчуга с удочкой и крючком.

— Наверное, они не ловят там больших рыб в тридцать фунтов весом?

— Боже, нет. Но именно здесь я научился любить рыбалку, и потом перешёл от мелких рыб к окуням.

— А ещё к странствующим девушкам, — перебила она, смеясь так, что это звучало для меня как музыка серебряных колокольчиков. Через минуту, у берега ручья, она раздражённо сказала: — И он ещё не замёрз. Но я уже заметил это с большой радостью.

— Не более шести дюймов, говорите? — пробормотала она и собралась ступить в воду.
— А если бы там было даже меньше, чем шесть зерен ячменя, — сказал я, — я бы не позволил вам переходить по ней. Для чего же я тогда нужен, скажите на милость, госпожа?
Без лишних слов я снова поднял её на руки — уже в четвертый раз в тот день — и двинулся вперед. Я проклинал узкость ручья Перл-Брук. Я мог бы легко перепрыгнуть через него, но, медля и идя под углом к ручью, я на несколько минут оказал её прекрасное лицо рядом со своим в лунном свете, а свои руки обняли её изящное тело. «Неважно, кровь крестьянина у меня или нет, — подумал я, — это то, чего мой лорд Броктон никогда бы не сделал».
Через четверть часа, помогая ей взобраться на небольшой крутой склон, мы остановились и оглянулись на маленький городок. Его крыши были озарены лунным светом, а высокая церковная башня выделялась серым цветом на фоне темно-синего неба. Пятна тусклого красноватого света на небе обозначали места костров; до нас доносились едва слышные звуки, напоминающие шепот призраков на ветру — последние эха сегодняшних событий. Слева серебристые полосы обозначали извилины реки, а темная линия в дальней темноте — холмы моего дома и детства. У их подножия находились Хэньярдс, Кейт и моя мать. У меня на глазах появилась туманность, а в глазах женщины, в которые я смотрел, стояли слезы.
— Итак, госпожа Уэйнфлет, — сказал я, — пошли в наш гостиницу.
— Наша гостиница! — эхом отозвалась она, и в её голосе звучало отчаяние. — Наша гостиница… у меня же нет ни гроша. Ради безопасности я положила шляпу, верхнюю одежду и кошелек под кровать в «Мэри-ми-квик», а спешка и суматоха совершенно заставили меня забыть об этом.
— У меня то же самое, — сказал я, громко засмеявшись. В Хэньярдсах деньги мне были совершенно не нужны, тем более в карманах моей лучшей воскресной одежды. Только когда она рассказала мне о своей беде, я понял, что в восторге от отъезда из дома я забыл, что деньги могут понадобиться. Хотя я и смеялся, я внимательно наблюдал за ней. Теперь она вот-вот сломается. Никакое женское сердце не выдержит такого шока.

— Мои вещи, — сказала она, — это всего лишь два платка, один из губок мадам дю Пон, и почти половина кусочка знаменитого лекарства «женись скорее».
Я ошибался. Она не делала из нашей серьезной ситуации большой проблемы, а говорила с таким серьезным юмором, что это меня очень рассмешило.
— Довольно обширный список, — ответил я. — Мой вклад в общее имущество состоит из следующего: платок, карманный нож, трубка и полпачки табака; фляга, наполовину заполненная бесценным мятным ликером миссис Кейт Уитман — лучшим средством от усталости, простуды, тревог и прочих недугов; еще кое-что неизвестное, что лежит у меня на бедре, и, судя по ощущениям, это что-то, чем стоит радоваться — а именно один из пластырей Кейт.
Я протянул руку, чтобы взять его, и затем засмеялся еще громче, достав свой маленький «Вергилий».
— И наконец, — закончил я, — произведения великого мастера П. Вергилия Марона, спрятанные у меня в кармане этой озорной девчонкой и обезьяной Кейт Уитман из Хэньярдс. — И я рассказал всю историю.
— Значит, если бы Кейт не спрятала вашего любимого «Вергилия», вы бы не пошли на рыбалку?
— Уверен, что нет.
— Жизнь зависит от мелочей, мистер Уитман. Все, что произошло с тех пор, как я впервые увидела вас на берегу реки, — это результат шутки красивой девушки.
— Это мы должны ей, мадам, — мягко поправил я и собрался уходить, видя, что она расстроена из-за того зла, которое, по ее мнению, причинила мне. Зло! Я наслаждался каждым вдохом и каждым шагом; мое сердце было словно живой уголек в груди.
— Не бойтесь, миссис Маргарет, — весело сказал я, махнув рукой. — Перед нами простирается обширная Стаффордширская земля, богатая мясом, солодом и деньгами, и мы получим свою долю.

— Но вам придётся украсть его для меня.

— «Передай мудрецу это послание», — процитировал я.

— Это лучше, — сказала она и улыбнулась мне в свете луны. — Вергилий ставит вас выше моего бедного ума, но скажите, что вы любите и Шекспира, и тогда у нас будет одна из величайших радостей жизни.

— Да, мадам, но вы должны научиться оценивать вещи по их истинной цене. Вы говорите по-французски?

— О, да.

— А по-итальянски?

— Да.

— И играете на клавесине?

— Да.

— Тогда, мадам, я по сравнению с вами — полунеграмотный дикарь, ведь я не знаю ничего из этого. Но хотя я и не знаю французского или итальянского, если вы достанете его из кармана, я покажу вам Стаффордшир за половину этой суммы.

Мы весело шли ещё четверть часа, наслаждаясь сладким лакомством. Затем я сказал: — Даже такому старому путешественнику и воину, как вы, будет приятно узнать, что наша гостиница уже рядом.

— Очень приятно, но я не вижу никаких признаков её существования.

— Ну да, — сказал я, — это не совсем гостиница, а просто обычная амбарная постройка. Однако вы будете спать мягко, безопасно и в тепле. Даже если бы у нас были деньги и гостиница была рядом, было бы глупо туда идти. Ваше положение трудное, мадам, и я хотел бы предложить вам лучшие условия проживания.

Под защитой круглого холма, поросшего соснами, находилась древняя фермерская изба. Мы приближались к ней с передней стороны, а её сараи и амбары…

Мы находились сзади. Поэтому мы свернули на поле и обошли его кругом; вскоре мы оказались у ворот, ведущих на фермерский двор. Никто не шевелился, даже собака не лаяла. Я тихо открыл ворота и прокрался вместе с госпожой Уэйнфлет к ближайшему зданию. Я толкнул дверь — мы вошли в сарай, и там мы были в безопасности на ночь. Луна светила сквозь открытую дверь, и я увидел, что сарай пуст: вероятно, урожай в нашем районе был действительно плохим, как я с горечью знал. То, что в сарае ничего не было, играло нам на руку — ведь никто из работников фермы вряд ли подойдёт к нему, если кто-то начнёт двигаться у нас рано утром.

Во дворе стояла куча сена, и, подойдя к ней, я обнаружил, что там уже было приготовлено три-четыре мешка сена для переноски в амбары. Я перенёс их туда по одному; к тому времени, когда я положил последний мешок на пол сарая, я был весь в поту. Затем я пошёл в другой сарай и, к счастью, нашёл кучу пустых мешков из кукурузы. Я разложил эти мешки в дальнем углу сарая, плотно накрыл их сеном и специально оставил один мешок, наполнив его сеном, чтобы использовать в качестве подушки.

Всё это время госпожа Уэйнфлет стояла на освещённом луной пороге, тихая, как мышь. Когда я тихо подошёл, чтобы сказать ей, что всё готово, я увидел, что её руки сложены перед собой, а губы шевелятся. Я снял шапку и ждал — ведь она превратила этот бедный сарай в убежище для девушки.

Она повернула к мне лицо. «Госпожа, — очень тихо сказал я, — ваша постель готова. Вы устали и очень хотите спать. Пожалуйста, идите!» Она по-прежнему молчала, подошла и осмотрела мои неуклюжие приготовления. Затем она свернулась калачиком на сене, а я накрыл её ещё большим количеством сена, чтобы она могла спокойно пережить следующий сильный мороз.

«Спокойной ночи, госпожа. Пусть сон будет сладким», — сказал я и собрался уходить.

«Эй! — сказала она. — А где вы собираетесь спать?»

«Я устрою себе гнездо под кучей сена».

— Сэр, — её тон был почти неприятным, — благодарю вас за ту скромность, которую вы мне приписываете. А за благодарность, которую отказываетесь мне оказать, я вас ненавижу. Но, пожалуйста, признайте у меня хоть немного здравого смысла. Утром я захочу воспользоваться вашими услугами, и не хочу найти вас под сараем, замерзшим до камня.

— Нет, мадам.

Она вскочила с кровати, разбросав сено во все стороны.

— Мистер Уитман, я не буду притворяться, что не понимаю вас; на самом деле я благодарна вам, но вы должны поставить свою кровать сюда, — топнув ногой, — чтобы мы могли разговаривать, не повышая голоса. Я гораздо охотнее буду спать в том же сарае с вами, чем в одном городе с моим лордом Броктоном. Где ваша доля мешков?

У меня не было мешков, но я принес ещё кусков сена, и она помогла мне устроить себе постель рядом с её собственной. Я снова укрыл её, а затем устроился поудобнее. Я боялся, что буду храпеть — простые люди часто так делают. Например, Джо Брэггс храпел так, что дверь сарая дрожала.

Я вспомнил о спиртном, и мы оба выпили по глотку из фляги. Несколько дней я чувствовал прикосновение её гладких, мягких пальцев к своим, когда она брала флягу.

— Это действительно согревает, — сказала она. — Я чувствую себя согретой и снаружи, и внутри.

— Значит, вы чувствуете себя комфортно?

— Если бы не две вещи, я бы сказала, что это наша мальчишеско-девчоночья авантюра, каждый момент которой был чистым удовольствием.

— Конечно, вас беспокоит ваш отец, но я не думаю, что с ним произойдёт что-то серьёзное. Почему Броктон отправил его на север, а не на юг, — признаюсь, это загадка, но завтра всё станет ясно. А что ещё вас беспокоит?

— Вы, — ответила она очень тихо и коротко.

— Я? И скажите, мадам, что я сделал, чтобы вызвать у вас беспокойство?

— То, что встретились. Тот же тон.

— Я не могу разговаривать с вами в модном стиле, и думаю, вы бы тоже не хотели, чтобы я пытался подражать лучшим из нас. Поэтому говорю прямо: наша встреча не вызвала у меня беспокойства. Так почему же у вас?

— Если бы вы меня не встретили, вы бы сейчас спали в Хэньярдсе, свободным и счастливым крестьянином. А вместо этого вы здесь — подозреваемый, беглец, изгой, опятованный обвинением в мятеже; если вас поймают, вас наверняка посадят в тюрьму, а потом…

Она резко замолчала, и мне показалось, что я услышал тихий плач.

— А потом?

— Возможно, на виселицу.

— Да, воровство — это проклятый промысел, ведущий к виселице, но заботы завтрашнего дня подобны вчерашнему ужину — не стоит об этом думать. Мы здесь, в безопасности и комфорте. Этого достаточно. А сегодня, вместо того чтобы причинить вам вред, из-за которого вы должны были бы беспокоиться, вы совершили чудо.

— Совершили чудо? Что вы имеете в виду?

— Вы нашли капусту и создали человека. Спокойной ночи, миссис Уэйнфлет.

— Спокойной ночи, мистер Уитман.

Я начал имитировать ровное дыхание уставшего спящего человека. Через несколько минут стало ясно, что она действительно спит, и я перестал притворяться, а просто устроился поудобнее на ароматном сене и вскоре крепко заснул.

ГЛАВА VIII
ЧУРОК КОЛДУНА

Я проснулся между тьмой и светом. Госпожа Уэйнфлет все еще спала спокойно, и пока не было нужды будить ее. Я спал в обуви, но теперь снял ее, приподнял засов двери и вышел наружу, чтобы осмотреться. На ферме не было ни души; единственным живым существом, которое я увидел, был сонный петух, который шумно убежал при моем приближении. Я вошел в коровник, где красивая, терпеливая корова бросила на меня укоризненный взгляд, словно упрекая меня за слишком ранний визит. Я весело покудахтал, похлопал ее по копытам, а затем, не найдя никакой чашки или бутылки, перевернул свою шапку внутрь и наполнил ее теплым пенным молоком. С этим даром я поспешил обратно в наши покои.

Мне пришлось оставить дверь открытой, и это давало достаточно света, чтобы внимательнее рассмотреть свою спутницу. Она все еще спала, ее лицо было спокойным и счастливым; она проспала всю ночь, ведь одеяло из сена безмятежно поднималось и опускалось на ее груди. Теперь пришло время ее разбудить, и, не имея свободной руки, я присел, чтобы толкнуть ее локтем. В тот момент выражение ее лица изменилось: сначала появилось беспокойство, затем колебание, а потом — сладкая улыбка, сменяющая друг друга, как свет сменяет тьму на лугах в апрельский день. Она видела сон, приятный сон, а я разбудил ее в жестоком мире.

При втором толчке она слегка приоткрыла глаза и прошептала: «Здесь так просторно». Затем мое приветствие полностью ее разбудило; она покраснела до красоты.

«Доброе утро, госпожа Уэйнфлет», — сказал я. «Мне жаль беспокоить вас, но, пожалуйста, не двигайтесь слишком резко, иначе завтрак пролится».

«Доброе утро, мастер Оливер», — ответила она. «Я хорошо спала. Кажется, мне действительно понравилось. Думаю, иногда мы действительно наслаждаемся сном».

— Или сны, которые они приносят, мадам.

Она бросила на меня быстрый взгляд, словно боясь, что у меня есть способность читать мысли из снов, и весело сказала: «А завтрак готов! Это даже лучше, чем парижский стиль. Что это? Ещё напитка от дорогой Кейт?»

Я не знал, что такое парижский стиль завтрака, и она не стала меня проинформировать. В любом случае я, простак, сделал его лучше, и это уже что-то.

— Гораздо лучший напиток, мадам, — сказал я, — но простите стиль подачи из Стаффордшира.

Она села прямо, взяла кружку и с жадностью выпила; в её глазах и щеках всё ещё был оттенок рассвета, а массы жёлтых волос спадали с-под капюшона на шею и грудь. Когда она вернула кружку, я не смог удержаться от слов: «Вы выглядите очаровательно после ночного отдыха, и должен сказать, что слезинка молока на кончике вашего носа вам превосходно идёт». Приложив к губам край своей кепки, я с притворной заботой добавил: «Осторожнее, госпожа Уэйнфлет, а то сотрёте и кончик, и слезинку».

— Полагаю, вы хотели сказать „Как золотой драгоценный камень“ и так далее, — сказала она, комично прищурившись, чтобы рассмотреть свой нос.

— На самом деле нет, мадам; я не думал ни о чём столь скандальном, пусть даже это и из Библии. Я думал о... о...

— Я вся во внимании, — сказала она с иронией.

— Я плохо умею делать комплименты дамам, — сказал я.

— Напротив, вы делаете их превосходно. Смотрите! — Она подняла мою промокшую кепку и весело рассмеялась.

— Она уже не годится для лучшего использования, — сказал я, — но подойдёт в дни рынка. А теперь, мадам, настолько холодно, что можно замёрзнуть, как говорит Джо Брэггс, и для украшения вам придётся довольствоваться сначала дрожью, а потом тряской. Я буду ждать.

Будь у ворот двора и позаботься закрыть за собой дверь. Чем быстрее — тем лучше.

Через две-три минуты она вернулась ко мне. Я осторожно закрыл за собой ворота, и мы отправились в путь. Мы смогли уйти с фермы незамеченными, но я на каждом шагу оглядывался назад, чтобы убедиться, что всё в порядке, пока мы не обогнули вершину холма. С огромным облегчением я увидел, что дымоходы скрылись из виду.

Некоторое время мы шли быстро и молча. До сих пор мне удавалось нести всё с собой, но холодная серость утра начала проникать в мои мысли, когда я смотрел вперед на мили и мили мрачности и опасности. Домов было мало и они стояли далеко друг от друга; каждая деревня представляла собой источник опасности; большие дороги были нам закрыты из-за страха перед войсками. К тому же цель, которую мы преследовали, была неясной и неопределённой, если не сказать, что её достижение было невозможно. Ведь даже если бы мы добрались до самого места, где содержался в плену полковник Уэйнфлет, что мы могли бы сделать, чтобы помочь ему? Мы были бы в безопасности от непосредственных нужд и опасностей, если бы смогли добраться до армии принца, но где она находилась и в каком направлении двигалась, нам было неизвестно. Одно было ясно: между нами и любой реальной помощью лежали около тридцати миль холодной, мрачной местности, заполненной врагами на многие мили вокруг. А мы были здесь, пешком, без денег и голодные. Я жаждал мужской работы; это была работа целого полка.

Взгляд в сторону моей спутницы рассеял всю туманность и мрак в моём сердце. Что-то в ней заставляло меня чувствовать себя подлецом и предателем даже за то, что у меня были такие мысли. С самого начала она не просила у меня помощи. Я насильно предложил ей свою помощь, или обстоятельства вынудили меня помогать ей, чтобы помочь себе, как тогда, когда мы пробирались из домика Мэри-ми-Квик. Чем больше я проводил с ней времени, тем лучше понимал безумие Броктона. Это было безумие простого зверя в нём, и человек должен был бы прогнать этого зверя обратно в его логово, хотя иногда он не может не слышать его стоны. Её величественная красота ослепила его, как пламя ослепляет мотылька, но, по крайней мере, на этом этапе именно красота не делала меня её рабом. Этому я мог бы противостоять. Потому что она была такой красивой, такой величественной, такой очаровательной, она не оказывала на меня никакого воздействия. Я имею в виду, что я не влюбился в неё с первого взгляда, просто из-за глупости подобных мыслей...

Что-то мешало мне это сделать. светлячки не влюбляются в звезды, а чертополох — в тополя. Она была тем, кого следовало почитать, служить ей любой ценой, спасать её любой жертвой, но не любить. Нет, это предназначалось для какого-нибудь счастливчика из её собственного класса и состояния, а не для простого паренька вроде меня. Её дружелюбие, её щедрость, её способность сделать наши положения равными — всё это, как мне казалось, было лишь простыми, естественными проявлениями великодушия, которое являлось её духовным одеянием.

Однако во мне была злобная сторона, и позже от неё возникла безумие. В любой компании я должен быть лидером. Я был главой школы не благодаря какой-то особой умности, а потому что предпочитал умереть, чем быть вторым перед кем-либо в чём-либо. Я сражался и сражался, рискуя всем, пока ни один мальчик в школе или в городе не осмелился приблизиться ко мне. Теперь, когда мой лорд Броктон — и, не сомневаюсь, многие другие лорды тоже — потерпели неудачу, я должен был вмешаться и сказать: «Я угодю ей, хочет она того или нет». И вот, будучи простым крестьянином, я выполнял свою работу без колебаний, но, боюсь, слишком дерзко; поскольку я не умел говорить в высокопарных выражениях, я был слишком властен, реагировал на её настроение и не стеснялся принимать её лёгкие упрёки. И как раньше я побеждал всех мальчиков в Стаффорде, так теперь ни Стаффордшир, ни все люди короля там не смогут меня остановить. Она должна была добраться туда в безопасности и комфорте, чтобы, когда придёт время передать мою драгоценную обязанность более достойному человеку, она сказала, что этот простолюдин сделал мужскую работу и сделал её с джентльменским достоинством. Поэтому, когда миссис Уэйнфлетт посмотрела на меня с холмов серьёзным, вопросительным взглядом, я сказал так спокойно, будто мы гуляли по саду в Хэньярдсах, а Кейт и Джейн активно работали на кухне позади нас: «Шинка и яица на завтрак!»

«Я не вижу ничего подобного», — ответила она, осматривая поля вокруг нас. «Но это не имеет значения. Я не видела ступени, но они там были. Вы напоминаете мне, мистер Уитман, турка, которого я видела в лавке в Вене — он доставал кроликов и розовые кусты из пустой шляпы. Стаффордшир — это ваша волшебная шляпа. И мне действительно нравятся шинка и яица».

Моя уверенность и её спокойная вера в неё сделали нас обоих более весёлыми, и мы радостно вышли наружу. Она рассказала мне о Вене, где провела несколько месяцев, и которая тогда была важным аванпостом…

Христианство против турок. Когда разговор привел нас на поле Хоптон-Хит, я рассказал ей как можно лучше о битве там во времена Гражданской войны и о убийстве маркиза Нортгемптонского. Это заставило меня рассказать о гордости своего происхождения; я рассказал ей о капитане Уитмане — сильнейшем защитнике Парламента в этих краях, который сражался здесь, а позже и на самом поле Нейсби. Я рассказал много историй о нем, передаваемых из поколения в поколение, и о том, насколько сильно он обожал своего великого полководца, что назвал своего старшего сына Оливером; с тех пор в роду Уитманов всегда был Оливер. Затем я рассказал, как один из последующих Оливеров — кого именно, не имеет значения — написал стихи и приписал их храброму капитану Уитману, сидящему на своем сильном коне во главе своих людей на поле Нейсби и суровыми серыми глазами наблюдающему за началом битвы. И я без колебаний прочитал эти стихи на всё поле, пока не закричали цверги, а издалека не начал лаять собака:

«Принцы и короли, митры и кольца,
Графы и бароны, рыцари,
Оливер мучает их, тревожит их,
С помощью осады, убийств и огня.
Силой Тела и мечом Духа,
С помощью копий и Слова,
Убивая и молясь, восхваляя и уничтожая,
Оливер сражается за Господа.
Мечом, который Он дал, дело совершено,
Сегодня мы заканчиваем здесь.
Когда эти лохмотья и остатки Вавилона
Будут сдуты и разрушены.

Ура для их стонов! Скоро их кости,
Стойте! Бунтовщики на свободе,
Пусть гниют под землей. Передайте слово: „Бог — наша сила?“ Вот идет Оливер. В атаку!»

Когда я закончил, она аплодировала так громко, что у меня покраснело лицо; я почувствовал себя неловко и попал в её ловушку.

— Жаль, что вы их не написали, мастер Уитман.

— Ну, я же написал, — буркнул я, не желая терять даже малейшую славу в её глазах.

— Что, вы? — Её брови взлетели вверх, а губы изогнулись. — Вы? О, никогда. «Удары и молитвы»? «Рука плоти и меч Духа». — Она соблазнительно произнесла эти слова.

— Но, без сомнения, когда вы снова увидите моего лорда Броктона, вы упомянете об этом и помолитесь за него. — Её сладкий голос перешёл в нежный хихиканье: — «Мой дорогой лорд, поскольку из уст младенцев исходит мудрость, прошу вас, выслушайте меня, Оливера Уитмана из Хэньярдсов. Измените свои поступки, иначе я снова ударю вас по голове, причём гораздо сильнее, чем раньше. Покайтесь, мой лорд, ибо час близок; если нет, я превращу вас в одну из тех черничных конфет Кейт». И на этом заканчивается прекрасная речь этого святого мучителя, мастера Уитмана из Хэньярдсов, который сначала бьёт, а потом молится за свою жертву.

Было просто великолепно страдать от этой ведьмы с танцующими голубыми глазами.

— За такое скандальное презрение к Музам, — сказал я серьёзно, — я накажу вас, превратив вашу долю ветчины в пепел.

В школьные годы я путешествовал по окрестностям до тех пор, пока не изучил их как открытую книгу, и именно эти знания теперь спасали нас. Нашей непосредственной потребностью была еда, причём еда, которую можно было получить без оплаты и без того, чтобы кто-то нас заметил. В семь часов утра в суровую зимнюю погоду в открытой местности это казалось чем-то похожим на чудо. На самом деле это было так же просто, как чистить горох.

С тех пор, как мы пересекли вересковую пустошь, мы двигались всё ближе к одной из главных дорог, ведущих от восточных ворот к городу. Теперь мы впервые увидели её — она простиралась, словно широкая коричневая лента, на полпути вверх по очень крутому склону холма. В верхней части этот холм был покрыт лесом, а дорога проходила прямо сквозь него; между нами и лесом же находилось…

На вершине холма были участки земли, разделенные живыми изгородями на несколько полей; через них проходила грубая дорога, ведущая мимо просторного одноэтажного домика с серыми стенами и коричневой крышей из соломы, а затем через лес — на главную дорогу. Домик вместе с прилегающими постройками составляли небольшую ферму; здесь жили Дик Доли и его жена Сал. Они занимались небольшим сельским хозяйством, но в основном зарабатывали на жизнь торговлей. Сегодня в Стаффорде был рынок, и если бы они не нарушили привычку, сложившуюся за полжизни, они бы уже собирали свою тележку с товарами для продажи и скоро отправились бы в город. У них не было ни цыплят, ни детей, ни слуг-мальчиков, ни служанок; они оставили бы домик пустым и в наше распоряжение. В это время дня я, конечно, мог бы доверять им обоим, но они были слишком обычными людьми, способными порадовать торговый инстинкт Джо Брэггса; поэтому лучше было не давать им возможности что-либо разгласить позже, когда, как это обычно бывает, они оба будут в состоянии алкогольного опьянения. К тому же было бы нечестно полагаться на доброту кого-либо. Я не раз задумывался о том, что стало с бедной маленькой Мэри-ми-Квик.

Я пробрался сквозь живую изгородь и выглянул на дорогу. Я был прав: Дик и его жена были заняты погрузкой товаров. Поэтому мы ждали за изгородью, пока они не уедут, и действительно не двигались, пока не увидели, как они с тележкой проехали по дороге у подножия холма.

Время не стерло из памяти ни одной детали нашего пребывания в этом уютном убежище, но рассказ о том, что казалось мне интересным и очаровательным, боюсь, будет скучен для других. На полке, висящей на потолке, лежали шинка и даже две штуки, а также яйца — точнее, три — в кладовой; благодаря удаче, учитывая время года, я добавил ещё два яйца, схватив их из курятника. Всё это было вполне естественно и просто, но госпожа Уэйнфлет восприняла всё это с таким удивлением, словно я действительно достал их из шляпы. Но то, как я собирал и таскал вещи, рубил дрова, черпал воду, подметал пол и накрывал на стол, жарил шинку и варил яйца, делая всё это с радостью в сердце и песней на губах — всё это для меня важно, но не является частью моей истории.

Госпожа Уэйнфлет исчезла в одной из трех-четырех комнат, из которых состоял дом, чтобы привести себя в порядок, как она смешно выразилась.

Когда стол был накрыт, а ветчина приготовлена, я сообщил ей эту новость и поспешил в сарай, чтобы привести себя в порядок. Мне действительно это было необходимо — ведь я выглядел довольно ужасно.

Возможно, я спешил неожиданно. В любом случае, вернувшись, я увидел, что госпожа Уэйнфлет склонилась над чем-то у камина. Увидев меня, она поспешно выпрямилась, явно смущённая, и воскликнула: «О, мистер Оливер, ветчина сгорала, а вы угрожали забрать мою долю!»

Я не мог ответить. Её пышные янтарные волосы спускались до бёдер, словно свадебный вуаль; среди обилия снежно-белого кружева её шея казалась гладкой и величественной, как столб из алебастра. Щеки её покраснели от девичьего стыда, но её голубые глаза встретились с моими без тени страха. За это, а также за благоговение, которое я испытывал, я поклонился ей. Как настоящая девушка, она плотнее натянула свою золотистую вуаль на грудь и отступила, чтобы закончить приводить себя в порядок, оставив меня очарованным и смущённым увиденным. Думаю, именно с того момента радость от работы начала смешиваться у меня с отчаянием любви. Безусловно, уже сдержанный Оливер Уитман поставил для неё стул, когда она снова пришла завтракать, и помог ей взять то, что предоставила ей щедрая судьба.

Я полагаю, что каждый из нас тайно находил удовольствие в том, с каким рвением другой ел. Мы ссорились из-за одного яйца: она настаивала, что оно должно быть её, потому что я сильный и ему нужно; я же утверждал, что сильный и могу обойтись без него. В конце концов мы пришли к обычному компромиссу. Мы ели, словно не знали, откуда взяться следующей порции еды. Честно говоря, я сам оставил себе запас времени до следующего голода, а госпожа Уэйнфлет заявила, что никогда в жизни не ела столько и так вкусно.

Когда мы закончили есть, я подложил в камин свежие дрова, попросил разрешения закурить трубку и устроил мою прекрасную госпожу поудобнее в углу у камина. Затем мы начали оценивать наше положение.

«Нет смысла спешить», — сказал я. «Мы здесь в безопасности, а ваш сон был недолгим. Давайте посмотрим, как у нас дела».

Я и не верил, что какие-либо разговоры могут принести большую пользу, но отдых был ей необходим. В моей голове постоянно крутилась одна мысль. Наша первая проблема — еда и отдых — уже была решена, и я был полон решимости справиться с следующей. Никакие обсуждения не давали нам ключа к этой великой тайне. Когда Броктон захватил полковника Уэйнфлета в Милфорде, самое логичное было отправить его в плен к герцогу в Личфилд. Хотя у полковника не было документов, объясняющих цель его поездки, Броктон прекрасно знал, зачем тот приехал, а отмена закона о хабеас корпусе позволила ему взять полковника под свой контроль. Или же он мог представить полковника судье, например своему другу мастеру Добсону, и приказать поместить его в городскую тюрьму. Однако выбранный им способ — отправить полковника под охраной прямо в составе королевской армии — казался нам совершенно непонятным. Его безумная страсть к мисс Маргарет объясняла разлуку отца и дочери. Мне даже пришла в голову мысль, хотя я старался не намекать на неё, что он собирался сбежать с полковником, надеясь найти помощников среди своих подлых драгун и использовать ситуацию во время конфликта с горцами. Однако я сомневался, что Броктон настолько злодей, чтобы совершить ненужное убийство. План, который он выбрал, тем не менее имел для нас одно преимущество: когда мы окажемся рядом с пленником, у нас будет гораздо больше шансов помочь ему, чем если бы он находился в тюрьме в Стаффорде или Личфилде.

Какими бы ни были мотивы моего господина, было ясно, что он не действует так честно и прямолинейно, как можно было бы ожидать от человека его положения. Были и другие признаки коварства, незначительные, но имеющие значение. Я мог понять его радость от того, что нашёл меня в «Мэри-ми-квик». Это означало, что я — бунтарь, и как верный человек, который потратил средства, чтобы доказать свою верность, он мог легко получить Хэньярдс в качестве награды, тем самым завершив собирание семейных владений в наших краях. Его упоминание о «утешении» меня сбило с толку, но это, казалось, не имело особого значения. Что у меня могло быть, кроме Хэньярдс, чтобы утешить его? Ещё более загадочным было его поведение у мастера Добсона. Обнаружив меня на стороне короля, как он тогда полагал, и услышав мои причины, он был совершенно ошеломлён. Затем был тот взгляд — без сомнения, сигнал, — который я застал, когда он бросил его на своего тирана, майора Пимпл-фейса; за этим последовала попытка последнего втянуть этого незнакомца из Лондона в драку.

— Бесполезно, мастер Уитман, продолжать догадываться о том, что замышляет лорд Броктон, — наконец сказала моя госпожа. — У него есть свои цели. Я — одна из них. Другая цель, без сомнения, заключается в том, чтобы каким-нибудь образом наполнить свои карманы. В городе ходили слухи, что он погряз в долгах до самого колена.

Пока мы разговаривали и отдыхали, я не сидел без дела. В просторной кухне Дика Доли было два окна: одно выходило на дорогу, а другое — на склон холма. Холм был расположен так, что из этого второго окна можно было видеть участок дороги у подножия холма, где она снова становилась ровной. Я внимательно следил за этим участком, но пока не видел, чтобы кто-то проезжал по нему в обе стороны.

В одном углу комнаты Дик хранил старинный охотничий ружье, которое скорее служило инструментом для работы на ферме, чем оружием, ведь его единственное назначение — отпугивать птиц. Это было тяжелое, неудобное в использовании оружие; в его латунной стволе можно было положить довольно крупное утиное яйцо. На толстом дуле кто-то грубо выгравировал слова: «Счастлив тот, кто спасется от меня». Я достал его из угла, почистил и смазал. Затем зарядил его: пороховой мешочек и сумка с пулями висели рядом на стене. Я положил туда горсть самых крупных пуль — так называемых «лебединых пуль». Всё это время госпожа Уэйнфлет пристально наблюдала за мной, но ничего не сказала.

— Ну что ж, — сказал я, — наша главная необходимость — это сам материал, то, что нужно для дела… Как вы думаете, смогу ли я стать рыцарем дороги? Первый же фермер с медным лицом, которого я встречу, наверняка остановится и будет сражаться со мной. У него не будет выбора.

Наконец мое внимание было вознаграждено: из направления города показался одинокий всадник.

— Госпожа Уэйнфлет, — сказал я, беря в руки охотничье ружье, — там, вон там, идет путник из Стаффорда. Лучше будет, если я пойду и задам ему несколько вопросов.

Она чуть не подскочила ко мне; в ее глазах мелькнул гнев, а лицо побледнело, как молоко. — Сэр, — сказала она, — вы не станете воровать ради меня. Я этого не допущу.

— Пожалуйста, мадам, — раздраженно ответил я, — объясните, в чем моральная разница между кражей ветчины и кражей гиней. Я полностью на стороне морали.

— Я не могу, мистер Уитман, но вы не должны, не имеете права уходить, — сказала она, схватив меня за рукав. — Скажите, что не пойдете! Если вас обнаружат, это значит…

— Меня не обнаружат. Можете быть уверены. Думаете, я не смогу украсть ту птицу, не будучи пойманным? Это не более чем грабеж, чем наше употребление ветчины и яиц Дика. Мы солдаты в стране врага, и мы грабим по известным правилам войны. В знак уступки вашим предубеждениям в пользу морали мира я даже спрошу его, на чьей он стороне — Джеймса или Джорджа, и одолжу или возьму его гинеи в соответствии с его ответом. Отпустите мой рукав, мадам!

Я ослабил ее хватку и отвел ее обратно к стулу. — Вы преувеличиваете опасность для меня, дорогая госпожа, и недооцениваете наши нужды. Без денег нам лучше бы лежать под ближайшим кустарником и позволить Джеку Фросту разобраться со всем по-своему, и это будет очень холодно и ужасно. Ваша гинея — хороший помощник, и нам нужна его помощь. Это необходимо сделать, и не бойтесь, я выполню задание безопасно.

И я оставил ее: ее белые руки сжимали подлокотники стула, а лицо было повернуто от меня.

ГЛАВА IX
Моя карьера разбойника

Я вышел из коттеджа сзади и побежал по полю под углом, чтобы добраться до укрытия в виде деревьев и кустарников, покрывавших склон, ведущий к дороге. Я бежал быстро, чтобы избавиться от нерешительности, ведь я начал жалеть, что миссис Уэйнфлет не попросила меня передумать вместо того, чтобы пытаться помешать моим планам. В конце концов, быть разбойником совсем не соответствовало моим жизненным стремлениям. Поэтому я продолжал бежать, говоря себе, что это необходимо сделать, и чем скорее — тем лучше. Затем я засмеялся. С моим ржавым старым оружием я был так же неспособен к разбойничеству, как и к земледелию с помощью своих «Георгик». «Стой и сдавайся», — сказал я себе, — «иначе я удвою твой вес с помощью пули». Если бы незнакомый всадник был решительным человеком, вооруженным оружием с быстрым спусковым механизмом, мне бы уже не поздоровилось.

Добравшись до укрытия в лесу, я начал пробираться сквозь густые кустарники к дороге. Опавшие веточки ломались под моими ногами, и эти звуки звучали в моих ушах, как выстрелы. На вершине дерева сидел воробей; он смотрел на меня своим беззаботным взглядом, и я мог бы позавидовать ему, проходя мимо. До дороги оставалось около восьмидесяти ярдов; на полпути я остановился, чтобы прислушаться. Да, я слышал медленный топот копыт по твердой дороге. Я продолжил идти, пока сквозь лишенные листьев кусты не начал различать дорогу. Моя судьба тащила меня вперед. Через месяц мое иссохшее тело могло бы висеть на цепях на вершине Уэсон-Бэнк в качестве предостережения для злодеев. Эта мысль заставила меня дрожать; я произнес сломанный молитву, чтобы моя будущая жертва оказалась толстым, неоруженным фермером — такой же легкой добычей, как переедающий гусь. Затем я проклял себя за глупость. Никто не может пожертвовать благочестием ради временного греха. Кто я такой, чтобы иметь возможность воровать, полагаясь на свою безопасность?

Топ-топ-топ. Он был уже совсем близко; я остановился, чтобы проверить свое старое, хлипкое оружие. Драгунскому мушкету не потребовалась бы такая постоянная забота. «Жизнь зависит от мелочей», — сказала миссис Уэйнфлет.

Когда я отвел взгляд от того, что мешало мне двигаться дальше, что-то в поле зрения заставило меня замереть. Слева, менее чем в дюжине шагов от меня, на чистом участке земли под заметно разветвленным красным деревом лежала мужская куртка и перообразная шляпа.

Даже лев, играющий с ягненком, не заставил бы меня так резко остановиться. Я бесшумно приблизился к ним. Это была хорошая, но уже немного выцветшая одежда, модная, даже изысканная; насколько я мог разобрать, она имела военный вид и, очевидно, принадлежала человеку из знати. Их тоже не бросили сюда в спешке — пальто было аккуратно сложено, а шляпа — осторожно положена сверху. Как долго они здесь лежали? Я взял шляпу — на внутреннем краю ещё оставался блеск свежего пота.

Однако сейчас не время для бесполезных размышлений — у меня была крайне срочная задача. Я прокрался к обочине дороги, лег на землю, прижал ствол ружья к низкой траве и осторожно выглянул направо, вниз по склону. Я находился примерно в тридцати-сорока ярдах от поворота на дороге; изначально я планировал быть гораздо ближе, но мое открытие и смущенные, полусознательные мысли отвлекли меня немного от курса.

Троп-от-от… Он появится в поле зрения через несколько секунд. Троп-от-от… И вот он. В тот момент, когда он полностью показался, я сделал поразительное открытие и увидел нечто удивительное.

Открытие заключалось в том, что единственный всадник, ведущий своего мощного серого коня на вольном поводу и погруженный в мысли, был мастер Фрик.

Удивительной же была картина, когда из кустарника выскочили трое мужчин. Двое из них были солдатами, причем драгунами Броктона — теми самыми, о которых жаловался Джек. Один схватил поводья, другой направил карбин прямо в голову всадника.

Это были явно дезертиры или разбойники, действующие по своим правилам; они нашли себе странного сообщника во время своего набега. На нем была крестьянская рубашка, слишком большая для него, но всё же недостаточно большая, чтобы скрыть его сапоги с перьями. На голове у него была грязная шапка плотника, а лицо…

Полностью скрытый грубо обрезанным пистолетом. Этот человек, очевидно, был главарем банды. Он пригрозил мастеру Фрику сверкающим пистолетом с длинным стволом и резким, повелительным тоном приказал ему слезть с лошади под угрозой немедленной смерти.

Это была действительно странная ситуация. Судьба снова грубо нарушила мои планы, и в этой истории для меня не предвиделось никакой награды. Однако, хотя я и был готов ограбить мастера Фрика, ведь у меня кипела кровь, а он был явным ганноверцем, я не собирался позволять бандитам Броктона ограбить его, тем более убить. Сокровище придётся подождать; когда я его возьму — а взять его я должен, — возможно, Бог компенсирует одно другим.

Всё, что я видел и думал, произошло за считанные секунды. Ещё до того, как мастер Фрик остановился, я, словно феррет, пробирался от куста к кусту, чтобы приблизиться. И вот, когда он спокойным, размеренным тоном спрашивал, чего они хотят, я выскочил из кустов и закричал: «Вперёд, мои люди, злодеи здесь!» С этими словами я выстрелил из своего пистолета прямо в толпу, а затем бросился на них, крича в детской имитации древнего рыцаря: «Счастлив тот, кто избегает меня!»

Два драгуна тут же бежали, вопя от боли и ужаса, а лошадь, визжа от страха, начала подниматься на дыбы и безумно метаться по дороге. Чёрный Визард повернулся ко мне, прозвучал выстрел из его пистолета, и пуля просвистела у меня над ухом. Я бросился на него с пистолетом в руке и с силой ударил его по голове, но попал ему в шею, когда он тоже попытался убежать. Он упал, кувыркаясь, прямо на дорогу, прямо под лошадь, которая снова поднялась в воздух, яростно брыкаясь. Её копыта с жутким стуком ударяли по черепу извивающегося человека, разбивая его, как яичную скорлупу. Его тело дёрнулось пару раз, а затем замерло в мёртвой тишине.

Я схватил поводья лошади и успокоил её. Она позволила мне погладить её по шее и потереть нос, и вскоре замерла, её шея была покрыта пеной, бока пахли потом. Мастер Фрик, который не произнёс ни слова, слез с лошади, и я повёл кобылу в лес, привязав её поводья к ветке. Затем я вернулся к человеку, которого спас, и увидел, что он спокойно смотрит на того, кого я убил. Чёрный Визард теперь лежал в ужасном луже крови…

Кровь и мозги… Я наклонился и дрожащими пальцами отодвинул их в сторону, чтобы увидеть черты лица умершего. Это был майор с прыщавым лицом.

Я обернулся к своей будущей жертве и увидел, что он спокойно и безразлично смотрит на меня.

— Мастер Уитман из Хэньярдс, если я не ошибаюсь, — сказал он.

— Ваш слуга, сэр, — ответил я довольно резко. Если бы не этот мертвый негодяй у наших ног, я бы, без сомнения, схватил его, как воробья… Но теперь у меня по-прежнему не было ни копейки.

— Мастер Уитман, я не из тех, кто много говорит, но то, что говорю, всегда соблюдаю. Я очень благодарен вам за вашу отважную и блестящую помощь. Шансы были трое против одного, но вы победили благодаря своему уму, так же как и храбрости. Ваш крик оказался отличным приемом — прекрасная идея.

Он протянул мне руку. Я крепко пожал её, затем разразился смехом; смеялся до слез. И так закончилась моя карьера разбойника!

— Раз уж благодаря вам опасность миновала, мастер Уитман, — сказал он, — я бы тоже хотел разделить вашу радость… если позволите.

— Сэр, — ответил я, — я смеюсь потому, что спас вас от разбойников.

— Но почему смеетесь?

— Потому что десять минут назад я сам собирался ограбить вас.

Мастер Фрик беспечно оглядел холм сверху донизу, затем, устремив на меня свои спокойные серые глаза, сказал с улыбкой: — Я человек мирный и безоружный; дорога действительно очень одинокая, а у меня с собой довольно большие суммы денег.

— Да, я очень расстроен. Этот негодяй с прыщавым лицом полностью испортил мои планы. Возможно, еще несколько часов у меня не будет такого шанса.

Теперь пришла его очередь смеяться. «Мастер Уитман, — сказал он, — вы не из тех, кого можно причислить к разбойникам. Поскольку вам нужны деньги, значит, они нужны вам в какой-то благой цели, и я…»

Он замолчал. Мы стояли так, что он смотрел в сторону леса, откуда на него напали разбойники, а я — спиной к нему. Когда он замолчал, его сильное, спокойное лицо изменилось, и его взгляд был устремлен на что-то в лесу. Удивление, изумление, радость, благоговение — не одно, а все эти чувства были видны на его лице. Он выглядел как человек, увидевший святого духа. Я обернулся. Это была Маргарет; она опиралась бледная, истощённая и без дыхания на ствол дерева, смотрела на ужасный предмет на дороге и дрожала.

Я подбежал к ней и коснулся её руки. «Всё в порядке, госпожа Уэйнфлет, — сказал я. — Я пока ещё не птица для виселицы».

«Но…» Её глаза по-прежнему были устремлены на дорогу, и она сильно дрожала, поэтому я встал между ней и этим ужасным зрелищем и сказал: «Будьте смелы, дорогая леди. Умерший — самый страшный враг вашего отца, майор Тиксалл, и его убил тот конь, а не я».

Тем временем мастер Фрик подошёл ближе к нам, и я обернулся, чтобы поприветствовать его.

«Госпожа, — сказал я, — это мой друг, мастер Фрик, которого я собирался ограбить». Затем я добавил: «А это госпожа Уэйнфлет, которой я имею честь служить».

Он склонил голову. «И я надеюсь иметь честь служить и ей тоже».

Я с любопытством посмотрел на него. Все остальные эмоции исчезли с его лица, но было ясно, что её непревзойдённая и теперь такая беспомощная красота произвела на него сильное впечатление.

«Сэр, — сказала она, с большим усилием взяв себя в руки, — я рада познакомиться с вами. А теперь, — обратившись ко мне, — раз уж вы так меня напугали и заставили вести себя как доярка, а не дочь солдата, возможно, вы расскажете мне, что произошло, и как это…»

Я оглянулся через плечо — там лежала шляпа и пальто. Я слышал выстрелы и крики, от которых я окаменел. Что произошло?

— Мастер Уитман, — сказал наш новый знакомый, перебив меня, — вряд ли сможет дать вам достаточно точное описание произошедшего. Позвольте мне стать историком его благородных поступков. — Он рассказал эту историю с чрезмерной лаской ко мне, и по мере того, как он рассказывал, цвет вернулся на её лицо, и она снова стала самой собой. Пока он рассказывал, я впервые, или скорее, впервые понял суть: она выбежала за мной без домино, и на холодном воздухе она могла легко простудиться. Поэтому, пока мастер Фрик восхвалял меня, что было гораздо более подходяще для Ахилла или рыцаря Байарда, я тихо ушёл и принёс шляпу и пальто. Когда я вернулся, он как раз заканчивал свой рассказ, и, не перебивая его, я неуклюже надел шляпу ей на голову и накинул пальто на плечи.

— Мастер Фрик, — сказала она своим самым милым, шутливым тоном, — мой слуга, как он смешно называет себя, на самом деле настоящий мастер в помощи людям. Сегодня утром я сказала ему, что его родной край — это его волшебная шляпа, когда он доставал из неё ветчину и яйца для бедной голодной меня. Теперь он видит, что у меня нет пальто и я замёрзла, и вот у меня на голове шляпа, а на плечах пальто. Это чудесно, и ничего кроме этого. Нет, я буду избегать его, как того, кто в союзе с силами тьмы, если такое будет продолжаться. Если я спасусь, помните, мастер Слендер, — это было сказано мне в качестве косвенного намёка, — я буду спасена теми, кто боится Бога.

— Неблагодарная! — воскликнул я, наполовину разозлившись, но в то же время полностью довольный. — В чём чудо или дьявольство в том, чтобы взять шляпу и пальто, найденные под деревом?

— Это шляпа и пальто майора Тиксалла, — сказал мастер Фрик.

— Конечно, они мои. Подождите, миссис Маргарет, пока я проверю карманы. Возможно, мы найдём что-нибудь полезное, чтобы противостоять моему лорду Броктону.

В этом я ошибался, потому что во всех карманах не было ни строчки написанного. Однако я всё же вытащил два небольших, но тяжёлых свёртка, завёрнутых в...

бумаги. Их было легко осмотреть, и в каждой из них находился свиток с десятью гинеями.

— Это плата за двух негодяев, — объяснил мастер Фрик.

— Правда, госпожа Маргарет, — сказал я, — в том, что вы только что сказали, есть доля правды. У меня действительно есть удача самого его высочества. Я пришёл за гинеями, готовый ограбить кого-нибудь ради них, а вот здесь двадцать таких монет, готовых к тому, чтобы я их взял. Теперь мы можем спокойно продолжить путь.

Во время всей этой беседы я размышлял о том, какую, если вообще какую, отчётность мы должны будем предоставить мастеру Фрику о нашем присутствии здесь. Если бы речь шла только обо мне, я бы без колебаний доверился ему. Он был из тех людей, которые внушают доверие: его серьёзное, спокойное, умное лицо выражало силу и решимость в каждой черте. Но у меня была ещё госпожа Уэйнфлет, и если нужно было обратиться к нему за помощью, это должна была сделать она. Боюсь, я надеялся, что она этого не сделает, ведь я ревновал к любому вмешательству в мою временную ответственность за её благополучие.

— Мастер Фрик, — сказал я, — полагаю, придётся как-то объяснить смерть того негодяя. Эти двое беглецов вряд ли смогут выступить в качестве свидетелей, поэтому ради госпожи Уэйнфлет я должен попросить вас, если потребуется какое-то объяснение, скрыть мою причастность к этому делу.

— Способ его смерти, к счастью, совершенно очевиден, и даже если бы он не был очевиден, любое моё объяснение будет принято без вопросов.

— Тогда, надеюсь, вам будет легко забыть обо мне при его описании. А теперь, госпожа, думаю, нам пора отправляться.

— Прежде чем вы уйдёте, — сказал мастер Фрик, — позвольте мне ещё раз сказать, что если я могу вам помочь, вам достаточно только попросить. Вы, мастер Уитман, потому что ваша двойная услуга настолько ценна, что мне было бы стыдно никогда не получить возможности отплатить вам, а вы, госпожа, потому что, — он замолчал, и на его лице снова появилось то странное, погружённое выражение, — потому что вы очень красивы и вам нужна помощь. Политика вашего отца не создаст никаких проблем, по крайней мере, с моей стороны.

— Вы знаете моего отца? — удивлённо спросила она.

— Я слышала о нем. Вчера вечером мой лорд Броктон хвастался тем, что поймал его — и ещё кое-чем, — бессильно закончил он.

— Он хвастается и сегодня утром? — спросила я.

— Я его не видел, — ответил он, — но госпожа Добсон сказала мне, что, по её мнению, он сидел в вороньем гнезде и упал с тополя.

— Я снова встретила его, — сказала я, — и мне не понравилась наша беседа.

— Мастер Уитман имеет в виду, — объяснила госпожа Уэйнфлет, — что он спас меня от цепей моего лорда Броктона, рискуя собственной жизнью. — Она протянула руки и коснулась дырок на моём пальто своими белыми, тонкими пальцами. — Это сделал рапира моего лорда, — сказала она.

— На дюйм левее, друг мой, — произнёс мастер Фрик, — и вы были бы мёртвы, как баран. Похоже, его светлость стремится накопить большой долг против нас обоих. Что ж, по-своему я заставлю этого негодяя заплатить столько же, сколько и вы. Если вы согласитесь принять мою помощь, госпожа, я сделаю всё возможное для вас. К счастью, есть и другие способы повлиять на таких людей, как лорд Броктон, кроме физического насилия.

— Как и мастер Уитман, сэр, вы слишком добры к бедной девушке, — сказала она с благодарностью и смирением; действительно, она так и чувствовала, но никто не мог не гордиться её кроткими словами.

— Я рад, что стал бродягой, несмотря на вас, — сказал я своей дорогой госпоже.

— Я никогда не смогу достаточно вас поблагодарить, — был её простой ответ. — Было злым с моей стороны принимать вашу жертву, но благодаря Божьему провидению она не была напрасной.

— Тогда я вхожу в компанию, — улыбаясь, сказал мастер Фрик. Когда она поняла смысл его метафоры, она тоже ярко улыбнулась ему и протянула руку. Он вежливо, но очень доброжелательно поклонился перед ней и поцеловал её. Она мило покраснела, а затем, после мгновения колебаний, протянула руку мне и сказала: — Но я не должна забывать первоначального партнёра. — Я взял этот прекрасный дар своей грубой, красной крестьянской рукой и с благоговением поцеловал её. Касание...

Мои губы на её нежной, гладкой коже заставили меня дрожать; я понимал, что безумие овладевает мной, но стиснул зубы, и наши взгляды снова встретились. Румянец исчез, но улыбка осталась. Однако теперь это была не улыбка простодушной девушки, а улыбка загадочной и властной женщины. Я знал разницу — инстинкт важнее опыта, — и снова почувствовал холод, задумавшись.

— В любом случае, — сказал мастер Фрик, — я являюсь старшим партнером, и как таковой могу без высокомерия говорить первым. Мне нужно отправиться в Стоун, но, думаю, это будет лучше для наших целей. По моему мнению, требуются две вещи: во-первых, чтобы вы, мастер Уитман, доставили миссис Уэйнфлет прежде всех королевских войск, чтобы она оказалась в безопасности, и во-вторых, чтобы мы узнали, что именно случилось с полковником Уэйнфлетом.

— Совершенно верно, — согласился я. — Действия лорда Броктона, который отправил полковника на север вместо юга, или, по крайней мере, не поместил его в тюрьму в Стаффорде, непонятны. Конечно, его план заключается в том, чтобы разлучить отца и дочь, что и есть его цель, но любой из других способов также мог бы сработать.

Конечно, я ничего не сказал о другой идее, которая не давала мне покоя — о том, что Броктон замышляет полностью избавиться от полковника. В своем похотливом гневе он может пойти и дальше, и любая встреча с врагом будет ему на руку. Его подчиненные были достойны своего командира, чему у нас уже было множество доказательств.

— Признаюсь, это кажется странным, — ответил он, — но есть и положительная сторона: герцог движется на север вместе с большей частью своей армии и, как я слышал, намерен сделать Стоун своей штаб-квартирой.

— Это кажется абсурдным, — сказал я, — но, конечно, он лучше знает.

— Движения армии принца неопределены. Их лидеры никогда не сообщают, где будет следующая остановка. Я знаю, что сегодня они будут в Макклсфилде или поблизости, и, по слухам, возможно, они направятся в Уэльс, где, по их мнению, найдут много новобранцев. Чем дальше на север сможет уйти герцог, тем лучше у него будут шансы их остановить.

Если они так и сделают, а его авангард расположится в Ньюкасле, вопрос в том: как добраться туда первым и не попасть в ловушку?

— По проселочным дорогам, — ответила я. — Мы поедем через Эклшолл.

— Сколько времени у вас уйдёт, чтобы добраться туда? — спросил он.

— Примерно три часа, — сказала я, — если госпожа Уэйнфлет сможет идти таким темпом.

— Очень хорошо, — ответил он. — Я присоединюсь к вам там и постараюсь найти для вас лошадей, а затем привезу их с собой.

— Это замечательно, — сказала я, — но я бы предпочла, чтобы мы встретились за пределами деревни. Не более чем в полутора милях от неё, на дороге в Ньюкасл, есть небольшая таверна у дороги под названием «Кольцо колоколов». У её подножия — крутой холм, а перед ним — большое озеро, окружённое соснами; его называют Коп-Мер. Это уединённое место, и оно будет более подходящим. Поскольку Эклшолл — небольшая деревня, я обойду её стороной и так доберусь до «Кольца колоколов». Вы не сможете его пропустить, если поедете через деревню по дороге в Ньюкасл. Тот, кто прибудет туда первым, будет ждать другого.

— Тогда примерно через три часа мы встретимся у «Кольца колоколов». Надеюсь, я принесу хорошие новости о полковнике. Поверьте мне, дорогая леди, если только Броктон не прибегнёт к коварству — а у нас нет причин этого подозревать — с вашим отцом всё будет в порядке. У простого Джона Фрика тоже есть своё влияние. А что касается этого негодяя, лежащего мёртвым на дороге, лучше больше о нём не думать.

Сказав это, он отвязал свою лошадь, вывел её на дорогу и сел на неё. Он поклонился, улыбнулся и весело сказал: «Приятная прогулка до „Кольца колоколов“», — после чего ускакал.

Я встала между госпожой и мёртвым человеком. «Мы нашли там хорошего друга, госпожа Уэйнфлет. Теперь мы положим шляпу и пальто там, где их нашли, за исключением гиней, и вернёмся в коттедж за вашими домино».

Она отдала их мне и быстро направилась к коттеджу. Я сложила пальто, положила на него шляпу, ещё раз взглянула на неподвижного, окоченевшего труп на дороге, пропитанный собственной кровью, и молча последовала за ней.

ГЛАВА X
СУЛТАН

Рельеф местности был следующим: чтобы добраться до «Кольца колоколов», мастеру Фрику пришлось бы переехать через холм к главной дороге в Уэстоне, затем пройти около шести миль на северо-запад до Стоуна, а оттуда ещё шесть-семь миль на юго-запад до таверны. Нам с госпожой Уэйнфлет предстоял долгий путь примерно в девять миль. Первые три мили мы шли с востока на север, а затем путь поворачивал почти прямо на восток, к таверне. Наша проблема заключалась в этом повороте — там нам пришлось бы пересечь главную дорогу из Стаффорда, по которой войска двигались на север, чтобы соединиться с принцем и его горцами. Если герцог узнал о предполагаемом намерении якобитов направиться в Уэльс, я предполагал, что он отправит разведчиков через Экклшолл, чтобы выследить их, и нам во второй раз во время путешествия придётся находиться в опасной местности возле этой деревни. Однако «Кольцо колоколов» находилось к северу от этой деревни, в стороне от очевидного маршрута продвижения врага, поэтому у нас были все шансы без препятствий добраться до цели, если только нам удастся безопасно пересечь главную дорогу на север. К счастью, в месте, где я собирался пересекать дорогу, она поднималась на довольно крутой холм, и при необходимости мы могли лежать и наблюдать за дорогой, пока не станет безопасно выходить наружу.

Это была крайне сложная задача, и любое нарушение нашей удачи могло всё испортить. Насколько она была сложной, я понял уже через несколько минут после того, как мы благополучно спрятались в коттедже. Я, конечно, принёс с собой оружие для охоты на птиц; после того как снова помог госпоже Уэйнфлет забраться в капсулу, неуклюже попытался застегнуть капюшон — мои пальцы теряли контроль при прикосновении к её волосам — и сел, чтобы перезарядить оружие, намереваясь взять его с собой. Я решил вопрос с отсутствующим хозяином, Доли, — поставив одну из своих гиней на стол, — и как раз заканчивал свою работу, когда госпожа Уэйнфлет, подойдя к заднему окну и глядя назад на место моего недавнего подвига, вдруг крикнула: «Оливер! Иди сюда!»

Моё сердце забилось сильнее при упоминании имени «Оливер». Да, это был тот самый человек, привыкший командовать, тот, кто прошлой ночью холодно попросил моих услуг утром и, как настоящая женщина, знала, что может властвовать надо мной по своему желанию. Но всё равно — и это было главное — в его поведении чувствовалась знакомость и дружелюбие, и казалось, будто он приближает меня к себе ещё на шаг.

— Что случилось, мадам? — вежливо спросила я и поспешила к ней, но не настолько быстро, чтобы не успеть увидеть её синие глаза, устремлённые прямо на меня. В ответ она повернулась и указала вниз по склону; там я увидела коричневую дорогу, заполненную повозками и солдатами. Через пять минут они найдут тело майора.

— Хорошо, — равнодушно сказала я, — так у меня сэкономится гинея, — и положила монету обратно в карман. Солдаты были не так важны, но взгляд её глаз — да.

— Разве это не довольно жестоко? — По какой-то причине она говорила довольно резко. Очевидно, солдаты её совсем не волновали; важно было что-то другое.

— Кто из солдат приготовил нам завтрак, мадам? Может, стоит оставить записку с просьбой забрать нас у „Кольца колоколов“. И, мадам, можете быть уверены: однажды я сделаю Дика Доли достаточно счастливым.

Она улыбнулась, с той своей характерной ноткой раздражения. Мне больше всего нравилась она именно в таком состоянии — она никогда не выглядела более изящной. — С небольшим везением, мистер Уитман, — шутливо сказала она, — обязательно наступит время, когда вы ошибётесь, а я окажусь права. Тогда, сэр, будьте осторожны. У меня в жизни ещё не было столько неудач с мужчинами… Но однажды вы ошибётесь!

— Конечно, мадам, — сказал я, улыбаясь, — и тогда я вынесу ваше насмешливое одобрение. А теперь, пожалуйста, пошли. У нас почти нет времени.

Не теряя ни секунды, мы отправились в долгий путь. Было уже около десяти часов. Солнце сияло ярко, его свет был настолько сильным, что способен был растопить белый иней с каждой обожжённой ветки, на которую падал. Но было всё ещё так холодно, что быстрая ходьба приносила настоящее удовольствие.

— Ещё восемь миль, миссис Уэйнфлет. Надеюсь, вы сможете выдержать такой темп и расстояние.

— Я дочь солдата, а не члена городского совета, — коротко ответила она.

Священник был прав. «Оливер, — сказал он мне однажды, — в чём разница между Еврейской Библией и женщиной?»

— Сэр, — ответил я, поражённый, — я не знаю, но, по-видимому, разница весьма значительная.

— Да, Оливер, — ответил добрый старый учёный. — Человек может понять Библию за десять лет, если будет стараться, но другую — никогда в жизни, как бы он ни старался.

Этот отрывок из речей моего дорогого друга вспомнился мне сейчас, когда мы шли молча рядом. Краем глаза я видел её прекрасное лицо, сосредоточенное в размышлениях: полные губы были сжаты, а взгляд устремлён решительно вперёд. Поскольку не нужно было беспокоиться о поиске дороги, да и не было никаких признаков присутствия кого-либо — ни врагов, ни нейтралов — в окрестностях, я позволил ей продолжать размышлять, а сам поставил себе приятную, но невозможную задачу — понять причину её настроения. Я вспомнил всё, что мы вместе сделали и сказали в тот день, и, наконец, после примерно получаса непрерывного молчания, пришёл к единственному возможному объяснению: она думала о своём отце. Но почему на её лице было выражение суровости? Было ли это правильное объяснение?

Священник был прав. Вдруг она обняла меня за руку, посмотрела на меня с улыбающимися губами и сверкающими глазами и сказала: «Разве не прекрасно быть живым в такой день?»

— Да, действительно, — ответил я, — но судя по вашему виду и долгому молчанию, я бы вряд ли подумал, что вы так размышляете.

— Вы оценивали меня, сэр!

— Конечно, я задавался вопросом, почему вы так молчите и выглядите так... серьёзно.

— Будьте честны, не бойтесь, мистер Уитман. Вы ведь не собирались сказать „серьёзно“».

«Ценой множества тумаков от старого Блоггса я научилась быть точной в использовании слов».
«Я знаю, поэтому вы и не собирались говорить „разгневанная“».
«Позвольте мне самой выбирать слова, мадам».
«Конечно, при условии, что вы будете выбирать правильные».
Она отпустила мою руку, и мы пройдём минуту-две в молчании: она хмурилась, а я был в ярости. Затем она с ностальгией спросила: «Почему вы думаете, что я разгневана?»
«Я боялся, что обидел вас», — поспешно и невинно ответил я.
Она долго и весело засмеялась. «Старый Блоггс научил вас этим глупым правилам, которые вы, мужчины, называете логикой, но он явно не научил вас женской логике. Разве вы не понимаете, к чему я вас принудила, мистер Уитман?»
«Пока нет, госпожа Уэйнфлет».
«Ну же, тугодум! Я заставила вас признаться, что собирались сказать „разгневанная“, но слишком поздно изменили это на „мрачная“».
«Вы опередили меня своим ловким и искусным умом», — с улыбкой сказал я.
«А когда, по-вашему, я обиделась?»
«Я ответил вам довольно грубо, когда вы начали спорить из-за гинеи».
«О, так? Совсем нет. Вы только фыркнули на меня, но я вполне этого заслужила».
Ещё одно молчание.
«Ну?» — сказала она. «Продолжайте! Я же сказала, что вполне этого заслужила. Продолжайте!»
«Продолжать где?» — раздражённо спросил я. «Вы ведь не ждёте, что я скажу, будто этого не было, верно?»

— Нет, я не такая, — сказала она, — но было полезно попытаться стать такой. Сказав это, она снова положила руку мне под локоть, и мы вместе вышли наружу.

Теперь поток её мыслей тек в противоположном направлении. На мгновение она сделала меня своим близким другом, приподняла завесу над своей прошлой жизнью и позволила мне увидеть отрывки из её странствий и переживаний. Она шутила и смеялась; пела короткие фрагменты песен на каком-то иностранном языке.

— Ты уверена, что не понимаешь итальянского? — спросила она, остановившись на полпути и пристально глядя на меня своими глазами, теперь синими, как сапфиры, на ярком солнце.

— Ни слова, — ответил я.

— Это серьезный недостаток, — беззаботно сказала она. — Это единственный язык, который можно полюбить. И снова она пошла вперед.

Теперь она пела что-то успокаивающее и печальное, с тоскливой интонацией, которая переходила в тихий стон. Для понимания этого не нужен был итальянский язык — это был язык человеческого опыта. В этих мелодиях слышалось биение женского сердца, а затем — его разрыв.

Этот сладкий момент близости, граничащий с дружбой, закончился, когда мы приблизились к главной дороге. Мы шли, не обращая внимания на дороги и тропинки, через равнинную местность, и теперь перед нами лежал подъем на вершину Ярлет-Бэнк. Я вел путь, прячась за тощими живыми изгородями; когда до вершины оставалось всего сто шагов, я попросил её присесть и ждать моего сигнала к продвижению, а сам полз на руках и коленях к краю дороги, которая здесь взбиралась на вершину холма через глубокую расщелину, вдоль обеих сторон которой тянулись живые изгороди.

К моему облегчению, дорога вниз с холма, как справа, так и слева, была совершенно пуста. Я радостно помахал рукой миссис Уэйнфлет, которая вскоре оказалась рядом со мной, глядя вдоль дороги. Справа мы могли видеть почти милю; слева видимость прерывалась из-за поворота. Я прошел несколько десятков ярдов в том направлении и забрался на крепкий молодой деревец. Нам очень повезло: ни солдата, ни души не было видно.

— Возможно, нам пришлось бы часами прятаться здесь, ожидая возможности перебраться незамеченными, — сказал я, возвращаясь к ней. — Но наши боги победили, и мы разделяем их победу. А теперь — «Кольцо колоколов». Внизу холма есть ворота. Пойдемте, госпожа Уэйнфлет!

Она последовала за мной вдоль живой изгороди. Я пару раз обернулся, чтобы взглянуть на нее, делая вид, что просто хочу убедиться, как у нее дела. В последний раз, когда я таким образом запомнил ее великолепную внешность, мы находились всего в нескольких шагах от ворот; когда мой нежелательный взгляд снова вернулся к своей задаче, он устремился прямо в пару рыбьих глаз, расположенных на лице таком безжизненном и уродливом, как свиная почка.

Лицо и глаза принадлежали высокому, стройному, хитрому мужчине, сидевшему на верхней перекладине ворот. В руке у него был блокнот, в который он записывал что-то. Он прервал письмо, чтобы рассмотреть нас, одновременно щипая кончиком карандаша свои отвратительные желтые зубы. Его лошадь была привязана к столбу с той стороны ворот, где находилась лестница. Он был хорошо одет и, насколько я мог видеть, не был вооружен.

Было крайне раздражающе столкнуться с ним, кем бы он ни был; мне совсем не понравился его вид, и я с радостью ударил бы его по голове. Конечно, путешественников на этой дороге было немало, ведь это была часть большого пути из Лондона в Честер; а небольшой городок Стоун, расположенный примерно в трех милях впереди, имел известную постоялую. Однако я старался не показывать своих чувств на лице и в голосе и весело обратился к нему:

— Добрый день, друг! Какова сегодня цена тучных коров на рынке в Стаффорде?

— Дороже, чем будут стоить человеческие головы у городских ворот после следующего суда, — ответил он, поглаживая свой блокнот и злобно усмехаясь.

— Вы никогда не найдете шотландца, живого или мертвого, который стоил бы столько же, сколько корова из Стаффордшира, — сказал я, ведя ее мимо него к лестнице, через которую помог госпоже Маргарет спуститься на дорогу.

— Они не все будут шотландцами, мой друг, — ответил он, продолжая гладить свой блокнот.
— Не все? — спросил я, желая сбить его с толку.
— И не мужчины тоже, — добавил он, поглядывая на Маргарет.
— Пойдем, Сал, — сказал я ей с улыбкой, — пока этот джентльмен не записал тебя как якобитку.
Мы оставили его, и когда, пройдя пятьдесят шагов, я оглянулся, он снова что-то записывал в свой блокнот.
— Думаю, он что-то о нас знает, — сказал я.
— Весьма вероятно, — спокойно ответила она. — Я видела его раньше в Лондоне — он разговаривал с майором Тиксаллом. Кто может забыть такое лицо?
— Он уродливее того болтливого драгуна.
— По крайней мере, драгун был солдатом.
— А в худших из солдат, без сомнения, есть что-то от изящества.
— Верно, — возразила она. — Его профессия этого требует.
— И, следуя таким рассуждениям, вы, наверное, скажете, что лучших крестьян следует искать среди самых совершенных мужчин?
— Разве я не говорила вам, мастер Оливер, что между мужской и женской логикой существует огромная пропасть?
— Умы — это умы, — сказал я.
— А сердца — это сердца, — ответила она, и снова заставила меня замолчать, чтобы я задумался.
Мы свернули на дорогу слева, ведущую в направлении Экклшолла. Когда мы сворачивали, я увидел, что Человек-мешок сел на своего коня и...

Они двигались в сторону Стоун. Не было сомнений, что скоро нас начнут преследовать с той стороны, и я все больше волновался, видя, с какой силой нас давят. Однако это столкновение не беспокоило госпожу Уэйнфлет. Напротив, она стала ещё веселее, настолько веселой, что я, как идиот, разозлился из-за этого, ведь было ясно, что что-то избавило её от тревоги, и я понимал, что это было не то, что сделал я. Я беспокоился об этом и наконец нашёл объяснение. Она радовалась помощи нового спутника.

— Что вы думаете о мастере Фрике? — грубо спросил я, прерывая её весёлый смех, который, возможно, был скорее итальянским.

— Что именно? — легко спросила она.

— Мастер Фрик.

— Простите меня, мастер Уитман, — ответила она, — но я не оценила вас так быстро, как следовало бы. Мне нравится его внешность. Какие красивые ягоды! Соберите их для меня.

Я остановился, чтобы собрать те ярко-красные ягоды, которые ей понравились, и при этом сказал: «Интересно, кто он такой? Ремесленник, портной, солдат, моряк или что-то ещё?»

Казалось, её больше интересовали ягоды, которые она восхищённо хвалила и аккуратно кладила в глубину своего платья, прежде чем ответить.

— Без сомнения, он — серьёзный и состоятельный гражданин Лондона. Я видела много таких людей; он похож на брата достопочтенного альдермана Хиткота. К тому же он говорит, как купец.

Похоже, она действительно угадала. Её объяснение соответствовало его рассказу о больших суммах денег, которые он носил с собой, и о его пребывании у отца Джека. Конечно, Стаффордшир казался неподходящим местом для такого человека. И он, и его деньги были бы гораздо в безопасности на Улице Обмена. Если её объяснение было точным и вероятным, то способ, которым она его изложила, убедил меня в том, что моё объяснение её веселья было ошибочным.

О нем она, конечно, не думала. Тогда оставалось объяснить это только одним образом. Что может сделать служанку такой веселой, как щегола? Разве наша Кейт не пела всё утро, пока Джек приближался днём?

Это меня не касалось, и как мужчина иногда заставляет свою правую руку играть за левую в шахматах, так теперь я заставил строгого Оливера отчитывать уклончивого Уитмана, но это почти ничего не дало. Естественно, всё это сделало меня плохим спутником в пути, и долгое время госпожа Уэйнфлет терпеливо сносила меня. Затем она перестала веселиться и решила разбудить меня, категорически заявив, что мне надоело её общество; у меня не было защиты, какой бы абсурдной ни была эта обвинение.

— Я спела все песни, которые знаю, и пела их как можно лучше, а вы ни разу меня не похвалили. Вам придётся научиться, знаете ли, мастер Оливер, улыбаться леди даже тогда, когда очень хочется её ударить. Что вы делаете? Вы просто пишете это на своём лице так же ясно, как это — — и здесь её изящный палец провёл по лицу, заканчивая там, где дрожала капля молока — — «У-ДА-РИТЬ». Я громко закричал: она сделала это так откровенно и весело. Какой у неё был богатый набор настроений! Она прошла через наш дом, как королева, столкнулась с тем дьяволом Броктоном, как богиня, а теперь веселилась, как школьница.

По моим ощущениям, мы двигались слишком быстро. Госпожа Уэйнфлет не уставала и высоко ценила военные достоинства своего отца. Мы обошли краснокрышные дома Экклшолла и наконец нашли укрытие среди сосен, окружавших большой пруд. Пересекая пруд, шла дорога, а по другую её сторону от нас находился «Кольцо колоколов» — здание, расположенное довольно далеко, с небольшим зелёным участком перед ним; в центре этого участка стоял огромный столб с дощечкой, на которой была грубо нарисована вывеска пивной.

Я разведал обстановку впереди, пробираясь от дерева к дереву вдоль берега пруда, чтобы оставаться незамеченным для тех, кто двигался по дороге. Напротив пивной я ещё осторожнее пробрался через лес к краю дороги. В этом разрушенном маленьком заведении никто не двигался, но я увидел кое-что неожиданное, что заставило меня замереть. К столбу у указателя был привязан лучший конь, который я когда-либо видел — стройный, сильный жеребец, который топтал удила и нервно бил копытами по твёрдой земле.

Появилась тень новых неприятностей; однако в этом не было ничего удивительного, ведь по всей округе царила активность врагов. Крыса в амбаре имела все основания жаловаться на дразнение соломинками, так же как и я — на то, что попадаю в беды. Отсутствие всадника на лошади означало, что, вероятно, это была лошадь герцога. Я позвал госпожу Уэйнфлет и жестами дал понять, что требуется крайняя осторожность. Пока я ждал её, я проверил оружие, чтобы убедиться, что оно в порядке. Но она сразу забыла о осторожности: как только увидела лошадь, она радостно закричала: «Султан!» и бросилась через дорогу.

Я строго остановил её и тихо спросил: «Кто такой Султан?»

«Лошадь отца».

«Мы не можем быть уверены, что ваш отец находится в таверне, ведь его лошадь стоит снаружи. С вашего разрешения, госпожа, мы сначала это выясним. Оставайтесь прямо за тем густым деревом и ждите моего возвращения».

Она спокойно посмотрела на меня, но ещё до того, как она успела уйти, из таверны донеслись ужасные ругательства. Это был мужской голос, кричавший в агонии, а поверх потока брани слышался пронзительный женский крик.

Я схватил госпожу Уэйнфлет за запястье, чтобы удержать её. «Похоже, это не ваш отец?» — спокойно сказал я, хотя у меня немного кружилась голова от напряжения. «Вот, — продолжил я, доставая из кармана горсть гиней, — возьмите эти деньги. Следуйте за мной, отвяжите лошадь, и если я крикну, что пора уходить, садитесь на неё и умчитесь, как молния. Это дорога в Экклшолл, по которой обязательно придёт мастер Фрик».

Я вложил гинеи ей в руку, взял свое оружие, выбрался из елей, пересек дорогу, обошёл лошадь и попытался заглянуть через дверной проём в комнату для гостей таверны. В этот момент мужчина закричал: «Чёрт возьми, я горю!», а женщина ответила криком: «Гори, проклятый дьявол, гори и будь проклят!»

Этого было достаточно — я ворвался на сцену странную, серьезную, на грани того, чтобы стать ужасной, но в то же время почти смешной. Посреди комнаты стояла крепкая женщина с рыжими локтями; в ее сильных вытянутых руках был копье. Сержант драгун, стоя спиной к пылающему огню, был прижат к камину крюком; его зубцы вонзились в дубовую балку над камином, так что стальное кольцо обхватило его шею, словно окошко на шипе, и держало его там беспомощным и обжигаемым. Когда я впервые увидел его, он отчаянно пытался вырвать зубцы крюка, но, поняв, что это бесполезно, сжал кулаки и ударил женщину. Она спокойно отодвинулась в сторону, вне досягаемости. Затем он яростно ударил по деревянной ручке крюка, но без особого эффекта; наконец, в отчаянии и муках, он поднял кулаки и бросил их в нее, как копья. Женщина, хладнокровнее его в обоих смыслах этого слова, легко увернулась. Как ей удалось прижать его в таком беспомощном положении, я не мог представить. Мотив был очевиден: на полу среди осколков разбитой чашки и разбросанных медных и серебряных монет лежала маленькая девочка, корчась и плача.

— Мама, ты его хорошо прижала, — сказал я. — Но нет смысла его жарить, ведь ты не можешь его съесть.

— Ты тоже будешь вонючим разбойником, как он? — спросила она. Этот эпитет был одновременно точным и резким; от запаха обгоревшей ткани у меня засвербело в носу. — Если да, — продолжила она, — я засуну его в огонь и займусь тобой.

— Ни в коем случае, мама. Я пришел помочь тебе, но смести его немного подальше от огня, и тогда мы решим, что с ним делать. — Обращаясь к нему, я добавил: — Понял, сержант? Любая попытка сопротивления или бегства приведет к тому, что твоя шея будет сломана, как у петуха. — Затем я положил свое ружье, вытащил зубцы крюка и сместил его в сторону, чтобы он больше не находился в опасности. Женщина, чья решимость никогда не колебалась, снова вонзила копье и продолжала держать его в ловушке.

Я подошел к двери и увидел миссис Уэйнфлет, стоящую у головы Султана; этот гордый красавец изгибал шею от радости, видя рядом с собой свою хозяйку. Я поманил ее.

— Старая знакомая, в беде. Входите! — сказал я и познакомил её с этой странной сценой. — Это сержант, мадам, — продолжил я, — его вытащили, словно уголь из огня. Она осмотрела всё происходящее, поняла, что случилось, затем взяла на руки ребёнка, который из любопытства перестал плакать, и так нежно позаботилась о малыше, что женщина с красными локтями искренне поблагодарила её.

Короче говоря, как позже рассказали мне мать и ребёнок, сержант приехал и попросил еды. Поев хлеба, сыра и пива, он воспользовался отсутствием хозяйки, чтобы спросить у ребёнка, где мать прячет деньги. Не получив ответа, он вывернул руку бедного малыша, и тот от страха и боли рассказал ему о секретном отверстии в дымоходе, где деньги хранились в грубой коричневой кружке. Крики ребёнка заставили мать вернуться с киркой, которую она схватила по дороге; неожиданно напав на сержанта, когда у того была кружка в руках, она схватила его за шею и прижала к камину — вот в таком виде я и нашёл его. Она не осмеливалась отпускать его, ведь она была одна, кроме ребёнка, и если бы не моё появление, он бы сгорел заживо. У него действительно тлели подолы пальто, но он лишь чудом избежал серьёзных травм. На самом деле, хотя ему было очень больно, ущерб был незначительным: оторвав обгоревшие куски, он пришёл в себя и попытался напасть на меня.

— Мастер Уитман, — начал он, — я обращаюсь к вам от имени короля с просьбой помочь мне. Рассказ этой женщины — полная ложь. Кружка лежала на верхушке дымохода, чтобы все могли её видеть, а я просто взял её, чтобы рассмотреть, потому что она мне понравилась.

— Также от имени короля, мастер сержант, — ответил я, — я собираюсь передать вас ближайшему судье как бродягу и негодяя.

— И вы объясните, зачем вы здесь со своей... — Я бы задушил его, если бы его гадкий язык произнёс хоть слово оскорбления, и он это увидел в моих глазах. Он замолчал, и на его лице отразилось понимание тайны.

— Сержант снова вас узнал, Молли, — легко сказал я.

— Побит и избит каким-то проклятым деревенщиной? — воскликнул он. — Десять тысяч дьяволов! Где же были мои глаза вчера? В гневе он начал тянуть за свой стальной галстук.

— Вечный Виргилий! В первом же городе, куда мы попадем, я куплю себе учебник латинского языка, — сказала мне Маргарет, тихо смеясь.

— Ну что, дурак, — обратилась хозяйка таверны к сержанту. — Тебе не поздоровится, если ты так будешь продолжать.

— Если ты меня не отпустишь, старая ведьма, — закричал он, — я сам устрою так, чтобы тебя повесили! Отпусти меня ради своей шеи! Эти люди — якобиты!

— Черт возьми, я не знаю, что это такое, но хотела бы, чтобы Стаффорд-шир напал на них. Если ты перестанешь сопротивляться, я отпущу тебя.

Однако этот способ удержания сержанта сделал хозяйку таверны бесполезной, поэтому я заняла её место и велела ей принести самую длинную и прочную веревку, которая у неё была. Она принесла мне отличную веревку, и я связала сержанта, крепко привязав его к тяжелому, неуклюжему стулу; теперь он был беспомощен, как птица, готовая к запеканию. Затем у меня возникла мысль, и я обыскала его карманы. Его полная неподвижность заставила меня быть осторожной в поисках, но я нашла лишь несколько старых купюр на корм скоту и другие военные документы, а также плотно запечатанный письмо, адресованное «Его Королевскому Высочеству». Я не была достаточно якобиткой, чтобы рискнуть украсть письмо, адресованное королевскому герцогу, и уже собиралась вернуть его вместе с остальными бумагами, но в этот момент снаружи послышался стук копыт. Вероятно, это был мастер Фрик, и я очень боялась, что сержант увидит его, поэтому выскочила наружу с всеми бумагами в руках, чтобы опередить его.

Выбежав наружу, я увидела, как мастер Фрик привязывает свою лошадь к столбу, а миссис Уэйнфлет уже с энтузиазмом разговаривает с ним. Когда я подошла, он кратко и по существу передал новости, и это были плохие новости.

Он узнал в Стоуне, что полковник снова отправился вперед, в Ньюкасл, во главе отряда драгун Броктона под командованием капитана Ригби, «вчерашнего соседа по столу покойного майора», — объяснил он.

— Зачем? — спросила миссис Уэйнфлет.
Мастер Фрик ничего не сказал, но в его глазах читалась тревога; я поняла, что есть что-то, что он хотел бы скрыть.
— Зачем? — повторила она. — Разве вы не можете найти причину?
— Мне сказали, — медленно ответил он, — что знания и помощь полковника Уэйнфлета окажутся неоценимыми для королевских войск.
— Сказали, что мой отец стал предателем! Это вы имеете в виду, сэр? На её лице отразилось презрение, скрывшее его красоту, словно пламенное облако.
— Признаюсь, это были слова, которые мне сказали. — В нём проявилась серьёзность и деловитость; он задавал неловкие вопросы, на которые нужно было отвечать.
— Это злобная ложь! — воскликнула она. Она гордо посмотрела мне в глаза, и я увидела, что их наполнили слёзы.
— Конечно, мадам, — сказал я.
— Честь моего отца — это и моя честь, мастер Уитман. Я обязана вам за ещё одну великолепную любезность.
— Я рассуждаю от цветка к дереву. Логика человека, следовательно, несовершенна, как можно было бы сказать, но на этот раз я буду придерживаться её. — Я говорил легко и вспоминающим тоном, чтобы развеять мрачные мысли в её голове, и она снова стала самой собой.
Мастер Фрик продолжил свой рассказ, который становился всё хуже и хуже. Как я и ожидал, Блэдерфейс прибыл в Стоун, и в результате его беседы с капитаном Ригби были отданы приказы о нашем преследовании. Мастер Фрик покинул город незадолго до отряда всадников, отправленного в наших поисках. Поэтому он не смог достать для нас лошадей, но в Экклшоллу ему удалось найти седло для Маргарет, чтобы она могла ехать позади него.

Это было действительно неловко: хотя мастер Фрик ехал изо всех сил, преследователи не могли отставать далеко. И если, что было почти неизбежно, драгуны появятся у «Кольца колоколов», сержант будет освобожден и погонится за нами, как бешеный бык. Однако у нас еще было немного времени, поэтому я отложил эту проблему в сторону и сосредоточился лишь на срочной задаче — местоположении полковника.

По-моему, существовало только одно объяснение. Эти постоянные перемещения полковника, который постоянно находился под контролем этих негодных драгун, возглавляемых человеком, знакомым с Тиксаллом, что было плохим знаком, означали лишь одно: скоро, возможно, через час-два, начнется бой, и во время него удар в спину или пуля в голову навсегда устраниют полковника с пути Броктона.

— Возьмите эти документы, мастер Фрик, — сказал я. — Госпожа Уэйнфлет расскажет вам, что здесь произошло, и вы сможете вернуть их их владельцу, если захотите. Но, прошу вас, ни в коем случае не позволяйте этому негодяю увидеть или услышать вас.

Я вбежал внутрь, схватил сержанта за одежду и забрал у него плащ, не обращая внимания на его отвратительные угрозы. Я оставил его там, задыхающегося от злобы, освободил Султана, вскочил в седло и поскакал к своим друзьям.

— Ну, госпожа Маргарет, — сказал я, — опишите вашего отца, чтобы я мог узнать его, когда увижу.

Она нарисовала его портрет в общих, четких контурах, и я запомнил каждую деталь.

— Это дорога в Ньюкасл, — сказал я, указывая вдоль берега реки. — Она довольно прямая и хорошая. Поезжайте туда как можно быстрее и спросите обо мне в «Восходящем солнце». Когда мы снова встретимся, у меня будут новости о полковнике, если не сам полковник.

Я поклонился Маргарет, прижал каблуки к бокам Султана и умчался, словно молния.

ГЛАВА XI
В КОТОРОЙ Я ПОТЕРЯЛ УПРАВЛЕНИЕ

Султан был прекрасной лошадью: длинная, с ровным шагом, идеальная в движениях, быстро подчиняющаяся приказам, в случае необходимости — проворная, как кошка. Я мог ездить на нем с того самого дня, когда кузнец выпил свое пиво; мы прекрасно понимали друг друга, и я чувствовал себя на его спине так же комфортно, как в своей постели в Хэньярдсе. На открытой дороге он перешел на ровный галоп, и у меня появилось время обдумать все на фоне звука его копыт по дороге.

Мы проехали всего восемь-девять миль до Ньюкасла. Поскольку драгуны двигались медленно и осторожно, у меня был шанс добраться туда первым. К тому же вряд ли кто-то станет мне мешать: единственные два врага, которые знали, что я помогаю мисс Маргарет, находились далеко позади меня — Броктон в Стаффорде и сержант из «Кольца колоколов». В городе меня никто не знал: я не бывал там с времен школы, да и тогда лишь изредка, ведь поездка в город означала тридцатимильную прогулку за один день.

Планирование было бесполезно. Все зависело от случая, но если судьба поможет мне встретиться с полковником, будет очень трудно, если я не смогу как-то освободить его. Лучше всего было бы освободить его до того, как Маргарет догонит меня у «Восходящего солнца». Конечно, у меня был всего час или два, но в моей жизни иногда происходят странные вещи, и эта удача может принадлежать мне. Тогда я получу свою щедрую и редкую награду — свет в ее глубоких голубых глазах и дрожащую благодарность на ее полных красных губах.

Но тут меня поразила мысль, словно удар между глаз; на мгновение у меня закружилась голова, а день стал серым, перспективы — неясными. Найдя полковника, я потеряю Маргарет. Отец и дочь воссоединятся, моя работа будет выполнена; наступит день наемника. Мне больше не будет нужды там находиться. Старая жизнь снова заберет меня, по праву.

Я тоже. Ведь я был, хоть и недостойно и бесполезно, единственным сыном моей дорогой матери, которая была вдовой. Я мог видеть её в доме на Хэньярдсе: её спокойные глаза с печалью смотрели на мое пустое кресло. Человек должен покинуть отца и мать, да, по какой-то конкретной причине, но единственный сын вдовы — без всякой причины. Христос, — сказал я себе, — не стал бы воспитывать юношу из Найна лишь для того, чтобы тот женился.

Но была ещё работа, и я отбросил мрачные мысли, решив сосредоточиться на ней. Сначала я оценил свое оружие. В кобурах лежали заряженные пистолеты — красивые длинные оружия с полированными ореховыми рукоятками, инкрустированными серебряными узорами и инициалами «C.W.», без сомнения, полковника. На седельных стременах висела большая кожаная сумка; в ней оказалось достаточно пороха и пуль. Я был хорошим стрелком, и я проверил свое мастерство, выстрелив в замок ворот, когда Султан пролетал мимо: я точно попал в замок, а хорошо обученная лошадь не обратила на выстрел никакого внимания, словно на моргание проходящей мимо торговки. Пока все было хорошо. Затем был сержантский меч, и я с радостью школьника закричал, впервые в жизни имея меч при себе. Как им пользоваться, я не знал; возможно, многочисленные поединки с Джеком можно считать своего рода обучением фехтованию. Я практиковался в том, как вытащить меч, а затем, подражая Броктону, заставил сорокадюймовый клинок крутиться и свистеть в воздухе, что меня очень обрадовало. Теперь я чувствовал себя настоящим кавалеристом и подумал про себя, что кости старого «Убивай и не жалей» скоро будут скрипеть в могиле от зависти.

И вот я прибыл в Миис, размышляя, узнает ли толстый владелец «Черного быка» в этом великолепно оседланном всаднике пыльного школьника десятилетней давности. Он был там, на крыльце, став ещё более толстым, разговаривая со своим старым сплетником Рупертом Томсом, священником, который теперь был сильно состарившимся и слабым. Я поспешил вперед, у меня не было времени ни на молитвы, ни на отдых, ведь каждая минута была ценна; хотя кружка двойного октябрьского вина, приправленного специями и бренди, тоже была бы ценной.

В конце деревни, там, где дорога снова становится прямой, ведущей вверх по длинному холму, я на мгновение сосредоточился на своей задаче. На склоне я увидел всадника, мчавшегося вниз; это был офицер — мужчина средних лет с резкими чертами лица, человек с…

Едет по срочному делу. Но когда он подъехал ко мне, он осмотрел свою лошадь и вежливо спросил: «Какие новости из Стаффорда?»

Возможно, стоит поговорить с ним, поэтому я тоже остановился и очень вежливо ответил: «Сегодня день рынка».

«Черт бы побрал этот рынок! Какие новости о войсках, сэр? Мой лорд Броктон всё ещё там?»

«Думаю, да».

«Тогда черт бы побрал моего лорда Броктона! Вы случайно не видели его?»

«У меня была честь увидеть его прошлой ночью».

«С ним что-нибудь не так?»

«У него просто хватило», — просто сказал я.

«Вот что бывает, когда в армию забрасывают этих высокопарных дворян. Черт бы побрал их дворянство! Там, вон, ещё один из них — такой же бесполезный, как старый козёл».

«Если я буду задерживать вас ещё долго, — с преувеличенной любезностью сказал я, — вы начнёте проклинать и меня».

«Вполне возможно. Я проклинаю всё и всех, кто мне не подходит. Вот почему в пятьдесят лет я капитан, а не полковник в тридцать. Ну и что?»

«Лорд Броктон находится в девяти милях отсюда, а я — нет».

«Думаете, мне это важно? Черт бы побрал и вас! Я сразусь с вами, когда мы снова встретимся. Как в шутку! Жаль, что у меня сейчас нет времени. До свидания, сэр!»

Он пришпорил лошадь, и та помчалась вперёд. Это был серьёзный, вспыльчивый человек, полностью поглощённый своей работой; за это я его ценил, несмотря на его постоянные проклятия.

Я направил Султана вверх по склону, и он храбро шёл вперёд, пока я не заставил его замедлиться там, где склон был самым крутым. Наша недавняя встреча явно означала, что дела…

Всё быстрее созревает ситуация дальше на севере, и это также может означать появление опасности позади меня раньше, чем я ожидаю. Кровь кипела в моих венах при мысли об приключениях, которые меня ждали. О, ради жизни и работы! Пройдёт ли ещё много времени, прежде чем эти голубые глаза снова пронзят меня насквозь, как тогда, когда я целовал её руку среди деревьев у дороги? Я посмотрел на замёрзшее солнце и прикинул, что прошло уже почти двадцать четыре часа с тех пор, как я стоял на крыльце и наблюдал за матерью и Кейт, идущими по булыжной дороге — двадцать четыре часа, которые принесли мне больше, чем все двадцать четыре года, прошедшие до них, ведь они дали мне мужские обязанности, мужские мысли, первые проявления мужского существования, начало мужской агонии.

Теперь мы были на вершине, а вокруг простиралась открытая местность на многие мили. Но долина внизу, через которую пролегала главная дорога в одной миле к востоку, была покрыта густыми деревьями, и я не мог понять, что там происходит. Я напряг слух, но не услышал никаких предупреждающих звуков. Природа была тихой и спокойной, как замёрзшее море, а война и её ужасы казались настолько невозможными, что на мгновение мне показалось, будто я живу лишь сном и скоро должен проснуться, чтобы услышать, как Джо Брэггс поёт свою утреннюю песню в честь Джейн. Но Султан повернул свою красивую голову, словно спрашивая меня, почему я торчу на холодном, мрачном воздухе; тогда я весело шлёпнул его по блестящей шее, передал ему поводья, и он поскакал вперёд, а я пускал в воздух призрачные «Броктонсы» в честь сержанта. Через края леса он пронёс меня дальше, а затем снова вверх, и на вершине Клейтон-Бэнк я снова остановил его, чтобы ещё раз осмотреть обстановку.

Маленький городок теперь был полностью виден в одной миле впереди, расположенный на склоне и вершине возвышенности. По лугам справа от меня, теперь отчётливо видимым на расстоянии менее полумили, проходила главная дорога из Стоуна. Я снова был разочарован. Длинная, грубая почтовая карета, тянутая восемью лошадьми и ведомая человеком на маленькой лошадке, медленно двигалась на юг; одинокий всадник шагом направлялся на север — и это всё, что я мог видеть.

Что случилось с полковником? Были ли драгуны в городе или нет? Я вонзил каблуки в бока Султана и побудил его идти изо всех сил, и через несколько минут мы уже были на окраине города.

Город состоит в основном из двух улиц. Главная улица — это просто городская часть главной дороги, идущей с юга и из Стоуна в Конглтон.

Север — это линия, вдоль которой двигался принц Стюарт. Это название вполне заслужено, ведь эта линия проходит вдоль края склона, на котором расположен город. Параллельно ей, внизу, находится Улица Нижняя; дорога, по которой я шел, извивается мимо конца этой улицы и плавно поднимается, чтобы соединиться с верхней дорогой. Таким образом я мог добраться до сердца города через его бедные кварталы. Вскоре под копытами Султана застучали камни Улицы Нижней.

В Стаффорде совершенно не было никакого оживления и шума. Жители города, в основном шляпники по профессии, занимались своим делом внутри домов, словно у их ворот не было врага. На самом деле, как я узнал позже, когда высокогорцы действительно прибыли, не было никакого беспорядка — только веселье и процветание торговли. Чем дальше город находился от них, тем меньше они его беспокоили; как все знают сейчас, это было верно для всего Лондона. Когда я свернул на улочку возле церкви Святого Гилберта, церковные колокола пробили два часа. Мимо церкви, на углу улочки и Главной улицы, находилась таверна «Восходящее солнце». Как только Султан оказался в её стайлах, я смог заняться поиском новостей о полковнике до прибытия Маргарет и мастера Фрика.

Последние тридцать ярдов были очень трудными для прохождения; Султан вздохнул с облегчением, когда оказался на ровной Главной улице. Здесь были толпы людей, и были видны признаки надвигающихся проблем. Особенно я заметил городских старейшин в их черных официальных одеждах, а также, что было самым заметным, священников в красных одеждах. Я предположил, что они возвращались с заседания совета в городской ратуше, которая стояла посреди широкой Главной улицы. Там шли ожесточенные споры, люди махали пальцами и ударяли кулаками по ладоням, но это не шло ни в какое сравнение с беспорядками и ужасом прошлой ночи. Мэр на мгновение остановился у двери продуктовой лавки, чтобы перекинуться парой слов, а затем вошел внутрь. Я видел, как он пытался снять свою официальную одежду, прежде чем исчезнуть внутри, и отсюда сделал вывод, что главный городской старейшина в частной жизни был продавцом продуктов.

Это все, что я успел увидеть, прежде чем повернуть Султана, чтобы пройти под аркой, ведущей на двор таверны «Восходящее солнце». Я слез с лошади и позвал конюха. Когда никто не появился, я собирался повести Султана дальше, к стайлам, но за моей спиной послышался топот ног — казалось, вся команда конюхов из таверны спешила мне на помощь. Я резко обернулся и увидел дуло пистолета; трое-четверо мужчин набросились на меня и прижали к стене.

— Черт бы вас побрал, воры лошадей! Ради самой малости я бы выстрелил вам в голову, — сказал полковник Уэйнфлет. — Держитесь крепко, ребята! А вы, добрый хозяин, приведите мэра и стражника, чтобы этого негодяя связали. Если бы это была только моя территория на Рейне! Я бы подвесил вас через полчаса. Мой прекрасный Султан! Как ты, мой дорогой?

Когда молодой человек оставляет земледелие, чтобы стать рыцарем-бродягой, он должен ожидать неожиданных поворотов судьбы и трудностей, но, похоже, судьба и удача сегодня перегнули палку. Это был, без сомнения, полковник, а Маргарет точно описала его внешность. Орлиные глаза, крючковатый нос, кожа, похожая на кожу, оранжево-коричневая военная перука, из-под края которой виднелись седые волосы, высокая, стройная фигура — всё это было на месте. И если бы у меня ещё были сомнения, Султан бы разрешил их, ведь его радость от встречи с хозяином была просто захватывающей.

В порыве гнева я бы не боялся пистолета, а даже в самом спокойном состоянии мог бы легко освободиться от людей, которые меня держали. Но Маргарет не давала мне двигаться и молчать. На самом деле опасности не было, если только Маргарет и мастер Фрик не появятся в «Восходящем солнце», но не было причин полагать, что они потерпят неудачу. Полковник не дал мне возможности поговорить с ним наедине, а разговор на публике мог нарушить его планы. Как он смог попасть сюда свободным человеком, как странно всё сложилось в его пользу — я не мог себе этого представить. Маргарет придёт через час и всё исправит, так что ради неё лучше и проще ничего не говорить. Я просто решил, что этот негодяй справа от меня, чьи грязные когти и запах пива вызывали у меня отвращение, должен получить самое суровое наказание до конца дня.

Мой хозяин поспешил за мэром, и, когда новость распространилась, двор наполнился людьми, которые смотрели на происходящее и насмехались надо мной. Полковник отправил Султана, чтобы тот был подготовлен к бою, а затем, даже не взглянув на меня, вошёл в таверну и сел за прерванный обед. Я мог ясно видеть его через окно и восхищался его хладнокровием. Служанки собрались вокруг, чтобы взглянуть на меня. Те, кто были стары и уродливы, сразу заявили, что я безусловно годен для виселицы, но молодая девушка с озорными глазами и вишнёво-красными щеками...

Поцелуй, а затем — его тяжелое дыхание, с которым он пытался обращаться со мной более мягко. Он слегка пошевелился, чтобы улыбнуться ей, и я ударил его коленом в живот, отчего он упал на землю. На его место встал другой парень, но у него было приятное дыхание, и это принесло мне определенное облегчение.

В этой ситуации была хотя бы одна положительная сторона — юмор. В течение двадцати четырех часов я прилагал все усилия, чтобы спасти полковника Уэйнфлета от его врагов. Для этого я оставил мать и сестру, дом и земли. Чтобы это сделать, я открыто встал на сторону мятежников и предателей. Меч висел у меня у груди, а пули свистели рядом с моей головой. Я мог бы избавить себя от всех этих хлопот. Все мои усилия были напрасны — ради человека, сидящего вон там и с удовольствием поедающего свой ужин. Все мои героические поступки закончились тем, что меня арестовали как вора лошадей.

Я закрыл глаза. Передо мной возникали картины Маргарет в ее переменчивом настроении и неизменной красоте. Черт! Как дешево я купил эту коллекцию драгоценных воспоминаний!

Толпа парней, шумно собравшихся под аркой, возвестила о приближении важных людей. Сначала появился городской староста — высокомерный малый в коричневом пальто, слишком большом для него, с дубинкой толщиной с его собственную руку; на верхушке дубинки находилась латунная корона размером с ребеночью голову. Его должность позволяла ему проявлять «храбрость» за счет того, что он вонзал свое оружие в ребра всех подряд, считая их, по его словам, слишком тупыми. Таким образом он освобождал путь для бургомистра, который снова надел свою красную мантию. Бургомистр был неловок, растерян и неуверен в себе; он слушал моего хозяина, болтливого человека, который гордо объяснял, что нужно делать.

— Вот он, ваше превосходительство, — сказал он. — Грязный вор лошадей, который заслуживает наказания. Его поймали прямо здесь, в моем дворе; он сидел на лошади, которую украл у его превосходительства.

Его превосходительством был полковник, который снова прервал свой ужин, чтобы разобраться со мной. Я вижу его сейчас: он стоит на ступеньках входа в таверну, аккуратно стряхивая крошки с своего жилета и внимательно разглядывая человека, которого ему предстояло обмануть, своими ясными, насмешливыми серыми глазами.

— Думаю, это мэр города, — тихо сказал он.

— Да, ваша честь, — ответил добрый человек, тайком протирая что-то, вероятно сахар, о подкладку своего костюма.

— А ещё у него есть стражник, ваша честь, — добавил хозяин; стражник внутри пальто отдал полковнику честь, размахивая своим посохом.

— Я полковник Уэйнфлет, — ответил он спокойным, ровным тоном. — Я в пути по важному делу Его Величества. Мою лошадь украли в гостинице, в нескольких милях отсюда, за Стаффордом. Благодаря доброте моего лорда Броктона, который предоставил мне другую лошадь, дела Его Величества не пострадали бы так сильно. Несколько минут назад этот человек приехал на моей лошади, Султане, и я приказал арестовать его. Теперь он в ваших руках. Я оставляю его здесь с уверенностью, лишь отмечая, опираясь на многолетний опыт в подобных делах, что ему понадобится прочная веревка.

Он кивнул растерянному мэру и медленно, спокойно вернулся к ужину. «Это лучше, чем бои петухов», — восхищенно сказал мой хозяин. Он устроился поудобнее, счастливый и заметный, как воробей на куске говядины; толпа, с нетерпением ожидая пива позже, побуждала мэра действовать.

— Что вы можете сказать в свою защиту? — обратился ко мне мэр, возможно, только теперь вспомнив, что я могу быть заинтересован в происходящем.

— Пальто у стражника слишком большое для него, — сказал я.

— Да, да, — поспешно ответил он. — Самсон Солт был высоким человеком; пальто принадлежало ему всего три года, когда он умер. Мы не могли позволить себе купить новое пальто для Тимоти. Боже мой, но это же не заседание совета! Какое отношение имеет пальто стражника к краже лошади?

— То же самое, что и у меня, — серьезно ответил я.

— У тебя хватит на всю жизнь, парень, — сказал хозяин. — Следующая лошадь, на которой ты поедешь, родится из желудя. Пусть Тимоти посадит его в…

— Цокните, господин мэр, идите-ка выпьете немного настоящего напитка. Боже, я такой измученный, что у меня кажется, будто у меня перерезано горло.

— Арестуйте этого человека, Тимоти Томкинса, и посадите его в тюрьму, пока я не отдам соответствующий приказ о его судебном разбирательстве.

Тимоти поднял рукава своего пальто, схватил меня за руку и помахал перед моим лицом своей латунной короной.

— Не причиняйте мне боли, Тимоти, — сказал я. — Я пойду самим послушным образом, медленно, чтобы вы не споткнулись о хвост своего пальто.

— Если вы ещё раз скажете что-нибудь о этом проклятом пальто, я разобью вам голову, — сердито ответил он. Очевидно, это была для него болезненная тема, а также знакомая тема для его экономных горожан; кто-то из толпы воскликнул: «Разве оно достаточно большое для жены, Тимоти?» А пока гневные глаза этого маленького служителя искали шутника, другой добавил: «Жаль, ведь у неё довольно короткая юбка». На это раздался громкий смех, и я, чтобы избавить этого бешеного чиновника от дальнейших проблем, сказал: «Пойдём, Тимоти. Пойдём в тюрьму».

По приказу мэра мой хозяин лишил меня сержантского мундира, и Тимоти повёл меня в тюрьму; за нами следовала толпа, шумная, как гнездо воробьёв. Тюрьма представляла собой небольшое каменное здание, стоявшее, как и ратуша, посреди улицы. Придя туда, Тимоти запихнул меня в плохо освещённую грязную яму ниже уровня улицы, запер дверь за мной и оставил меня наедине с моими мыслями.

Единственной мебелью в этой камере была грубая скамья. Мне бы хорошо вздремнуть, поэтому, хорошенько выпив драгоценного ликёра Кейт, я свернулся калачиком на скамье и через несколько минут крепко заснул. Во сне мне приснилось, что две синие звёзды мерцают передо мной сквозь золотые облака.

ГЛАВА XII
Гостевая комната «Восходящего солнца»

Облачко, длинный сверкающий золотистый след, оторвалось и, словно касание мягчайшего шелка, скользнуло по моей щеке, слегка разбудив меня. Я лениво и сонно сожалела, что такие ласки бывают лишь во снах, когда меня резко вернули к реальности громкий смех.

— Радуйся! — сказала я самодовольно.

— Я знала, что ты рано или поздно проснешься. Радуйся! Конечно, я буду радоваться. — И она снова засмеялась. В любых обстоятельствах я бы с легкостью смирилась с этим от нее, но была одна обстоятельство, которое превращало это в настоящую радость. Ее белые руки занимались ее непослушными желтыми волосами, и я настолько потеряла голову, что даже надеялась, что они удерживают это золотистое облачко, которое меня разбудило. Я горько сожалела, что не такая же ловкая в пробуждении, как Джек. Он мог спать, как баранья нога, в один момент, а от прикосновения пера мгновенно проснуться, как зверек. У меня не хватило времени — это, как он говорил, из-за всей этой латыни в моем мозгу; иначе я бы смогла убедиться.

Миссис Маргарет сидела на краю моей скамейки. Казалось, она не спешила уходить, и я не могла встать, пока она этого не сделает. Поэтому я лежала неподвижно, держа голову в руках, и с удовлетворением смотрела на нее. Теперь было так темно, что, очевидно, я уже некоторое время спала.

— Я знала, что ты проснешься, — повторила она с большим энтузиазмом. — Все мужчины такие. И я рада, что ты проснулась, ведь это доказывает, что ты человек. Меня начинало пугать то, с какой ужасающей точностью ты делала именно то, что нужно, именно в нужное время. Это заставляло меня чувствовать себя очень маленькой и ничтожной, а ни одной женщине это не нравится. Это неприятно.

— Или ненормально, — сказала я.

— Вижу, вы явно не спите, сэр! — резко ответила она. Она встала и начала быстро ходить туда-сюда по камере, затем продолжила: — Но зачем попадать в тюрьму, мистер Уитман? Почему вы не сказали отцу, кто вы и что сделали для меня?

— Чтобы немедленно доказать властям города, что он не тот, за кого себя выдавал!

— Ха! — сказала она и остановилась.

— Думаю, наш план заключался в том, чтобы освободить полковника, если удастся.

— Да. — Теперь она не издевалась, а просто размышляла.

— Что ж, мадам, я обнаружил, что он уже свободен. Единственное преимущество вашего плана заключается в том, что у меня был бы компаньон в тюрьме. А теперь я восполнил ночной сон приятным дневным сном, а мистер Фрик так ясно всё объяснил мэру, что Тимоти в длинном пальто бегает по лестнице вверх-вниз, гадая, сколько ещё вы будете здесь. Может, снова подышать свежим воздухом, как сказал бы Вергилий? Эта яма не лучше уголка в его подземном мире.

— И я смеялась над вами за то, что вы попались, мистер Уитман! Я больше никогда не посмею смотреть вам в лицо.

— Не верьте этому, мадам, — беззаботно сказал я, ведя её к лестнице. — Я слышал, как Коппер Ноб говорил то же самое десятки раз.

— Кто такой Коппер Ноб?

Вопрос прозвучал, как удар кнута, и я был рад, что эта знакомая фраза вырвалась у меня непреднамеренно и отвлекла её.

— Это наша Кейт, — объяснил я.

— О, конечно, сэр! Ни у одной женщины в этой стране нет более красивых волос, а вы называете её «Коппер Ноб». Наверняка вы придумали для меня какое-нибудь красивое, выразительное имя!

— Я не посмею! — горячо возразил я.

— Почему нет? Вы делаете это ради неё, без стыда и разума.

— Да, мадам, но она моя сестра.

— А что это мне гарантирует?

— Сестра мужчины — не женщина, — сказал я и толкнул дверь. И вот там, конечно же, был Тимоти, выглядевший крайне растерянным и раскаявшимся. Его покорность вызвала у меня самое большое удивление в жизни — молчаливый присмотр Маргарет за мной, пока я спал, и я с большой радостью отдал ему гинею.

— Пальто слишком велико для вас, Тимоти, и бесполезно это отрицать. Я поговорю с хозяином о новом пальто подходящей длины.

— Спасибо, сэр, — сказал он, глупо ухмыляясь и пряча гинею. — Я бы предпочёл новое пальто новой жене, да, чёрт возьми, я хочу и то, и другое.

Маргарет присоединилась ко мне, и мы сразу направились в «Восходящее солнце». Работа на сегодня закончилась, и на улице стало многолюдно и шумно. На нас смотрели с любопытством, но никто не осмеливался вмешиваться с человеком с такой плохой репутацией; вор коней считался последним из отчаянных преступников. Нам оставалось пройти всего несколько ярдов, но моя госпожа прошептала мне, что мистер Фрик объяснил, будто Султан был получен им невинно у настоящего вора, что я его слуга и, не зная о сделке с лошадью, верно молчал, чтобы не натворить беды — счастливое и в целом правдивое описание реальных обстоятельств.

— После его личной беседы с мэром, — добавила она, — колени у этого достойного человека были такими же уставшими, как петли двери пивной.

— Бедный трус — всего лишь продавец продуктов, — сказал я, когда мы вошли под арку «Восходящего солнца». Хозяин увидел нас через кухонное окно и выбежал встретить нас с уверенностью, свойственной медному ветрянку.

— Что-то вроде доставки в тюрьму, а? Ваша честь? Ну же, если бы я не потребовал пятьдесят фунтов за то, чтобы такая красивая леди вытащила их из тюрьмы, прошу прощения у вашей чести.

— Она вытащит вас оттуда, — мрачно сказала я, — когда вас посадят за то, что вы не украли.

— Приказы его чести — закон для его служанки, — скромно и холодно сказала Маргарет, обращаясь к нему, но имея в виду меня. Её слова бросили меня прямо в воду, и я стояла там, плеваясь, как полная идиотка.

— Проклятье, разве вы никогда не перестанете вести себя как деревенщина? — сказала я себе. Это было похоже на то, как будто я сказала сержанту о Джейн: «Она нальёт вам кружку пива». Я была совершенно сбита с толку и чувствовала себя так же некомфортно, как кипящий рак; но, к счастью, этот болтливый парень пришёл мне на помощь и утопил моё замешательство потоком слов.

— И всё, что он сказал, ваша честь, это что пальто Тимоти было для него слишком большим. Ну и дела! Это было лучше, чем бой петухов. Я никогда не видела человека в таком шоке, как мэр, но он хорошо с этим справился и вернулся домой — хороший человек, правда, с болью в спине и почти пинту моего лучшего бренди в животе. Когда приходят эти дикие горцы, он сразу готов произнести перед ними великолепную речь у того моста, и если это не отпугнёт их, то уже ничто не сможет, и мои подвалы будут так же полны пива, как пальто Тимоти — мышцами. Я заказываю для вас, ваша честь, лучший ужин на дороге в Честер, и это заставит вас чувствовать себя таким смелым, как шестипенсовик среди шести пенни. Но пошли, ваша честь. Полковник наверху. Следуйте за мной!

Слова лились из него, как эль из опрокинутого бочона. Он бормотал без умолку по дороге наверх и продолжал бормотать с той же смелостью, когда проводил нас в комнату, где один ждал нас полковник.

— Вот он, ваша светлость, — взволнованно сказал он. — Вот тот благородный господин, который не украл ваших коров. Но, по моему совету, вам лучше следить за ним. Он ещё что-нибудь у вас украдёт, прежде чем всё закончится.

Полковник, который согревал свои ступни у пылающего огня, встал, когда я последовала за Маргарет к нему. Он сделал мне точный и формальный поклон, который я...

Имитация крестьянской одежды. «Это мастер Оливер Уитман из Хэньярдс», — сказала Маргарет так тихо, что хозяин, стоявший в нескольких шагах позади нас, с рукой на дверной ручке, едва мог её услышать. «Приятно познакомиться с вами, сэр», — сказал он, снова поклонившись. «Это для меня честь, сэр», — ответил я, тоже поклонившись, и задумался, смогу ли когда-нибудь гнуться, как ива, а не как кукла с суставами. «Нет, я протестую, сэр», — мягко сказал он мне; затем резко подошёл к хозяину и закричал: «Чёрт возьми, парень, отойди к двери с стороны хозяина, иначе я разнесу её у тебя прямо над ушами! Чёрт побери! Я уже убивал за меньшее в Рейнланде». «Эти французы...» — начал хозяин, но полковник перебил его чем-то, что я смог разобрать лишь как попытку одновременно говорить и чихнуть. Это окончательно сломило хозяина, который отступил, побеждённый собственным оружием. Победитель, дождавшись, пока дверь закроется, подошёл к ней на цыпочках и внимательно прислушался. «Довольно интересная особенность у папы, — прошептала Маргарет с озорством в глазах, — это то, что когда он злится, он ругается по-французски, а когда сходит с ума — по-немецки». «Это прекрасно дополняет достоинства его дочери», — сказал я. «Как же?» — спросила она. «Та, кто насмехается по-английски, а любит по-итальянски». Она бросила на меня взгляд и сказала: «Ваши заслуги не дают вам привилегий, сэр». «Я знаю это, мадам, но моя простота даёт». Я говорил легко, стараясь скрыть горечь в своём голосе, хотя она и проскальзывала в моих словах. Возможно, я ошибался, меня ввело в заблуждение мерцающее свет пламени, но казалось, что гнев исчез из её глаз. Возвращение полковника положило конец нашей перепалке.

— Военная служба, — сказал он, — это девять десятых осторожности и один десятый безумия. У того идиота длинные уши впору с его длинным языком. А теперь, сэр, позвольте мне поприветствовать вас как следует.

Он схватил мою руку, тепло пожал её и продолжил:

— Благодарность отца, мастер Уитман, за вашу доброту к моей Маргарет. Скоро она расскажет мне всю историю, но я уже знаю, что вы благородный джентльмен, которому я имею честь помочь стать отличным солдатом, и ни ангел, ни человек, ни дьявол не смогут дать вам лучшей награды.

Похвалы и обещания были гораздо выше всего, на что я мог рассчитывать, но я смело сказал:

— Я не джентльмен, а простой крестьянин, который пытался помочь вашей дочери…

— Пытался? — фыркнул он. — Да уж, пытался! Я воюю уже более сорока лет, и, честно говоря, никогда не видел лучшей работы. Он окинул меня взглядом с головы до ног, затем повернулся к Маргарет и продолжил:

— Клянусь бородой пророка, Мэдж, мастер Оливер Уитман из Хэньярдс — гораздо лучше, чем тот барон.

Маргарет слегка покраснела и поспешно прикрыла его рот пальцами.

— Как вы смеете, папа! Я не поцелую вас на ночь.

— Черт возьми, — сказал он, освободившись и радостно улыбнувшись мне. — Это настоящее мятежничество. Обратите внимание, мастер Уитман, на этот взгляд в её глазах — будто она готова принять кавалерию! В прошлый раз я потерял её в Ганновере, а она снова вернулась ко мне, если можно так сказать, в Дрездене.

— В Магдебурге, вы клеветник-старик, — сказала Маргарет, надув губы.

— Да, так и было, — весело согласился он. — В сопровождении или сопровождая кого-то — я сам не всегда понимал, кого именно, — толстого немецкого барона ростом почти в пять футов, который умолял меня пристегнуть её к лошади, чтобы заставить выйти за него замуж.

— Вы застрелили его? — спросил я так энергично, что надутые губы Маргарет превратились в улыбку.

— Боже мой, нет, — сказал он, притворяясь, что зевает. — Я оставил его у Мэдж, беднягу! Надеюсь, вы удовлетворили все её желания, мистер Уитман.

— Вряд ли, — резко ответила Маргарет. — Он потратил слишком много времени на то, чтобы посадить меня туда, где, по его мнению, я должна находиться.

— Мой друг, — серьёзно сказал он мне, — вас ждёт собачья жизнь.

— Вы правы насчёт жизни, папа, но ошибаетесь насчёт собаки. До ужина до свидания, вы отвратительный разрушитель характера своей дочери!

Сказав это, она поцеловала его в обе щеки, улыбнулась мне и ушла.

— Хотел бы я сам избавиться от ощущения нахождения в тюрьме, — сказал я полковнику.

— Хорошо, — ответил он, глядя на часы. — У вас есть полчаса. После континента Англия кажется мне ужасно спокойной и законопослушной, но на этот раз я рад этому. Меня бы ужасно разозлило, если бы я вас повесил, и Мэдж тоже бы этого не понравилось.

У него был серьёзный голос, как у судьи, и быстрые, острые глаза, как у вороны. Внешне он был таким не похожим на Маргарет, как древко копья — на лилию, но я уже видел в нём её дух.

— Сэр, — сказал я, — когда я наберусь сил после хорошего ужина, я осмелюсь высказать свои предпочтения по этому вопросу.

Он достал табакерку, аккуратно постучал по ней, открыл её и протянул мне.

— Вы хорошо начали, сэр. Я слышал, вы великий учёный, знаете латынь и всё такое, просто замечательно. Чёрт возьми, сэр, эти древние люди всё понимали. Они знали, как почитать богов, ведь они делали из них солдат и отправляли их сражаться в облаках. Вот это божественность! У вас есть двадцать восемь минут.

Я засмеялся и ушёл от него.

Комната, в которой произошла моя встреча с полковником, находилась прямо над аркой. Её окно выходило на балкон, который…

Комната опиралась на толстые дубовые балки и располагалась над мостовой улицы; её дверь вела в коридор, соединяющий одно крыло дома с другим. В этом коридоре были три окна с оловянными решётками и зеленоватым стеклом, покрытым множеством пятен и узелков; они выходили на длинный двор. Такое положение комнаты было превосходным для людей в нашей неопределённой ситуации: отсюда можно было видеть как сзади, так и спереди, а также иметь возможность сбежать влево или вправо.

Девушка с розовыми щеками, которая бросила мне поцелуй, проходила мимо двери, когда я её открыл. Она сказала, что присматривала за «ее светлостью», и с радостью проводила меня в спальню, принеся туда всё необходимое для умывания — в том числе приличную бритву и острый нож, способный снять кожу с лошади.

— А теперь верни мне поцелуй, который бросила мне, — сказал я, когда она собиралась уйти.

— Нет, сэр, — ответила она. — У вас сейчас нет никаких проблем, поэтому он вам не нужен.

— Девушка, — сказал я, — это действительно женственный ответ. Вот, возьмите это — на него можно купить ленту, достойную вас. — И я дал ей одну из гиней покойного майора.

— Спасибо, сэр, — сказала она. — К тому же вам не нужно целовать такую, как я.

— Вы очень милая девушка, — сказал я.

— Зачем вам искать мелочи, когда можно найти гинеи? — ответила она, покачав головой. — Честно говоря, иногда я жалею, что такая красивая. Есть мужчины, боже мой, я сама знаю такого, которые считают, что красивой девушке не нужны поцелуи. Но, конечно же, за всю мою жизнь в Ньюкасле не было никого подобного её светлости. В воскресенье у меня будет лента цвета и блеска волос её светлости, насколько это возможно купить за деньги… И Сейл пожелает, чтобы она никогда не родилась. Я ей это устрою.

С этой ужасной угрозой она выбежала из комнаты, а я засмеялся, задумавшись, кто и что такое «Сейл». Надеюсь, это был порядочный человек и хороший ремесленник; я пожелал ему смелости и удачи.

Пока я приводил себя в порядок, мои мысли были заняты всем этим странным хаосом. Таинственный мастер Фрик, превратив мэра в свой послушный инструмент, по-видимому, исчез. Полковник не произнес ни слова объяснения и, казалось, был настолько уверен в себе, что беззаботно бродил по городу, словно врагов рядом не было. О положении дел в самом городе я ничего не знал. Единственное, что было ясно, — это то, что я попал в опасную ситуацию, и Броктон мог, да и собирался, затянуть петлю при первой же возможности. Какое это имело значение? Какое значение имели любые неприятные события или последствия? Я собирался стать солдатом, и, подобно несчастному Черри-Чиксу, сказал себе: «Я его обыграю!» Я собирался быть рядом с Маргарет, и, радуясь этому, вспомнил слова несчастного римлянина: «Infelix, properas ultima nosse mala». Но и это имело какое-то значение? Я потирал себя, пока не стал красным, как любовный яблоко, и напевал старые песенки, давно вытесненные из моей головы латинским хламом. Джек был прав. Конечно, это был хлам. «К чёрту латынь», — весело сказал я. «Важны только жизнь и любовь».

У меня было достаточно самоуверенности, когда я возвращался в проход, выходящий на двор. Добравшись туда, я осторожно открыл ближайшую решётку и выглянул наружу. Двор таверны был тёмным и тихим, и я уже собирался закрыть окно, когда услышал стук копыт по каменной мостовой под аркой. Через мгновение показался пеший человек, за ним во двор въехали двое всадников; один из них вёл лошадь в поводу.

Сразу же началась суета. Послужители принесли фонари, а хозяин вышел вперёд с свечой в руке и множеством слов на языке, чтобы всё привести в порядок.

Пеший человек был мастером Фриком, и было ясно, что всадники — его люди, ведь я слышал, как он спрашивал их, хорошо ли они поняли свои указания, и оба уважительно ответили, что да. Я видел, что у них были мечи, а их лошади — прекрасные, мощные животные, не уступающие самому Султану. Кто и что был этот человек — «простой Джон Фрик», как он себя называл, — который носил с собой большие суммы денег, доминировал над самодовольными горожанами и мэрами, у которого служили такие хорошо обученные всадники, которых мастер Добсон, член парламента…

Боялись… И мой господин Броктон сочел нужным попытаться устранить препятствия?

Это была загадка, которую я не мог разгадать, но стоя там и заглядывая сквозь наполовину открытую решётку на происходящее внизу, я чувствовал себя счастливее, чем когда-либо в жизни. «Бедный старик Джек, — сказал я себе, — потеет и ругается из-за своих негодных драгун, а вот я, который ещё вчера утром завидовал ему, на самой вершине жизни».

«Мы успеем, если не опоздаем», — игриво прошептала мне на ухо миссис Маргарет. «Не потому, что отец беспокоится о том, сможет ли он поесть или нет, а потому, что он очень строг в вопросах военной дисциплины». Я пишу эти слова так, как только могу — как бедную имитацию её изящной манеры говорить, которая всегда была одной из её прелестей. «Тебе было бы лучше, если бы тебя воспитывали под руководством сержанта», — продолжила она. «Посмотри, что это дало мне!»

Так она бросила мне вызов — заставить меня восхищаться ею. И действительно, мне кажется, что эта ведьма действительно хотела наложить на меня заклятие. Никакие слова не смогут передать образ той женщины, что стояла в тускло освещённом коридоре — воплощение женственности, безупречная во всех отношениях; уже не напряжённая, гордая Маргарет, способная на резкие упрёки и жёсткий сарказм, а весёлая, доверчивая, благодарная спутница в наших приключениях.

«Думаю, вы правы, мадам», — сказал я. «Блоггс, добрый старик, вбил в меня смысл произведений Вергилия, но я хотел бы, чтобы он вбил в меня также и некоторый смысл жизни. Я чувствую себя таким бессильным, как Саул с пращой и камнями Давида».

«Вы как тот, кто сражается с Голиафом?»

«Да», — ответил я, уже не в силах говорить легко и не осмеливаясь смотреть на неё. Может ли быть какое-нибудь дело более безнадёжным, чем то, которое моё сердце, вопреки всем усилиям разума, начинало задумывать для меня? Через открытую решётку я видел мерцание фонарей во дворе, где лошадей седлали и вели в конюшню.

«Пожалуйста, сопроводите меня на ужин, сэр», — попросила Маргарет.

Это заставило меня внезапно прийти в себя. Я закрыл решетку, предложил ей руку, и мы пошли к гостевой комнате, где нас ждал полковник.

— Думаю, вам стоит пересмотреть свои знания Священного Писания, мастер Оливер, — очень тихо сказала она, пока я вел её в комнату.

— В чём именно, госпожа Маргарет?

— Похоже, у вас нет точных воспоминаний о том, как погиб Голиаф. Бессмысленно говорить, что мы опоздали, когда ужин ещё не подан.

Он выругался словами, которых я не понял. «Всё в порядке, это просто французский», — шепнула Маргарет озорно. «Это значит „имя собаки“. Я сама могла бы сказать лучше».

— Верно, — вспылил полковник. — Как только я ругаю его за то, что он солдат, он тут же вытаскивает это из другого уха! Я буду благодарен, когда вы окажетесь под присмотром миссис Паттерсон в Честере.

Появление Черри-Чикс и одной из нелюбимых служанок с ужином, за ними хозяин с вином, а затем мастер Фрик положили конец моему первому уроку о солдатской жизни и богатстве континентальных языков. Хозяин тут же извинился за задержку с подачей ужина.

— В городе сейчас немного беспорядок, вы же знаете, — сказал он. — Все девушки в „Восходящем солнце“ весь день вели себя как безумные. Эта румяная дуреха, когда её попросили накрыть стол, сразу поспешила проверить, всё ли в порядке с тем парнем из дома мэра. К тому же, мадам и господа, знаменитый пудинг из стейка и почек из „Восходящего солнца“ должен быть сварен до появления пузырьков, иначе он будет бесполезен. Если бы его пролили, новость мгновенно распространилась бы до Честера и Лондона, и „Красный лев“ забрал бы всех моих клиентов. Его светлость Кингстон остановился в „Красном льве“, но из-за старой дружбы и бутылки бренди он пришёл сюда, чтобы попробовать мой пудинг. Он начал есть с небольшого расстояния от стола и ел, пока не доехал до края, как мы говорим в Стаффордшире, а затем попросил свои вещи и с тех пор остаётся здесь, в большой спальне над вашей…

Семь человек… Я думаю назвать это место «Комнатой герцога» и взимать за неё дополнительно шесть пенсов. Стоит этих шесть пенсов, чтобы спать в той же кровати, в которой спал герцог. Если это не стоит того, то, черт возьми, я хотел бы знать, зачем он вообще нужен. Черт побери, невозможно понять, кто он такой, просто посмотрев на него.

То, что я из соображений удобства записал здесь как непрерывную речь, обращённую ко всем нам, на самом деле было серией замечаний, адресованных тому из нас, кто в данный момент, по-видимому, слушал, с промежутками команд, упрёков и угроз в адрес женщин. Заключительная часть его речи заставила меня прислушаться — она указывала на то, что мы находимся в центре зоны опасности.

«На вашем месте, — наконец вмешался мастер Фрик, — я бы уговорил принца Чарли спать там и потом взимал бы дополнительно шиллинг. Принц, и моя неприязнь к его манерам не делает его не принцем, конечно, стоит в два раза больше, чем герцог».

«Чёрт побери! — воскликнул радостный хозяин, хлопая себя по бедру от восторга. — Это будет лучше, чем убийство. Удивительно, как убийство помогает пабу. Возьмите пример с „Тихой женщины“ из Мэдли: там произошло убийство, притом довольно жалкое — просто какой-то негодяй перерезал горло женщине-сборщице сена. Бедняжка жила там, в Высоких землях, и я уверен, что Уотту пришлось заплатить за это двадцать два бочонка пива. Убийство — это настоящее благословение для паба…»

«Чёрт возьми, убирайтесь! — закричал полковник. — Иначе я сам устрою убийство, а вы будете заниматься трупом».

Еда, следует сказать, была превосходной во всех отношениях. Я не из тех, кто пренебрегает своим желудком, и не одобряю тех, кто это делает. В жизни есть вещи лучше стейков с пудингом из почек, но, по моему опыту, их трудно найти. Полковник не хотел слушать никаких разговоров о наших делах до окончания ужина. «Думаю, вы все очень хотите знать, чем я занимался и что мы собираемся делать, — сказал он мне. — Это потому, что вы во всём слишком молоды и в военном деле ещё совсем дети. Когда вы проведёте месяц в походах, вы поймёте, что единственные вещи, которые действительно стоят того, чтобы о них беспокоиться, — это ужин и кровать».

К моему огромному удовольствию он тут же погрузился в спор с мастером Фриком — по-моему, речь шла о наградах за ловлю херсингов, — и мы с Маргарет остались наедине. Для меня это было настоящим удовольствием: я слушал её живой разговор и любовался её ослепительной красотой.

Наконец, с чуть слышным вздохом удовлетворения, а затем с озорным блеском в глазах, она сказала: «Пудинг был очень вкусным, но я предпочитаю ветчину с яйцами, конечно, если их приготовит подходящий человек».

«Я согласен», — ответил я, «но с одним условием».

«А именно?» — спросила она, поднося бокал с вином к губам.

«Чтобы подходящий человек не допустил, чтобы они превратились в пепел».

Она медленно выпила вино, затем наклонилась вперед; от сияния её жёлтых волос у меня пошли мурашки по коже, и она спокойно прошептала: «Оливер, вы жестокий человек».

«Нет, мадам, — сказал я, — просто простак».

Она снова посмотрела на меня так же, как тогда, когда я поцеловал её руку под вереском.

«Эй, а вы кто?» — обратился ко мне полковник. — «Кто был прав насчёт жизни собаки?»

«Конечно, я», — тут же ответила Маргарет.

Позвали хозяина, восхваляли его ужин до самозабвения, стол убрали, а для Маргарет заказали чай. Вспомнив о провизии у сержанта, которая могла бы пригодиться, я попросил хозяина принести её, и он так и сделал.

Когда мы снова остались наедине, полковник взял меч и осмотрел его своими искусными глазами и опытными руками.

«Довольно тяжёлый», — сказал он, — «но хорошо сбалансированный и качественно сделанный, из самой лучшей стали. Вы мастер фехтования, мастер Уитман?»

«У меня никогда в жизни не было меча в руках до сегодняшнего дня», — ответил я.

— Подготовь его к войне, Маргарет, — сказал он. — Столько из древних правил и обычаев рыцарства, сколько ещё можно соблюдать в эти времена, мы, по крайней мере, будем соблюдать. По строгим правилам ты должна была провести ночь в молитвах и посте, но твоя верная служба Маргарет — хорошая замена. «Труд — это молитва», — говорят священники. И помни всегда, солдат, что человек с таким настроением может вознести мощную молитву прежде чем нажать на спусковой крючок. Встань на колени, Оливер, и перед Богом тебя посвятят в рыцари по-настоящему, лучше, чем это смогут сделать все те пустые слова немецкого юнца».

И вот, в гостиной гостиницы «Восходящее солнце», я встал на колени перед своей прекрасной госпожой. Перед Богом и в присутствии Кристофера Уэйнфлета, полковника кавалерии на службе у короля Швеции, и Джона Фрика, гражданина Лондона, Маргарет, серьезная и спокойно красивая, коснулась моего плеча мечом, а затем надела его на меня.

— Господа, — сказала она, обращаясь к своему отцу и мистеру Фрику, — этой чести никогда не давали более достойному. Затем, быстро наклонившись, как ласточка, пикирующая над лугами, она тихо прошептала мне на ухо: «Больше не дурачок!»

ГЛАВА XIII
ФАРАОНОВЫ ЖИВОТНЫЕ

— А теперь к делу, — сказал мастер Фрик.
— К удовольствию, сэр, — ответил полковник. — Дело уже закончено.

Он спокойно наполнял свою трубку; Маргарет, улыбнувшись и кивнув, дала мне знак последовать его примеру.

— Расскажите нам, как вам удалось сбежать, — сказала Маргарет. — Мастеру Уитману не помешает как можно скорее научиться основам этого ремесла. Простите, папа, — она наклонилась, чтобы поцеловать его руку, — вам не нужно смотреть на меня так, будто я немка. Я имею в виду основы профессии.

— Женщина, которая называет военную службу ремеслом, должна быть выдана замуж против своей воли за священника, — страстно сказал полковник.

— В Честере найдется немало священников на выбор, — парировала она, смеясь ему в лицо.

— Честер? Почему именно Честер? — спросил мастер Фрик, вдруг став напряженным и бдительным.

— Мне не нужно называть имени, но одна из женщин высокопоставленного чиновника, одна из наших сторонниц, пообещала присмотреть за ней во время всего этого дела, — объяснил полковник.

Мне показалось, что мастер Фрик был разочарован этим объяснением. Зная, что Маргарет хотела, чтобы слухи о предполагаемой измене её отца были опровергнуты его собственными словами, я сказал:
— В Англии есть только один священник, достойный взгляда миссис Маргарет, но ему шестьдесят лет, и он женат. Позвольте мне, прошу вас, научиться искусству вырваться из рук отряда драгун на дороге, заполненной солдатами.

— Если вы думаете, что собираетесь услышать историю, от которой вы будете крепко держаться за подлокотники кресел, то вас ждет горькое разочарование. Вчера и всю ночь они не отпускали меня, словно Джорди предложил тридцать тысяч фунтов за меня, живого или мертвого, но сегодня утром их хватка ослабла. Возможно, они хотели, чтобы я сбежал. Меня посадили на новую лошадь — лучшую из тех, что у них были; драгун, который присматривал за мной, был пьян в трезвую; мы попали в толпу пехотинцев, отступавших на юг, и отделились от основных сил. Оказавшись один на дороге с ещё одним человеком, который тоже был пьян, я просто сбросил его с лошади и ускакал через поля.

Я ехал до тех пор, пока с вершины холма не увидел этот город и главную дорогу, ведущую в него. Я наблюдал около часа, чтобы понять, что происходит. По скорости движения я понял, что значительно опередил своих прежних спутников. Не увидев их, я прибыл в эту гостиницу и наслаждался отличным ужином, когда увидел Султана и Оливера. Остальное вы знаете. Это не очень интересная история. У Мэдж бывали истории получше.

— Вы действительно думаете, что капитан хотел, чтобы вы сбежали? — спросила Маргарет, пристально глядя на меня.

Я посмотрел сначала на неё, затем на мастера Фрика и снова на неё, желая напомнить ей, что мне не нужно никаких убеждений. Но она продолжала смотреть мне в глаза, держа подбородок в своих длинных белых руках. Я был рад её настойчивости, потому что так мог смотреть на неё без дискомфорта. Мне казалось, что теплый свет огня делал её ещё красивее, чем когда-либо. Её блестящие желтые волосы светились, как расплавленное золото, а темно-синие глаза стали похожи на королевский фиолетовый цвет.

— Если это было сделано умышленно, то очень умело, — продолжил полковник. — Ведь шанс освободиться возник совершенно случайно. Лошадь, на которой я ехал вчера, требовалась обычным образом её владельцу-солдату. А среди стольких пьяных людей выбор именно этого пьяницы был, конечно, случайным. К тому же, какая могла быть причина позволить мне сбежать? Броктон знает, что я опытный солдат с большой репутацией — я говорю только о фактах. Принц и мой старый товарищ по оружию, Джорди Мюррей, с нетерпением ждут меня. Они не смогли бы спланировать всё лучше, даже если бы захотели, но абсурдно говорить, что они этого хотели. Где-то к югу от нас должен быть капитан, лишенный звания, и драгун, получивший наказание. Черт возьми, я этого заслуживаю хотя бы.

Он наклонился над камином, чтобы снова зажечь трубку. Мастер Фрик улыбнулся и нежно потёр руки. Глаза Маргарет сверкали от торжества; она бросила мне вызов — всё ещё мне — поделиться им. Женская логика была слишком сложной для моего скромного ума. Мне хотелось действий. Эти прекрасные моменты с Маргарет не оставляли мне шансов. Это было всё равно что зажечь меня и просить не гореть.

Подумав о бедном, наполовину обезображенном дьяволе позади нас, я вспомнил сержанта и спросил мастера Фрика: «Вы передали сержанту его документы и письмо?»

«Нет», — был ответ. «В документах довольно откровенно говорилось о некоторых вопросах, связанных с полком, и поскольку сержант теперь очень злобно настроен против нас, они могут пригодиться у меня. У меня была проницательная догадка, что письмо касается прав на некоторые земли, по поводу которых у меня и лорда Броктона есть разногласия; открыв его, я с удовлетворением убедился, что был прав. С вашего разрешения, Оливер, я оставлю его себе».

«Конечно, делайте это», — сказал я, желая снова зажечь трубку, и повернулся к Маргарет. Если бы этот молчаливый, щедрый человек, такой странный, но в то же время такой искренний друг, сказал, что письмо касается нового издания Вергилия, я бы поверил ему, но, боюсь, проявил бы такую же безразличность. К чёрту латынь!

«Что-то для вас в волшебной шапке Оливера», — улыбаясь, сказала Маргарет мастеру Фрику. «Ему действительно следует скоро что-нибудь достать для себя. Стаффордшир — самая прекрасная местность, в которой я когда-либо бывала. Прошёл всего один день, а за это время Стаффордшир подарил мне больше истинных друзей, чем вся Европа за десять лет. Я буду с сожалением покидать его границы. Не лучше ли воспользоваться временем, пока оно у нас есть, и переночевать здесь, папа?»

«Если только нас не вытеснят», — ответил он, — «а я не думаю, что это произойдёт, ведь враги уже покинули город. Камберленд, конечно, поступает правильно. У него было мало людей к северу от Стаффорда, и ещё меньше тех, кто стоил бы пороха и пуль. Где принц, я не знаю».

«Он отдыхает сегодня в Макклсфилде», — сказал мастер Фрик, — «и его планы неясны, или, по крайней мере, неизвестны. У герцога Кингстона есть небольшое…»

Тело лошади находится в Конглтоне, и кто-то наблюдает за его движениями.

— Черт возьми, — перебил полковник, — я не знал, что у нас есть враги к северу от нас. Вы уверены?

— Абсолютно. Один из моих людей сообщил мне об этом непосредственно перед ужином.

— Это неловко… или, точнее, будет неловко, если появится кто-то, кто меня знает. Наш проклятый хозяин, должно быть, знал, где находится Кингстон, но при всем своем болтовни он так и не сказал мне об этом. Черт возьми, кто-то уже взял его в свои руки. Но нельзя браться за дело, пока он не начнет лизать ваш жилет слюной; так что налейте вина, Оливер.

Он наполнил свой бокал, затем, спокойно, с задумчивым взглядом на огонь, набил трубку новой порцией табака и продолжил курить.

— Вы якобит? — вдруг спросила Маргарет, внимательно глядя на мистера Фрика.

— Боже мой, нет, госпожа Маргарет, — честно ответил он. — Но вам не нужно сжимать свои прекрасные губы: я тоже не ганноверец.

— Тогда кто вы? — снова спросила она с той же прямотой.

— Фрикейтианец, — с улыбкой ответил он.

— Это меня сбивает с толку, — коротко прокомментировала она.

— Позвольте объяснить, — просто сказал он. — Якобит хочет, чтобы победил Карл; ганноверец — чтобы победил Георг; а фрикейтианец хочет знать, кто же победит.

К этому времени Маргарет была не более сбита с толку, чем я. Вчера, когда я стоял на берегу реки и наблюдал за своей пробкой, мне совершенно было все равно, победит ли Георг или Карл — и это было вполне понятно. Но почему человек должен тратить деньги напрасно и жить в суровых условиях дикой местности?

Стэффордшир… Просто чтобы узнать, кто победит — это было выше моих скромных способностей.

— Вы не понимаете? — спросил он.

— Нет, — ответили мы с Маргарет вместе.

Полковник не обратил на это внимания. Он продолжал дымить своей трубкой, делая долгие, медленные затяжки, и смотрел на огонь в коричневой комнате для работы.

— Ну что ж, Маргарет и Оливер, — сказал мастер Фрик, — сейчас не время давать вам уроки о том, как устроен великий мир, который ни о чем подобном не знает и не заботится; он занят арендной платой, урожаем, доходами и расходами, долгами и кредитами, благополучием и процветанием. Но поверьте мне: стремясь узнать, кто победит, я просто выполняю свой долг, так же как и полковник, который будет делать всё возможное, чтобы помочь своему принцу победить. Я — один из тех людей, которые, слава Богу, не являются самыми незначительными в этом великом роде людей, предназначенных создать более могущественную Англию, чем может создать меч — лондонский купец, чей кивок является его обещанием.

Он говорил с простой достоинством, и его слова имели вес. Я поверил ему с первого взгляда. «Его кивок — его обещание». Это было видно по ясным, спокойным глазам этого человека, а также по его твёрдому, квадратному подбородку. Бросив предупреждающий взгляд на молчаливого полковника, он наклонился вперёд, а Маргарет наклонилась ему навстречу.

— Если Карл проиграет, — прошептал он, — многие головы будут отрублены от плеч.

Цвет сразу же исчез с её щек, и из глаз хлынули слёзы.

— Но не полковника, — прошептал он.

Я наблюдал за ней, как ястреб. На её белом лице появилась улыбка, печальные глаза начали терять свою мрачность, а моё глупое сердце забилось быстрее.

И снова он прошептал: — И не Оливера тоже.

Она наклонилась ещё дальше вперед и поцеловала его.

И именно в тот момент дверь резко открылась, и Черри-Чикс выглянула из неё и быстро и решительно поманила меня наружу.

Маргарет засмеялась.

В тускло освещённом коридоре Черри-Чикс с ужасом схватила меня за руку и пробормотала: «О, сэр, вот самое уродливое чудовище, которое вы когда-либо видели — оно подглядывает за леди. Снимите ботинки, сэр, и следуйте за мной!»

Я снял ботинки, и мы пошли. По коридору она побежала вверх, в соответствующий коридор наверху. Здесь, у двери комнаты герцога, она остановилась и прошептала: «Он подумает, что я та стерва Сал. Спрячьтесь за мной!»

Она открыла дверь и проскользнула в комнату, ведя меня за собой; держа юбку, она пригнулась почти до пола.

У неё была довольно широкая талия, как у голландской женщины, и всё, что я мог видеть, — это тусклый свет где-то впереди в темноте.

«Шшш, черт возьми!» — злобно сказало чудовище. «Стойте на месте!»

Черри-Чикс постаралась не останавливаться, пока не подошла ближе к свету, а затем, проявив поразительную ловкость, положила правую руку на бедро, и я заглянул сквозь промежуток между её рукой и талией.

На животе лежал человек из Ярлет-Банка. В полу, у края камина, была маленькая щель для подглядывания; он прислонил к ней свое правое ухо, что было к счастью, потому что так его лицо оставалось отвернутым от меня. Тетрадь лежала на полу рядом с тлеющей свечой в железном подсвечнике, а обломок карандаша был зажат в его грязных жёлтых зубах.

Я бросил платок на пол, взял своего маленького толстого Виргиля в левую руку и подкрался к нему. Когда я подошёл достаточно близко, я схватил его за затылок, вонзив пальцы в его вялую шею; от страха он стал похож на огромного толстого дождевого червя. Я набросился на него…

Я вся тяжестью навалилась на него и прижала его к полу. Его огромный рот открылся — он пытался дышать, — и я сильно ударила его по рту, затем крепко завязала его платком, тем самым полностью лишив возможности кричать.

Подняв голову, я с облегчением увидела, что Черри-Чикс, как разумная девушка, выскользнула из комнаты; никто даже не подозревал её участия в происходящем.

Я достала свой кинжал и коснулась им его затылка. Он вздрогнул и зашевелился; большие капли пота покрыли его отвратительное лицо. Я поняла, что страх перед смертью и адом проник в самую его суть.

— Делай точно то, что я говорю, — прошептала я, — иначе кинжал войдёт в тебя. Понял?

Из-за дрожи всего тела он едва мог кивнуть своей уродливой головой. Я колебалась, стоя на коленях над ним. Я заставила его встать, затем схватила его за подол пальто. Держа его на расстоянии вытянутой руки, я снова приставила кинжал к его шее и сказала: «Вперёд». Я повела его вниз по лестнице и по коридору. Существовала большая опасность встретить кого-нибудь; это был самый тревожный момент с тех пор, как произошёл инцидент с сержантом в доме на Хэйнъярдсе. Как ни странно, пока я вела его, у меня возникли воспоминания о прошлых днях, когда мы с Джеком играли в лошадок именно так на Хэйнъярдсе. Когда мой пленник замешкался у двери гостевой комнаты, я рыкнула на него: «Иди сюда!» Это была странная игра мысли… Для меня он был просто Джеком, играющим в лошадку, который медлил, чтобы посмотреть, как десятилетняя Кейт кормит кур.

Я привела его туда незамеченной, и он оказался внутри без всякого внимания со стороны окружающих: полковник и мистер Фрик снова спорили о государственных делах, и они не обратили внимания ни на звук закрывающейся двери, ни на какой-либо другой шум. Более того, полковник гневно бросил: «Чепуха!», а мистер Фрик сказал: «Милостивый государь!» — с явным раздражением в голосе. Что касается меня, то мне нравятся люди, которые, когда берутся за дело, делают это до конца.

Маргарет ещё больше развеселила меня: когда я толкнула своего пленника в свет камина и заглянула ему через плечо (он был примерно на шесть дюймов ниже меня), она наклонилась вперёд и сосредоточилась на продолжении ожесточённого спора.

— Прошу доложить, сэр, — сказал я как можно более равнодушным тоном, — о поимке шпиона.
— Повесить его на рассвете, — приказал полковник, даже не взглянув на него. — Черт возьми, Оливер, торговля солеными херингами уже не является колыбелью моряков, так же как и я… Черт, что это, Оливер? А, это Уир. Ваш слуга, мистер Уир; мне будет очень приятно видеть, как вас вешают.
Я кратко рассказал, где и как я его нашел, не упоминая о нашей помощнице, но указав, что у него в таверне были сообщники.
— Ещё одна отличная работа, Оливер, — сказал полковник. — Мне нравится, как вы используете имеющиеся у вас средства. Я видел много вещей, применяемых в качестве кляпов, но книгу — ещё нет; однако она отлично подходит. Она заставляет его молчать, как камень, но в то же время позволяет ему почерпнуть немного знаний.
Маргарет до сих пор не смотрела на меня; казалось, она намеренно держала лицо, покрасневшее от тепла огня, повернутым от меня. Теперь у меня возникла важная мысль, поэтому я срочно сказал: «Черт возьми!» — и так заставил её посмотреть на меня. Затем я указал сначала на мистера Фрика, потом на шпиона и мудро покачал головой. Её быстрый ум сразу понял, что я боюсь, как бы наш друг не оказался в опасности, если мы не будем осторожны. Она тут же что-то сказала своему отцу на незнакомом языке, и по движению его глаз я понял, что он понял суть.
— Мой дорогой друг, — сказал он, — пожалуйста, подойдите к мэру и попросите его прийти и заключить этого негодяйского шпиона в городскую тюрьму. Скажите, что мне жаль беспокоить его, но слуги Его Величества всегда должны быть в распоряжении дел Его Величества.
Я усмехнулся за спиной шпиона, увидев, как искусно удалось заставить слугу Джорджа выполнять работу Джеймса. Мистер Фрик тут же встал, и, подойдя с ним к двери, я прошептал: «Дайте нам пятнадцать минут».
— Хорошо! — прошептал он в ответ. — Посмотрите в свои кобуры!

Как только он ушёл, полковник приказал мне охранять дверь, и это дало мне возможность снова надеть ботинки. Полковник своим мечом отрезал длинный кусок верёвки и быстро и очень умело связал шпиона в узел. Затем он открыл окно; тем временем Маргарет заняла моё место, и мы вдвоём осторожно вынесли Уирра на балкон, закрыли окно и оставили его в безопасности и в тишине.

— Будь в веранде через десять минут, Маргарет, готовая к отправлению. Оливер, за это время подготовь лошадей. Ты поедешь на военной лошади, а для Маргарет Фрик предоставил кобылу. Действуйте быстро и решительно!

Мы с Маргарет вместе приступили к выполнению приказов. Как только мы оказались в коридоре, нам пришлось идти разными путями; я поклонился и собрался уходить, не произнеся ни слова, но она положила руку мне на руку и остановила меня.

— Мне жаль, что ты потерял свой „Вергилий“, — сказала она.

Я, как и уже много раз раньше, удивлялся переменчивости её чувств. Где теперь та Маргарет с коротким, презрительным смехом? Не здесь, в сумерках между ярко освещённой комнатой и тёмным двором. Здесь была тонкая, загадочная Маргарет — наполовину сожалеющая, наполовину капризная, с одной мыслью в глазах и другой на губах.

— Я тоже, мадам. Жаль, что это не была кулинарная книга Кейт.

Если бы я остался ещё на секунду, она бы взяла надо мной верх. Я снова поклонился и ушёл.

И, пожалуй, здесь самое подходящее место сказать, что я в конце концов не потерял свой „Вергилий“. Он лежит на столе прямо сейчас, пока я пишу, и по-прежнему остаётся самой дорогой из всех моих книг. С обеих сторон обложки на пожелтевшем пергаменте видны неровные следы зубов. Дорогая, храбрая Черри-Чикс отправила его домой через руки кочевого торговца, тщательно и аккуратно написав на упаковке надпись, которую нашла на листке внутри книги:

ОЛИВЕР УИТМЭН, джентльмен,
из Хэньярдс.

Стэффордшир,
13 год от рождения.

Я прогнал конюхов и, с помощью умелого сочетания ругани и взяток, успел подготовить лошадей у арки вовремя. Маргарет уже ждала там, а рядом с ней металась наша милая служанка. Полковник находился внутри, разбираясь с воинами-спорщиками. Я помог Маргарет сесть в седло и вывел её лошадь на улицу, направив её голову на север. Через мгновение её отец последовал за ней на лошади по имени Султан. Я вернулся, чтобы попрощаться с Черри-Чикс и раздать взятки, но они уже ускакали дальше, чем на расстояние броска камня.

Они двигались к мосту, через который главная улица города пересекает небольшую речку и снова становится дорогой на северо-запад. От портика «Восходящего солнца» до противоположного берега моста было всего лишь расстояние, которое можно преодолеть за один выстрел из пистолета; там собралась толпа горожан вокруг человека с фонарем. Мы выехали в странно тихий город, но ещё не проехав и половины пути до моста, я услышал громкие крики позади себя. Обернувшись, я увидел женщину, которая, держа свечу в руке, выглядывала из окна спальни герцога. Она махала светом и кричала в отчаянии. Было ясно, что произошло: Сал, эта злобная женщина, которая хотела, чтобы меня повесили, узнала судьбу шпиона. Люди сбегались со всех сторон, чтобы узнать, в чём дело. Чем скорее мы уедем отсюда, тем лучше, и я пришпорил лошадь, чтобы догнать полковника и Маргарет.

Я был уже близко к ним у моста, где толпа любопытствующих выстроилась, чтобы посмотреть, как они проедут. Тимоти тоже был там; я подумал, что ему, наконец, повезло с его длинным пальто. А человек с фонарем — это был тот самый человек, которому я должен был выдать порцию побоев. Я задумался, зачем он там с фонарем, ведь была яркая лунная ночь. К тому же, как только он увидел, кто проезжает, он сразу побежал в сторону города. Я почувствовал, что у него есть злые намерения, и, вероятно, он был в сговоре с шпионом. Я развернул лошадь прямо на него, прежде чем он успел добраться до другого берега моста, и сбил его прямо на Тимоти. Тимоти издал самый удивительный крик, который я когда-либо слышал, вырвал фонарь из рук Бири-Бреθа и с такой силой ударил им по нему, что тот упал на колени.

Я засмеялся: в конце концов этот человек всё равно поплатился за свои поступки, хоть и не лично от меня, но через меня. Что касается остальных жителей города, то им это показалось похожим на спектакль.

— Ух ты! — сказал один из них. — Он наступил на большой палец ноги Тима.

— Наверняка он начнёт издеваться над своей женой, когда она так поступит, — сказал другой.

Полковник и Маргарет оглядывались назад, пока я не догнал их.

— Что-то не так? — спросил он.

— Шпион обнаружен, сэр, — ответил я.

— Это значит, что мистеру Фрику грозит опасность? — спросила Маргарет.

— Не обязательно, — ответил полковник. — У него под контролем мэр. Ты знаешь эту местность, Оливер?

— Нет, сэр, — ответил я. — Только в общих чертах. Это главная дорога на Честер; справа от нас простирается открытая местность, переходящая в холмистую местность. Лик находится в том направлении, по дороге в Лондон. О местности слева от нас я ничего не знаю.

— Тогда мы будем двигаться по главной дороге как можно дольше и остановимся в первом таверне, как только все опасные места останутся позади. Простите, что вынужден вас отправлять прочь, Мэдж, но было невозможно остановиться, как только Уир нас обнаружил: Кингстон и его люди могли появиться в любой момент, и тогда нам бы конец. Всё, что нам нужно, — это добраться до севера от него. С юга теперь нам нечего бояться. Драгуны Броктона должны были появиться уже час назад, если у них и вправду были намерения вернуть меня. Фрик послал одного из своих людей по дороге, чтобы дать нам время сбежать, если Броктон всё же решит нас преследовать. Поэтому я и решил остаться в таверне.

— Значит, Уир знает, кто вы, сэр? — спросил я.

— Именно. Он — известный правительственный шпион, который пытается проникнуть в наши местные планы. Здесь много честных людей, особенно на западе, в Уэльсе.

— Мы все еще в Стаффордшире, мастер Уитман? — спросила Маргарет.
— О да, еще на довольно большом расстоянии впереди, — ответил я.
— На меня снизошел дух пророчества, господа, — весело сказала она. — Наша удача из Стаффордшира еще не исчезла, и теперь очередь мастера Уитмана.
— Что ж, тогда мастер Уитман поедет вперед и будет искать ее. Примерно тридцать ярдов, Оливер. Держи лошадь крепко под контролем и будь начеку. Черт возьми эту луну! Она выделяет нас, как трех ворон на снежном поле, а эта проклятая дорога такая прямая и ровная, как доска. Езжай в любой доступной тени!
Я поехал вперед и задал им спокойный темп. Работа снова началась — работа, которую я так желал. В ту ночь вдоль дороги в Честер не было никого, кто бы сравнился со мной. Я сидел на огненно-красном рыжем коне; он, конечно, не мог сравниться с Султаном, но все же был хорошей лошадью. Он знал, что я его хозяин, поэтому я стал его другом: поглаживал его по шее, напевал ему и давал кусочек сахара из своей руки. Опасность, в которой мы находились, была для меня как вино. Враги впереди и враги сзади, а между нами — эта голая, мрачная дорога, освещенная луной. Время от времени, ради воспоминаний и радости, я прислушивался, чтобы различить топот копыт лошади Маргарет среди более тяжелых, более длинных шагов Султана. Да, вот она, без сомнения, напевает итальянские любовные песенки своему счастливому «я» и думает о… Фу! Это были романтические мысли, да еще и чужие, и они без моей воли охладили мое сердце, ведь здесь была работа, которую нужно было выполнить. Поэтому я сосредоточился на ней и продолжил свой путь.
Я проверил кобуры по приказу мастера Фрика. Там я нашел пару пистолетов, которые даже в бледном свете луны выглядели так, какими и были на самом деле — красивое, точное оружие, лучшая работа лучшего оружейника Лондона. Я был равен большинству людей в использовании пистолетов; обычно у меня в Хэньярдсе тоже была отличная пара пистолетов, но Джек забрал их с собой во время своих рейдов. Помимо пистолетов и боеприпасов я нашел довольно большой кожаный мешок; по ощущениям от прикосновения к нему стало ясно, что он полон денег. Когда я высыпал его содержимое на следующий день, там оказалось почти шестьдесят фунтов, в основном в виде гиней и полугиней, а также записка:

«Дорогой мальчик, в этом городе очень мало гиней, и многие из них имеют меньший вес, чем разрешено законом, но ты получишь больше, когда представится возможность. Твой друг, Дж. Ф.»

Я снова направился в путь с ещё более радостным сердцем, ибо подумал, как и подумал бы до меня „Ударь и не жалей“, что здесь проявилась сама рука Бога: казалось бы, самые неблагоприятные обстоятельства нашего путешествия превратились в средство для укрепления сил и уверенности. Если бы я, как следовало бы, взял с собой деньги из Хэньярдс, я бы никогда не стал разбойником и, следовательно, никогда бы не встретил мастера Фрика на берегу Уэсона.

Мы прошли таким образом три мили или даже больше; я не слышал ничего более тревожного, чем крик совы из дуба, покрытого плющом. Немного назад дорога немного поднималась, а затем снова становилась ровной; теперь она шла открыто, без ограждений, по безжизненной вершине высокогорья. Я позвал свою лошадь и дал ей ещё немного сахара, чтобы успокоить её. Через мгновение я понял по тому, как она приподняла уши и быстро повертела головой, что что-то происходит; я прислушался, но впереди и по сторонам не было ничего примечательного.

Издалека доносился тихий стук копыт по твердой дороге. Я остановился, и через мгновение рядом со мной остановились Маргарет и полковник.

— Что это? — спросил он.

— Кони идут сюда, сэр, — ответил я. Звуки становились всё отчетливее. Он внимательно прислушивался целую минуту. — Их довольно много, и они двигаются быстро, — сказал он. — Это, должно быть, авангард Кингстона, отступающий. Скорее всего, отряд горцев уже покинул свои позиции. Как только мы их обгоним... Ага! Слышите? Подкрепление! Черт возьми, Оливер, мы между молотом и наковальней.

Он резко обернулся, и мы с Маргарет тоже. Сзади снова послышался несомненный стук копыт. Мы были полностью в ловушке.

— Это чертовски раздражает, — сказал полковник. Он небрежно огляделся вокруг, с таким же равнодушием, с каким мог бы осмотреть гостевую комнату гостиницы «Восходящее солнце», и добавил: — Следуйте за мной и езжайте так, будто за вами гонится сам дьявол.

Он свернул на голую, ровную местность, а мы поехали за ним. Как же мы ехали! Он направлялся к небольшой группе деревьев — дюжине сосен, выросших от ветра, словно одинокие столбы на вражеской территории, в нескольких шагах от дороги. Мы добрались туда все вместе, ведь не было времени следовать медленному темпу Султана.

— Черт возьми, этот лунный свет! — сказал он и слез с лошади. — Но это лучше, чем ничего. Сними седло с Маргарет, Оливер.

Я спешился и помог Маргарет слезть с лошади. Она поблагодарила меня кратко и улыбнулась, оставаясь такой же спокойной, как худая сосна под которой стояла.

Полковник и я сменили седла, и через несколько секунд Маргарет сидела уже на Султане. Я напрасно просил его взять рыжую лошадь и оставить кобылу мне — она становилась все более беспокойной, а полковник не был так опытен в обращении с незнакомой лошадью, как я. Тем не менее я настоял на том, чтобы снять свое пальто и накрыть им голову кобылы; теперь, будучи укрытой, она больше не доставляла нам проблем. По приказу полковника Маргарет на Султане заняла место между нами и поехала в сторону открытой местности, а он с я поехали обратно к дороге. Тонкие, изогнутые ветви сосен давали совсем мало тени, и я понимал, что нам практически невозможно пройти незамеченными.

— Ну что, Мэдж, — сказал полковник, — до драки неизбежно дойдет. Как только начнется бой, скачи, как ветер, в этот болотистый уголок перед собой — через пять минут ты будешь в безопасности. Затем сделай объезд обратно к дороге, держи луну позади себя и двигайся к ближайшей гостинице. Оливер и я присоединимся к тебе там, если так будет воля Божья. Если нет — иди по дороге в Честер. У тебя еще есть деньги?

— Да, папа.

— Ты понимаешь, Мэдж?

— Вполне ясно.

— Тогда поцелуй меня, дорогой.

Она поцеловала его без слов и обернулась, чтобы попрощаться со мной. На мгновение я содрогнулся от волнения. Эта прекрасная новая жизнь моя иногда приходилось вести на окраинах, на периферии смерти. К счастью, у меня возникла мысль: я достал кожаную сумку и вложил её ей в руки.

— Не оставляй её под кроватью, — сказал я. И, проявив большую смелость, какую бывает, когда смерть стоит у порога, я притянул к себе её перчаточную руку с сумкой и поцеловал её. Она ничего не сказала мне, но свет в её глазах был похож на лунный свет на пенящейся поверхности горного источника.

— Смотрите за своими пистолетами, Оливер, — коротко и решительно приказал полковник. — Убедитесь, что ножны легко защёлкиваются. Ещё одна минута решит всё. Мы с вами можем легко дать Мэдж всё то, что нужно Султану.

— Легко, сэр, — твёрдо ответил я.

— Хороший мальчик! — сказал полковник.

А Маргарет, наклонившись так, что её губы оказались рядом с моей щекой, пока я наклонялся, чтобы узнать, чего она хочет, в третий раз сказала: «Молодец, рыбак!» Я тихо засмеялся и был счастлив, ведь разве эта спокойная, храбрая, великолепная женщина не думала о том, как мы с ней познакомились?

С первого крика петуха до этих таких характерных слов Маргарет не прошло и пяти минут, и теперь, хотя из-за спуска слева, о котором я уже упоминал, и соответствующего спуска справа ни одного из них ещё не было видно, они были настолько близко, что различия между ними стали очевидны. Группа с юга была небольшой, двигалась лишь быстрым аллюром и, что касается солдат, совершенно молчала. Группа с севера была большой, двигалась быстрым галопом, и от солдат доносился шум и крики.

Было ясно, что нам грозит опасность. Солдаты из Ньюкасла, несомненно, шли на север в качестве подкрепления, но было абсурдно предполагать, что им не сообщили о наших действиях и о нашем бегстве на север. Они не...

Они нас обогнали; мы, должно быть, уже где-то в пути. Люди с севера нас не встретили. С самого начала мира ещё никогда не было так легко собрать двух человек вместе. Для нас существовало только одно место — и это было здесь. Короткая беседа, взгляд в нашу сторону — и огромная сила устремится на ряды сосен.

Голая дорога простиралась под светом луны; полмили её было хорошо видно по обеим сторонам. Два отряда показались примерно через несколько секунд друг от друга, и полковник щёлкнул пальцами и усмехнулся.

С севера доносился шум: стук копыт, крики, ругань — около сотни всадников. Никакого порядка, никакой дисциплины, ничего, кроме безумной спешки и ещё более безумного страха.

Кобыла начала паниковать; полковник выпрыгнул из седла и чуть не задушил её своим плащом. Рыжая лошадь тоже встревожилась, но не создала мне особых проблем. Султан совершенно не обращал внимания на шум позади себя и спокойно щипал твёрдые кусты травы у своих ног.

Я снова посмотрел на дорогу. Южный отряд был небольшим — не более двадцати человек; они ехали аккуратно, но с военным порядком и точностью. Человек во главе отряда, без сомнения офицер-командир, побудил своих людей двигаться быстрее и начал кричать на приближающихся северян. Это было всё равно что обращаться к лавине с добрыми словами; люди позади него начали колебаться, и большинство из них остановилось. Это было бесполезно. Поток смёл их назад, сбивая некоторых с ног — и людей, и лошадей, — но большинство из них оказалось втянутым в этот безумный поток. Менее чем за пять минут последняя группа драгун исчезла из виду; яркая луна снова освещала пустую, белую дорогу, лишь с несколькими разрозненными чёрными пятнами.

Полковник освободил голову кобылы и погладил её. Всё, что он сказал, было сказано с радостью: «Джорди, мой мальчик, я выгоню тебя из Сент-Джеймса в течение двух недель. Я научу тебя пренебрегать полковниками короля Швеции! Чёрт возьми, Оливер, это напоминает мне скот фараона — одни пожирают других. А теперь, дорогая моя Мэдж, скоро твои красивые глаза исчезнут».

— Я никогда в жизни не видела ничего такого смешного, — сказала Маргарет. — Надевай пальто, Оливер, а то простудишься.

Из всего этого я научился, как и они, сочетать сильные и слабые стороны в военном деле и совсем не беспокоиться о том, что это за стороны. Однако я был ещё слишком молод в этом деле; хотя я старался вести себя непринуждённо и ничего не говорить, меня всё равно интересовало, почему тот человек с юга был таким маленьким.

И сейчас, пиша об этом, я задаюсь вопросом: была ли та моя реакция ошибкой всей моей жизни.

ГЛАВА XIV
«У войны есть свои риски»

Я спал беспокойно, фрагментарно. Маргарет находилась в комнате подо мной; «снится ей по-итальянски», — подумал я, неудачно имитируя её изящную насмешку над отцом. У меня была проблема, и она всегда мешала мне заснуть. Я стремился стать лучшим солдатом, и эта проблема касалась именно военного дела. Короче говоря, я не мог не спросить себя: «Не предназначались ли драгуны с юга в качестве подкрепления для кавалерии с севера?» Но каким-то образом я не мог поверить в это. Как сказал бы мой внутренний «лидер»: «Это всё равно что послать Джека для подкрепления меня. Quod est absurdum».

Когда Объяснитель позволяет мне быть откровенным, скажу: у моей проблемы была ещё одна сторона — я просто не мог убедить себя в том, что побег полковника произошел чисто случайно. Я никогда не сомневался, что он сам не участвовал в его организации, но всё же это выглядело как интрига. Мы находились в «Восходящем солнце» уже шесть часов или больше. Стоун, ближайший штаб войск Камберленда, находился всего в девяти милях к югу, однако никто даже не попытался преследовать беглеца. Нет, снова подумал я, это неверно. Уир был отправлен по его следу и действительно нашёл его. Но это, по-видимому, было так же бесполезно, как отправить двадцать драгун, хотя их было сотни, для подкрепления тысячи крепких коней. Между поставленной целью и используемыми средствами не было никакой пропорции.

Если эта горстка драгун не была подкреплением, то это была погоня за нами, и это создавало ещё одну проблему. Почему погоня продолжалась всё послеобеденное время и вечер, а возобновилась лишь поздно ночью? Какой новый факт, если вообще таковой был, заставил к этому приступить? Я не мог придумать никакого, и, подумав, понял, что он и не нужен, ведь и мастер Фрик, и Джек прошлой ночью видели, в каком изношенном состоянии были кони Броктона. Следовательно, его драгуны были бы отправлены в погоню за полковником раньше, если бы кони были в порядке. Их прибытие, когда кони наконец оправились, свидетельствовало о их стремлении вернуть его. Поэтому он…

Ему не дали сбежать, и вывод моих рассуждений прямо ударил по главной предпосылке.

— Оливер, мой мальчик, — сказал я себе, — процитируй что-нибудь из Вергилия и ложись спать. Эти вещи тебе непонятны.

Я выбрал отрывок и начал бормотать его про себя. Это оказалось удачным решением: когда я торжественными шепотом произнес великие строки из шестой книги «Энеиды», предвещающие славу Рима, я вспомнил своего лорда Риджли, который хитрыми законными приемами отнял у меня большую часть наследства, и его негодяйского сына, лорда Броктона, который жадно охотился за той гордой и достойной женщиной. Я величественно сказал себе: «Судьба Рима принадлежит также тебе, Оливер Уитман из Хэньярдс; эти высокопоставленные негодяи — именно те, с кем тебе предстоит сражаться».

Эта мысль была настолько успокаивающей, что я снова заснул.

Я пропустил мимо ушей менее интересные, но вовсе не незначительные события. Мы провели ночь в придорожном постоялом дворе под названием «Красный бык», расположенном на перекрестке главной дороги. Мы все еще находились в Стаффордшире — Маргарет с юмором придавала этому огромное значение, хотя любой мальчишка, стоящий у грубого указателя, мог бы бросить камень в Чешир. Комната для гостей была очень узкой; меня поселили на чердаке, в комнате, где приходилось ползать, ведь стоять прямо было невозможно. Это была комната взрослой дочери хозяина; её выгнали, чтобы освободить место для меня, но об этом я узнал лишь тогда, когда уже было слишком поздно что-либо изменить. У девушки была хорошая и добрая мать, но её отец, хозяин постоялого двора, был грубым и злобным человеком; единственной его достоинством было молчание.

Маргарет находилась в комнате внизу, а её отец — рядом с ней, по узкому проходу. С чердака я спускался в этот проход по лестнице, которую едва можно было назвать лестницей. Проход, сразу за дверью полковника, превращался в небольшую площадку, с которой три-четыре ступеньки вели в более просторную площадку; оттуда можно было подняться на другую половину дома или спуститься в вестибюль, соединяющий различные комнаты на первом этаже.

Я снова проснулся в тусклом утреннем свете. Устав от этих пробуждений, я встал с кровати — я лежал в полной одежде, даже в сапогах — и тихо подошёл к окну. Я должен был сторожить Маргарет, как это и подобает настоящему рыцарю. А если мои сомнения окажутся беспочвенными, я всё равно выполнил бы свой долг.

Небольшой снегопад покрыл землю, заставив всё выступать ещё более чётко. Моё окно находилось на высоте примерно четырёх футов от карниза. Я распахнул его, стараясь не издавать ни звука, высунул голову и плечи и осмотрелся.

Я окунул пальцы в снег — его толщина составляла почти дюйм. «Красный бык» стоял подальше от дороги; по обеим сторонам от самого тавернарного здания выступали сортиры и конюшни. У хижины слева стояла огромная телега, нагруженная мешками, вероятно, с ячменём, предназначенным для Лик, города, известного своим пивом.

Снаружи царила тишина и спокойствие, словно в могиле; было очень холодно, но мой разум был занят приятными мыслями о тех моментах, которые я мог вспоминать снова и снова. Даже если по какой-то несчастной случайности я больше никогда её не увижу и доживу до ста лет, я никогда не устану вспоминать её. У неё было столько граней, сколько у алмаза мистера Питта, столько оттенков, сколько у великого органа в соборе Личфилда. Знакомство с ней обогатило мою жизнь и расширило мой кругозор. То, что говорил Проперций о своей Кинфии, я повторял про себя о своей Маргарет: «Инжениум нобис иппса пуэлла эст» — «Моя» Маргарет! Ну, ей не повредит, если я так думаю, а в конце концов, лживые бормотания моего внутреннего „я“ можно заглушить строгим голосом здравого смысла.

Под воздействием новых обстоятельств мои мысли сбились с курса, и я сказал себе: «Браво, Ромео! Ты найдёшь для меня редкую Джульетту».

Мне действительно пришлось приложить немало усилий, чтобы не рассмеяться в голос — моя ситуация была просто забавной, не говоря уже о том, что она была деликатной. Вдруг, бесшумно, словно удар крыла летучей мыши, двухфутовая лестница выросла над карнизом, и теперь страстный влюблённый спешил вверх, мечтая о будущих поцелуях. Я не должен был пугать его слишком рано или слишком сильно — иначе он упадёт, но как только он окажется на склоне, он сможет ощутить сладость „стальных губ“. Поэтому я тихо вернулся, взял пистолет и встал слева от окна.

Я дождался, пока его тело затемнило комнату, а затем крадучись взглянул на него. Это был не какой-то сельский влюбленный, приходящий на рассвете, чтобы поприветствовать свою девушку. Это был один из драгун Броктона, один из пяти, которые находились в Хэньярдсе. В мгновение ока я выстрелил в него. Без единого слова он скользнул вниз по плиткам, оставив за собой кроваво-красный след. Его правая нога застряла между двумя ступенями лестницы, и его тело, замедлившееся в падении, закачалось и повисло над карнизом. В комнате стояла большая дубовая комода. Я оттащил её к свету, перевернул верхней частью вниз и вставил её в угол окна — к счастью, она полностью туда вошла, тем самым блокируя любую возможную атаку с крыши. Схватив свое оружие, я спустился по лестнице, но услышал тяжелые шаги наверху. Стоя у двери Маргарет, я ждал, пока не появятся голова и плечи первого человека. Он нес фонарь, и его желтые лучи осветили для меня уродливое лицо сержанта драгун. Я выстрелил в него вторым пистолетом, разнеся фонарь на куски. Он упал; не знаю, был ли он ранен или нет. В темноте я услышал шаги второго человека, который подходил так бесстрашно и быстро, что успел пройти далеко по коридору, прежде чем я смог атаковать его мечом. Я был полон энтузиазма, как в старые времена, когда целью было убивать всех без исключения; впервые я почувствовал, как острие моего меча проникает в тело человека, и с криком вонзил его глубже. Он тоже упал, из его горла вырвался хрип крови. Маргарет, выйдя из своей комнаты, споткнулась о его тело, пытаясь догнать меня по коридору. Полковник уже был у подножия лестницы, но пока у него не было дел. Враги шумно упали вниз, в холл, и пытались прийти в себя после первого поражения. К моему сожалению, громкие ругательства сержанта показывали, что он не был убит и, по-видимому, даже не ранен. «Черт бы вас побрал!» — кричал он. «Десять человек, отброшенных назад, как овцы, каким-то юнцом. Я с вами разберусь. Думаете, я выбрал вас из лондонских лачуг и грязных мест для того, чтобы вы терпели это? У вас нет у себя даже смелости мыши. Я сдеру с вас кожу с костей за это, черт бы вас побрал, а также большую часть вашей плоти!»

— Какая же у тебя смелость, раз ты так быстро рухнул? — проговорил хозяин гостиницы сварливым голосом. — Ты ведь не мог прийти быстрее, даже если бы твоя проклятая штука разлетелась на куски вместо моей лампы.

Некоторые из людей засмеялись, на что сержант выругался так, что даже дьявол из ада бы содрогнулся. Он заставил драгун замолчать, но хозяин гостиницы лишь прорычал: «Лампа стоимостью три пенни разлетелась на куски! Платите три пенни!»

— Я возьму его, даже если придется взорвать всё здание! — крикнул сержант.

— Платите три пенни! — повторил хозяин.

На лестничной площадке между нами не было произнесено ни слова, а теперь, услышав приготовления к новой атаке, полковник взял каждого из нас за руку и повел в свою комнату.

— Лестничную площадку невозможно удержать против огня с противоположного этажа, — прошептал он.

Войдя внутрь, он запер дверь, а я помог ему поставить кровать вертикально за нею, нагромоздив все остальные мебели у каркаса кровати, чтобы удержать матрас и постель от двери. Маргарет, по его короткому приказу, тем временем следила за обстановкой через окно.

— Это неплохая защита, — довольно сказал он. — Кто эти дьяволы?

— Это драгуны Броктона, — ответил я. — Я уже устранил двоих из них: одного на крыше, другого в коридоре.

— Хороший парень! Десять таких против нас — это серьезная угроза на открытом пространстве; здесь же мы сможем им дать отпор. Зарядите пистолеты! Черт, здесь довольно холодно. К счастью, впереди есть работа, которая согреет нас.

Он ходил туда-сюда по комнате, размахивая руками, время от времени останавливаясь, чтобы внести какие-то незначительные изменения в нашу поспешно созданную баррикаду. Маргарет тихо стояла у окна, и когда я перезарядил пистолеты, я присоединился к ней.

Лестница была сдвинута и теперь лежала в снегу. Там же лежало тело драгуна, которого я застрелил; оно было сжато от мучительной боли перед смертью. Под хижиной чирикали и шумели совы, а у заднего колеса повозки стояли грузчик и наш раздражительный хозяин. Один из них молча курил, другой держал потрепанный фонарь на расстоянии вытянутой руки; я словно видел, как он рычит на парня рядом с собой: «Кто будет платить за это?» Девушка вышла к ним из дома, обходя мертвого драгуна стороной, опустив голову, и принесла им из кухни кувшин с дымящимся элем.

— В Англии, — сказала Маргарет, — снег придает сельской местности очарование спокойствия и чистоты. Думаю, там никогда не бывает достаточно снега, чтобы создать такое ощущение полного запустения и мертвенности, какое он вызывает в России.

— У нас всё так неопределенно, — ответил я. — Я знал зимы без единого снежинки, а также месяцы, когда приходилось идти по колено в снегу.

Полковник прекратил свой шаг и подошел к окну.

— Не беспокойся, Мэдж, — сказал он. — Мы справимся. Эй, вчера вечером я не видел той повозки.

Он достал свою табакерку и, услышав шум врагов в коридоре, подошел с ней в руке к двери. Он точно, как обычно, постучал по табакерке, но я, стоя на шаг позади и задержавшись, чтобы в последний раз взглянуть в глаза Маргарет, услышал, как он пробормотал: «Черт возьми эту повозку!»

— Эй, там внутри, ради короля! — крикнул сержант.

— Эй, там снаружи, ради дьявола! — подражал ему полковник.

— Я хочу поговорить с полковником Уэйнфлетом, — крикнул сержант.

— Ну что ж, раз полковник Уэйнфлет в данный момент не может удостоить вас чести перерезать глотку вашему негодяю, можете говорить, — был ответ.

— Вы с дочерью можете уйти невредимыми, если сдадитесь. Мне нужен только фермер Уитман, который сейчас с вами.

Его голос был слышен по всей комнате до последнего слога; Маргарет тут же покинула свое место у окна и подошла к нам, но полковник строгим шепотом приказал ей вернуться. «Как вы смеете покидать свой пост! Смотрите за той повозкой!» Она покраснела и вернулась на место.

— Если бы здесь был мистер Фрик, Оливер, думаю, он бы заметил, что сегодня нет спроса на полковников, — с ироничной улыбкой сказал мне её отец. Он ещё раз постучал по крышке своей табакерки, открыл её и протянул мне. По меркам лондонской моды он не был красивым мужчиной, но стоя там и серьезно ожидая, пока я возьму немного табака, он обладал неотразимым очарованием истинной мужественности.

— Согласны ли вы, полковник? — закричал сержант.

— Нет, — крикнул он и с большим удовольствием взял табак.

— Клянусь Богом! — теперь сержант ревел, как раненый бык. — Я заставлю вас всех сдаться через десять минут! — Затем, уже подумав, добавил: — Эй, Уитман, вы согласны?

— Конечно, — сказал я. — Я сейчас же приду. — Я бы ушел прямо сейчас, но полковник, когда я положил руку на ближайший элемент нашей баррикады, тут же сказал: «У меня есть только один способ обращения с дезертирами», — и направил пистолет мне в голову.

— Ради Маргарет, сэр, — взмолился я тихим голосом. — Отпустите меня! — Она, словно птица, метнулась к нам и услышала мои слова.

— Я надеялась, что вы передумаете насчет меня, мистер Уитман, — холодно сказала она и вернулась к своему посту.

Сержант услышал или, по крайней мере, понял, что произошло в комнате. Мы услышали, как он сказал: «Вы знаете свою работу. Пятьдесят гиней за Уитмана, живого или мертвого. Каждый, кто прикоснется к девушке, будет избит до костей». Затем мы услышали, как он уходит по коридору.

Драгуны даже не попытались взломать дверь, и мы присоединились к Маргарет у окна. Едва мы туда добрались, как полдюжины драгун выскочили с крыльца и побежали по дороге. Полковник распахнул окно и выстрелил в них из обоих пистолетов, но они двигались зигзагами, словно зайцы, и выстрелы, по-видимому, пролетали мимо цели. На дороге они остановились, выстроились в линию и направили карабины на окно. Мы втроем отошли в сторону: полковник потянул Маргарет за собой вправо, а я — влево.

— Не волнуйся, Оливер, — очень весело сказал он. — Пока они не вспомнят о повозке, мы в безопасности здесь. Эти стены способны выдержать даже выстрелы из карронада.

С грохотом первая пуля проникла в окно и сорвала огромный осколок с столба кровати. Снаружи прозвучало шесть выстрелов, и шесть пуль впились в землю неподалеку от окна.

— Неплохой стрельба, — сказал полковник. — Гораздо лучше, чем я ожидал от таких некомпетентных людей.

Я рассказал ему, что Джек говорил о разной квалификации драгун Броктона. Эти хорошие стрелки, пояснил я, были отборными людьми из поместий Риджли — вероятно, охотниками и сборщиками налогов.

— Вероятно, — сказал он. — Они привыкли стрелять, но не сражаться. Кролики им ближе по характеру.

В коридоре не было никакого движения, и я задумался, какую задачу выполняют эти люди. Стрельба в окно продолжалась без перерыва: обычно по одному выстрелу, иногда по два-три. Баррикада становилась всё более разрушенной. Я пытался не думать о Маргарет. Она находилась в углу, за спиной своего отца.

К этому времени пули почти полностью уничтожили стекло в окне; его осколки покрывали пол комнаты. Сквозь треск и звуки выстрелов мы наконец услышали шум движущейся повозки. Полковник и я вскочили и выглянули из-за края окна. Повозку тянули две лошади; она переместили так, чтобы оказаться прямо напротив окна…

Сюрприз находился примерно в двенадцати футах отсюда. Мешки образовывали прочную платформу, находившуюся на одном уровне с подоконником. Если бы она располагалась рядом с окном, это могло бы стать отличным средством для атаки, но зачем тогда была эта пустота?

Пока повозку размещали на нужном месте, стрельба прекратилась. Мы видели, как шесть драгун поднялись на повозку с дороги, а ещё столько же присоединились к ним из таверны. Полковник сказал: «Вот наш шанс!» — и осторожно выстрелил. Один человек, стоявший на заднем колесе, упал на дорогу и, держа правую ногу в руке, перебрался на заднюю часть повозки; другой, уже сидевший на повозке, растянулся на мешках.

«Вот так», — с большим удовлетворением сказал он и отошёл, чтобы перезарядить оружие. «Посмотрите, сможете ли вы сделать что-то лучше».

По его приказу двое-трое драгун пробрались под повозку, чтобы стрелять сзади колёс. Я убил человека, стоявшего у лошадей, а затем, в последний момент, решил убить и кобылу — я попал ей в шею. Она закричала, ударила копытом и упала; другая лошадь, разделяя её страх, тоже начала тянуть повозку. Сержант и ещё двое-трое человек бросились к ним и сумели успокоить их, затем освободили лошадей от упряжи, чтобы избежать дальнейших проблем. Тем временем полковник, перезарядив оружие, убил ещё одного драгуна одним выстрелом и пробил мешок другим выстрелом. В мешке оказалась ячмень.

Примерно минуту окно оставалось в безопасности, как и угол, где находилась Маргарет; она тихо наблюдала за происходящим. Теперь, когда на мешках лежали семеро-восемь человек, а перед ними была толстая стена из мешков, служившая щитом, пришло время снова спрятаться. На этот раз она сама подошла ко мне и спряталась за мной, в углу между стеной и моим телом.

Люди в коридоре по-прежнему не подавали никаких признаков жизни.

«Слайдс, Оливер, — сказал полковник, — я пока не вижу сути этой гадкой игры, но, чем бы она ни была, ты чуть не испортил всё. Чёрт, это была хорошая идея…»

Пошлите коня прочь! Прокляните меня! Где же были мои пятьдесят лет военной службы, если я не смог об этом подумать?

— Думаю, это происходит от того, что я…

Самые нежные и белоснежные пальцы в мире зажали мне рот, и Маргарет, подумав, что я на грани отступления, прошептала мне на ухо: «Самый сообразительный джентльмен в Англии».

Я почувствовал приятное покалывание от её прикосновения и повернулся к ней, чтобы продолжить предстоящую битву, сохраняя в памяти последний оттенок эмоций, связанных с ней. Через окно хлынул поток свинца, но стук пуль о стены комнаты не оказал на меня никакого воздействия — словно шум градин.

— Могу ли я закончить фразу, мадам?

— Не так, как вы хотите, сэр.

— Я не могу отказаться от учений старого Блоггса, мадам.

Она одновременно надула губы и нахмурилась, а полковник крикнул сквозь шум стрельбы: «Что значит „быть кем“?»

— Любителем Вергилия, — ответил я в ответ.

Маргарет засмеялась. Если бы соловей мог смеяться, он бы смеялся так же, как Маргарет в тот момент.

Прежде чем её смех утих, сержант показал свою руку, и смерть в своем самом ужасном обличии проникла через окно. Огромная масса влажной, дымящейся соломы, поднятая на копьях, была втолкнута в оконную раму, полностью заполнив её; густые клубы дыма наполнили комнату, а сквозь солому продолжался дождь пуль, разбивающихся о стены, потолок, двери и баррикады.

Полковник рубил и тыкал солому своим рапиром. Приказав Маргарет присесть на пол, я пополз на животе и достал постельную штангу, которая стояла на своем обычном месте у камина. Она…

Это был гораздо более полезный инструмент для выполнения задачи; я бросил его полковнику, который схватил его и начал им размахивать так энергично, что почти покраснел, как негр; судя по его голосу и поведению, от ярости он почти потерял контроль над собой. Попросив у Маргарет платок, я осторожно завязал его ей на рот; мое сердце чуть не взорвалось, когда я смотрел на её спокойное и терпеливое лицо. Затем я лег на спину и прополз в комнату; после ожесточенной борьбы мне удалось вырвать один из стержней, к которым крепились занавески. Помню, что, лежа там и извиваясь, я считал пули — их было одиннадцать — которые летели вокруг меня. Однако мне удалось вернуться к Маргарет невредимым; я пытался пробить дыру рядом с её лицом, среди соломы и рамы окна.

Наши усилия были практически бесполезны. Солому умело подавали сверху, а дым становился все более густым и плотным; его облака опускались на копну желтых волос Маргарет. Смотря на скорость, с которой дым опускался, я понял, что конец близок. Полковник с отчаянием пытался уничтожить этого отвратительного врага, который убивал нас постепенно, но вдруг рухнул на пол, как колода. Маргарет хотела подползти к нему, но я силой удерживал её у стены, пока сам снимал пальто.

— У нас есть ещё один шанс, Маргарет, — сказал я. — Твой отец просто оглушен дымом — смотри, у него нет никаких ран; его падение — настоящее спасение. Дай мне свой другой платок, ляг на спину, лицом к полу, поближе к окну, и слушай мои следующие указания.

Она без слов выполнила мои просьбы. Я осторожно обернул её голову пальто, но прежде чем я успел закрыть его, дым уже опустился на неё, даже когда она лежала. Я был почти в безвыходности, но она была в безопасности ещё несколько минут. Лежа на полу под окном, я привязал её платок к концу стержня занавески, просунул его сквозь солому и начал энергично им махать.

Раздался голос сержанта. Стрельба прекратилась. Грязные кучи соломы были убраны. Затем этот негодяй подошел и злобно посмотрел на меня.

— Ваши условия все ещё в силе? — крикнул я.

— Да, — сказал он.

— Если я сдамся, полковник Уэйнфлет и его дочь смогут уйти, куда захотят?

— Да, — сказал он.

— Тогда через минуту я буду у вас, — сказал я. Войдя в комнату, я сначала притянул полковника к окну, сорвал одежду с его шеи и положил его голову на подоконник, на свежий, чистый воздух. Затем подполз к Маргарет, снял с неё куртку и коротко сказал: «Влейте немного лекарства Кейт отцу в горло. Прощайте!»

Я вернулся к окну, вылез наружу, повис на руках и спустился на землю. Подойдя к сержанту, я небрежно сказал: «Теперь ваша очередь, сержант. Сегодня вы, завтра я — в латыни это звучит красивее, но вы бы этого не поняли. И все драгуны Броктона не спасут вашу уродливую шею».

— Где, черт возьми, ваш плащ? — яростно спросил он.

Действительно, странный вопрос после того, как он пытался меня задушить, но на него так и не ответили. Воздух вдруг наполнился самым странным шумом, который я когда-либо слышал. Казалось, все призраки Аида вдруг начали кричать самым пронзительным и жутким образом. За этим последовали звуки выстрелов из мушкетов, а затем громкие крики. Оглянувшись, я увидел толпу странных фигур, ворвавшихся во двор; по одежде они напоминали женщин, так как носили короткие юбки, едва доходившие до колен, но по своему поведению были настоящими воинами. Они шли вперед с быстротой охотничьих собак, смелостью оленей и силой прилива.

Это были горцы.

Сержант бежал внутрь таверны и, вместе с людьми из коридора, сумел скрыться. Никто другой не смог уйти. Половина драгун, находившихся на повозке, была уничтожена, словно вороны на ветке. Остальные, а также те, кто находился во дворе или поблизости, сохранили жизнь, но лишились всего, кроме брюк — и не ради красоты, а потому что они были бесполезны. Каждый мужчина…

Через менее чем пять минут они выглядели как полуобритые петухи, а их похитители ссорились, как вороны, из-за добычи.

Я взглянул на окно. К моему облегчению, полковник уже сидел, вдыхая свежий воздух в свои загрязнённые лёгкие, а Маргарет радостно улыбалась и махала мне рукой. Я тоже махал ей в знак победы, когда моё внимание было принудительно отвлечено двумя горцами, которые схватили меня, намереваясь привести меня в состояние, близкое к природному, без одежды. Не было времени объясняться, да они и не поняли бы моих слов. Один из них, высокий и крепкий, как сын Анака, уже протянул руки к моим карманам. Я ударил его, как научила меня опыт, и он упал. Его товарищ был поражён тем, что такой крепкий мужчина был так легко повержен, и некоторое время стоял, глядя на него. Оправившись, он вытащил длинный нож из своего носка и бросился на меня с убийственным намерением, но я уже достал гинею и протянул ему. Он взял её с детским любопытством, с удивлением посмотрел на неё, понял, что это такое, а затем запрыгал по двору, держа её высоко над головой, и кричал: «Та гинни, та гинни, та бонни, гоуд гинни!»

Меня спасло от дальнейших неприятностей появление одного из офицеров, или, как мы узнали позже, вождей этих диких воинов. Он на отличном английском сказал мне, что слышал стрельбу, видел, как я разговаривал у окна, а затем сдался, и хотел знать, в чём дело.

«Господин у окна, — объяснил я, — это полковник Уэйнфлет, который направляется к принцу Чарльзу. Эта дама — его дочь, а я их слуга, Оливер Уитман из Хэньярдс. Эти люди короля, принадлежащие полку драгун моего лорда Броктона, напали на нас; мы отказались сдаваться, и подлый сержант, командовавший ими, выманил нас наружу. Прошу вас, сэр, подвести фургон к окну, чтобы я мог передать им вещи, ведь дверь тщательно забаррикадирована».

Это было сделано немедленно, и мы вместе подбежали к окну.

«Ах ты, молодой пёс, — сказал полковник. — В конце концов ты всё же сдался».

«Строго соблюдая военные правила, сэр, я использовал свою прерогативу как командира отряда», — сказал я.

«Шутник!» В его серых глазах уже читалась древняя усмешка. «Командир отряда?»

«Остались только миссис Маргарет и я», — ответил я.

«И ром из мяты», — добавила Маргарет.

Так, в порыве безудержной радости, мы искали утешения, дразнив друг друга. Затем я представил вождя, который стоял там молча и изящно, будучи красивым мужчиной с изящной и естественной постурой; мы обменялись комплиментами и благодарностями. Но в тот первый момент, когда Маргарет и полковник сидели на подоконнике, а я и горец стояли на мешках с ячменем, я увидел, как происходит что-то ещё: ведь важные события жизни приходят так же быстро, как свет, и неизбежно, как смерть. Вождь гордо взобрался на повозку; раб скромно помог Маргарет спуститься. Как это и подобает из вежливости и соответствует моему положению, я позволил ему сделать это и помог полковнику, который ещё дрожал. Убедившись, что она благополучно спустилась, я снова поднялся наверх, чтобы забрать наше оружие и мой плащ. Спустившись снова, я надевал плащ, когда Маргарет, разговаривавшая с горцем, посмотрела на меня и тихо сказала: «Пожалуйста, мистер Уитман, принесите мне домино из моей комнаты!» Она сказала это просто, как хозяйка, и, конечно, я тут же побежал выполнять её просьбу. По дороге я подумал, что, вероятно, именно белый снег вокруг так ярко подчеркивал синий цвет её глаз.

В таверне я нашёл хозяина, у которого фонарь всё ещё висел на пальце, несмотря на все его страдания, а его приятная, спокойная жена горько плакала. Из первоначальных двадцати гиней майора у меня теперь оставалось лишь четыре, и я передал их ей, проходя мимо, и попросил её утешаться.

От момента, когда я застрелил драгуна на крыше, до того, как я побежал наверх за домино, прошло не более двадцати минут. Я перешагнул через того человека, который пал от удара моего меча. Он лежал между дверью...

Комната полковника и комната Маргарет — они находились напротив друг друга, по другую сторону коридора. Я ворвался в комнату Маргарет и нашёл домино.

Я был там лишь мгновение, но за это время кто-то открыл дверь в коридоре, рядом с которой лежал тот человек, и он оказался в свете; я не смог удержаться от того, чтобы не взглянуть на него.

Моё сердце замерло от ужаса; всё моё существо разрушилось от боли. Я помню, как бежал прочь, словно от врат ада. Помню, как спотыкался на лестнице. Помню стремительный падение. Больше ничего не помню.

Это был Джек.

ГЛАВА XV
В болотистой местности

Я лежал в кровати — в этом не было никаких сомнений. Это была довольно странная кровать: она плавно и легко двигалась по свежему, открытому воздуху, словно волшебный ковер из восточных сказок. Столбы кровати у моих ног были украшены изящными резными изображениями воинов; они были настолько реалистичными, что когда воин с правой стороны повернул свою густую голову и заговорил с воином с левой стороны, я не удивился и даже не вздрогнул. Но это всё равно была кровать: на моей щеке лежала мягкая, нежная рука матери, и под её успокаивающим прикосновением я снова заснул.

Когда я снова открыл глаза, туман рассеялся, и я больше не находился в стране теней. Резные столбы кровати представляли собой изображения горцев; кровать была носилками, подвешенными между четырьмя такими столбами; прикосновение принадлежало ей. Кто-то заговорил, горцы остановились, и Маргарет наклонилась надо мной. Её лицо было бледным, серьезным и полным тревоги.

— Ты уже лучше, Оливер? — прошептала она.

— Всё в порядке, — ответил я, отбросив новые тревоги и стараясь говорить уверенно из-за бледности её лица.

— Попробуй снова заснуть. У тебя была серьезная травма, и у тебя на черепе ужасная рана.

— Ни за что, — ответил я. — Я не хочу, чтобы меня носили, как маленького ребенка. Мне нужен завтрак. У меня в животе совсем пусто.

— Ты можешь встать?

— Конечно. Я могу прыгать, скакать, а главное — есть и пить вместе с любым человеком. Так что, если вы сможете заставить этих людей понять меня, скажите им, что я очень благодарен, но мне уже хватило.

Четверым воинам было легко понять, чего я хочу. Несмотря на свою крепкость и силу, они с удовлетворённой улыбкой приветствовали конец своих трудов. Они опустили меня на землю, и тут же Маргарет протянула руки, чтобы помочь мне встать. Если бы не Чёрная смерть, которая стояла между нами, это действительно была бы новая жизнь: можно было бы увидеть, как цвет и солнечный свет возвращаются на её лицо, и услышать её шёпот: «Слава Богу!»

У меня болела голова, но не сильно. Рана находилась сзади и выше правого уха — значит, я, должно быть, упал по лестнице. Как я узнал позже, Маргарет омыла рану и перевязала её. Когда я пришёл в себя, мне оставалось только убедить Маргарет, что у меня нет никаких проблем.

Я попробовал постучать ногами, встряхнуться, сделать несколько шагов и прыгнуть пару раз. Маргарет смотрела на меня с таким же любопытством и осторожностью, с какой курица смотрит на своего первенца.

— Будьте осторожны, Оливер! — сказала она. — Там ужасно кровоточило, и вы снова можете вызвать кровотечение.

— Думаю, мне нужна была кровопускание, — ответил я.

— Если вам снова понадобится кровопускание, — резко сказала она, — надеюсь, вы сделаете это обычным способом. Как это произошло?

Я уже был готов к этому неизбежному вопросу, поэтому с сожалением ответил: — Должно быть, я споткнулся о домино.

— Если бы это не было вещью вашей матери, я бы больше никогда его не носила, — сказала она, взяв юбку домино в руки и тряся её, как непослушного ребёнка. — Я думала, что вы никогда не придёте в себя. Почти час вы выглядели совершенно мёртвыми. Затем вы просто открыли глаза, но снова их закрыли, прежде чем я успела что-то сказать, и так лежали ещё как минимум час. Вы так меня напугали, сэр, что теперь, когда вы снова на ногах, у меня начинает возникать чувство обиды на вас.

— Простите, мадам, — очень серьёзно сказал я.

— Теперь вы смеетесь надо мной, сэр, — резко ответила она.

От этих слов у меня по коже пробежали мурашки. «Смеются»… над телом Джека! Маргарет снова собиралась взять верх надо мной, но, увидев, как я содрогнулся, её взгляд мгновенно изменился в зависимости от настроения. Её мысли мчались следом за моими, словно ястреб за голубем, но я избежал неприятностей, небрежно оглядев окрестности, чтобы понять, где мы находимся.

Мы шли по тропинке, ведущей через низину на открытой местности. За неглубокой долиной, взбираясь по склону перед нами, находилась ещё одна группа горцев; я предположил, что это наша разведывательная группа. Солнце было лишь тусклым пятном на небе, и по его положению я понял, что мы движемся на восток. Радостный крик сзади заставил меня обернуться — там я увидел полковника на Султане и молодого вождя на рыжей лошади, которые объезжали нас сзади. Им потребовалось несколько минут, чтобы догнать нас, и прежде чем они приблизились, показались ещё четверо диких воинов, видимо, наш арьергард. Один из них был мой сын Анак, сидящий на кобыле Маргарет; он казался ещё более величественным, чем когда-либо.

— Доброе утро, командир! — поздоровался полковник. — Как дела? Но я рад видеть, что вы снова на ногах. Как голова?

— Она всё ещё немного болит, — сказал я, — но, честно говоря, я больше думаю о завтраке, чем о голове. У меня в животе пусто, как в барабане.

— Это хороший знак — чувствовать голод после такого удара по голове, — с улыбкой сказал вождь. Я с болезненным чувством подумал, каким красивым и здоровым он выглядит.

— У меня тоже пусто в животе, — сказал полковник, — но, черт возьми, Оливер, я не понимаю, как мы сможем что-то съесть. Мэдж хочет, чтобы мы немедленно отправились в путь вместе с вами, и это вполне разумно; мы бы и не поели, ни не выпили, прежде чем отправиться в путь.

— А куда вы собирались меня вести? — спросил я.

— К врачу, — объяснил полковник. — В одной из деревень, спрятанных среди этих холмов, есть врач, и у нас есть парень, который будет нас вести. Полковник Кер, который командует горцами, которые нас спасли, дал нам...

— Друг мой, капитан Маклаклан из армии Принца, великий вождь среди своего народа, — здесь мы с вождем поклонились друг другу, — и дюжина его храбрых воинов в качестве эскорта. Два плаща были сплетены в носилки, в них упаковали толстяка по имени Уитман, и мы отправились в путь без завтрака, как я уже говорил.

— Я очень благодарна вам, госпожа Маргарет, — сказала я.

— Не глупи! — резко ответила она. — Это не похвала — говорить, что я поступила достойно. А тебя же не упаковывали!

— Я не хвалила вас, госпожа, — парировала я, как всегда спеша ответить тем же. — Я благодарила вас и, с уважением, осмеливаюсь поблагодарить вас ещё раз.

— Пусть идёт прочь старик Блоггс! — сказала она, вдруг расцветая от радости.

— Блоггс? Кто такой Блоггс? — спросил полковник, явно наслаждаясь ситуацией.

— Негодный учитель, — объяснила она, — который заставил Оливера говорить с такой точностью, что это кажется мне крайне раздражающим. Но я не должна неправильно называть этого дорогого старика, ведь я украла у него ужин.

— Жаль, что он не заставил его говорить точно на лестнице, — сказал полковник. — Чёрт, я голоден.

— Думаю, внизу там будет вода, — сказал вождь, — и госпожа Уэйнфлет, если пожелает, сможет съесть свой первый приём пищи по-горскому образу.

Поскольку я категорически отказалась позволить себя нести ещё хоть на ярд, горцы разобрали мои носилки и снова укрылись своими плащами. В долине мы нашли ручей с чистой сладкой водой, а наш обед состоял из горсти овсянки, которую каждый член клана носил с собой в льняном мешочке, размешивая её в горшочке с водой. Это было не то, что мы считаем завтраком в Стаффордшире, но лучше, чем ничего.

— Овсянка — весьма приличная штука в крайнем случае, — сказал Маклаклан Маргарет, — достаточно хорошая, чтобы отвезти такого большого дурака, как этот Дональд, в Лондон...

По-видимому, Дональду понравилось то, что там было добавлено, несмотря на похвалы его начальника; он делал длинные глотки из кожаной фляги. По его словам, это был ускебо — «вода жизни», а аромат поэзии в описании побудил полковника и меня попробовать немного. Вероятно, у полковника в свое время бывали и худшие напитки, но даже он не прокомментировал этого. Я бы предпочел, чтобы мне в рот выстрелили.

Пока мы все пили, а Маклахлан сопровождал Маргарет, полковник рассказал мне, как случилось, что горцы как раз вовремя пришли нам на помощь. У меня самого трудности с тем, чтобы изложить историю четко и просто, и я не собираюсь усложнять задачу, пытаясь переплести сюжет своей истории с повествованием о тех важных днях. Мистер Рэй, доброволец, видел гораздо больше всего этого, чем я, и любопытный читатель может обратиться к его толстой маленькой коричневой книжке за подробностями. Он находился по другую сторону и слишком предвзят, чтобы быть идеальным историком, но описание событий там есть, причем довольно хорошее. Но поскольку то, что произошло с Маргарет, полковником и мной, произошло из-за кампании противоборствующих армий, мне необходимо свести к минимуму то, что рассказал мне полковник, если я хочу сделать свою историю понятной. К моему мнению, полковник был настолько увлечен всеми военными вопросами, что его рассказ был довольно затянутым; и, подобно нашей домохозяйке Кейт, мне, так сказать, приходится превращать кастрюлю фруктов в банку джема, что легче сделать с красными яблоками, чем со словами.

По словам полковника, один из основных принципов военного искусства заключается в следующем: «Узнайте, что враг думает, что вы собираетесь сделать, а затем не делайте этого». Мой лорд Джордж Мюррей, главный советник принца по военным вопросам, действовал по этому принципу и великолепно провел операцию против герцога Камберленда. В Маклсфилде путешественник, направлявшийся в Лондон, имел выбор между двумя главными дорогами: одной через Лик и Дерби, другой — через Конглтон и Стаффорд. Оставив принца в Маклсфилде с большей частью его войск, Мюррей с большими силами продвинулся до Конглтона по дороге в Стаффорд, и новости о его наступлении заставили Камберленда отвести все свои северные опорные пункты в свою штаб-квартиру в Стоуне. Именно последний отряд кавалерии, отступивший из Конглтона, мы наблюдали из сосен.

Ночью они с паникой и в беспорядке спешили обратно к основным силам своей армии. Ещё до рассвета Мюррей отправил отряд горцев под командованием полковника Керта в направлении Ньюкасла, чтобы создать иллюзию, будто принц выберет именно этот путь. Авангард этого отряда под командованием Маклаклана спас нас у «Красного быка». Сам Мюррей двигался из Конглтона через окрестности к Лику, в то время как принц также шел туда из Макклсфилда. Мюррей должен был прибыть туда первым; он не собирался ждать принца, а хотел продолжить движение как можно дальше в сторону Дерби. Мы тоже направлялись в Лик, где, наконец, сможем быть в безопасности. Объяснения полковника закончились не потому, что он сказал всё, что мог, а потому, что Дональд кричал на членов клана, готовя их к тому, чтобы мы снова взяли дорогу под контроль.

Маклаклан с радостью принял мое предложение пойти вперед и присоединиться к нашему отряду. Он приказал Дональду сопровождать меня, сославшись на то, что тот «хорошо знает англичан, когда у них есть желание сотрудничать, и вы легко сможете заставить его сотрудничать, если ударите его по голове, как это делали раньше у того домика».

Всё время этих объяснений горец сохранял выражение лица деревянной куклы, но когда я быстро перепрыгнул через ручей следом за ним, я увидел на его лице улыбку, которая обещала мне много интересных моментов в будущем.

«Она снова в порядке», — сказал он. «Это был хороший удар».

Прежде чем я успел ответить, к нам подошла Маргарет.

«Лошадь совершенно неуправляема. Она считает меня просто обузой после Дональда. Вы уверены, что с вами всё в порядке, Оливер?»

«Почти в порядке, мадам. Прошу вас больше не беспокоиться обо мне», — ответил я.

«Беспокоиться о вас или заставлять вас беспокоиться?»

Меня ранило то, что она вдруг стала такой холодной, но я честно ответил: «И то, и другое. Меня действительно беспокоит мысль о том, что из-за моих действий вы остаетесь без завтрака в этих диких местах».

— Да, — сказала она, улыбаясь мне, — я прекрасно знаю разницу между водяным цветком и ветчиной с яйцами.
— Мы все еще в Стаффордшире, — весело сказал я, — и я сейчас пойду посмотрю, что могу для вас сделать. Ну, Дональд, сначала твоя лучшая нога!
Мы снова пошли вперед, оставив её ждать остальных; она задержалась из-за объяснений полковника относительно военных особенностей этой местности.
— У принца есть несколько красивых девушек, да благословит его Бог, — сказал Дональд, — но когда эта девчонка окажется среди них, она будет кричать, как фазан среди тараканов. Она всех их перебьет.
Я ожидал, что Дональд будет ненавидеть меня за удар, но ошибся. Вместо того чтобы затаить на меня обиду, он, очевидно, даже понравился мне за это. У него был кулак, или, как он его называл, «ниф», почти размером с баранью ногу; первое, что он сделал, когда мы остались вдвоем, — это протянул свой огромный, грязный и волосатый кулак рядом с моим. Он в замешательстве почесал свою грубую голову.
— В Гладсмьюире, — сказал он, — та маленькая ведьма сама схватила десятерых южан своими руками, без всякой помощи, а потом один парень своим детским «нифом» совершенно лишил её сознания.
— Это была не настоящая драка, Дональд, — сказал я. — Это был просто трюк. Если бы ты ударил меня по-настоящему, я бы сломался пополам, как морковь. Расскажи мне, как ты поймал тех десятерых человек!
Это была довольно длинная история, по крайней мере, так, как он её рассказывал, на странном, неуверенном английском языке, с примесью гэльских слов, когда он волновался, рассказывая о своих подвигах. Один из них был офицером; в конце Дональд достал из своего рюкзака великолепные золотые часы — законную добычу, по его мнению, взятые у офицера.
— Когда я вытащил их у него из кармана, эти часы еще работали, — сказал он, — но вскоре после этого остановились. Она может взять их за шиллинг.

Он понятия не имел и я не смог объяснить ему, что это такое и какова его функция. Когда у часов заканчивались пружины, в его простом сознании они «умирали». Он безразлично передал их мне, словно это был реп, а я пообещал заплатить ему в Лике — у меня снова были пустые карманы, а сумку держала Маргарет.

— Я бы предпочёл иметь новую пару часов, — сказал он. — И зачем кому-то нужна вещь, которая умирает, чтобы показывать время? Ведь есть солнце и звёзды, которые никогда не умирают.

Мы быстро шли, и вскоре после того, как решили вопрос с часами, догнали нашу группу. Парень, который был назначен проводником, сказал мне, что мы близко к дороге в Лик, и я разрешил ему вернуться. Мы свернули на грубую дорогу, ведущую в нашу сторону; пройдя около мили, мы увидели крыши деревни и остановились, пока не подошла основная группа.

— Что случилось, Оливер? — спросил полковник.

— Завтрак, сэр, — ответил я.

Мы вошли в деревню в воинском порядке. Во главе шёл Дональд — смелый и сильный человек; за ним следовали два флейтиста, а за ними смело шли члены клана парами. За ней шла Маргарет, а я вёл её лошадь; полковник и Маклаклан закрывали процессию.

Наше появление вызвало такой переполох, будто произошло землетрясение. Горцы по двое и по трое врывались в дома и приказывали их хозяевам приготовить им еду. Только тогда я впервые ясно понял, что нахожусь в состоянии войны: я увидел ужасного горца с клюшкой, кинжалом и заряженным мушкетом у каждого конца деревни. Однако в этой картине была и нотка обычной человеческой природы: дети, бесстрашные и счастливые от своего невежества, подходили к стражникам и смотрели на них с таким же интересом, словно это были индейцы в военных костюмах из театрального представления.

Сначала мы, то есть представители знати, собирались найти пристанище в таверне, какой бы бедной и ветхой она ни казалась, и Дональду было приказано отправиться туда.

Дайте указания. Полковник и вождь поехали вдоль деревни, чтобы посмотреть, как обстоят дела, и это оставило меня и Маргарет наедине, свидетелями забавной сцены. Когда Дональд приблизился к входу в таверну, хозяйка — женщина с острым носом и лисьими манерами — бросилась на него с очень грязной метлой и полностью его разгромила. Честно говоря, у Дональда, который имел добрую, детскую натуру, было всё то же естественное равнодушие к грязи, что и у ребенка, но даже ему, привыкшему терпеть подобные вещи, пришлось остановиться, чтобы вычистить грязь из глаз. Это дало мне возможность помирить их; я подошел и объяснил, что мы должны заплатить за всё, как обычные путешественники — хорошие деньги за хороший сервис.

— О, да! — сказала она.

— Джоннок! — сказал я.

— Вы из Стаффорда, — утверждала она.

— Да, — согласился я, — и я позабочусь о том, чтобы с вами обошлись хорошо.

Это успокоило её, и Дональда тоже, ведь его непосредственные потребности были удовлетворены большим стаканом бренди, а более отдаленные — ведром воды и полотенцем.

— Ну что ж! — сказала мне эта крепкая женщина. — Мы ему не причиним вреда. У меня есть самый большой парень, — продолжила она, — между Моу-Копом и Коклоу-оф-Лик. Он ушел туда, взяв наших молодых парней на плечи, чтобы посмотреть, как вы войдете в Лик. Их там около дюжины; они идут так быстро, будто спешат на праздник в Сток. Какими дураками они будут выглядеть, когда увидят, кто их ждет!

Как оказалось, «Дун-Кау» все-таки остался за Дональдом и флейтистами. Когда я вернулся к Маргарет, она сказала: «Помоги мне слезть, Оливер, мы найдем врача, чтобы он обработал твою голову. А как только мы окажемся вне поля зрения Дональда, я наконец смогу рассмеяться, от смеха у меня уже голова раскалывается».

Я помог ей слезть и сказал: «Не беспокойся о враче! Та прекрасная старая церковь вон там определенно стоит того, чтобы на неё взглянуть».

— Вам будет неприятно, сэр, — метнула она взгляд. Она поманила Дональда, чтобы тот присмотрел за её кобылой, затем остановила проходившую мимо девушку, бегавшую от одного стражника к другому, и попросила её показать нам дом врача.

Мы пошли туда, и по пути она сказала: «Честно говоря, Оливер, иногда вы бываете бездумны».

«Чушь», — ответил я. «Это из-за моей головы».

Я был зол не из-за её слов, ведь я знал, что она этого не имела в виду, а из-за своей неспособности понять, к чему она клонит.

«Бездумны», — твёрдо повторила она. «Вы были бы довольны, если бы вас представили принцу с огромным куском грязной, в крови пропитанной ткани на голове, не обращая внимания на то, как это повлияет на меня».

«На вас?» — переспросил я растерянно.

«Да. Мы бы не сочетались. Полагаю, дорогой старик Блоггс был холостяком?»

«Да», — сказал я, с отчаянием сдаваясь в этом споре.

Врач жил в довольно большом доме из брёвен и глины. Это был элегантный маленький человек с умным, но слабоватым лицом; он был крайне взволнован тем, как развивались события. Он только что открыл нам дверь и с недоумением смотрел на нас, когда полковник и начальник, возвращаясь пешком с инспекции, оставив своих лошадей под присмотром горца, остановились рядом с нами.

— Вы врач? — быстро спросила Маргарет, словно желая предотвратить моё возможное отступление. Если бы я мог радоваться чему-либо, я бы был в восторге от её стремления позаботиться обо мне.

— Да, — сказал он, но очень тихо.

— Тогда, пожалуйста, позаботьтесь о ране этого господина, — сказала она.

— Он повстанец? — спросил он так громко, будто обращался к кому-то на другой стороне улицы, и я инстинктивно обернулся. И вот, конечно же…

Появился священник — бледный, узколицый, некрасивого вида негодяй, пришедший посмотреть, что происходит.

— Мне нужно, чтобы вы позаботились о его голове, — ответила Маргарет, — а не о его политических взглядах.

— Я не лечу мятежников, — сказал он ещё громче прежнего.

— Слушайте, — вмешался Маклаклан, достав пистолет из-за пояса и подчеркивая свои слова легким стуком ствола о ладонь, — если через десять минут его голова не будет в идеальном состоянии, то ваша собственная голова уже не подлежит никакому лечению во всей Англии.

— Это противозаконно, — сказал врач.

— Сегодня здесь закон — я, — просто ответил Маклаклан, продолжая постукивать пистолетом. Услышав шаги священника позади себя, он обернулся и добавил сухо: — И Евангелие тоже. Тут лицо священника приняло вид плохо замесленного теста; он развернулся и ушел, скользя бесшумными шагами, как кошка.

— Входите, — прошептал врач.

— Вы человек разумный, — сказал Маклаклан и убрал пистолет обратно за пояс.

Мы все вошли в холл, и врач аккуратно закрыл дверь.

— Этот проклятый тип с бледным лицом — виг, — сказал он, — а значит, конечно же, он судья. Сквайр тоже виг, и он тоже судья. А я, имеющий хорошую репутацию среди коллег, а моя жена происходит из рода Паркер-Патуэллов, одного из старинных дворянских родов округа — не из этих новомодных людей, выращивающих репу... И я не судья, потому что я сторонник церкви и короля старой школы.

— Они вышли из моды вместе с светлыми прическами, — сказал я.

— Ну же, мой растрепанный «макаронник»! — сказал он. — По крайней мере, с внутренней стороной вашей головы всё в порядке, хотя снаружи кажется, будто вы спорили с окружным быком.

— Это весьма приличный дом, — медленно и вкрадчиво произнес Маклаклан.
— Это просто собачья конура, — сказал врач, — учитывая, что она из рода Паркеров-Патвеллов.
— А я думаю, — очень задумчиво сказал Маклаклан, — что на кухне найдутся хорошие продукты, а, возможно, в подвале — несколько бутылок хорошего спиртного.
— О, да! — удивленно воскликнул он.
— Тогда я думаю, мы можем позавтракать здесь и опробовать их кухню. А если еда будет хорошей, я помогу вам стать судьей, кем бы это ни было, когда король снова будет в состоянии этого. Так сказал Маклаклан.
Врач подошел к внутренней двери и крикнул: «Евфемия!» На его зов ответила недовольная женщина.
— Госпожа и господа, это моя жена, миссис Снукс, из рода Паркеров-Патвеллов. Миссис Снукс, как и я, с радостью подчинится вашей воле; уверяю вас, вам не понравится её кухня. А теперь, парень, давайте посмотрим на эту рану у тебя на голове.
Он повел меня в свою аптеку, снял повязку и осмотрел рану.
— Ну что ж, — сказал он, — рана довольно серьезная. Как это случилось?
Я рассказал ему.
— Вам повезло, парень, — сказал он, — у вас кожа детская, а череп — крепкий; к тому же кто-то проявил разумность и сразу же вымыл рану.
Он принялся за работу и хорошо справился с ней, используя вату и полоски бинта. А я размышлял о том, почему среди всех этих бутылок и банок природа и искусство так и не смогли создать средство для лечения раны, которая разорвала мое сердце на части.

— Это лучше, чем потерять два ярда ткани с юбки какой-нибудь девки, — наконец сказал он.
— И к тому же это была прекрасная юбка, ах ты, счастливый негодяй!

Он произнес несколько непристойных фраз, от которых у меня даже нога в ботинке дернулась. За его спиной я положил этот бесценный предмет в карман — он был влажным и красным от моей недостойной крови — и последовал за ним обратно к компании.

Мы остались там довольно долго и хорошо провели время за его столом. Сам доктор был довольно приличным человеком, но его жена — злая, властная женщина — жила в свете Паркеров-Патуэллов, а он, бедняга, — в тени, которую они бросали. Он тоже вел двойную игру: каждый раз, когда служанка с красными локтями входила в комнату, он громко выражал свое несогласие с нашим беззаконием, а как только она уходила, пил за короля, поднимая свой бокал над бутылкой с водой. Однажды, когда она принесла нам редкий блюдо из форели и, проявив девичью любопытство, задержалась, чтобы подобрать пару крошек сплетен, произошла комическая ситуация: в рамках своей игры он отказывался что-либо брать, пока Маклаклан, чтобы продолжить фарс, не приставил пистолет к его голове и не заставил его взять еду. Тогда служанка смело бросила хлеб в Маклаклана — прямо ему в грудь. Доктор, к его чести, вскочил, чтобы защитить её, но она справилась сама. Она сказала, что может дать этому типу лучшую юбку, чем та, что у него сейчас. «Если он хочет их носить, — добавила она, — пусть носит их достаточно долго, чтобы стать приличным человеком». В конце концов доктор вывел её оттуда; он был взволнован, но победил.

Маклаклан вспрыгнул, как дикая кошка, когда снаряд попал в него. К счастью, его сбила с толку та, как слуга отскочил от стола и упал прямо на колени Маргарет; иначе он бы точно нажал на курок. Тогда Маргарет быстро успокоила его, сказав с угрожающей мягкостью: «Мне жаль, что веселье зашло слишком далеко, но я не позволю обвинять девушку за её храбрый поступок, да и не хочу, чтобы из-за этого здесь возникли неприятности. Пожалуйста, садитесь».

Так дело и закончилось. Маклаклан с ироничной улыбкой снова принялся за рыбу.

— После всего сказанного было очень хорошо, — объяснил он, — что это был не мой рот, ведь это было бы гадко. Я все еще наполовину голоден, а завтрак и рыба, конечно, не сочетаются друг с другом.

Сказано было хорошо, и Маргарет наградила его улыбкой и завела в веселую беседу. Полковник, который молчал во время всего происходившего, теперь засыпал врача вопросами о окрестностях.

— Это плохое место для жизни для человека по имени Паркер Патвелл, — ответил тот. — Если в Англии есть место более унылое и одинокое, чем болотистые равнины Лик, я бы не хотел его видеть. Я прохожу по этим местам много миль, чтобы навестить больных, и за целый день пути встречаю лишь бродячего пастуха, купца, перебирающегося с товарами через поля, и иногда ткача, обходящего отдаленные домики в поисках пряжи.

Когда еда закончилась, Маклаклан настоял на том, чтобы заплатить за нее, и дал один шиллинг человеку, который раздавал хлеб. Как я понял, члены клана платили за то, что потребляли, а Дональд, будучи казначеем группы, был очень занят выполнением своих обязанностей по всей деревне. Единственной причиной недовольства, притом довольно серьезной, был его шотландский способ подсчета: по его меркам пинта равнялась почти полугаллону, а его шиллинг — сущей копейке. Чтобы убедить крестьянина в правильности своих расчетов, приходилось использовать кинжал и галльскую речь, но в конце концов ему удавалось добиться цели, и мы изменили порядок марша и отправились в Лик.

На этот раз я ехал на рыжем коне, а Маклаклан шел рядом с Маргарет на ее кобыле, так как полковник хотел рассказать мне, основываясь на словах молодого вождя, о походах и победах принца. Горцы были выдающимися пехотинцами, а полковник любил приводить аналогии и отвлекаться на разные темы, поэтому башня церкви в Лике стала видна еще до того, как мы успели добраться до Эдинбурга.

Была остановка, чтобы обсудить, что делать дальше. Полковник слез с коня, и мы последовали его примеру. Я заметил, что Маргарет слегка покраснела, когда Маклаклан помог ей слезть. Раньше, когда она лежала у меня на руках, она была спокойной и невозмутимой, как мраморная статуя. Маклаклан предлагал продолжить путь в город, но сомнение на лице полковника его раздражало.

— Значительный город Манчестер, — сказал он, — был захвачен одним шотландским сержантом и его барабанщиком. Несомненно, почти двадцать человек из клана Маклаклан могут захватить этот маленький городок.

— Безусловно, — отрезал полковник, — Маргарет и один из ваших флейтистов были бы достаточны, если бы нам нужно было учитывать только жителей города. Нет дела проще, чем зайти в логово льва, когда его там нет, но совершенная глупость — играть в эту игру, пока не убедишься, что его дома нет.

— Лев! Какое отношение имеют львы к нашим делам? — спросил Маклахлан.

— Поскольку я всего лишь доброволец и ещё не имею полномочий по поручению принца, какие есть у вас, я должен попросить вашего разрешения объяснить, что проникновение в Лик — это военная задача. Признаю, это небольшая проблема: ничего страшного не случится, даже если мы войдём туда и всех нас сразу повесят на рыночной площади. Но я взял на себя обязательство сделать из Оливера солдата, а то, что вы собираетесь делать, — это не солдатское дело; он сможет научиться быть солдатом, только сначала освоив эти небольшие проблемы.

— Как уравнения в школе, — сказал я, на что Маргарет громко засмеялась.

— Чёрт возьми, маленький негодяй, — вспылил полковник, — будь у меня уже полномочия, я бы арестовал тебя за дерзость.

— С большим уважением, сэр, — ответил я, — хочу сказать, что знаю: на военном совете самый младший офицер высказывает своё мнение первым.

— Вот так тебя и сбили с толку, папа, — весело сказала Маргарет.

— Чёрт возьми, сегодня вечером я отправлю тебя в Честер, — отрезал он. — Как только пушка остаётся пушкой, ты испортишь Оливера. Прекратите улыбаться, как обезьяна, от трюков этой девчонки, и слушайте меня.

— Я думаю, сэр, — сказал Маклахлан, — что в моей нынешней ответственной должности я бы очень ценил ваши замечания по данному вопросу.

Это была умная реплика с точки зрения полковника, ведь он бы поговорил о солдатском деле даже с змеёй, но Маклахлан не заметил, а я заметил ту милую улыбку, которую скривила Маргарет.

— Мои наблюдения сводятся к следующему, — сказал полковник: — Мы не знаем, где находится Мюррей, мы не знаем, где принц, и мы не знаем, где герцог Девонширский. Любой из них может быть в Лике.

— А кто же может быть герцогом Девонширским? — спросил вождь. — Я никогда о нем не слышал.

— Один из тех выскочек из Горди, который собрал большую армию ополченцев в Дерби и, если у него хватит смелости, может опередить нас всех, двинувшись в Лик.

— Это довольно затруднительно, — сказал Маклаклан, совершенно ошеломленный этими новостями.

— Да, — сказал полковник, — и поскольку Оливер знает правила и процедуры военных трибуналов, он первым вынесет свой вердикт.

— Сэр, — сказал я, глубоко поклонившись, — с уважением предлагаю...

Я не успел договорить, потому что Дональд, находившийся в нескольких шагах от меня, вдруг подпрыгнул в воздух и издал удивительно громкий крик. Затем он начал бегать туда-сюда, как борзая, преследующая след, бормоча что-то на гэльском языке. Члены клана заткнули уши руками, прислушиваясь внимательно. Тогда Дональд прекратил свои выкрики и крикнул нам: «Та пипс! Та Пренс! Та пипс! Та Пренс!»

— Что за шум, старый дурень, — сказал вождь. — От тебя можно оглохнуть от грома.

— Я вам говорю: та пипс! та Пренс! — бормотал он, а затем замолчал, и все мы прислушались.

У членов клана, должно быть, были уши, как у оленей с их гор. Я не слышал ничего, кроме тихого шелеста ветра, дувшего среди высокой травы на болотистых равнинах, но они, включая Маклаклана, кричали свой лозунг, а флейтисты наполняли свои инструменты воздухом и играли так громко, будто вот-вот взорвутся. Это было похоже на зов одних людей другим через всю дикую местность.

Маргарет сияла от энтузиазма, а глаза полковника сверкали, когда он передал мне коробку с привычной порцией подарков — любезность, которую, как я узнал позже, он оказывал лишь немногим. Действительно, в моих новых бедах доброта и забота полковника становились для меня лучшей опорой.

— Начинается великая игра, Оливер, — сказал он.

— И мы будем играть до конца, сэр.

— Хороший парень, — сказал он.

— Дональд, старый шутник, — сказал Маклаклан, — собери своих детей. Род Маклакланов окажется последним, хотя им следует быть первыми при захвате города. Но принц, да благословит его Бог, сочтёт меня спасением для Гилеада, когда увидит подкрепление, которое я приведу.

Он был в восторге, и мне было интересно наблюдать, какое тонизирующее действие оказывает присутствие Маргарет на другого человека. Я не воспользовался своим положением её слуги, а прыгнул в седло и сидел неподвижно, пока он возился с лошадью, чтобы снова оседлать её и подготовить к пути. Он действительно был годен служить королеве: горный стиль одежды прекрасно подчёркивал чистые, сильные линии его тела, а единственное орлиное перо на его шляпе было подходящим символом для него. Дух властелина постепенно покидал меня, и я сидел, угрюмо стряхивая пыль с рукавов своего бедного пальто, сшитого местным портным.

Люди выстроились на грубой горной тропе; во главе стоял Дональд, а два флейтиста заполняли свои флейты и готовились к игре позади него. Маклаклан взял поводья Маргарет и начал вести её кобылу вверх по склону тропы, но полковник позвал его, отвлек его внимание, и она остановилась рядом со мной.

— Оливер, — сказала она, — когда мы обоснуемся в городе, вы должны дать мне ваше пальто на полчаса, чтобы я могла его починить. Каждый раз, когда я вижу дыры в нём, у меня мурашки по коже.

— Вы очень добры, мадам, — сказал я, продолжая стряхивать пыль, чтобы она не увидела, как дрожат у меня руки.

— Оливер!

Она заставила меня посмотреть на неё; она говорила таким решительным тоном. Когда её голубые глаза встретились с моими, они были настолько ясными и пронзительными, что я боялся: а вдруг она прочитает мою тайну.

— Улыбнитесь!

Улыбнуться? Нужно было улыбаться? И когда наша Кейт узнает эту новость в Хэньярдсе, улыбка навсегда исчезнет из её глаз, ведь Джек, дорогой, замечательный Джек, был той нитью, которая была вплетена в основу её существа.

— Я не улыбаюсь по приказу, мадам, — сказал я.

Она резко толкнула лошадь, и та пустилась галопом; Маклахлан помчался за ней со скоростью охотничьей собаки.

ГЛАВА XVI
Бонни Принс Чарли

По пути в город произошло событие, которое сильно меня потрясло — ведь я был всего лишь мелким фермером, никогда не видевшим войн. В том месте, где грубая дорога пересекала холмистую местность, в полумиле слева от нас мы увидели стадо скота; его гнали к более отдаленным уголкам среди холмов толпа людей. «Если бы это случилось с нами, — задумчиво подумал я, — Джо и я тоже были бы там, спасая свой скот от разбойников». Дональд с тоской смотрел на них, но спешка не позволяла медлить; к тому же, как он позже сказал мне: «Это жалкий городок, но, в конце концов, лучше, чем куча проклятого скота; ведь я нашел отличную пару коров за два-три медных пенни».

В Лике было столько горцев, сколько личинок в пчелином пироге; они продолжали собираться там. Дональд и его соплеменники, не обращая внимания на толпу и шум, пробились к рынку, где по совету полковника их отправили искать жилье. Затем я взял все в свои руки и повел своих спутников в таверну «Ангел»; там толпа была настолько плотной, что казалось, будто там раздают пиво.

Устроить лошадей в стойла и накормить их было довольно просто — ведь мало кто из горцев ехал на юг, хотя на север ехать было сложнее. Затем, приведя своих спутников во двор, я вошел в таверну и, к счастью, нашел хозяина, который был на грани срыва от попыток понять хоть слово по-английски среди десятков слов на гэльском языке.

«Привет!» — сказал я.
«Гом!» — ответил он. «Наконец-то Стаффордширец».
«Я много слышал о пиве из Лика», — сказал я. «Налейте мне кружку!»

Он принес его в мгновение ока; его лицо сияло искренней гордостью, когда он, держа напиток между моими глазами и светом, сказал:
— Что скажете насчет цвета и текстуры? Черт возьми! Это не какая-нибудь лондонская дрянь, господин, а настоящее пиво из Стаффордшира. Боже, в нем можно почти чувствовать вкус солода!

— Держу пари, что я пил и получше, — сказал я, держа кружку у губ.

— Я бы поспорил на свое пиво, — ответил он, — даже если бы в «Ангеле» были только дьяволы, а не женщины. И, между друзьями: независимо от результата, не говорите моей жене, что у вас было лучшее пиво, чем у нас.

Я выпил его пиво и разумно сказал:
— Нет, не было. Это лучшее пиво, которое я когда-либо пил, — после чего вернул ему гинею.

— Вот ещё немного жира к тому, что уже есть, — сказал он, закрутив гинею в воздухе и, по-деревенски, плюнув на неё ради удачи. — Чем ещё могу вам помочь, сэр? Джентльмен, который умеет ценить хорошее пиво, не должен оставаться без внимания из-за кучки босоногих дикарей, у которых вкус к пиву такой же, как у свиньи к соломе. Он наклонился ко мне и прошептал:
— Я даю им пиво, в которое не стоит мочить копыта моей лошади, а они пьют его, как будто это мое лучшее пиво.

— Летом была ужасная жара, — серьезно сказал я, на что он умно усмехнулся.

— У вас прекрасные манеры, — сказал он. — Чем ещё могу вам помочь, сэр?

— Позовите жену, — сказал я, — мы поговорим.

Пришла хозяйка. Ее щеки были коричневыми, как и ее пиво, и мы разговаривали не менее десяти минут.

В конце концов я купил лучшую комнату с видом на площадь для Маргарет, а также спальни для каждого из нас, заплатив при этом очень недорого — госпожа Уэйнфлет вернула мне сумку с золотом, которую мне дал мастер Фрик. Оказалось, что необходимо выгнать двух-трех босоногих людей, которые хотели занять эти комнаты для себя, но это можно было легко сделать, если, что маловероятно, они будут достаточно трезвы ночью…

Мы ползли назад. Как только всё было устроено, я вышел и привел Маргарет; она была очень благодарна за мои действия и ушла в свою комнату, а мы трое мужчин остались на кирпичной дорожке и наблюдали за происходящим на площади.

Мы увидели два-три батальона, входившие на площадь с дороги из Макклесфилда. Полковник внимательно, а, как мне показалось, и с беспокойством, рассматривал их. Даже для моего неподготовленного глаза они казались смешанным составом: большинство из них, конечно, были крепкими, активными, хорошо вооруженными воинами, шедшими в порядке, по шесть-восемь человек в ряд; но среди них было много пожилых людей и мальчиков, а многие были слабо вооружены.

— Сколько их всего? — спросил полковник.

Маклаклан ответил по-французски. Теперь уже не было сомнений в серьезности выражения лица полковника; он так задумчиво брал табак, что впервые забыл обо мне.

— Простите, мой дорогой мальчик, — сказал он, придя в себя, и протянул мне коробочку. — Надеюсь, в городе есть табачник, который продает настоящий страсбургский табак. У меня его почти не осталось, а «раппе» и «Бразилия» — это просто отстой для изысканного вкуса. Затем, оглядев площадь, он весело добавил: — Неплохое зрелище для жителей города!

Прямо перед нами, стоя на краю канавы, находилась небольшая, пожилая, важная дама, которая внимательно наблюдала за происходящим. Она повернула свое решительное, презрительное лицо к полковнику и сказала: — Да, сэр! Вы правы. Это просто зрелище, только зрелище для жителей города. Но я помню, что тридцать лет назад отцы этих бездушных негодяев были так же страстно преданы своей цели, как орел — своей добыче.

— Так вот, мадам, — очень мягко сказал полковник.

— Да, именно так, — ответила она. — Но теперь, в своем проклятом стремлении к деньгам, они уничтожили все лучшие инстинкты и думают только о своей торговле шелками с придворными дамами Лондона. Лучше продать красивое платье безбожной Каролине, чем нанести сильный удар за Божьего избранника Джеймса.

Бесспорно, она была дамой высокого происхождения, но попала в бедность, а теперь, что было хуже всего, — в злые и неверные времена. Когда она остановилась, запыхавшись от быстрого речитатива (ведь она была уже очень стара), какой-то подлый мерзавец пристроился рядом с ней, чтобы лучше видеть прибытие других членов клана. В порыве ярости она ударила его дубинкой, на которую опиралась, и, почти шипя, сказала: «Возвращайся к своим пуговицам и бахроме, Томас Эшли, и ищи спасения, вспоминая о своем достойном отце!»

Мужчина отступил, и она продолжила, обращаясь к полковнику: «В пятнадцатом году его отец был одним из нас и достойно страдал».

«За что, мадам?» — спросил я.

«За дело», — ответила она.

«За какую именно службу делу, мадам?» — настаивал я.

«Он был ревностен против раскольников, сэр», — смело сказала она.

«Мадам, — ответил я, — если ревностный энтузиазм кого-либо из нас, горожанина или члена клана, сегодня проявится в такой же форме, я обязательно сломаю ему шею. Мы можем сражаться за Карла, не сжигая часовен».

«„Ударь и не жалей“ — вот доктрина, соответствующая этому, — сказала Маргарет, мягко встав между полковником и мной и обхватив руками наши руки. Приблизив губы к моему уху, она весело прошептала: „Копья и Слово“, а затем посмотрела на меня так очаровательно, что темная тень исчезла, и я улыбнулся ей в ответ».

Теперь все, кто вытягивали шеи там, где большая дорога изгибалась к площади, ожидали чего-то необычного; это оказалось прибытие телохранителей принца. Они были великолепными всадниками, одетыми в синее, с красными вставками и алыми жилетами, украшенными золотом. Рядом с ними были ведущие военачальники, и я слышал, как Маклахлан перечислял их имена и заслуги на ухо полковнику. Гвардия, численностью около шестидесяти человек, образовала три стороны квадрата и встала...

Лошади… Один из лидеров провозгласил Джеймса королем и захватил город.
Крики членов кланов стихли, но снова раздались громче и более восторженно, когда на площадь ворвался ещё один отряд. Здесь действительно были люди, призванные к войне и битвам: шестеро в ряд, сто шеренг в глубину; дюжина флейтистов играла самые мощные мелодии, а большой флаг развевался на ветру с изображением символов победы. Во главе отряда шёл высокий молодой человек — красивый и импозантный, с открытым, решительным и умным лицом. Он был одет по горскому обычаю: в синюю шапку с белым цветком сверху, широкую синюю ленту через правое плечо и звезду на груди. Тысячи членов кланов начали громко кричать на гэльском языке; лидеры склонили головы в знак почтения. Я понял, что это принц.

После краткого совещания со своими советниками Карл направился прямо к нам, видимо, к тому прекрасному дому, который стоял рядом с «Ангелом». Даже жители города, когда он приближался, снимали шляпы и радостно кричали — ведь он был человеком, которого хотелось полюбить. Сейчас, когда я слышу печальные истории о нём, я вспоминаю его таким, каким видел тогда, в те несколько волнующих дней, когда надежда подстегивала его, а звезда его судьбы ещё не достигла своего Zenithа. Я происхожу из рода, который не ценит принцев; я бы не стал поднимать руку, чтобы вытащить Стюартов из могилы, которую они сами себе вырыли. Но ему, а также всем вождям и членам кланов, которые следовали за ним, сражались и погибли ради него, следует сказать, что принц Карл, которого я знал, был настоящим мужчиной и принцем до мельчайших деталей.

Маклаклан бросился вперёд и упал на колени перед Карлом. Тот с доброй нетерпеливостью схватил его за узел на плаще, поднял его на ноги и засыпал вопросами. После ответа молодого вождя Карл посмотрел на нас, легко нашёл полковника и направился к нему с протянутыми руками. Полковник отошёл от толпы и встал в позу салюта. Я думаю, что он был самым спокойным человеком на площади; как только формальности закончились, он сразу же взял щепотку табака. Маргарет то краснела, то бледнела, а я дрожал от волнения.

Я ожидала, что принц, в духе старого Блоггса, вызовет меня и хорошенько избьёт.

Радость принца от того, что к нему присоединился полковник Уэйнфлет, была безграничной.

— Мой лорд Мюррей много говорил о вас, — услышала я его слова, — пока я не решил, что вы единственный человек в Англии, который имеет значение. И вот вы здесь. Я должен рассказать об этой хорошей новости Шеридану и всем остальным.

Он отвернулся и позвал группу людей, стоявших рядом; несколько из них подошли, и их представили полковнику. После ещё нескольких рукопожатий и бесед принц, полный энтузиазма, схватил полковника за руку и попытался утащить его в дом, предназначенный для его проживания, но полковник, в свою очередь, сопротивлялся и повёл его к Маргарет.

— Моя дочь, сэр, — сказал он кратко и гордо.

Она сняла шляпку, и Чарльз глубоко поклонился ей, проявив большую вежливость.

— Ваш принц, мадам, — сказал он, — но также и ваш крайне скромный слуга. Мой двор небольшой, и вы станете для него таким же важным и желанным дополнением, как и ваш знатный отец — для моей армии. Слышите, полковник, — обратился он к нему с весёлой улыбкой, — я вложу блоху в ухо его светлости, когда увижу его в Дерби. Он даже не упомянул о вашей дочери. Человек, можно было бы говорить о звёздах и забыть о Венере!

— У него есть оправдание, сэр, — спокойно сказал полковник, — в тот единственный раз, когда мой лорд Мюррей видел её, а это было в Турине в 1738 году, она была настоящим ураганом из рук и ног, с длинными косами и короткими юбками.

— А теперь она… но я сохраню своё мнение до того времени, когда окажусь в укромном уголке на следующем моём маленьком дворе. — Затем, внезапно устремив взгляд на меня, при этом у меня в руках была шапка с пятнами от молока: — А кто у нас здесь?

И вот, к удивлению всех, забыв обо всей вежливости, Маргарет, полковник и Маклахлан, так сказать, перебивали друг друга, рассказывая принцу, кто я такой. Несколько секунд царила суматоха из приветствий, от чего мне стало жарко и стыдно.

— По одному, — засмеялся принц, — и, конечно, сначала госпожа Уэйнфлит.

— Ваше Королевское Высочество, — сказала Маргарет, — это мой замечательный друг и доблестный спутник, Оливер Уитман.

— Достаточно, и даже больше, чем достаточно для бедного авантюриста-принца. Оставьте мне лишь остатки своей дружбы и товарищества, мастер Уитман, и я буду вам обязан. А теперь простите нас, госпожа, у меня много дел к вашему отцу.

— Сир, — сказал я, — прошу небольшую услугу.

— Хорошее начало, — сказал он и, немного посмеявшись, добавил: — От всего сердца.

— Здесь, — сказал я, — находится пожилая женщина, которая преодолела все трудности и суровую погоду, чтобы увидеть принца, о котором мечтала. Она храбра как лев ради вас, но слишком скромна, чтобы делать что-то большее, кроме как стоять и молиться за вас.

И тогда он сделал одно из тех принцевских поступков, которые заставляли даже самых жестоких людей готовыми были пожертвовать собой ради него. Он подошел к ней и взял ее дрожащие руки.

— Нет, не кланяйтесь, дорогая госпожа, — сказал он, обнимая ее, чтобы удержать.

— Да благословит Бог ваше Королевское Высочество и дарует вам победу, — сказала она дрожащим голосом. — Это тот час, о котором я молилась каждый день эти тридцать лет, и я благодарю Бога за то, что Он дал нам принца, столь достойного земного престола. Господь еще проявит милость к Иакову.

— Я благодарю Бога, — сказал Карл, — за то, что Он дал мне друга вроде вас.

Его зеленый клетчатый плащ был закреплен на плече изящной брошью в форме горы Кернгорм, установленной в серебряную оправу. Он снял её и прикрепил к груди дрожащей женщины.

— Носите это от меня и ради меня, — сказал он с глубоким чувством. В глазах Маргарет стояли слезы, у меня в горле пересохло, а полковник тем временем растрачивал драгоценный шелк на мостовую площади. Когда принц прикрепил брошь туда, он снял свою шляпу, изящно наклонился, поцеловал её в губы и ушел. Присутствующие начали искренне аплодировать, а пожилая дама упала на колени в молитве. Встав, она плотнее обернула вокруг себя плащ, защищая свой царский подарок своими исхудавшими руками, и собралась тихо уйти.

— Мадам, — сказал я, — кажется, вы одни.

— Да, сэр, — прошептала она.

Я предложил ей свое плечо: — Позвольте мне сопроводить вас домой?

Ее пронзительный взгляд скользнул по мне от пояса вверх, и затем, не произнеся ни слова, она положила свою руку на мое плечо. Я оглянулся, чтобы поклониться Маргарет перед уходом, но её уже не было.

Вскоре мы добрались до её дома, или, точнее, коттеджа, который находился на улице за западной стороной площади. По дороге она была слишком шаткая, слишком ошеломленная и слишком тронутая, чтобы говорить, но у двери, когда я собирался поклониться и уйти, она приказала мне, властным тоном, не терпевшим возражений, войти вместе с ней.

Для поверхностного взгляда это был дом упадочной знати. Здесь подавали изысканные блюда из трав, а разговоры касались гордого прошлого. Это было видно по немногим вещам, которые все еще напоминали о прошлом: на стене — старая черная картина рыцаря в воротнике и подбитом камзоле; на каминной полке — коробка для птиц и перчатка для охоты, а над ними — овальный герб с золотым орлом, взлетающим из зеленого фона. Здесь всегда зарождалась надежда, но это была надежда, связанная с Девой-Матерью, изображенной из слоновой кости на деревянном молитвеннике. И я не почувствовал, что отошел от своих привычных устоев, когда склонил голову, пока она молилась на коленях.

— Мадам, — сказал я, когда она с радостным лицом встала, повернулась ко мне и поблагодарила, — в ваших силах оказать мне огромную услугу.
— Тогда я обязательно это сделаю.
— Прошу вас помолиться за душу Джона Добсона.
— Он был вашим другом? — мягко спросила она.
— Мой друг с детства, мадам. А сегодня утром я убил его. Наступила тишина. Затем она сказала: — Я буду молиться ежедневно за душу вашего друга и за вас, чтобы Бог смиловался над вами и даровал вам покой. Мы, женщины, которые можем только молиться, боюсь, не осознаем, как для наших мужчин реалии жизни разрушают наши убеждения.
— Вы правы, мадам, — мрачно ответил я. — Для меня сегодня нет Бога на небесах.
— Но наступает завтра, — уверенно возразила она. — Оно уже наступило для меня. Мои мысли возвращаются к тому времени, когда началось зло, которое теперь искореняет наш великий князь. В восемьдесят восьмом году, когда мне было около двадцати лет, я была довольно красива, как помню по своему зеркалу, хотя и не могла сравниться с вашей прекрасной госпожой. Мы, род Харди из Хардивика, отдали все и потеряли все ради этой цели. Тот герб тогда висел в великолепном зале. Я с гордостью смотрела на него и, слава Богу, без сожалений, в течение почти шестидесяти лет одиночества и бедности. Но я умру богатой и окруженной друзьями, имея его при себе.
Она приложила брошь к губам и поцеловала её, а затем, бедная женщина, впала в приступ кашля, который сотрясал её худое тело. К ней поспешила прислуга, и вместе мы усадили её у камина и укутали в шаль. Она казалась человеком, спящим с полузакрытыми глазами и видящим сны.
— С ней такое бывает, — прошептала её служанка. — Может, час-другой она бодра, как девушка на свадьбе, а потом часами мечтательна и словно мертва. В июне ей будет семьдесят шесть, но я не думаю, что она доживет до этого. И, конечно, да благословит её Бог, я буду рада, когда её разбитое сердце наконец успокоится.

Она поднесла флакон с ароматической жидкостью к носу своей госпожи и смочила её белые губы элю де Люс.

— Я безгранично люблю её, — просто сказала она.

Пора было уходить. Я встал на колени и поцеловал её бледную, тонкую, морщинистую руку. От прикосновения моих губ она снова заговорила:

— Прощай, Гарольд, мой возлюбленный! Пусть Бог всех добрых дел сопровождает тебя!

Она снова оказалась в давние времена, рядом со своим возлюбленным, провожая его на битву за какую-то цель; отсутствие кольца на пальце указывало на то, что он так и не вернулся.

Я выскользнул из комнаты с туманом в глазах.

Когда я добрался до угла возле жилища принца, первое, что бросилось мне в глаза, — это карета, стоявшая посреди площади; в ней сидели две очень изящные дамы, а у лошади на голове стоял юноша в зеленых штанах и желтом камзоле. Маргарет и Маклахлан стояли рядом; между ними и новоприбывшими велся веселый разговор. Однако Маргарет, чьй быстрый ум был заинтересован происходящим вокруг, постоянно оборачивалась, чтобы окинуть площадь взглядом.

Я всегда чувствовал, и, думаю, в основном и замечал разницу между нами, но теперь это ударило меня, как удар в глаза. Было легко понять, что Маргарет, несмотря на свой серый наряд, была главной в этой веселой, изысканной компании; также было легко понять смысл взглядов, которыми обменивались эти дамы, с удовольствием наблюдая за увлечением молодого вождя. Ну, он был там, а я — здесь, по праву. Я строго сказал себе это, чтобы не было никаких сомнений, но должен признаться, что у меня во рту остался горький привкус, когда я протиснулся сквозь толпу клановцев, затем спрятался за кучей повозок с боеприпасами и так оказался в боковой улице, незамеченным теми внимательными взглядами.

Я попал в таверну, где мне удалось хорошо провести время, несмотря на то, что там тоже было полно клановцев, которые ели хлеб с сыром.

И холодный бекон, запиваемый превосходным элем. Я постарался показать, что я англичанин, оплатив еду по-английски.

Выйдя наружу и продолжая избегать площади, я бродил по маленькому городку, отвлекая себя попытками проявить интерес к происходящему. Хайлендцы были веселы, шумны и полны уверенности — и не без оснований, ведь до сих пор они играли в нинпинс с королевскими войсками. Везде они усердно точили кинжалы и мушкеты, а из того, что я мог понять из их разговоров, следовало, что битва неизбежна. На церковном дворе я увидел нескольких человек, тренировавшихся в стрельбе, используя старинный крест в качестве мишени. Он уже был немного поврежден. Я резко выругал их, а затем купил его за несколько шиллингов. С надежной улыбкой они переключили свое внимание на латунный ветряной колокольчик на церковной башне, который, по моему мнению, не стоило спасать. К тому же это была лучшая мишень, и следовало поощрять хорошую стрельбу.

Я бродил так около часа, чувствуя себя ужасно. Как только мои мысли на мгновение замолкали, я видел тело Джека, лежащее в тускло освещенном коридоре, и карету на площади.

Устав наблюдать за хайлендцами, я вдруг направился к «Ангелу», чтобы проверить, как там лошади — это была необходимая задача, которую я так долго игнорировал. Я шел быстрым шагом вдоль магазинов по одной стороне площади, и, проходя мимо одного из магазинов, мне пришлось увернуться, чтобы не налететь на хорошо одетую даму, выходившую из двери; владелец магазина, с носом, почти касавшимся колен, кланялся за ее спиной. Она была мне незнакома, к тому же я смотрел на то место, где стояла карета, поэтому, успешно ее обойдя, собирался продолжить путь, но она резко спросила: «Что означает такое поведение, сэр?»

Я не помню ни одного другого случая в своей жизни, когда бы я был так сильно ошеломлен. Эта элегантная дама, стоявшая там с вопросительной улыбкой на лице и озорным блеском в глазах, была Маргарет.

«Я ждала и ждала, пока у вас появится время, но больше ждать не могу», — сказала она.

В её голосе по-прежнему слышалась приятная притворная злость, но улыбка и блеск в глазах, так сказать, изменили их значение. По крайней мере, я, который с удовольствием наблюдал за всеми оттенками выражений на её прекрасном лице, так думал, стоя там, вертя в руках шляпу и чувствуя себя полным идиотом.

— Нельзя ожидать идеального сочетания при таких обстоятельствах, — продолжила она, явно наслаждаясь моим смущением. — Особенно учитывая, что мне пришлось нанести краску на глаз.

— Нет, мадам, — отчаянно сказал я, нуждаясь в словах, но совершенно не понимая, к чему она клонит.

— Я не беру на себя никакой ответственности, если что-то пойдёт не так. Это будет полностью ваша вина. Ваша рука, сэр!

Я протянул ей руку; она положила свою в неё, надела на меня мою ужасную шляпу, и мы вместе направились к «Ангелу». Конечно, нам предстояло встретиться с Маклахланом, чтобы завершить мои страдания, и он хотел присоединиться к нам, но Маргарет отшила его так, что это напомнило мне, как Кейт прогоняет индейку от своих кур. Придя в «Ангел», она повела меня в свой салон с видом на площадь, поспешно подвела к окну и распаковала пакет. Из него она достала кусок ткани и клубок шёлковой нити. Сначала она протёрла ими мою рукав, а затем помахала ими перед моими глазами.

— В конце концов, это довольно хорошее сочетание! Подходит ли оно мне, Оливер?

На ней было платье цвета коричневого корицы, застёгивающееся на талии; сверху и снизу виднелась подплатье из гибкой ткани кремового цвета с золотыми узорами. Шляпа военного стиля, сделанная из короткошёрстного меха и украшенная большим белым пером, наполовину скрывала, наполовину обнажала её обильные жёлтые волосы.

— Вы выглядите идеально, — твёрдо сказал я.

— Для моего принца, — тихо ответила она. — Снимите пальто, и я покажу вам, какая я домохозяйка.

Я сделал так, как она велела. Она сняла шляпу и жакет. Устроила меня поудобнее перед камином в кресле с высокой спинкой, протянула мне новую трубку и свежий табачный лист и настояла, чтобы я закурил. Затем она села почти у моих ног в кресло с низкой спинкой, с необычными изогнутыми ногами и спинкой, похожей на лестничную перекладину, и принялась за ремонт дыр, которые в моем пальто оставил рапир Броктона.

Мне казалось смешным сидеть там и любоваться ею, пока она работала над своим рукоделием. Я был настоящим неудачником в своем ужасном пальто, но то, как я выглядел в рубашке с рукавами из хорошего, но домашнего льна, без малейших украшений на манжетах или воротнике, было просто невообразимо.

Она тоже молчала. И хотя в тот момент любая беседа казалась бы мне неприятной — ведь достаточно было просто смотреть на нее, — я не мог не вспомнить, как она бесконечно болтала с Маклахланом. Это был еще один недостаток: моя речь была такой же простонародной и бедной, как и моя одежда. Дома, на рынке, я всегда был центром внимания: меня считали немного франтом и чудом в области знаний; даже мое занятие земледелием вызывало уважение, потому что я был очень сильным и умело сражался. Но здесь, в гостиной, с ней, такой красивой, что даже ее прекрасное платье едва привлекало внимание прохожих, я чувствовал себя неловко и неуверенно. Единственное, что я делал, кроме как смотреть на нее, — это зажигал трубку снова и снова.

— Человек в магазине сказал мне, — произнесла Маргарет, — что это лучший табак из Америки.

— Думаю, да, — ответил я. — Я никогда не курил лучшего табака.

— Он приносит много хлопот, — сказала она, на мгновение прервав работу, чтобы посмотреть на меня.

— Вы купили настоящий табак из Страсбурга для полковника? — спросил я.

— Нет. У него заканчивается?

— Да, — ответил я.

— И в этом тоже нет ничего удивительного. Он кладет свою табакерку под подушку, а когда я приношу ему утренний шоколад, он берёт большой, любовно взятый кусочек и говорит: «Доброе утро, дорогая!»

Я засмеялся, а затем замолчал и задумался. Пока я бездельничал по городу, она заботилась обо всех моих мелких желаниях и потребностях.

А теперь, после лёгкого стука в дверь, вошла живая, элегантная дама — очень весёлая и полная уверенности в себе.

— Какая милая, домашняя картина! — воскликнула она. — Боюсь, я вторгаюсь, дорогая Маргарет, но я останусь. Девушка принесёт чай, и я просто умираю от желания выпить чашку и немного отдохнуть. Конечно, это… — она весело повернулась ко мне, стоя там как идиотка и про себя ругая мои рукава, — …это непревзойдённый Оливер! Приятно познакомиться, сэр!

Я поклонился, а Маргарет спокойно сказала: «Да, мадам. Это мистер Оливер Уитман из Хэньярдс. Оливер, имею честь представить вам леди Огилви».

Я снова поклонился и пробормотал что-то. Надеюсь, это было подходяще для такой ситуации.

Леди Огилви внимательно осмотрела меня с головы до ног, словно я был быком, которого она собиралась купить.

— Когда Дэйви оставил меня в Макклсфилде, я сказала ему, что буду вести себя хорошо, и я буду вести себя хорошо, но жаль, что он об этом попросил, — сказала она. — Неважно! В Дерби, когда мы снова встретимся, моё обещание исчезнет, и я буду флиртовать с вами, сэр, очень страстно.

— Правда, мадам, — ответил я, — мои знания искусства флирта совершенно элементарны, но я всегда считал, что для этого нужны двое.

— Конечно, — парировала она, — в этом и заключается его великое очарование.

— Теперь я вижу свою ошибку, — сказал я, словно задумчиво. Маргарет сидела, держа иглу наготове для стежка, и ждала.

— Видишь, ты уже учишься! Что это было? — спросила леди Огилви.

— Одного-двух стежков будет достаточно, если делать это вы, мадам, — смело ответил я.

Маргарет рассмеялась и снова начала быстро работать иглой.

— Действительно, а я в свое время высекала искры из репы, — ответила она с большим самодовольством. — В тебе появилась проницательность, которую я и искала, когда вошла в комнату. Мужчины подобны алмазам, должна знать ты, дорогая Маргарет: чем больше их обрабатывают, тем лучше они становятся. Я научу тебя разным вещам, господин мой, после Дерби. А пока мне придется быть очень строгой.

Наш разговор прервали, принеся чай. За чашками, хотя Маргарет продолжала заниматься своей работой, шли веселые беседы о главных событиях дня — предстоящем ужине и балу.

— Мужчины просто будут в восторге от тебя, дорогая, — сказала она Маргарет. — Нас всего шестеро, считая тебя — семеро. Ведь сегодня уже нет городских дам, которые бы обслуживали Его Королевское Высочество. Я так устала от танцев. Маклаклан будет просить тебя каждый раз, и будет разумно видеться с ним как можно чаще — он танцует, как фея. Дэйви тоже неплох, но Маклаклан просто великолепен. А тот непревзойденный, — красиво скривившись в мою сторону, — похоже, будет танцевать с легкостью.

— Я танцую, как трехногий медведь, — сказал я, помрачнев от того, что мои недостатки указали мне.

— Это ты мне говоришь? — ответила она. — У тебя такие ноги, и в них нет никакой музыки! Ладно, я возьму тебя за руку, это точно. Конечно, в Дерби.

— Ну, Оливер, пожалуйста, займись более простыми делами, которыми я занимаюсь, — сказала Маргарет, заканчивая последний стежок на шелке. — Я сделала для тебя все, что могла. Подойди и оцени мою работу!

Она держала пальто за воротник, а я подошёл поближе, чтобы его рассмотреть.

— Превосходно! — сказал я. — Оно как новое.

Её светлость засмеялась во весь голос. — О, вы придворный! — сказала она. — Я никогда не видела ничего лучше в Тюильри. Посмотрите ещё выше, негодяй!

Но и там работа была выполнена аккуратно и тщательно, и я искренне поблагодарил Маргарет за это. Надев пальто, я повеселел; мне действительно было нужно это, ведь большая часть их разговора касалась мира, о котором я ничего не знал. Благодаря намёкам и объяснениям Маргарет у меня всё получалось довольно хорошо.

Раздался тихий стук в дверь, и без лишних церемоний полковник вошёл как посетитель. В сумерках у двери было не видно, кто пришёл, но когда он шагнул вперёд, полный свет раскрыл его лицо. Это был принц Чарльз.

— Не двигайтесь, дамы, проявляйте верность! — весело сказал он. Я встал, усадил его в кресло и встал позади него.

— Как говаривал мой прадед, я пришёл спасти вам жизнь, мистер Уитман!

— Вам не стоит беспокоиться, сэр, — сказал я, — спасать то, что и так принадлежит вам и может быть выброшено.

— Очень верно сказано, сэр, — ответил он, — и я этого не забуду.

— Хороший парень, Оливер! — сказал полковник, доставая табакерку.

— Но всё же я должен доказать свою точку зрения! — сказал Чарльз, весело улыбаясь. — Мой двор состоит ровно из семи дам и неограниченного числа джентльменов; последние, в основном, — яростные вожди, отрубающие людям головы, словно это верхушки одуванчиков. А вот вы, сэр, держите себе двух из них. И к тому же таких замечательных! Леди Огилви, чьи чары безупречны…

— Нет, сэр, — сказал я.

— Могу ли я потянуть его за уши, Ваше Высочество? — резко спросила леди Огилви.
— Можете, — сказал Карл, — если только он не докажет обратное. Принц должен быть справедливым, знаете!
— Это справедливо, — сказала Маргарет.
— Разумеется, — отрезала леди Огилви. — Он будет прав, если скажет, что у меня глаза, как у быка, а рот — как у лягушки.
— Берегите свои уши, мастер Уитман! — сказал Карл, улыбаясь мне. — В чем же дело?
— Дэйви! — сказал я.
Принц расхохотался, и леди Огилви тоже наслаждалась этим зрелищем.
— Это самый остроумный шуток, который я слышал с тех пор, как покинул Париж, — сказал принц.
— Сир, — сказал я, — прошу вас объяснить. Кто такой Дэйви?
— Муж леди Огилви, — ответил он.
— Черт возьми! — воскликнул я. — Я думал, что он просто обычный шотландец.
Все засмеялись.
— Прекрасная передышка после тяжелого рабочего дня, — сказал принц. — Женщины, мне искренне жаль лишать вас столь приятного кавалера, но мне самому нужен мастер Уитман.
Через полчаса полковник стоял со мной на окраине города, чтобы дать мне последние указания. Я сидел на Султане, у меня в кармане были срочные письма, а впереди — важная работа.
Мы вместе очень торжественно взяли щепотку табаку. Затем он закрыл свою коробочку, потер бархатный нос Султана, пожал мне руку, грубо попрощался и пошел обратно в город. Я поскакал по открытой дороге в ночь.

ГЛАВА XVII
Моя новая шляпа

Вот что я так желал. Вот как исполнилось самое заветное желание моего сердца. Мне было двадцать три года, и у меня была вся необходимая экипировка — великолепная лошадь, пара надежных пистолетов, прекрасный рапира, карман, полный гиней, воспоминания о грации и красоте женщины, а также важная миссия, которую нужно было выполнить. Единственной материальной вещью, которой я действительно хотел, была новая шляпа: молоко прошлого утра, а также последующие избиения разрушили мою старую шляпу. Я не беспокоился об этом, пока она находилась рядом с серым шерстяным капюшоном костюма Маргарет, но теперь, рядом с её новой шляпой, это уже казалось недопустимым, и это нужно было исправить.

Черная тень мелькала в моих мыслях. Я был чист от всякой кровавой вины. Я напал на Маргарет так же, как он бы напал на Кейт. Судьба оказалась сильнее нас, но любое наказание, которое может наложить на меня жизнь, я должен буду выплатить до последнего пенни. У меня была уверенность в том, что если бы Джек сейчас приехал ко мне, ничего бы в нем не изменилось: он бы по-прежнему крепко пожал мне руку и улыбнулся своей добродушной, любящей улыбкой, как тогда, когда он подбежал ко мне на ступенях ратуши.

Принц поручил мне выполнить три задания: во-первых, доставить сообщение моему лорду Джорджу Мюррею, где бы я его ни нашел — вероятно, в Эшборне, в двенадцати милях по хорошей дороге; во-вторых, передать письмо сэру Джеймсу Блунту в его дом под названием Эллертон-Грейндж, где-то недалеко от Уттоксетера; в-третьих, совершить длительный обход к западу и югу от Дерби, собрав как можно больше информации о настроениях населения и расположении вражеских войск, а затем доложить об этом лично принцу в Дерби в шесть часов следующего вечера. На выполнение этого третьего задания принц и полковник Уэйнфлет сделали особый акцент. По-видимому, независимый и достоверный отчет имел чрезвычайное значение.

Наконец, в качестве дополнительной награды за выполнение первого из обязанностей, возложенных на меня князем, я доставил письмо от её светлости моему господину Огилви. Она без всякой причины призвала меня к себе в личные покои.

— Скажи тому Дэйви, что у меня всё хорошо и я в полном порядке, — сказала она, передавая мне письмо.

— С огромным удовольствием, моя госпожа, — ответил я.

— Это будет правдой, знаешь ли, — утверждала она, словно сама сомневалась в этом.

— Полностью и безусловно правдой, моя госпожа, — согласился я.

— О, ты, несравненный Оливер! Хотела бы я, чтобы ты был девушкой, — сказала она, подняв свое веселое, девичье лицо на уровень моего и положив руки мне на плечи.

— Почему же, моя госпожа? — спросил я, выпрямляясь от её прикосновения.

— Тогда ты мог бы передать это Дэйви тоже! — сказав это, она легко поцеловала меня своими нежными губами.

Это сильно смутило меня, но она лишь весело засмеялась, пока я выходил из комнаты. А когда, держа ручку двери, я сделал последний поклон, она помахала на меня пальцем, чтобы подчеркнуть свои слова, и сказала: — Не забудь сказать Дэйви, что у меня всё хорошо.

Как же она была прекрасна, словно выкованное золото, и сохраняла такой высокий настрой до самого конца. В истории всего происшествия «Сорок пять», написанной мистером Рэем, можно прочитать, как после Каллодена она попала в плен, когда одевалась к балу, который должен был ознаменовать ожидаемую победу.

Я улыбнулся, как молодой человек, вспомнив об этом. Опыт добавлял новые пункты в список достижений в моей жизни. Я встретил очаровательную даму из знатного рода, и она поцеловала меня. Маргарет, за моей спиной и перед третьим лицом, назвала меня чем-то вроде «несравненного»… Чем именно, я не знал — вероятно, «слугой», но мне было всё равно.

Миля за милей проходили без каких-либо происшествий, пока внезапно я не оказался в кольце мушкетов, которое, словно по волшебству, замкнулось вокруг меня, не оставив никакой возможности для отступления. Это была самая внешняя стража армии в Ашборне. Я произнес пароль «Генри и Ньюкасл» и попросил проводника до жилищ лорда Джорджа Мюррея. Из темноты донесся гэльский голос; люди и мушкеты исчезли, за исключением одного представителя клана, который взял узду Султана и повел меня в город.

Генерал проживал в гостинице «Лебедь с двумя шеями» — весьма приличном заведении. Моей первой заботой было накрыть Султана тканью и заказать для него ведро теплого пива с тремя-четырьмя горстями овсянки. Пока это делалось, ожидая вызова к господину генералу, я выпил немного бренди в общей комнате гостиницы и для развлечения прочитал прикрепленную к стене объявление с предложением пятидесяти гиней тому, кто даст информацию, ведущую к аресту Сэмюэла Никсона, известного как «Быстрый Никс» — злостного разбойника ростом в шесть футов, выглядевшего очень прилично, хорошо говорившего, но в то же время жестокого и кровожадного негодяя. Хайлендец прервал мое чтение, призвав меня следовать за ним. Мы поднялись наверх, и он проводил меня в комнату, где за столом сидели двое джентльменов: на столе лежала небольшая карта и два больших стакана с желтоватой жидкостью.

Младший из них имел внешность, довольно похожую на внешность Маклаклана, хотя, судя по его виду, был более простодушным и добродушным человеком. Другой — средних лет, властный мужчина с мощным лицом — сердито посмотрел на меня, когда я передал ему свое сообщение. Он нетерпеливо прочитал его, бросил рядом с картой и сказал: «Они придут сегодня вечером, Дэйви». Затем, коротко обратившись ко мне, спросил: «Как вас зовут, сэр?» «Уитман из Хэньярдс». «Хэньярдс? Хм! Вы ирландец?» «Нет, господин мой. Даже не шотландец!»

Он злобно посмотрел на меня, но его спутник засмеялся и сказал: «Это один из камней преткновения у тебя под ребрами, Джорди!»

«Черт бы побрал ирландцев!» — воскликнул Мюррей. «Они — причина гибели всего дела, Дэйви, и ты это знаешь».

«Конечно, знаю», — ответил тот, — «но это не повод говорить об этом английскому идиоту, который считает шотландца ещё хуже, чем маринованную сельдь».

«Возможно, милорд», — сказал я ему, — «но я так высоко ценю одну шотландскую леди, что горжусь тем, что являюсь её скромным посланником». И я передал ему письмо.

«Человек! Человек!» — в восторге воскликнул он, разрывая конверт. — «Вы — как солнечный свет в декабре. Письмо от Ишбель. Да благословит Бог её красивое лицо!»

Он с жадностью прочитал письмо, а затем спрятал его у себя на груди.

«Кроме того, — продолжил я, — мне поручено передать послание от неё».

«Да благословит её Бог! Говори скорее!»

«Мне нужно было сообщить вам, что она очень, очень хороша», — сказал я спокойно, как судья, выносящий приговор.

«Что ты об этом думаешь, Джорди Мюррей? Очень, очень хороша! Эх, разве она не чудо? Да благословит её Бог!»

«Я отправлю их всех обратно в Эдинбург», — сказал Мюррей. «Женщины — это помеха в походе. Твоя Ишбель, да повесят её, хочет собственную карету и ещё одну для своих украшений».

«Ты много знаешь о военном деле, Джорди», — возразил Огилви, — «никто не знает больше, но ты знаешь о солдатах меньше, чем десятилетний мальчик. В Гладсмьюре я сказал МакИнтошу: „Давайте скорее закончим это проклятое дело, Сэнди, и вернёмся к завтраку с дамами!“ И мы так и сделали».

«Да, так и сделали», — признал Мюррей. «А теперь, Дэйви, отведи нашего посланника и накорми его. Спасибо вам, сэр! Вы ехали быстро. Ваша скорость велика».

„Чем твой язык“, — сказал он.

„Мой господин, — ответил я, — хотя я и оказываю Его Королевскому Высочеству столь скромную помощь, на какую только способен, я ещё не действую в соответствии с его поручениями и полномочиями“.

„Ну и что из этого?« — спросил он.

„Поэтому я не являюсь офицером под вашим командованием, мой господин!“

„Прекрасная логика! А следовательно, мой друг, который любит мясо...?“

„Я бы скорее разбил вам голову, чем посмотрел на вас!“

„Когда вы станете офицером, — воскликнул он, — я научу вас правилам поведения офицера. А пока, мой малыш, — встав и протянув руку, — желаю удачи!“

Мы искренне пожали друг другу руки и расстались.

„Джорди Мюррей — великий человек, — сказал Огилви, ведя меня в другую комнату через коридор. — Возможно, немного сумасшедший, но эти проклятые ирландцы испортили ему нервы. В последнее время они слишком давят на него“.

Все остальные его разговоры касались его жены; однако он все равно присматривал за мной. Я хорошо поел: половина холодной курицы, хлеб и кружка дешевого эля. Говорят, что в Эшборне, по словам знающих людей, самый лучший солод и самый плохой эль в Англии.

Я слишком англичанин, как это часто бывает с теми, кто живет в самом сердце Англии. Знаменитый мистер Джонсон — мой земляк, и я очень этим горжусь. Считаю одним из величайших событий своей жизни то, что он жестоко меня отчитал за то, что я был прав в отношении строчки из произведений Вергилия, которую он неправильно процитировал при мне. Как и мистер Джонсон, я люблю людей и ненавижу учителей танцев. А эти шотландцы действительно были людьми, мой господин Огилви; позже я узнал, что один из них был из числа лучших. Он был невысокого роста, лет тридцати, с лицом, полным морщин.

И углы… Поверхность его тела была покрыта веснушками. У этого лорда в кошельке почти не было гиней; природа компенсировала это, наделив его гордостью, которая заполняла всё его существо. Для него границей известного мира были Высокие горы; поэтому его ум был смесью любопытной неграмотности и знаний.

С самого начала мне понравился он благодаря своей страсти к прекрасной даме. Она была дочерью одного из представителей отдаленной ветви знаменитой семьи Боббинг-Джона; почти всю жизнь она провела во Франции, пока во время случайного визита в Шотландию не попала в руки Огилви. Они составляли странную пару: она — из веселых салонов Парижа, а он — из туманных гор на севере; но взаимная любовь соединила их, ведь сердца обоих были чисты, как колокол.

Между кусками еды я отвечал на вопросы о том, как она выглядела, что говорила, что делала и так далее.

— На ней был коричневый верхний костюм с милыми маленькими воротниками? — спросил он.

— Нет, — ответил я, проявляя все больший интерес.

— Или её кремовое платье с золотыми цветами?

— Нет, — снова ответил я, улыбаясь от своих открытий.

— Она сохраняет их для Лондона, — объяснил он. — Боже, как же она будет выглядеть в них потрясающе!

— Не будет, — сказал я, продолжая есть сладкие кусочки, еще оставшиеся на туше курицы.

— Тебе понадобится вся твоя логика, чтобы удержать шесть дюймов стали подальше от твоей грудины, — сердито сказал он.

— У меня в жизни никогда не было такой вкусной курицы, — сказал я, поглядывая на него краем глаза — этого было достаточно, чтобы разозлить любого шотландца.

— Черт возьми, эта курица! Почему она не хочет?

— Потому что она их отдала, — объяснил я как можно более невозмутимо.
— Черт возьми! — воскликнул его светлость. — Отдала их? А они стоили мне двадцать фунтов английских! Отдала их! — стонал он, совершенно потеряв дар речи. — Двадцать фунтов настоящих английских денег!
— Этого совершенно недостаточно! — сказал я. — Вы пожалеете, что это не было двести.
Однако двести фунтов английских казались ему слишком огромной суммой, чтобы он мог её осмыслить, и насмешки не произвели на него никакого эффекта. Пока я допивал свое пиво, он продолжал бормотать что-то на своем гэльском языке.
— Я возмещу убытки в Лондоне, — наконец сказал он, — но это будет настоящая проблема.
— Действительно, — согласился я и допил свою чашу до дна.
Взглянув на часы, я понял, что пора приступать ко второму поручению. Султана привели из конюшни: он был в отличной форме и жаждал отправиться в путь. Я проверил свои пистолеты, проверил ножны, забрался на Султана и попросил указать дорогу на Уттоксетер.
Его светлость Огилви расстался со мной в самых дружеских отношениях, лично принеся мне большую чашу для напитков, которую он называл «док-ан-торус».
— Человек, — сказал он, — я очень рад познакомиться с вами. Я думал, что доберусь до Лондона, не встретив ни одного человека, с которым стоило бы сразиться, тем более подружиться, но я ошибался. За ваше здоровье!
— Ваша светлость, — сказал я, — вы не уступаете своей прекрасной леди. Вы оба были чрезвычайно добры к человеку, который пережил тяжелые испытания.
Мы пожали друг другу руки, поздоровались и разошлись.
Была почти полная темнота; луна должна была взойти лишь через час. Но небо было ясным, и звезды светили множеством, служа ориентиром. Эллертон-Грейндж находился недалеко от Уттоксетера; Уттоксетер был небольшим городком прямо в пределах моего округа, примерно в пятнадцати милях от Эшборна. Дорога была обычной перекрестной дорогой; она была в плохом состоянии, и большая её часть…

Отвратительно. Я оставил всё Султану, который сделал всё возможное, как и подобает храброму и опытному человеку. Мне не оставалось ничего другого, кроме как внимательно следить за дорогой, а Полярная звезда находилась прямо за моей правой рукой.

Мой разум был занят воспоминаниями о прошедших трех днях. Я пытался, но тщетно, игнорировать самые ужасные моменты — от одной только мысли об этом у меня сводило живот, словно раскалённый железный прут прижимался к щеке. В моём воображении появлялись два образа: красная кровь Джека — в одном глазу, и янтарные волосы Маргарет — в другом. По пути я боролся с воспоминаниями, смешивая горечь с сладостью: то бормотал неполные молитвы, то напевал отрывки любовных песен, стараясь таким образом справиться с ситуацией. В пути жизни человек платит за то, что сам же и просит. Жизнь дала мне то, чего я хотел, а ценой этого стала смерть.

Ночь была не только тёмной, но и окрестности пустынными. Я проезжал мимо тускло освещённых домов и сквозь размытые, похожие на сон деревни, не видя ни души и не слыша ни звука. Однажды я увидел впереди у дороги свет, но он тут же погас, когда стук копыт Султана указал на моё приближение. Это неудивительно: эти бедные люди жили между двумя армиями и не хотели ни друзей, ни врагов. Для них существовал лишь выбор между двумя «жерновами» — выше и ниже. Наконец я добрался до таверны у дороги, где горели огни. Я подъехал, слез с лошади, перекинул поводья через крючок на ставнях и вошёл внутрь.

В низкой, беспорядочной комнате я увидел мужчину и женщину, склонившихся над жалким огнём; спиной они стояли к столу, на котором стояли кружка, тарелка и другие предметы, необходимые для еды. Они встали, чтобы поприветствовать меня, и по их лицам я понял, что они ждали кого-то другого и считали меня им. Когда они поняли свою ошибку, женщина быстро встала перед мужчиной и сказала: «Господин, сэр, как же вы нас напугали! Что я могу вам предложить?»

«Чашку хорошего горячего эля», — сказал я. «Дайте мне хороший горячий эль и немного информации, и вы получите корону за ваш труд».

Я говорил вежливо, ведь, будучи просто прохожим, мне не было нужды вести себя иначе. Но если бы мне пришлось иметь с ними дело, я бы с самого начала проявил к ним полное недоверие. Мужчина был типичным владельцем таверны: уродливый, пьяница и глупец, достаточно старый, чтобы быть отцом своей жены.

Я называю её так из-за обручального кольца на её пальце. Для того места и обстоятельств она стала полной неожиданностью — веселая, городская, ярко одетая женщина в изношенных нарядах. Он бы перерезал мне горло ради гроша, а она — из злобы. Они были именно такими.

Женщина ушла в другую комнату, за маленьким баром, где хранились напитки, чтобы взять специи для приготовления напитка, а мужчина мрачно последовал за ней. На стене за баром висела вывеска — та самая, о которой я читал в «Лебеде с двумя шеями» в Эшборне.

«Свифт Никс» был очень разыскиваемым джентльменом, очевидно, преступником с широким кругом деятельности. Из простой любознательности я подошёл, чтобы снова прочитать вывеску, и, по странному стечению обстоятельств, среди шума слов из соседней комнаты единственное, что моё острое ухо смогло отчётливо расслышать, было имя «Никс».

Это насторожило меня. Когда женщина вышла и занялась огнём, позвав меня посмотреть, какой прекрасный напиток она готовит, я встал рядом с ней, внимательно наблюдая за процессом, но будучи готовым ко всему. И не зря: её грязный муж тихо выскользнул следом за ней, надеясь застать меня врасплох. Я молниеносно набросился на него, вырвал у него из рук ужасную старую ружьё и прикладом отшвырнул его обратно в другую комнату.

Женщина лишь злобно засмеялась и продолжила готовить напиток. Я схватил его за воротник, прижал к бару и сказал: «Думаю, тебя ждёт самое сильное избиение в твоей жизни».

«Правильно делаете, сэр», — сказала женщина. «Пожалуйста, отпустите его. Он подумал, что вы — Свифт Никс».

«Ты сука!» — прорычал он. «Ты меня на тебя натолкнула!»

«А ты лжец!» — огрызнулась она. «Я же сказала тебе, что этот джентльмен совсем не похож на Свифта Никса».

— Откуда ты это знаешь? — спросил я.

— По отпечатку, — был короткий ответ. — Он рассказывает о нём всё.

Я снял простыню, протянул ей её и резко сказал: «Прочитай мне!»

Я думал, что это её сразу сбьёт с толку, но она просто ответила: «Я не умею читать, но слышала, как его читали много раз».

— Ты слышала, как его читали? — спросил я мужчину.

— Много раз, — угрюмо повторил он, и я увидел, как пальцы женщины дрогнули, словно она хотела впиться ногтями в его уродливое лицо.

— Тогда почему ты не знала?

Я обратился к нему, но резко повернулся к женщине и увидел ад в её глазах. Она была почти слишком быстрой для меня и льстиво ответила: «Мысль о деньгах сделала его глупцом, сэр. Пожалуйста, простите его. Я приготовила для неё тёплый напиток из эля и каши».

Это была правда, и мне это очень понравилось. Я послал мужчину помыть Султана, а она под моим присмотром приготовила для него тёплый напиток из эля и каши.

— Далеко ли вам ехать? — спросила она.

— Это зависит от того, как далеко до Эллертон-Грейндж. Вы знаете это место?

— О да, сэр. Там живёт сэр Джеймс Блаунт. Это в трёх милях от Тачетера, на дороге в Бёртон.

— Это прямая дорога до Уттоксетера?

— Через полмили вы придёте к развилке. Поверните направо и просто следуйте за своим носом. Принеси напиток, Боб!

Она хорошо справилась с заданием, но я почувствовал, что в ней скрывается глубокая хитрость. Тем не менее, желая закончить всё в более спокойной атмосфере, я дал ей корону и сказал: «Ты…»

«Заслуживаю лучшей судьбы».

— Не так уж и плохо, — сказала она.

— И лучшего мужа.

— Одонес! Вы думаете...»

Она резко замолчала, явно впервые попавшись на уловку.

Через минуту я снова отправился в путь. У развилки Султан свернул налево, и мне пришлось резко повернуть его направо. Дорога становилась всё хуже, но Орион был хорошо виден впереди, опускаясь за Уттоксетер, и я продолжал двигаться вперёд. Если человек будет возвращаться из-за плохой дороги, он далеко не уедет по этим местам. Вскоре дороги вообще не стало, и я оказался среди открытых пространств. Султан остановился, принюхался, затем повернул голову, словно желая сказать мне то, что я и так уже понимал: я был идиотом, что не поручил это ему.

— Ну же, Султан! — сказал я, поглаживая его тёплую шею. — Я заслуживаю всего, что ты говоришь, моя красавица! Я подверг тебя опасности.

Правильная дорога должна быть где-то слева от меня. Я повёл его в ту сторону, и он пошёл дальше, настороженно принюхиваясь. К счастью, взошла луна, и ложь Джезавель принесла мне лишь небольшую задержку. Она солгала умышленно, и я тратил время на попытки это понять. Через несколько минут мы подошли к кустарнику, отделённому от поля низкой стеной из грубых камней. Я внимательно смотрел вперёд, когда вдруг Султан резко свернул, отчего я пошатнулся в седле. Я бы не стал трогать его спорой, если бы не была крайняя необходимость, ради горсти гиней; я успокоил его, а затем посмотрел, что его настроило.

Честно говоря, свернул я сам. Большинство из нас в наши дни с удовольствием смеются над суевериями, если мы в компании у костра. А я был здесь один, в одиноком поле, в девять часов вечера зимней ночью, и там, мерцая и скользя среди кустарника, было что-то белое. Вергилий верил в призраков, как и Джо Брэггс, а я, читая много...

Один слушал другого, и это помогло им сохранить открытый ум. По-видимому, у султана были сомнения, ведь он дрожал и ржал.

Я отвернул его голову от призрака, достал пистолет и наблюдал за его движениями. Очевидно, он направлялся ко мне, так как слегка повернулся и пошёл прямо на меня. Тут на помощь пришла логика моего человека, как её шутливо называла Маргарет. Несмотря на мрачную обстановку, я разглядел контуры нескольких ступеней, по которым можно было перелезть через низкую стену; призраки, как соглашались обе мои «инстанции», не зависели от подобных чисто человеческих ухищрений. Поэтому, дождавшись, когда призрак спустится с моей стороны, я строго сказал: «Стой, иначе я выстрелю!» На что он издал громкий стон и упал лицом вниз на землю.

Я спрыгнул вниз, надел узду на голову султана и привёл его к тому месту. Призраком оказалась взрослая девушка, одетая лишь в белую ночную рубашку — я видел её босые ноги за краем рубашки.

«Не бойся, дорогая», — успокаивающе сказал я, ведь она была безмолвна и почти в обмороке от страха. «Чем я могу тебе помочь? Скажи, и я сделаю. Ну же, будь храброй!»

Она села, опираясь на правую руку, и подняла своё бледное, дрожащее лицо ко мне.

«Грабители, сэр!» — выдохнула она. «Они убивают отца и мать. Ради Бога, сэр, пойдите и остановите их».

«Конечно», — весело ответил я, снимая куртку. «Пошли, моя храбрая девушка!»

Я помог девушке встать, обложил её своей курткой, сел в седло и посадил её позади себя.

«Крепко держись! Куда идти?»

«Сначала вокруг кустарника, сэр!»

Мы отправились в путь; на этот раз я толкнул Султана спорой, и он помчался вперед. Мимо кустарника, по склону через поле, вверх, через ворота — девушка цеплялась за меня, как пиявка; вниз по аллее, снова вверх, через ещё одни ворота… Затем её дрожащая правая рука легла мне на плечо.

— Вот тот дом! О, Боже, если мы доберёмся вовремя!

— Сколько их там?

— Два, сэр.

Я остановил Султана у ворот фермы, помог девушке слезть и прыгнул следом за ней. Привязав лошадь, мы направились через двор.

К счастью, луна находилась по другую сторону дома, и мы могли бесшумно подняться в кромешной темноте. Пока я пишу, я чувствую крепкую хватку той храброй девушки на моей руке, пока мы мчались вперёд. У полуоткрытой двери мы остановились; она отпустила меня, и я пошёл один на цыпочках. Изнутри я услышал звук падения одной кастрюли, затем другой на кирпичный пол кухни — злодей, искавший спрятанные деньги, разбивал их об пол. От отчаяния из-за неудачи он закричал: «Я выжгу ей глаза! Тогда она заговорит!»

С гневом, пылающим в сердце, я вошёл в дверь, ведущую на кухню. Мой взгляд упал на бедную женщину, крепко привязанную к стулу, и на маскированного злодея, чьи большие белые зубы виднелись сквозь широко раскрытые в дьявольской ярости губы; он приближал раскалённый прут к её лицу. Я выстрелил в него, и он рухнул, корчась от боли. Другой злодей бросился бежать через открытую переднюю дверь. Мой второй выстрел попал ему прямо на пороге: он закричал и подпрыгнул в воздух, как раненый олень, но всё равно продолжал бежать. Я даже не стал его отпускать, не рискуя оставить этого ещё живого негодяя на полу — у него на поясе был целый набор пистолетов. Девушка уже освобождала свою мать, а её отец, привязанный и с заткнутым ртом в углу комнаты, мог ещё немного продержаться. Я вытащил пистолеты — их было шесть — и бросил их на стол. Мужчина истекал кровью, как забитая свинья; его пурпурное лицо и дрожащее горло указывали на то, что он задыхается. Решив отправить его на виселицу, я поднял его, бросил лицом вниз на стол и сильно ударил по спине — от этого у него вылетел зуб. Мой пуля выбила у него все передние зубы.

Всё было чисто и ясно, словно из стручка гороха наши деликатные пальцы Кейт вытаскивают горошины один за другим. Когда зуб вытащили, он почти не пострадал; я приложил к его голове один из его собственных пистолетов и велел ему развязать фермера. Как только тот освободился, я приказал ему привязать грабителя к кухонному стулу — он сделал это очень тщательно. Как только это было сделано, он бросился обнять свою жену и утешить её. Она поцеловала его в ответ и, не произнеся ни слова, слабо указала на меня; тогда он повернулся и поблагодарил меня.

— Поблагодарите свою храбрую дочь, — сказал я. Тогда он бросился к ней, обнял её своими большими руками и воскликнул: — Моя прекрасная Нэнс!

По моей просьбе он зажег фонарь, и мы вышли, чтобы запрятать Султана в стойле. Мы вернулись через кухню, чтобы обыскать переднюю часть дома. Внутри меня ждало приятное зрелище: добрая жена пила вино из чашки, а девушка снова была одета лишь в ночную рубашку. С красным лицом и опущенными глазами она стояла там, протягивая мне пальто.

— Здравствуй, призрак! — сказал я, улыбаясь ей. — Хочешь снова напугать меня, да?

Она была слишком растеряна, чтобы что-либо сказать; она просто протянула мне пальто и побежала наверх. Чтобы прекратить слезное благодарение её матери, я повёл их к двери, и мы начали осмотр.

Примерно в двух ярдах от порога слабые лучи фонаря отразились от чего-то на полу. К моему огромному удовольствию, это оказался ценный трофей — именно то, что мне было срочно нужно: редкая красивая шляпа из самого лучшего бобра. Ремешок был пристегнут золотым пряжкой, а на краю шляпы был красивый, безусловно модный перо. Я бросил свою старую шляпу в темноту и надел новое сокровище на голову. Теперь я мог идти рядом с Маргарет, не стыдясь — по крайней мере, не из-за своей шляпы.

— Этот негодяй сорвал её, когда я ударил его, — сказал я.

— Ух ты! Он действительно подпрыгнул, это точно, — сказал фермер; его имя, кстати, было Джоб Лаусли.

Спуск к дороге оказался довольно крутым, и мы больше ничего не обнаружили, пока не добрались до ворот. Теперь пришла его очередь повезти, ведь у столба стояла отличная лошадь. Она принадлежала Джобу, и он поселил её в своей конюшне.

— Это компенсирует потерю посуды, — сказал он с большой радостью.

Вернувшись на кухню, мы увидели, что Нэнс уже полностью одета и занята тем, что накрывает стол. Она так удивилась, когда я сказал, что не голоден и не могу остаться, даже если бы был голоден, что, чтобы избавить её от беспокойства, я съел немного еды и выпил глоток эля, пока Джоб приводил Султана к двери. Она была милой, красивой девушкой, и мне было приятно видеть, как она подносит чашу с элем к окровавленным губам разбойника. Он пил жадно, как собака после долгой пробежки. Он оказался там, где заслуживал быть — на коротком прямом пути к виселице, и мне его не было жаль. Нэнс же жалела его, и это хорошо для мира, что женщины такие.

— Как далеко до Эллертон-Грейндж? — спросил я Джоба, который вошёл, чтобы сказать, что Султан готов.

— Примерно шесть миль, сэр. Три мили отсюда до Татчетера, и ещё три до самого Грейнджа.

— Как забавно, отец, — вставила Нэнс. — Это уже второй раз сегодня вечером, когда джентльмен спрашивает дорогу в Эллертон-Грейндж.

Джоб вряд ли сочёл бы это забавным, даже если бы это было двадцать второй раз, но Нэнс была быстрой и проницательной.

— Хо-хо! — сказал я. — Расскажи мне об этом, маленькая женщина!

— Я прощалась с моим Джимом у ворот, прямо перед тем, как отец вернулся домой, когда мимо проехал всадник и спросил дорогу в Эллертон-Грейндж.

— Ты разглядела его, Нэнс? — спросил я.

— Почти не разглядела, сэр, но луна осветила его лицо, когда он снял шляпу, чтобы вытереть лоб, и оно совсем походило на лицо растерянной утки...

„Хорошо сказано, Нэнс“, — засмеялся я. „Когда я впервые увидел это лицо, мне показалось, что оно похоже на желудок из свиного сала“.
„Вы его знаете, сэр?“
„Думаю, да, Нэнс. Мне нужно догнать его“.
Из набора пистолетов у разбойника я выбрал пару для себя. Это была законная добыча; качество этих пистолетов было таким же, как у тех, что дал мне мастер Фрик. Скорее всего, этот негодяй их украл. Я увидел, что все остальные пистолеты тоже заряжены, и посоветовал Джобу присматривать за ним всю ночь, а на следующее утро положить его вместе с креслом в повозку и отвезти к ближайшему судье.
Когда я сел на лошадь, Джоб и его жена снова поблагодарили меня. Нэнс настояла на том, чтобы сама открыть ворота. По дороге она подробно объяснила мне, как добраться до Татчетера, а оттуда — до Грейнджа.
Она открыла ворота и пропустила меня. Затем подошла ко мне, взяла меч и протянула лицо для поцелуя.
„Прощайте, милый!“
„Прощайте, сэр! Да благословит вас Бог!“
Поцелуи и благословения стали достаточной наградой за мои услуги. Я поехал дальше с более легким сердцем.

ГЛАВА XVIII
ДВОЙКА ШЕСТЕРОК

Время не было потрачено впустую. У меня был захватывающий опыт, и я получил намеки на опасности и неопределенности, которые ждали меня впереди. Более того, и это меня особенно радовало, у меня появилась прекрасная шляпа. Она была немного велика, но листок бумаги, вставленный во внутренний край, мог исправить этот недостаток. Луна поднималась все выше и становилась все ярче; я снова и снова доставал свой новый сокровище, чтобы полюбоваться им. Раньше она принадлежала негодяю с отличным вкусом в выборе шляп. Я был им очень доволен и с нетерпением ждал момента, когда Маргарет увидит её. В конце концов, я должен был хорошо выглядеть в её присутствии, и мне было жаль, что этот негодяй не снял также и свой плащ с брюками. Несомненно, они тоже были модными и красивыми, и они бы прекрасно сочетались с моей шляпой, хотя все портные в Лондоне не смогли бы сравниться с Маклакланом. Человек должен родиться с красивой одеждой, как птица — с красивыми перьями, чтобы хорошо выглядеть в ней. Эта мысль заставила меня почувствовать сожаление. Я крепко надел шляпу и поторопил Султана, чтобы тот шел быстрее.

Человек, идущий впереди меня, без сомнения, был правительственным шпионом — Уиром. Прошел уже целый день, а может быть, и больше с тех пор, как я засунул его Вергилия ему в рот, и у него было время добраться сюда. Тридцать лет назад здесь ещё существовало симпатие к честным людям, и среди дворян, живущих на границе графств, наверняка были те, в чьих сердцах все ещё горел старый огонь. Действительно, моя собственная миссия подтверждала это, и человек вроде Уира мог бы хорошо использовать свои способности, чтобы собирать слухи и воспоминания, возникшие за стаканом пива в тавернах — эти «затонувшие соломинки», показывающие подспудные настроения под спокойной поверхностью нашей сельской жизни. Я вонзил пальцы в свое бедро, представляя, как сжимаю жирную шею этого негодяя, и это приносило мне удовольствие.

Я начал ехать мимо разрозненных домов, а затем между рядами коттеджей. Султан немного уставал, но, будучи опытной лошадью, он оживился при виде чего-то и пустился галопом по главной улице города. Тени…

Дома слева от меня заканчивались неровной линией у мощёного мостика справа. Ближе к концу города я наткнулся на исключение из этого чёрно-белого спокойствия домов — таверну справа, озарённую светом и полную шума. В ней собралась весёлая компания пьяниц: кто-то ссорился, кто-то громко спорил, а несколько человек пытались заглушить всех остальных, крича пьяные песни. Я потянул Султана к краю тени, чтобы разглядеть, что происходит, и он, видимо, решив, что я веду его к кормушке или стайне, слегка повернулся к портику, простирающемуся вдоль фасада таверны. Я сразу же остановил его, но за это короткое время один человек выскочил из-за колонны, положил одну руку на рукоять моего седла и поднял другую в знак предупреждения. Это был невысокий человек; в своём волнении он встал на цыпочки и прошептал: «Едьте дальше, мастер Уитман! Один момент может стоить вам дорого!» Ещё пока он говорил, какое-то движение внутри таверны напугало его, и он отскочил обратно в тень, прежде чем я успел задать ему вопросы. Я поторопил Султана вперёд, и как только мы оказались вне досягаемости таверны, побудил его бежать галопом. Мы помчались из города, мимо конца дороги Стаффорд, по которой два часа скоростного бега Султана приведут меня к Хэньярдсу, к матери и Кейт. Я заставлял его бежать целых две мили, прежде чем дал ему передохнуть и начал размышлять, что всё это значит. Я совсем не знал этого человека, но он прекрасно знал меня и моё имя. Очевидно, он был другом, ведь и его манера поведения, и его предупреждение свидетельствовали о его добрых намерениях по отношению ко мне. Он, должно быть, ждал там по какой-то причине и, вероятно, видел меня где-то ранее и узнал о мне достаточно, чтобы понять, откуда неизбежно исходит опасность. В данном случае было ясно, что опасность находится внутри таверны. Те, кто там пировал, могли быть, да, почти наверняка были солдатами, хотя в городе их не было, когда Джоб Лаусли покидал его менее чем два часа назад. Новости о моём побеге, возможно, уже добрались до Стаффорда; я был хорошо известен в городе, и этот незнакомец мог быть каким-нибудь жителем Стаффорда, который задержался в Аттоксетере после дел на рынке. Как я уже сказал, я не знал этого человека, но он, возможно, прекрасно знал меня; возможно, это был какой-нибудь старый одноклассник, чьё лицо я уже не мог вспомнить при свете луны, но который всё ещё был готов помочь старому другу. Это казалось наиболее верным объяснением ситуации.

Это очень меня огорчило. Новости о Джеке уже, наверное, распространились повсюду, и я больше не мог ходить по старым улицам, не видя вокруг кивков и вздохов. Видите его? Это он! Он убил своего лучшего друга! Уитман из Хэньярдс! С тех пор он так и не смог поднять голову… И не должен был этого делать! Шепот жителей деревни проникал в мои уши сквозь стук копыт, от чего у меня тошнило и кружилась голова.

Всё это произошло бы не благодаря этому негодяю с тупым лицом, который передо мной ползал, как отвратительный насекомый, чтобы укусить человека с древним именем и славой. Я жаждал снова добраться до него. Султан, без дополнительных побуждений, мчался вперед с великолепной скоростью, и пришло время обращать внимание на ориентиры. Нэнс научила меня точно их запоминать. Здесь, справа, находилась хижина лесника — оттуда дорога начинала спускаться вниз, к месту, затенённому древними вязами. А там, слева, среди деревьев, в свете луны была видна потрёпанная серая колонна — она обозначала место, где в бурные времена Роз воин по имени Паркер Путвелл убил Блаунта в нечестном поединке ради любви, которая не стоила крови кролика. Нэнс очень тщательно рассказала мне эту старую, печальную историю, чтобы я хорошо запомнил это место. Длинная дорога до Эллертон-Грейндж начиналась прямо за этим памятником и вилась вверх по склону справа. Дорога вела нас туда, где лунный свет освещал луга, похожие на газоны, а затем — через них к лабиринту зданий. Через минуту я спрыгнул с Султана и начал стучать в дубовую дверь Эллертон-Грейндж.

Никто не ответил на мой стук. Я стучал ещё несколько раз, пока не услышал шаги внутри и звук отодвигаемых засовов. Дверь приоткрылась примерно на фут, и в щели показалась голова старика с фонарём в руках.

— Кто там? — дрожащим голосом спросил он.

— Уитман из Хэньярдс, — ответил я. — Но моё имя здесь не имеет значения. Мне нужно видеть сэра Джеймса Блаунта.

— Он уже спит, — сказал старик. — Уже несколько часов!

— Тогда приведите его сюда!

Старик приблизил свою фонарь к моему лицу и выпрямился, чтобы получше меня рассмотреть. У него были впалые щеки и десны без зубов; глаза были лысые, с красными веками. Без сомнения, это был какой-то старый слуга — хромой и медлительный, но достаточно сообразительный, и обладавший преданностью, подобной собачьей, к тому, кто его кормил.

— Молод и искусен, — пробормотал он, — но слишком молод, чтобы быть настолько искусным. Но я помню тот день, когда собирался раздробить его кости своим копьем.

— Не буду спорить, дедушка, — ответил я, пытаясь его развеселить. — В ваше время вы были на два дюйма выше меня. Но грудь у вас не такая большая, дедушка.

— К кому вы обращаетесь «дедушка»? У меня была достаточно большая грудь, когда я мог есть мясо и пить столько, сколько хотел. А теперь!

Говоря это, он схватился за жилет, свободно висевший на нем, и добавил: — Когда-то он хорошо сидел на мне, господин мой. Сейчас уже поздно и холодно для моих старых костей бродить по округе, но Трасти — это пес, предназначенный для заключительной части охоты, а Блаунты всегда остаются Блаунтами и будут служить.

— Выведите его сюда! — повторил я. — Я проехал долгий путь, чтобы служить ему.

Старик снова взглянул на меня и прошептал про себя громким шепотом, как это делают старые и верные слуги: — Просто крестьянин, если не считать шляпы… И не из тех, кто путешествует ночью.

— Выведите его сюда! — снова сказал я, не потому что у меня не было слов для этого прямолинейного старика, а чтобы заставить его перейти к делу.

— О-да, — сказал он и ушел.

Он оставил меня в ярости, ведь его последние слова, произнесенные им, когда он потряс фонарем, чтобы разжечь пламя, звучали так: — Знает настоящего человека, когда видит его. Наверное, больше привык к ножу для резки, чем к мечу. Что он сказал? Какой-то «пшеничник»! Обычное крестьянское имя!

Я распахнул дверь настежь и смотрел, как фонарь покачивается по коридору. Свет создавал бледные отблески на полных доспехах, висевших на высоких, голых каменных стенах так живо, что казалось, будто рыцари были распяты здесь и со временем, из поколения в поколение, превратились в пыль, оставив после себя свои воинские доспехи — пустые оболочки на берегу времени, из которых утекла и сгнила жизнь. Старик поднялся по величественной лестнице в дальнем конце коридора и повернул направо, по галерее. Дружелюбный свет исчез, оставив меня в темноте и одного. Султан подошёл к двери, просунул туда голову и шею и дружелюбно потёр носом о мою грудь. Я обнял его за шею и погладил; в те тревожные минуты у двери Эллертон-Грейндж он был для меня товарищем и любимцем, и очень утешал мою душу.

Шаги и голос внутри заставили меня обернуться. Мужчина бежал вниз по лестнице и по коридору. За ним спешил старый слуга, держа фонарь, как только мог.

— Сэр Джеймс Блаунт? — спросил я.

— Тот самый, — коротко и растерянно ответил он.

— Я принёс вам письмо от очень высокопоставленного человека, сэр Джеймс, — объяснил я.

Он взял письмо у меня так, словно брал чашу с ядом. — Свет! Свет! Ты, медлительный старый дурак! Свет! — выкрикивал он, словно его душа была в отчаянии. Старик, едва дойдя до середины коридора, ускорил свой медленный шаг, чтобы догнать хозяина. Он вырвал фонарь из слабых рук, поставил его на стол, разорвал письмо и прочитал его содержимое.

Свет фонаря осветил лицо мужчины, который был ещё молод, но старше меня как минимум на пятьдесят лет. У него были тонкие губы, чувствительный рот, большой изогнутый нос и быстрые, жадные глаза. Его мысли работали как водяная мельница, а красивое лицо дёргалось, морщилось под давлением этого потока мыслей. Ещё было ясно, что старик солгал, когда сказал, что его хозяин спит: тот был полностью и аккуратно одет, а его парика…

В волосах у него не было ни одной распущенной или растрепанной пряди. Это был не кто-то, кто находится в полусне, а человек, для которого стояли на кону все вопросы его жизни.

Он сжал письмо в руке и ходил туда-сюда по коридору, бормоча про себя. Я повернулась и потерла нос Султану, чтобы он замолчал и был счастлив. Старый слуга снова взял фонарь в руки и следил за своим господином глазами.

«Год назад, да! Год назад, да!» — услышала я слова сэра Джеймса. Он ускорил шаги; слова срывались с его губ отрывисто, это были лишь существительные, а глаголы были слишком значимы, чтобы он мог их произнести. «Слово! Сон! Мертвая вера! Да, отец! Дьявол! Дорогая!»

В «Энеиде» есть прекрасная строчка, которую я сотни раз пыталась перевести безуспешно. Три дня назад я бы снова попыталась её перевести со всем энтузиазмом неподготовленного переводчика. Но теперь мне больше не нужно этого делать. Есть строки в произведениях великих авторов, которые может перевести только сама жизнь. Sunt lachrymae rerum et mentem mortalia tangunt.

После нескольких минут молчания сэр Джеймс прекратил ходить туда-сюда и подошёл ко мне.

«Сэр, — сказал он, — вы, наверное, поймёте, почему я не обращаю внимания на гостя. Если смогу, я должен это исправить. Дайте мне фонарь и подождите нас здесь, Инскип. Пойдёмте со мной, сэр, и привяжите вашего коня. Боже мой, сэр, у вас самое великолепное животное из всех, что я когда-либо видел. Ух, моя красавица! Все мои люди уже спят, поэтому нам придётся делать всё сами, но, клянусь небом, это будет приятно… Как мне вас называть, сэр?»

«Просто моё имя — Оливер Уитман из Хэньярдса.»

«Хорошее, крепкое имя, сэр, хотя моим предкам оно не нравилось.»

«А вы, сэр Джеймс?»

«Честно говоря, для меня это имя уже не является символом. Хороший человек может называть себя „Оливером“, и это не заставляет меня разозлиться. У меня когда-то была великолепная охотничья собака; я назвал её „Нолл“ просто потому, что она была великолепной. Моя дорогая…»

Старый отец обратился за советом к лондонскому врачу относительно состояния моего ума. Это его беспокоило, понимаете! Великий человек довольно грубо сказал, что я такой же здоровый, как и ворона. Тогда мой дорогой отец, один из лучших людей, когда-либо живших, приказал застрелить собаку!

Он засмеялся — скорее с ностальгией, чем от радости, — и, по-моему, старался снова взять себя в руки. Мы устроили Султана на ночь, а затем сэр Джеймс вежливо сказал, что пора заняться мной. Он больше не упоминал эту ситуацию косвенно, пока, ведя меня по коридору, не остановился перед большой тусклой картиной, висевшей между двумя рядами доспехов, и не поднял фонарь высоко над головой, чтобы я мог её увидеть. С странным сочетанием раздражения и патоса он сказал: «Предки иногда бывают проклятым бременем, сэр!»

«Действительно!» — ответил я. «У меня есть один предок, который машет на меня кулаком с стен Нового Иерусалима».

Он громко засмеялся, и, с Инскипом, терпеливо следовавшим за нами, повел меня наверх, через галерею в длинный коридор, освещенный фонарями, закрепленными в подсветках на стенах. Мы остановились перед дверью, и он собирался провести меня внутрь, когда другая дверь дальше по коридору открылась, и вышла женщина. Она была полностью в белом, с темными волосами, свободно спадавшими на плечи; у неё в руках было что-то.

Фонарь с грохотом упал, и сэр Джеймс, словно охотничий олень, помчался по коридору. Он обнял женщину и страстно поцеловал её, затем упал на колени и протянул руки. Она положила то, что было в белом, ему в руки, и раздался тихий плач.

«Вступили в брак в день Рождества, — прошептал старик Инскип, — а ребенку завтра исполнится пять недель».

Из другой комнаты выбежала служанка, и женщину с ребенком с любовью отвели спать под её присмотром. Сэр Джеймс медленно вернулся.

«Моя жена и сын, мистер Уитман, — сказал он. — Вы должны познакомиться с ними завтра. Этот маленький негодник плачет каждый раз, когда я…»

«Это было бы справедливо — назвать его Оливером».
Я громко засмеялся: он снова пытался сопротивляться самому себе, насмехаясь надо мной. Он послал старика искать что-нибудь поесть для меня, а затем открыл дверь и провел меня в комнату.

По размерам и величию это была комната, способная лишить дыхания даже богатого дворянина. До огромного камина, у которого сидели двое мужчин, казалось, было целое расстояние — как будто нужно было пройти путь, равный дню пути в субботу. Высокий белый потолок был украшен изысканными узорами; оттуда свисали большие резные подвески, похожие на сосульки с карнизов домов. Вдоль стен, почти до середины, тянулись книжные полки, заполненные книгами, о которых мое сердце даже не могло мечтать: большие тома в кожаных переплетах, скопленные целыми отрядами, и книги поменьше — целыми полками. Если бы я получил разрешение, я бы украл час-два сна, чтобы просмотреть их. Когда мы шли к камину, я отстал от своего хозяина из-за медлительности и пришлось быстро догнать его, чтобы поклониться и представиться. Я ахнул от удивления, когда оказался в объятиях мастера Джона Фрика.

«Мой дорогой мальчик, — воскликнул он, — какая удача! Как ты поживаешь? А они как?»
Он усадил меня рядом с собой; здесь, как и везде, он без труда был самым важным человеком в комнате, хотя его манеры всегда были спокойными и скромными. Он говорил обо мне сэру Джеймсу теплыми и добрыми словами, и вскоре стало ясно, что его хорошие слова стали ключом к доверию и уважению моего хозяина. Трое джентльменов наполнили свои бокалы и торжественно выпили за меня. Я легко выбрался из неловкого состояния, в которое меня ввергли откровенность Инскипа и необычная обстановка.

Третьим присутствующим был валлийский баронет, сэр Гриффит Уильямс — дальний родственник и близкий друг сэра Уоткина Уинна. Я помнил, что слышал это имя из уст полковника в Лике. Сэр Гриффит был энергичным мужчиной лет сорока с ярко-розовыми щеками; он свободно говорил на английском, хотя и не очень уверенно. В его голове было мало мыслей, но те, что были, были чрезвычайно ясными и точными. Он напоминал мне Джо Брэггса, который умел свистеть только три мелодии, но свистел их прекрасно.

Инскип принес мне редкий деликатес — пирог из оленины, а также разные другие вкусные вещи, и накрыл для меня стол. Я ушел от мастера Фрика, чтобы поесть ужин и послушать их беседу.

Они начинали разговоры, но вскоре наступала тишина. Было совершенно бесполезно, когда сэр Джеймс рассказывал о своем ребенке. У сэра Гриффита была большая семья, поэтому он уже много лет назад исчерпал эту тему; а мастер Фрик, будучи холостяком, ничего об этом не знал. Осенью в долине валлийца произошло большое наводнение, и он с восторгом рассказывал об этом, с примесью местной поэтичности; но сэр Джеймс никогда не видел наводнения, а мастер Фрик никогда не бывал в Уэльсе, поэтому разговор о наводнении вскоре закончился.

Наступила тишина на несколько минут; за это время я наслаждался яблочным пирогом с кремом — он был просто восхитительным. Я уже собирался наслаждаться этим сладким удовольствием, когда сэр Джеймс заговорил:

— Мистер Уитман принес мне приглашение, которое едва ли можно отличить от приказа: встретиться завтра с Его Королевским Высочеством в его доме.

Энтузиастичный валлиец вскочил, поднял свой бокал и сказал: «За принца! Да благословит его Бог». Сэру Джеймсу пришлось последовать его примеру, хотя у него совсем не было настроения это делать; к тому же было бы неприлично, если бы я не присоединился, а вино было превосходным.

— Простите меня, господа, — сказал мастер Фрик. — Я не понимаю, о каком именно Королевском Высочестве идет речь, к тому же я не разбираюсь в политике.

— Да благословит его Бог! — воскликнул валлиец. — Я присоединюсь к нему, когда он пересечет реку Трент.

Снова наступила тишина.

— Итак, вопрос поставлен, и я должен дать ответ, — сказал сэр Джеймс, нарушив молчание. — Я должен либо продолжать следовать принципам своего отца, либо отступить. Я должен либо сдержать слово, либо нарушить его. Могу ли я быть верен принципам своего отца и в то же время заботиться о интересах своего ребенка? Если возможно, я должен делать и то, и другое. Если же нет — что же тогда делать? Судьба поставила меня в трудное положение, мистер Уитман.

На смертном одре отец передал мне свое место в старой вере. Он был преданным сторонником изгнанного двора, близким другом и соратником Честного Шиппена; он был еще более тесно связан с подпольной сетью интриг и приготовлений, которая постоянно формировалась, разрушалась и снова формировалась до самой его смерти десять лет назад. Он оставил меня бедным и обремененным долгами, ведь он расточительно жертвовал собой ради этой цели. Удивительно, что он умер в постели, а не на эшафоте — но он был так же осторожен, как и ревностен. Девять лет я жил здесь, как отшельник, в одиночестве со своими долгами и книгами. Затем я встретил молодую девушку — его голос сорвался — она стала для меня всем в моей жизни. К счастью, я также встретил мастера Фрика, который взял мои дела в свои руки и помогал мне мудро и щедро.

— Десять процентов, Оливер, — перебил мастер Фрик.

— Несусветица! Я повторяю: мудро и щедро, — тепло сказал сэр Джеймс.

— Десять процентов при надежных гарантиях, повторяю, — серьезно ответил мастер Фрик.

— К черту ваши десять процентов!

— Похоже на то, плюс еще и гарантии! — очень быстро сказал мастер Фрик.

— Черт возьми! Именно это! — сказал сэр Джеймс. Он встал и заходил туда-сюда между мной и камином. — Год назад, сэр, — обратился он ко мне лично, — я бы радостно закричал от счастья при мысли о том, что смогу занять место среди сторонников этой цели, которое занимал бы мой отец, если бы жил, и которое он так хотел, чтобы я занял вместо него на смертном одре. Для меня сама по себе эта цель и вера ничего не значат, я не придаю им никакой ценности. Ваши рассказы о божественном праве старого мистера Меланхолия, о его бормотаниях и подражаниях там, в Риме, заставляют меня улыбаться. Он просто старый дурак, вот и все. Но Блаунты — это все-таки Блаунты. Я должен что-то своим предкам. Мое слово отцу не должно остаться пустым звуком. Но вот я здесь: с одной стороны — все земные интересы, которые тянут меня в одном направлении — подождите, пока у вас будет пятинедельный ребенок от жены, ради которой вас могли бы разорвать на куски, тогда вы поймете, сэр, — а с другой стороны — мертвый отец и мертвая вера, которые тянут меня в противоположном направлении.

Я знал, что произойдет, и об этом думал, обсуждал это до тех пор, пока у меня в голове не стало как в улье. Ну а теперь, сэр, дайте мне свой совет!

— Я присоединился к делу вашего принца, — сказал я.

— Черт возьми, сэр, вы насмехаетесь надо мной. Это не совет — это пытка.

— Я отвернулся от принципов своей жизни и от всех здравых инстинктов в себе, — продолжил я.

Он остановился и пристально посмотрел на меня.

— У меня есть предки, память о которых я ценю, но я разорвал их наследие, словно это был клочок бумаги, покрытый бессмысленными набросками ребенка.

Сэр Джеймс подошел к столу; его красивое лицо было полно эмоций.

— Зачем? — спросил он.

Я встал и посмотрел ему прямо в глаза.

— Ради женщины, — прошептал я очень тихо, но с гордостью.

Наши руки встретились через стол в крепком рукопожатии.

— Вы поступили хорошо, сэр! — сказал он. — Я просил у вас совета. Вы показали мне пример.

Он снова сел, с надеждой посмотрел на огонь, а затем мрачно на мастера Фрика.

— Между случаем мистера Уитмана и моим есть одно печальное отличие: я, в отличие от него, дал свое честное слово отцу.

— Признаю, это значительная разница, — сказал мастер Фрик. — Однако я не иезуит и не могу решать вопросы совести. Я занимаюсь только деловыми проблемами, которые всегда ясны, законны и формальны. Когда я даю обещание в деловом контексте, я всегда выполняю его точно и в срок, ведь наказание за неисполнение — это гибель бизнесмена: банкротство.

— Существует такое понятие, как моральный банкротство, — мрачно сказал сэр Джеймс.
— Весьма вероятно, — ответил мастер Фрик.
— Всё это — просто слова, слова, слова, — сказал валлиец.
— А слова, уважаемые господа, действительно ничего не стоят. Голова сэра Джеймса погружена в туман из слов, слов, слов, и он на самом деле ничего не видит. Я не человек слов, а то, что вы называете «проблемами»...
— Очень хорошо, — сказал я.
— Действительно хорошо, — сказал он. — К черту ваши слова и ваши проблемы. Они совершенно бесполезны. Наш добрый друг сэр Джеймс по уши погружен в проблемы, как человек в болоте, и не может двигаться. У меня же нет ваших проблем. К черту ваши проблемы! Мой двоюродник Уинн полон их, и он всё ещё смотрит вверх на облако над Сноудоном, а я здесь, готовый. Я говорю прямо: если принц перейдёт реку Трент, я присоединюсь к нему.
— Почему именно Трент? — спросил я.
— Это мой знак. Это способ понять, что мне делать. Всё очень просто. Я действительно простой человек, у меня в голове нет никаких проблем, ни одной, говорю вам прямо. Вот как: если принц перейдёт Трент, я скажу себе: хорошо, отлично. Он выполнил свою часть. Пора мне выполнять свою. Гораздо лучше, говорю вам прямо, решать всё с помощью простого знака, как Трент, чем позволять вашим проблемам всё запутать. Я могу перечислить вам десятки моих предков, вплоть до знаменосца великого Ллюэллина, но они все мертвы, и я точно не собираюсь рыться среди их костей, чтобы выяснить, что делать. Я смотрю на вашу красивую реку и жду.
Во время этой речи сэр Джеймс смотрел на него с явным нетерпением.
— Я отправил письмо в Чартли-Тауэрс, — сказал он, — одному из нас, и, судя по всему, крепкому человеку. В любом случае, мой отец всегда считал его таковым. Поэтому я осторожно спросил его, что он думает, и его ответ был: «Каштан на плите. Я жду, увижу ли я, прыгнет ли он в огонь или...»

„В бампер…“ Я не мог принять решение, обращаясь к рекам или орехам — здесь было гораздо больше, чем это.

Судьба вырвала проблему у него из рук. Без стука, без слов дверь комнаты распахнулась, и дюжина солдат быстро и бесшумно вошли, направив на нас свои карабины. Офицер с мечом в руке протиснулся сквозь их строй и сделал полдюжины шагов в нашу сторону. Он церемониально отдал нам честь мечом и сказал: „От имени короля!“ За строем неуверенно топтался человек в гражданской одежде; при слабом свете я смог его хорошо разглядеть. Это был правительственный шпион, Уир. Всё было кончено. Я поставил на карту всё в жизни и проиграл. Прощай, Маргарет.

Уэльсец остался сидеть на своем стуле, неподвижный, как горы его родины. Мастер Фрик, который стоял спиной к новоприбывшим, резко повернулся, а затем снова сел так же равнодушно, будто прервавший их был лишь старик Инскип с свечами у кровати. Блаунт вскочил на ноги, кипя от гнева, и подошел к офицеру.

„Лорд Тивертон, что означает это вторжение?“ — спросил он.

„Это означает,“ — спокойно ответил офицер, — „что если кто-либо из вас попытается сопротивляться, его застрелят на месте. Подойдите ближе, ребята, и прикройте своих людей!“

Приказ был выполнен быстро и точно. Трое с левой стороны строя занялись мной; я сидел, делая вид, что играюсь с бокалом вина, хотя три коричневых ствола были направлены прямо на мою голову, от чего сердце колотилось, как камень в банке. Это были не те необученные солдаты Броктона, а опытные, дисциплинированные ветераны в синих туниках и шапках в форме митры, в белых брюках и высоких сапогах, с поясами, пуговицами и карманами. Было почти комплиментом быть застреленным такими высокими парнями.

Увидев, что мы все безобидны, офицер отбросил свою военную строгость, словно это была не подходящая одежда. Он был самым изящным, красивым мужчиной, которого я когда-либо видел; он напоминал живую фигурку из дрезденской порцеляны. Он, видимо, мало времени провел в армии — в воздухе все еще витал аромат лондонского салона.

Он был настолько самообладающим, что половину времени притворялся, делая всё с такой грацией и удовольствием, что это было чрезвычайно забавно. У меня просто исчезла вся гордость за свою новую шляпу, когда я увидел этого прекрасного мужчину.

— Уверяю вас, дорогой сэр Джеймс, — сказал он, — для меня это ужасно раздражает — приходится вести себя так негодно. Черт возьми! Мне бы и самому это не понравилось, но закон есть закон, а долг — долг, вы же знаете старую поговорку; я вынужден это делать.

Он открыл свою табакерку и предложил её сэру Джеймсу, но тот резко отмахнулся, сказав: «Пожалуйста, объясните, милорд!»

— Черт возьми, не будьте раздражительными! Курить из Венеры на крышке? Разве она не потрясающая? Хотел бы я жить в те времена, когда дамы лежали на берегу моря в таких нарядах! Ненавижу эти проклятые кринолины. Видел Сомерсет в них в Пантилесе. Мог бы просто толкнуть её и перевернуть, как бочку.

— Милорд, — повторил Блаунт, — я жду вашего объяснения.

— Нога на другой ступеньке, — весело сказал он. — Разве я не обманул вас всех хитро, черт возьми, увидев, что чернила на моем поручении ещё не высохли? Не думал, что смогу на это!

— Я считаю достаточным авторитет вашего поручения, милорд, учитывая сложившиеся обстоятельства. Но не могли бы вы сказать мне, зачем вы пришли?

— Да конечно! Там, сзади, есть грязный негодяй в медных пуговицах — подойдите сюда, сэр, пусть сэр Джеймс увидит вашу уродливую физиономию! Он говорит, что вы нелояльный человек, предатель и так далее. Я ему не верю. Не стал бы даже трогать блоху по его безосновательным словам, но он знает кое-что и показал мне поручение от государственного секретаря с просьбой обратиться к подданным Его Величества и так далее, вы же понимаете, в чём дело. Я был обязан разобраться. Обвинения — это обвинения, черт возьми! Не подходите слишком близко, свинья с глазами! Рассказывайте свою историю!

Его светлость явно не одобрял всю эту затею, и для сэра Джеймса было очень неловко, что я нахожусь здесь — как дополнительное доказательство против него. Я смотрел прямо в глаза Уиру, когда он подошёл: неуклюже и неуверенно, показывая половину своих грязных зубов и вытирая своё жёлтоватое лицо грязным платком. К моему удивлению, он не проявил никаких признаков узнавания. Я был его тузом в рукаве, но он оставил меня без использования.

— Сэр Джеймс — известный якобит, ваша светлость! — дрожащим голосом сказал он.

— Верно, мистер Уир. Если вы собираетесь вытаскивать меня из постели в эти холодные ночи, чтобы посещать известных якобитов, то, чёрт возьми, мистер Уир, если я не заставлю вас броситься в пруд с кирпичом на вспотевшей шее, как ненужного щенка… Ещё что-нибудь?

— Это заговор якобитов, ваша светлость. Здесь продолжаются интриги и козни против нашего милостивого короля.

— Я сам внимательно всё рассмотрю. Интриги — это чертовски интересные вещи, чёрт побери! Рад видеть такую. Вот подходящий парень, — сказал он, подойдя ко мне и осмотрев меня. — Похоже, у него тут заговор в виде фаршевого пирога. Я помню, однажды был заговор в форме таза для еды… Так что фаршевый пирог действительно выглядит очень подозрительно, мистер Уир. Мы продвигаемся вперёд. А вот ещё один заговорщик, который облизывает пальцы ног. Не очень умный член заговора… Чёрт побери, он что, спит? Нужно обойти его и проверить.

Он весело, в своём театральном стиле, обошёл стул мастера Фрика, подошёл к камину, затем обернулся и взглянул на него. Как только он это сделал, он громко закричал, а затем, взяв себя в руки, разразился смехом. Он хлопал себя по коленям и от смеха едва держался на ногах. Мастер Фрик смотрел на него с спокойной улыбкой и спросил:

— Как поживаете, ваша светлость?

— Очень хорошо, спасибо! — весело ответил его светлость, слишком весело. — Чёрт возьми! Это самое смешное, что случалось с тех пор, как Ной вышел из ковчега. Идите сюда, шпион! Хотите сказать, что это якобит?

Когда шпион приблизился, мастер Фрик встал, резко повернулся к нему и сказал:

— Как поживаете, Тёрндич?

— Привяжите меня! — воскликнул его светлость. — Его зовут Уир!

— Он лучше узнает меня, если я назову его Терндичем, — холодно сказал мастер Фрик.

Он говорил абсолютную правду. Я видел, как тень виселицы падает на лицо этого человека. Вся его напряженность исчезла, и он стоял там, корчась от ужаса, словно червь в клюве курицы. Мастер Фрик знал его до самой сути его грязной души. Мой лорд Тивертон был человеком другого склада, но и он тоже находился в руках своего господина. Простой Джон Фрик, гражданин Лондона, вмешался в эту игру судьбы и бросил двойку шестерок.

В этой великолепной комнате происходили муки и радости десятков поколений людей, но ничто не могло сравниться по захватывающей силе с этой сценой. Теперь они снова всплывают в моей памяти: ряд солдат в сине-белой форме, все ещё держащих винтовки наготове; безразличный валлиец, спокойный, как Сноудон; элегантный дворянин, все ещё опрятный и свежий, уже не притворяющийся, а скорее тревожный; благородный якобит, мучимый страхом за жену и ребенка; шпион, Уир или Терндич, с петлей, которую он сделал для другого, на собственной шее; мастер Джон Фрик, спокойный квакерский торговец, чья власть укоренилась в самых дальних уголках мировой торговли, так что мы находились здесь под защитой её самых дальних проявлений. И наконец, я помню себя — с сердцем, бьющимся от предвкушения встречи с Маргарет.

— Ну же, Хаундсдич, или Терндиш, или как там его зовут, — сказал его светлость. — Что именно вы хотите сказать?

Бедняга не имел что сказать. Он мечтал только об одном — уйти подальше от глаз мастера Фрика. Он что-то пробормотал о ошибках, рвении и прощении.

— Хватит! Убирайтесь отсюда, все вы! — крикнул мой лорд. Поскольку это не были привычные военные приказы, солдаты застыли на месте. — Опустите оружие, или что там у вас! — продолжил он. — Развернуться! Быстро марш!

Их сержант взял их под свой контроль, и они вышли. Сэр Джеймс последовал за ними и стал их хозяином, отослав слуг, чтобы те обслуживали их.

Как только дверь закрылась за сэром Джеймсом, его светлость поспешил к мастеру Фрику и начал с ним серьезный разговор. Я подошел к стопкам книг, надеясь найти среди них первое издание произведений Вергилия, но меня позвал громкий крик «Оливер» от мастера Фрика.

«Оливер, — сказал он, когда я подошел к его креслу, — я хочу, чтобы ты познакомился с самым благородным человеком — маркизом Тивертоном!»

Я поклонился, и его светлость ответил поклоном, сказав несколько веселых и приятных слов о нашей встрече. Затем, заявив, что умирает с голоду, он принялся есть мясной пирог, пригласив меня сесть напротив него.

«Черт возьми! Я ужасно голоден», — сказал он, и действительно ел с таким энтузиазмом, будто был крестьянином. Он протянул мне свою табакерку; от нее у меня чуть не случился чих, прежде чем я смог взять табак.

«Это действительно шедевр, — сказал он в паузе между пирогом и тортом. — Я больше никогда не услышу об этом в „Какао-дереве“ и в „Уайтсе“. Клянусь, я даже не захочу! Это слишком вкусно. Эта история поможет мне запомнить все, когда тот старик, Ньюкасл, наконец превратится в пыль».

«Какая история?» — спросил я.

«Знаешь ли ты, почему месяц назад я уговаривал Ньюкасла найти мне место в команде „Блюз“?»

«Понятия не имею!»

Он наклонился через стол и, используя меня в качестве прикрытия, кивнул в сторону мастера Фрика, который в это время разговаривал с валлийцем. «Чтобы избавиться от него!» — прошептал он.

Я посмотрел на него с недоверием, на что его светлость значительно постучал по карману.

— Он просто замечательный человек. Он дал мне ещё шесть месяцев без всяких возражений. Жаль, что я не знал об этом раньше! Тогда бы для меня не пришлось вести каких-либо переговоров. Я предпочитаю Молл!

Так он сказал, но при этом был таким же твёрдым, как стена, и таким же смелым, как лев при Каллоудене. Он происходил из знатного рода, и величие было ему свойственно по природе. Все эти игры и притворства — это лишь то, что общество приписало ему. Это хорошо меня научило, когда сэр Джеймс вернулся в комнату. Тивертон инстинктивно понял ситуацию.

— Сэр Джеймс, — сказал он, — я хотел бы поговорить с вами.

— К вашим услугам, милорд.

— Я буду откровенен, — продолжил лорд. — Я не задаю вопросов, не делаю выводов. Я просто указываю на то, что шпион сломался, потому что здесь оказался мистер Фрик.

— Я всё это видел, милорд!

— Не знаю почему, — с сомнением сказал маркиз.

— Я мог бы повесить его на следующем судебном заседании, — перебил мистер Фрик.

— Понятно. Он, конечно, не хочет быть повешенным. Никто не хочет. Это совершенно естественное желание. Поэтому он и сломался при одной только мысли об этом.

— Да, милорд, — сказал сэр Джеймс.

— Я позволил ему сломаться и в полной мере воспользовался этим. Вы всё это видели?

— Да.

— Теперь, сэр Джеймс, вы, будучи Блаунтом, то есть человеком с почётным именем, обязаны передо мной гарантировать, что если мои действия будут оспорены, я смогу сказать, что здесь ничего не было, потому что и видеть было нечего. Я полностью полагаюсь на вас, сэр Джеймс. Кто бы ещё ни присоединился к принцу, вы не должны этого делать, иначе заберёте с собой и мою голову.

Это было сказано четко и ясно, без всяких притворств. Проблема сэра Джеймса Блаунта была решена. Он также кое-чему меня научил — ведь всё, что он сделал, это протянул мне руку.

— Вот и конец Тандишу! — сказал Тивертон, крепко схватив его. — И это лучший конец, ведь у армии Хайленда нет ни малейшего шанса.

Он тут же начал подшучивать над моим равнодушием к искусству, увидев, что я проигнорировал миниатюру одного из самых известных художников французского двора. Я позволил ему продолжать болтать, ведь мой взгляд был прикован к сэру Джеймсу, который что-то вертел в руках. Через мгновение письмо принца превратилось в язык пламени, и вместе с ним сгорел и якобитизм семьи Блаунтов.

Стук в дверь прервал оценку господином искусства и художников французской школы; вошел сержант и сообщил, что его люди уже готовы к выступлению.

— К черту походы! — устало сказал капитан.

— Простите, милорд, — добавил сержант, — но тот человек, как его там зовут, ушел.

— Хорошо, что он ушел. Он вернулся к своему сообщнику в «Черном лебеде».

— Да, милорд. А другой — сержант в драгунах моего лорда Броктона.

— Ах, я видел, как они вместе проводили время. Этот парень с такой щелью в лице, что можно туда положить палец!

К счастью для меня, маркиз был занят последним бокалом вина. Пришли плохие новости. Я выбрался из дыма… только чтобы попасть в еще более ужасную ситуацию.

— Милорд, — сказал мастер Фрик, — у меня там, в «Черном лебеде», есть человек по имени Дот Гибсон. Буду очень благодарен, если вы позволите вашему сержанту передать ему от меня записку с указаниями.

— Черт возьми! Я сам это сделаю, — весело воскликнул господин.

Мастер Фрик подошел к столу, чтобы написать записку. Теперь я знал, кто предупредил меня. Мой господин положил записку в карман, и мы все тихо спустились к главным воротам, чтобы проводить его. Стражники красиво демонстрировали свои навыки при ярком свете луны; мастер Фрик, взяв меня за руку, вывел меня наружу, чтобы посмотреть, как они мчатся по лугу и исчезают из виду у подножия холма.

— Спи спокойно, Оливер, — сказал он. — Дот Гибсон сообщит нам как можно скорее о передвижениях врага.

Затем мы вернулись обратно, беседуя о полковнике и Маргарет.

ГЛАВА XIX
Что стало с Фоппери

На следующее утро часы показывали восемь, прежде чем я приступил к своему третьему поручению. Сначала мне пришлось встать с кровати — и это неудивительно, ведь я не спал в кровати с тех пор, как покинул дом. Затем я полистал книги и среди них обнаружил настоящий сокровище: первое издание произведений Вергилия, напечатанное в Риме в 1469 году; было трудно от него отказаться. Потом нужно было позаботиться о малыше Блаунте и его матери — красивой и очаровательной женщине, вокруг которой словно было волшебное одеяние материнства. Частью ритуала было передача малыша Блаунта мне на руки; это делалось с большой осторожностью, с множеством предосторожностей, чтобы я не раздавил или не уронил его. У него была кожа, похожая на белый атлас, а на его миленькой головке рос серебристый пушок. В целом я считал его прекрасным сокровищем для любого мужчины и хотел, чтобы он был моим, особенно когда, к явному раздражению его отца, вместо того чтобы плакать, он смотрел на меня своими большими синими глазами и улыбался.

«Прекрасный малыш», — сказала его мать.

«Уродливый маленький обезьяненок», — воскликнул его отец. «Почему он не может улыбнуться мне?»

«Попробуйте сами!» — сказал я, передавая его сэру Джеймсу, радуясь, что избавляюсь от этой ответственности.

Малыш Блаунт посмотрел на своего отца и снова улыбнулся. Для меня это стало откровением самых глубоких и прекрасных чувств человеческого сердца — я увидел, насколько сэр Джеймс был очарован этой первой улыбкой своего сына.

«Изменился ты, Джеймс, а не наш малыш», — сказала его жена. «Он всегда будет улыбаться такому счастливому лицу, как твое сегодня утром».

Я наслаждался этими прекрасными моментами, читая старую книгу и наблюдая за новорожденным ребенком, не чувствуя никаких угрызений совести, ведь мастер Фрик принес мне новости, которые значительно облегчили выполнение моей третьей задачи. Я не говорил ему, что именно предстоит сделать, считая несправедливым обременять его этой информацией, но, видимо, он сам догадался об этом, ведь он сообщил мне, что последние новости из Стоуна гласят о том, что герцог снова движется на юг на полной скорости, с намерением, если удастся, встать между принцем и Лондоном. Он также сказал мне, что Чарльз присоединился к Мюррею в Эшборне рано утром, и что их объединенные силы отправились в Дерби. Во всех этих важных вопросах он, как теперь очевидно, был полностью и точно осведомлен, и я выразил ему восхищение его тщательностью.

— Дела, дорогой Оливер, только дела. Как-то один великий человек древности сказал: «Знание — сила». Я немного расширяю это изречение, чтобы оно соответствовало современным временам. Вот и все.

— А как теперь звучит это изречение, сэр?

— Знание — это деньги, а деньги — это сила, — сказал он с сухой улыбкой.

Что касается менее важных, но более актуальных для меня вопросов, то он сообщил мне, что его человек, Дот Гибсон, доложила, что шпион Уир рано утром ускакал в направлении Стаффорда, в то время как сержант драгун все еще прятался в «Черном лебеде». Между ними происходили долгие консультации, словно они действовали согласованно.

Скорее всего, так и было. Примечательно то, что шпион видел меня и имел возможность доносить на меня, прежде чем мастер Фрик победил его. Поэтому можно предположить, что он в любом случае молчал бы обо мне — о человеке, против которого его свидетельства были неопровержимы. Сержант драгун, конечно, с радостью избавился бы от меня, желательно мертвым, но в качестве альтернативы — в тюрьме, однако возможность посадить меня туда была упущена. Как бы я ни старался, я не мог найти разумного объяснения их поведению.

Я попрощался с Грейнджем, уходя под настойчивым призывом вернуться как можно скорее. Мастер Фрик шел рядом со мной, пока мы не оказались вне досягаемости голосов людей у двери.

— Мы снова встретимся в Дерби, Оливер, — сказал он, протягивая руку.

— Это хорошие новости, сэр. Я буду там к шести часам вечера.

— Внимательно следи за сержантом. Он и его господин хотят поймать тебя, если смогут. У них против тебя серьезные претензии, парень.

— Претензии станут ещё серьёзнее, когда всё будет решено, сэр.

— У тебя будет шанс сразиться с ними, Оливер. Тебе понравится, и я не боюсь исхода. Но будь осторожен! Езжай посередине дороги и не спускай глаз с каждого куста. У Броктона под рукой полк отъявленных негодяев, и он на всё пойдёт, чтобы поймать тебя. А как насчёт денег?

— У меня их много, и ещё останется, — ответил я, — благодаря вашему щедрому займу.

— Это не заем, парень, а мой первый вклад в расходы… скажем, на безопасность твоего путешествия. Как тебе такое?

— Нет, сэр…

— Да, Оливер. Больше никаких слов. Моя ставка — десять процентов. Ты же оставил мне смехотворные два процента.

— Я не люблю шутить по поводу денег, сэр.

— Джон Фрик шутит по поводу денег? — сказал он, улыбаясь. — Не рассказывай об этом, когда вернёшься в город, Оливер, иначе ты разрушишь свою трудно завоёванную репутацию. Я отправил тебе шестьдесят гиней с лишним.

— Да, сэр.

— Что, если быть точным, составляет немногим меньше двух процентов от того, что ты сэкономил для меня, вырвав меня из грязных лап шайки Броктона. У меня в кармане была большая часть имущества его светлости. Иди уже, парень! Султан нетерпелив из-за моей медлительности. Ну же! Прощай!

— Прощайте, сэр! — воскликнул я искренне, сделав грациозный поклон со своей новой шляпой.

В три часа дня, проехав долгий путь без перерыва и без еды, я прибыл в небольшую деревушку, расположенную у главной дороги, ведущей через лес. Я остановился у гостиницы «Семь звезд». Мне нужно было представить отчет в шесть часов, и поскольку Дерби находился всего в пятнадцати милях, а дорога была хорошей, у меня и у Султана было достаточно времени, чтобы отдохнуть и восстановить силы.

Мне также были необходимы спокойствие и время, чтобы систематизировать свой отчет перед его представлением. Обширность полномочий, предоставленных мне, оставляла все на мое усмотрение, в результате чего я ничего не смог выяснить. Я действительно выполнил свои приказы: я доехал так далеко на запад от Дерби, что увидел знаменитые башни Личфилда, возвышающиеся в небе, словно три острия копий. Я также получил достоверные сведения о том, что войска герцога направляются на юг, получив приказ как можно скорее вернуться в свой первоначальный лагерь в Мерриден-Хит. Это полностью соответствовало информации, полученной от мастера Фрика; это была вся информация, которую мне удалось собрать.

Что касается новостей, которые принц хотел бы услышать больше всего, то таких новостей не было. Не было никаких сведений о подготовках к присоединению к нему, никаких сообщений о тех, кто открыто поддерживал бы его дело. Время, когда флаг Стюартов мог объединить людей под своим знаменем, уже прошло. Не было и никаких сильных эмоций в противоположном направлении — людям было просто все равно. Старые лозунги потеряли силу. Старые споры возобновились в мире, который уже забыл о них и не желал вспоминать. Это были Карл и его горцы против Джорджа и его полков; поскольку последние неизбежно победили, никому не было дела до происходящего. Странная, но точная правда заключается в том, что единственным признаком предстоящих событий стала группа из четырех порядочных людей среднего достатка, которые торговались с хозяином гостиницы за аренду кареты, чтобы поехать и посмотреть, как проходят марш горцев. Они очень стремились сэкономить по шиллингу, и казались совершенно равнодушными к происходящему.

Въехав во двор гостиницы, я крикнул хозяину, чтобы тот приготовил для меня лучший ужин. Пока он его готовил, я присматривал за тем, чтобы Султан был подготовлен к путешествию.

Я оставил его в спокойствии и удовлетворении и зашел внутрь, чтобы позаботиться о собственных нуждах.

Хотя гостиница находилась на дороге в Лондон, всего в пятнадцати милях от места событий, там царила тишина. От хозяина я узнал, что час назад мимо промчался курьер, направлявшийся на юг; с седла он кричал, что люди без одежды находятся всего в пяти милях от Дерби. Ранее в тот же день мимо проехала повозка, нагруженная платьями городских вельмож — «они едут в Лестер, чтобы их подправили», — объяснил хозяин, довольный собственной проницательностью.

Голодный путник, перед которым стоит вкусный ужин, обычно на время перестает обращать внимание на что-либо ещё. В гостиной я нашел двух мужчин; после вежливого приветствия, в ответ на которое один из них очень невежливо открыл глаза и рот, я сел есть, в полном удовлетворении от блюда, представленного передо мной.

По мере того как голод постепенно утихал под воздействием вкусного холодного стейка отличного качества, я начал проявлять больший интерес к этим двум мужчинам. На самом деле интерес к ним возник из-за начавшейся между ними ссоры; к тому времени, как я дошел до сыра, они, совершенно не обращая внимания на мое присутствие, продолжали ссориться. Ссора касалась недавней сделки с лошадью, и есть немного вещей, из-за которых мужчины могут ссориться так легко и так яростно. Простак, который ранее смотрел на меня с открытым ртом, был обманут своим компаньоном и поэтому был полон злобы.

Трудно было бы найти двух мужчин, более различающихся внешне. Простак был типичным крестьянином: высокий, крепкий мужчина с животом, который при сидении опускался почти до колен, с тройным подбородком и носом с выпуклым кончиком, по форме и цвету напоминающим перезрелую клубнику. Его компаньон был невысоким человеком, худощавым и стройным, с головой, похожей на голову феррета. Мы, крестьяне, хорошо знаем лондонцев. Много часов я провел под группой ив в конце дороги, наблюдая за путешественниками. Вероятно, именно поэтому у меня такой вкус к модной одежде для головы — вот эта шапка, ранее принадлежавшая Свифту Никсу, теперь аккуратно лежит на столе рядом со мной. Я бы поспорил против мрачной старой доильной шапки Джо Браггса, что этот маленький человек — лондонец.

Несмотря на свой маленький рост, его холодный, расчетливый гнев перевесил силы противника, который и так не очень умел излагать свою точку зрения.

— Хозяин меня знает, а также знает этого жеребца, — сказал маленький человек. — Вы знаете о лошадях меньше, чем пивовар из Майл-Энд. Приведите его сюда, пусть он сам решит. Полагаю, вы ездили на нем!

— Ради всего святого, зачем, по-вашему, я его купил, мистер Уикс? Чтобы на него смотреть?

— Судя по вам, я бы сказал, что вы купили его в подарок ребенку. Шестнадцать стоунов и шесть унций весом — и вы ездите на двухлетнем жеребце! Черт возьми, неудивительно, что он сбрасывает сиденья! Приведите хозяина, говорю вам!

Толстяк в ярости выбежал наружу и через минуту-две вернулся с хозяином и конюхом. Тогда спор стал еще более ожесточенным и забавным, чем когда-либо.

Наконец маленький человек, потеряв терпение, достал пистолет, на что толстяк отпрянул назад, крича: «Убийство!» Не обращая внимания, куда идет, он врезался в мой стол, прижав его к моему животу.

Я попытался встать, но было уже слишком поздно. Толстяк схватил меня за запястья, хозяин и конюх подбежали с другой стороны и прижали меня к стулу, а маленький человек приставил дуло пистолета к моему лбу.

— Добрый день, мистер Свифт Никс! — сказал он.

Думаю, моя печень приобрела цвет краски, но, хотя я и легко пугаюсь, я всегда слишком горд, чтобы это показать, из-за чего меня несправедливо считают храбрым человеком.

— Добрый день, мистер Слишком-быстрый Уикс! — ответил я.

— Что вы имеете в виду? — спросил он, явно смущенный.

— Я имею в виду, — сказал я, — что страсть к своей работе поглотила вас целиком.

— Что, черт возьми, он имеет в виду? — спросил он, обращаясь к присутствующим.

— Черт возьми, я не знаю, — ответил хозяин. — Я слышал, как священник говорил что-то подобное в церкви по воскресеньям. Он один из этих глупых ученых.

— Говорят же, что Свифт Никс — ученый, — мудро добавил постоялец.

— Нет времени на болтовню, — сказал я. — Немедленно отведите меня к судье. Таков закон, и вы это знаете. Предупреждаю: любая задержка будет опасной. Мой самоуверенный друг уже обвиняется в нападении, избиении, клевете, незаконном лишении свободы и кто знает ещё в чем. Боже мой, сэр, я прижму вас на суде! Немедленно отведите меня к ближайшему магистрату. Через час закон будет против вас.

Моя решимость сбила лондонца с толку; у него хватило разума понять опасность своих действий, но толстяк, тупой, как бык, подбадривал его.

— Это действительно Свифт Никс, мастер Уикс, — сказал он. — У него карманы полны пистолетов — четыре штуки; рост у него примерно шесть футов; он находится где-то здесь, его все знают; говорит, как джентльмен; черт возьми, я сам видел Свифта Никса в двух ярдах от себя — это его шляпа, иначе я голландец; я сразу узнал его, как только он вошел в комнату.

— Черт возьми эту шляпу! — воскликнул я, чувствуя себя крайне подавленным из-за этого улики против меня.

Маленький человек схватил шляпу и внимательно осмотрел её изнутри — чего я никогда не делал, так как всегда смотрел только на её внешнюю сторону.

— Вот оно! — торжествующе воскликнул он. — «С. Н. Его шляпа». Чего ещё вы хотите?

— Я хочу ближайшего магистрата, — крикнул я.

— Ну, мистер Уикс, — сказал толстяк, — он легко может получить то, что хочет. До дома судьи всего две мили.

— Судья с радостью отправится туда, — заметил хозяин. — Он такой дурак, что не может устоять перед желанием увидеть, как Свифт Никс будет казнен.

— Тогда он, скорее всего, внесет залог за мистера Уикса, — сказал я.
— Правда? — кисло спросил мистер Уикс.
— Если нет, — ответил я, — вы проведете ночь в тюрьме Лестера.
— Говорят, что Свифт Никс — редкий смельчак, — сказал конюх.
— Тогда они лгут, — сказал я.

Меня заковали в наручники и посадили на Султана; мои ноги были связаны веревкой под его брюхом. Затем мы отправились в путь. Весь поселок, который всего пять часов назад спокойно дремал вместе с горцами, радостно вышел на улицы, чтобы увидеть Свифта Никса. Хозяин оставил своих гостей, а конюх — своих лошадей, чтобы пойти с нами; к нам присоединилось как минимум двадцать жителей поселка, в основном женщины, и все это превратилось в настоящую процессию. Однажды или дважды мы встречали людей, которые спрашивали: «Что происходит?» А услышав ответ «Свифт Никс», они присоединялись к процессии и по пути слушали рассказы об драке в таверне. Мое пленение вызвало огромный интерес; они с наслаждением рассуждали передо мной о той участи, которая меня ждет, споря о наиболее подходящем месте для моей казни. Большинство считало, что это будет у Древнего дуба — там, как напоминали они мне пронзительными ругательствами, я убил бедного старика Бета из таверны за шиллинг и шесть пенсов. Было облегчением услышать, как хозяин кричит мистеру Уиксу: «Вот дом сэра!»

Мы подошли к красивому каменному дому древнего строения, у каждого крыла которого была башенка. Моя удача полностью иссякла: сэр еще не вернулся с охоты, ведь он выезжал с собаками каждый день, пока был след. Возможно, он уехал далеко, опоздал или его лошадь споткнулась; его старый слуга сказал, что невозможно предсказать, когда он вернется. Поэтому жителей поселка прогнали, как скот; Султана поставили в стойло, а нас пятерых разместили в большом зале. Хозяин и конюх остались снаружи, считая, что такому опасному злодею, как Свифт Никс, нужна крепкая охрана. Они посадили меня под большой камин и сели вокруг меня полукругом; у каждого в одной руке был заряженный пистолет, а в другой — кувшин с элем. Жена сэра вошла и встала в стороне, разглядывая меня; я видел, что она ужасно боялась меня, особенно с учетом того, что я был в наручниках и находился под охраной.

Прошел час за часом; вместе с ними уходила и моя последняя возможность попасть в Дерби до шести часов, когда должна была быть выполнена моя задача. Что подумает обо мне Маргарет? Ее явная гордость из-за того, что принц выбрал меня в качестве своего личного помощника, доставляла мне огромное удовольствие, а теперь я подвел его и расстроил ее. Эта мысль разозлила меня, и я бросил на своих похитителей такие злобные взгляды, какие только мог бы бросить любой разбойник на королевской дороге.

Наконец пришло спасение в лице младшего сына сquire’а — крепкого мальчика лет двенадцати, который ворвался сюда с удочкой в руках и подошел ко мне без малейшего страха. У него были проблемы с удочкой: при попытке поймать крупную рыбу сломался верхний сегмент удочки. После некоторых переговоров мне удалось освободить руки, и я принялся чинить удочку.

— Говорят, — насмешливо сказал я, — что Свифт Никс отлично умеет чинить рыбацкие удочки.

— Я никогда об этом не слышал, — ответил серьезный парень.

— Вы действительно Свифт Никс, сэр? — спросил мальчик, глядя на меня прямо своими чистыми, невинными глазами.

— Не больше, чем вы — Джонатан Уайлд или Престер Джон, сынок, — ответил я.

— Тогда кто вы? — настаивал он.

— Я простой человек, который чинит рыбацкие удочки. Я зарабатываю на жизнь, путешествуя по стране на хорошей лошади, с парой пистолетов в кобурах и еще парой в кармане. Я ищу мальчиков с сломанными удочками и чиню их — удочки, а не мальчиков, чтобы отец ничего не узнал, и удочка стала лучше, чем раньше. Насколько была большая та рыба?

— Очень большая! — сказал он, разведя руки на расстояние примерно двух футов.

— Главное преимущество, сынок, в том, что если вы позволите мне починить вашу удочку, то сможете отличить крупную рыбу от кита.

— Сэр, — гордо сказал он, — человек из рода Чартли никогда не лжет.

— Конечно, — сказал я, — трудно точно сказать, какой большой был рыба, когда его не поймали. Значит, ваше имя Чартли? Это Чартли-Тауэрс?

— Да, — ответил он, и в его голосе звучала юношеская гордость. — Мы — Чартли из Чартли-Тауэрса. Наш род ведет свое происхождение от Эдуарда III.

Был ли когда-нибудь человек столь удачлив, как я? Я оказался в такой западне, словно орех в щипцы для орехов. Чтобы доказать, что я не Свифт Никс, мне пришлось бы доказать, что я Оливер Уитман. Полицейский с Боу-стрит позаботился бы об этом, ведь как Свифт Никс я стоил для него пятидесяти гиней — такую сумму он бы без колебаний отдал за то, чтобы повесить половину жителей деревни. В любом случае я бы проиграл. Уберите эти повозки! Таковы были мои мысли, но теперь юношеская гордость спасла меня от опасности. Я очень обрадовался этому повороту событий и рассказал молодому Чартли обо всем, что произошло у меня с тем огромным фокстерьером.

Работа была почти закончена, когда снаружи послышался стук копыт; через минуту дверь распахнулась, и внутрь ворвалась стая лающих фокстерьеров, за ними — высокий, крепкий мужчина в сапогах и коричневой перуке.

— Ужин! Ужин! — крикнул он своей жене, которая вошла ему навстречу. — Лучшая охота в этом году, девушка! Тридцать миль, прежде чем он был пойман; собаки бежали на полной скорости на каждом шагу. Это была настоящая битва! В последний момент там были только я, священник и молодой Боб Элд из Сейфорда. Ужин, ужин, девушка! Я мог бы съесть целый дом. Эй, черт возьми! Что ты здесь делаешь, Джек Гратидж?

Этот вопрос был адресован хозяину дома, который спешил ему навстречу по коридору. Сквайр заставил собак замолчать с помощью своего охотничьего кнута, чтобы услышать ответ.

— Прошу вас, сударь, — сказал хозяин, — мы поймали Свифт Никса.

— Черт возьми! Не может быть!

— Может, — заявил хозяин.

— Ура! — воскликнул скипетр. — Это же отличные новости! Я должен тебе гинею за это, Джек.

Он подошел к камину, крича по дороге: «Покажите мне этого черного, проклятого негодяя! Я бы дополз до Лондона на руках и коленях, лишь бы увидеть, как его казнят».

Увидев, что я занят безобидной работой — чиню рыбацкую удочку его сына, а сам мальчик стоит на коленях и помогает мне, он принял мистера Уикса за разбойника и начал ругать его так сильно, будто хотел сломать дубовое дерево. Он был настолько разозлен, что прошло несколько минут, прежде чем ему удалось понять свою ошибку. К тому времени, когда он осознал, что человек, чинящий удочку, — это Свифт Никс, он уже выпустил всё порох и лишь смотрел на меня широко раскрытыми глазами.

— Полагаю, — очень вежливо сказал я, — раз уж вы были на охоте, то каштан все еще на плите.

— Черт возьми! — сказал он и рухнул в свое кресло.

В конце концов мы заключили договор, что вызвало большое негодование мистера Уикса, видевшего, как гинеи ускользают у него из рук. Скипетр тоже сначала был очень недоволен, ведь для него было крайне важно поймать Свифта Никса.

— Какая нам разница, кто там в Лондоне с короной на голове? — сказал он. — Лондонцы не заботятся о нас, а мы — о них. Но Свифт Никс — другое дело. Мы хотим, чтобы его повесили. Здесь нет ни одного разумного человека, который бы беспокоился о вашей политике, кроме как во время выборов, когда политика означает полный живот пива и горсть гиней для каждого проклятого ремесленника и маслодела в Лестере. Но вы или этот проклятый негодяй Свифт Никс, если это не он, заставляете нас ночами потеть от страха. К черту вашу политику! Повесьте мне Свифта Никса!

Условия нашего договора были таковы: я должен был спокойно провести ночь, дав слово не пытаться сбежать или причинить кому-либо вред. Тем временем, за мой собственный счет, должен был быть отправлен гонец, чтобы привести Нэнс Лоузли и ее отца, чтобы они дали показания в мою пользу.

«Дорогая Нэнси, — написал я ей, — я в огромной опасности: человек с красным носом утверждает, что я — Свифт Никс. Я хочу, чтобы ты и твой отец приехали и доказали, что он идиот. Если вы этого не сделаете, меня повесят на виселице в месте под названием Копт-Оук, а я терпеть не могу виселицы — там холодно и пронизывающий ветер. Поэтому приезжайте немедленно, моя храбрая Нэнси! Твой друг, О. У.»

Я позвал конюха и объяснил ему, как добраться до дома Джоба Лаузли. Он сел на лошадь из конюшен сquire’а и отправился в путь. Как бы быстро он ни выполнил свою миссию, пройдёт ещё много часов, прежде чем он сможет вернуться. Поэтому я решил провести ночь там.

У сquire’а не было ничего оригинального в способах проведения ночи. Священник, который присутствовал при смерти и во время урегулирования моей ситуации занимался делами в конюшнях, теперь присоединился к нам за ужином. Он недавно вернулся из Кембриджа, где, по-видимому, основными книгами считались «Книга о подковах» Брэкена и «Болезни лошадей» Гибсона; для досуга читали «Уист» Хойла. Он был плохим всадником, любил ругаться и много пить. После того как дружелюбный епископ, как он сам это называл, «дважды его обидел», сquire отправил его в соседнюю парришу, где он должен был зарабатывать триста фунтов в год, чтобы собаки и охотники сquire’а, а также браконьеры на его землях могли пользоваться его службами. Однако у него хватило разума покупать хорошие проповеди. «В любом случае женщины говорят, что они хорошие», — объяснил сquire. «А я сам не могу судить, ведь Джо — разумный парень и всегда замолкает, как только я просыпаюсь».

С нами были также служитель из Боу-Стрит, мистер Уикс, и мелкий полицейский с красным носом по имени Пинки Йейтс. Я ел мало и пил ещё меньше, но остальные быстро опустошали бутылки и вскоре опьянели. Один напиток, который охотники пили с большим энтузиазмом, я, ради своего желудка, настоял на том, чтобы его не трогали, хотя представители закона выпили свою долю, как настоящие герои, и, не сомневаюсь, думали, что в этот раз они беседуют с богами. Всё происходило следующим образом: священник достал из кармана ногу лисы, которую они убили в тот день; она была вонючей, грязной и в крови, но он её выжал и перемешал.

В бокале с четырьмя ручками красного вина. В этом зловещем напитке скирр сполна выпил тост охотника:

— Лошади готовы. Собаки в форме. Земля неподвижна, а лисиц — в изобилии.

Затем священник запел песню за которую его следовало бы посадить в тюрьму; после этого мистер Уикс, имея при себе три пустые бутылки и три ножа в знак предстоящей казни, подробно рассказал нам о казни знаменитого капитана Сак Энсора, который десять минут бился и извивался, прежде чем его самого забрали.

На следующее утро в пять часов мой посланник вернулся вместе с Нэнс Лоузли и её отцом. Я заснул в кресле скиррра у камина в зале; рядом стояли страстные охотники на воров, которые постоянно ходили туда-сюда, словно стражники, охраняющие меня — ведь пятьдесят гиней действительно стоили такой охраны. Повар служил у двери, очень стремясь завоевать корону, которую я ему обещал. Шум, который он производил, отпирая дверь, разбудил меня; мое сердце согрелось, когда я увидел Нэнс, стоящую робко прямо в дверном проеме, держа отца за руку; как только она увидела меня, она отпустила его руку и подбежала ко мне.

— Вы же знали, что я приду, сэр, не так ли? — сказала она, обращаясь ко мне скорее своим прекрасным, тревожным лицом, чем словами.

— Конечно, дорогая! — ответил я немедленно.

— Спасибо, сэр! — сказала она, явно почувствовав облегчение. Если бы в моих словах или выражении лица появилась хоть малейшая тень сомнения, она бы разрыдалась.

— Не будь глупышкой, дорогая, — сказал я. — Садись и согрейся! Как твой отец? Большое спасибо вам обоим.

— Мы ехали очень быстро, чтобы добраться сюда, сэр. Ваш человек не добрался до нашего дома до одиннадцати, а мы отправились в путь еще до половины двенадцатого. Нэнс чуть не умерла от усталости. Да, это правда.

— Твоя Нэнс — прелесть, — сказал я, гладя её растрепанные волосы.

По моей просьбе, подкрепленной обещанием превратить корону в полгинеи, дворецкий принес им завтрак. К счастью, сэр и священник должны были отправиться на охоту на уток в десяти милях отсюда в семь часов, поэтому они встали рано. Моя проблема быстро решилась. Сэр величественно сидел в своем кресле, а Нэнс и её отец рассказали свою историю точно так же, как я уже рассказывал её им ранее. Это оправдало меня, а ловцов воров вывело из себя — они выглядели крайне смущёнными и расстроенными; они были очень рады, когда я, чтобы избежать неловких вопросов, великодушно принял их извинения.

— Я понял, что вы не Свифт Никс, — сказал сэр, — когда увидел, как вы чините рыбацкую удочку моего сына. Чёрт возьми, мы всё равно его поймаем.

Он пригласил меня присоединиться к нему за завтраком, где мы впервые остались наедине.

— Это в огонь или в борт? — значительно спросил он.

Я был к этому готов: остановив нож на полпути между тарелкой и куском ветчины, который я нарезал, я с видом удивления спросил: «Что — в огонь или в борт?»

— Каштан, — ответил он.

— Каштан! — воскликнул я.

— Ну что ж… Я не виню вас за осторожность, сэр. Сэр Джеймс Блаунт уже расспрашивал меня, и я знаю, что вы знаете мой ответ. Для меня не имеет значения, будет ли это в огне или в борту; я бы не пропустил сегодняшнюю охоту на уток ради этого.

— Надеюсь, там будет много птиц, и они будут крепко летать, — сказал я.

Этим закончилась вся беседа между нами о том важном событии, которое так странно свело нас вместе. Он, сэр, владелец полудюжины деревень, отправился на охоту на уток, в то время как судьба Англии решалась прямо у его порога.

Во второй раз Нэнс шла рядом со мной, чтобы попрощаться со мной.

— Нэнс, милая девушка, — сказал я, подняв Султана, — ты знаешь то грязное маленькое пивное заведение недалеко от твоего дома?

— Там, где живет женщина-художница, сэр?

— Именно там! Там прячется Свифт Никс. Вернись и скажи судье, что можешь найти для него Свифта Никса, и они наполнят твой кошелек гинеями. Разве ты не поцелуешь меня за кошелек, полный гиней?

— Нет, сэр, — решительно ответила она.

— Тогда поцелуй меня, Нэнс, ведь, хотя мы больше никогда не встретимся, мы помогали друг другу, когда встречались.

Она поставила свою ногу на мою, я поднял её на руки и поцеловал её красные юные губы и слезливые щеки.

— Прощай, Нэнс!

— Прощайте, сэр. Да благословит вас Бог!

На повороте дороги я обернулся, чтобы ещё раз на неё посмотреть. Она стояла там, смотрела вслед мне и махала своей шляпкой на прощание. Я снял шляпу и помахал в ответ, а затем она исчезла из виду.

— Она хорошая девушка, Нэнс, — сказал я вслух, — а ты, проклятье, виновник всех моих бед, — это я сказал своей новой шляпе. Моя тщеславность стоила мне дорого. Что скажет принц о моем провале? Что скажет Маргарет? В её глазах снова появятся вопросы, а на лице — тень сомнения.

— Проклятье тебе! — снова сказал я шляпе, а затем резким сильным движением руки отправил её кувырком в ручей.

Султан показал свою скорость. По моим часам он пробежал десять миль за пятьдесят минут, при точном отсчёте времени от одного маяка до другого.

Наконец показалась широкая река Трент; я проскочил по мосту в Сваркстоне, но на другом берегу меня остановила группа воинов из Хайленда. Однако у меня всё ещё была удача: среди них оказался Дональд. Когда он объяснил, кто я такой, командир разрешил мне пройти.

Дональд шёл рядом со мной полмили, рассказывая все новости. Принц провёл всю ночь в Дерби, в доме графа Эксетера. Ночью среди вождей царили слухи и споры; на утро было назначено военное собрание, и никто не знал, в чём будет дело. В городе происходило много событий, а он, Дональд, стоял на страже у жилища принца.

— Она им всыпала, как я и говорил, — сказал он. — Боже, это было потрясающее зрелище — видеть её и прекрасную Маклахлан, как они скользят по танцполу. Они были похожи на двух золотых орлов, летящих в небе над холмом под светом солнца. Боже, они действительно прекрасная пара. Поздравляю их!

— Прощай, Дональд! Я поеду дальше. Проклятые Свифт-Никс! — воскликнул я и сильно толкнул Султана в бок, отчего тот помчался вперёд, как стрела из лука. Я сразу же пожалел об этом, но уже не мог сдерживаться.

ГЛАВА XX
Совет в Дерби

Было облегчением оказаться на переполненных улицах города, где было невозможно размышлять, а крепкие ругательства становились необходимостью. Даже с их помощью Султану не удалось пробраться дальше — он споткнулся о двух жителей Хайленда, одних из тех, кто принадлежал к кланам Маклахланов и Макдональдов и ссорился из-за мастерской ножей на углу улицы Бэг. Как это принято у них, они тут же прекратили ссору, чтобы объединиться против общего врага, но как только один из Маклахланов узнал меня как друга, они снова начали сражаться с ещё большим энтузиазмом. Я видел, как они борются, когда свернул на рыночную площадь.

Наш скромный запас пушек был собран здесь вместе с всеми принадлежностями к ним. Я пробирался сквозь них к противоположной стороне площади, где стоял Эксетер-Хаус; я был уже совсем близко к нему, когда выскочил полковник — без шляпы, полный решимости, и подошёл ко мне.

— Ты, маленький негодяй! Что случилось? — спросил он.

— Я потерял шляпу, сэр, — ответил я.

— Потерял… Чёрт возьми! Я ещё заставлю тебя предстать перед военным трибуналом, прежде чем закончу с тобой. Идём! Привяжи его к хвосту того фургона и идём со мной. Принц видел тебя из окна. Тише, красавица! Идём, Нолл! Представь себе: такой большой город, а здесь нет ни капли страсбургского вина!

Я поспешил за ним через холл и вверх по лестнице. Без сомнения, что-то важное происходило, ведь холл и лестница были заполнены группами лидеров Хайленда; среди них, немного в стороне, я увидел Мюррея и Огилви. Полковник не обращал внимания на любопытные взгляды, брошенные на нас, особенно на меня, а после короткой беседы с дежурным начальником без церемоний провёл меня к нему.

Чарльз ходил туда-сюда недалеко от камина, но остановился, когда я поклонился ему.

— Вы меня подвели! — горько сказал он.

— Я точно выполнил приказы Вашего Королевского Высочества, однако, к моему глубокому сожалению, не в срок; каждый час опоздания я провёл в заключении. Следуя вашим указаниям, сэр, я даже добрался до подножия эшафота.

Я говорил тихо, но чётко, ибо не хотел быть обвинённым несправедливо, нет, даже принцом. Он понял мои слова и щедро ответил: «Я знал, что вы так поступите, мастер Уитман, если потребуется».

Роскошная комната с панелями, в которой мы находились, была обставлена длинным столом и множеством стульев. У головы стола какой-то неприятного вида человек усердно писал. У окна стояли ещё двое мужчин и серьёзно беседовали; как я узнал позже, это были ирландцы — сэр Томас Шеридан и полковник О’Салливан.

— Оставьте свои записи, господин секретарь, и подойдите сюда. И вы тоже, господа! — сказал Чарльз.

Так, пока принц сидел у камина, а четверо лидеров стояли позади него, я встал и рассказал свою историю, опустив всё то, что с их точки зрения было бессмысленно. Как я и ожидал, его реакция была очевидна. Я действительно вернулся с пустыми руками. Но он взял себя в руки и легкомысленно сказал: «Ну что ж, господа, если люди из Мидлендса не на моей стороне, то они точно не против меня».

— Это сильный аргумент в вашу пользу, сэр, — сказал О’Салливан.

— Когда я побью герцога и доберусь до Лондона, — сказал Чарльз, сразу оживляясь от любой капли утешения, — они соберутся вокруг меня, как осы вокруг улья. Прошлой ночью у меня не было шансов, но мастер Уитман помог мне принять решение. Я поеду в Лондон в горном костюме».

— Я восхищаюсь решением Вашего Королевского Высочества, — сказал хитрый секретарь. — Это заслуженная похвала вашим храбрым воинам. Позже он предал их, тем самым способствуя казни некоторых из лучших из них.

— А теперь ваше письмо маркизу, — сказал Чарльз, подходя к бумагам секретаря. — Есть время его просмотреть, прежде чем прибудут Мюррей и его сторонники. О’Салливан тихо подошел к одному из окон, выходящих на площадь, и мы последовали за ним.

— Боже мой, полковник, — сказал он. — Если мы продолжим, все кончено.

— Да, — ответил полковник, постукивая по своей коробке. — Черт возьми, Оливер! Лучше бы я нюхал стружку.

— Но если принц хочет продолжать, я его поддержу, — добавил О’Салливан.

— Я тоже, — сказал сэр Томас.

— Я тоже, — эхом отозвался полковник, — но, черт возьми, я скажу ему всю правду о военной стороне ситуации. Это мой долг как солдата, так же как и другой долг. У меня нет никаких возражений против смерти, но я не хочу, чтобы моя репутация погибла вместе со мной. Всего лучшего, что можно сказать о такой работе, Оливер, это то, что она лучше, чем ничего.

— Именно об этом я и думал, сэр, — сказал я с такой же серьезностью, — о своей старой шляпе.

— Ты сохраняешь эту историю для Маргарет, мальчишка, но она обязательно расскажет мне. Я не ложился спать до двух часов ночи, слушая, как она болтает о скорой свадьбе, о стенах Трои, о ветчине и яйцах. Она чуть не свела меня с ума своим болтовней, и не поцеловала меня на ночь, пока я не сказал ей в семнадцатый раз, что не нужно беспокоиться о тебе. Семнадцать раз, — он сильно втянул носом воздух и весело блеснул глазами, — я их посчитал.

Это была явная чушь, но мне было больно.

— Очень мило с ее стороны, сэр, — сказал я наконец.

— Хмф! — сказал он и повернулся, чтобы поговорить с ирландцами. Я внимательно наблюдал за площадью внизу, надеясь увидеть Маргарет, не обращая внимания на оживлённые разговоры рядом со мной. Князья и владения, походы и битвы — всё это не имело для меня значения, пока я стоял там, борясь за контроль над собой.

Колонел отвлёк меня от этих заблуждающих мыслей: он схватил меня за руку и прошептал: «Они идут, Оливер».

Я посмотрел на дверь и увидел, как в комнату входят вожди под предводительством Мюррея; самые важные из них шли сразу за ним, а остальные — по степени значимости, пока комната полностью не заполнилась людьми. Чарльз продолжал беседовать с секретарём, пока все расставлялись по своему рангу в совете; однако герцог Пертский с удовольствием занял место у камина среди менее важных лиц. Сэр Томас Шеридан и полковник О’Салливан покинули нас и сели ближе к принцу. Когда они это сделали, и пока ещё царила суматоха при устраивании всех на места, я прошептал колонелу: «Не пора ли мне уйти, сэр?»

— Я бы советовал отправиться в Лондон, — сказал он, улыбаясь мне глазами, хотя его лицо оставалось неподвижным, как у деревянной статуи. — И первым делом, Оливер, мы с тобой совершим отчаянную атаку на табачника. Чёрт! В Лондоне целые повозки страсбургского табака!

— А что, если я сейчас же отправлюсь и выберу себе одного-двух лучших?

— Лучше оставайся на месте, парень, — ответил он. — Ты здесь по праву: во-первых, потому что принц позвал тебя сюда и не отослал, а ты никогда не покидаешь присутствие королевской семьи, пока она сама тебя не выгонит; во-вторых... — он сделал паузу, чтобы взять щепотку табака, от которой у меня чуть крыша не поехала, — ...потому что у тебя не может быть меньше здравого смысла, чем у некоторых из этих болтуунов. Военный совет! Толпа парламентариев!

Таким образом, благодаря Свифту Никсу, я оказался присутствующим на великом совете, который должен был решить судьбу Стюартов. Я пристроился за спиной колонела, чтобы время от времени украдкой заглядывать на Маргарет. Буквально в последний момент, когда Чарльз собирался начать, дверь снова открылась, и вошёл Маклаклан, красный от спешки. Это заставило меня...

Я стиснул зубы, чтобы увидеть его, ведь я знал, почему он так возбуждён. Он крутился рядом с Маргарет и потому потерял счёт времени. Затем я перестал стискивать зубы и начал улыбаться. Что же подумает Маргарет о мужчине, который пренебрегает своими обязанностями солдата ради того, чтобы висеть у неё на поясе!

Его Королевское Высочество, как это было у него в привычке, открыл совет, изложив собственное мнение.

«Я созвал вас, господа, — сказал он, — чтобы обсудить наш следующий шаг. Вопрос в том: следует ли нам двигаться на запад, разделить армию герцога пополам и таким образом победить его, или же следует воспользоваться тем, что мы находимся ближе к Лондону, чем он, и двигаться дальше, чтобы захватить столицу? Я решительно выступаю за второй план».

«Чёрт возьми, сэр! Прекрасно сказано!» — прошептал полковник. И действительно, это было сказано настолько хорошо, что главнокомандующие посмотрели друг на друга с отчаянием, ведь это совсем не был вариант, который они имели в виду. Как только это стало ясно, они поняли, что речь идёт не о выборе между югом и западом, а о гораздо более важном выборе между югом и севером. Несколько минут слышались шёпоты на гэльском языке, которые принц, по крайней мере, не понимал, если только речь не шла о словах. Затем лорд Джордж Мюррей встал, глубоко поклонился принцу и начал отстаивать точку зрения главнокомандующих.

«Герцог Камберленд в ту ночь находился в Стаффорде с армией из десяти тысяч пехотинцев и двух тысяч кавалеристов, — сказал он. — Мистер Уэйд двигался быстро по восточной дороге и мог легко оказаться между армией Его Королевского Высочества и Шотландией. У них были достоверные сведения о том, что армия расположилась к северу от Лондона. Если они двинутся на Лондон, у них будут две армии сзади и одна спереди, и, как бы высоко он ни ценил храбрость и мощь армии, которой ему выпала честь командовать под началом Его Королевского Высочества, бессмысленно думать, что они смогут победить три армии, каждая из которых в два раза численнее их собственной. Ни одно из преимуществ, на которые они рассчитывали, соглашаясь вторгнуться в Англию, не материализовалось. Они не получили значительного подкрепления от английских якобитов; население не было дружелюбным, а было постоянно враждебным и нейтральным, и при любой возможности открыто враждебно настроено; обещанное французское вторжение даже не было предпринято. Шотландия…»

Он уже выиграл для Его Величества и мог, да и должен был сохранить это для него. Для этого им требовалось вернуться как можно скорее и с неослабленными силами. По всем этим причинам он и те, за кого он говорил, умоляли Его Королевское Высочество вернуться туда и укрепить свои войска для новой попытки в более благоприятных условиях.

Его светлость говорил спокойно, без внешних проявлений эмоций; лишь по мере того, как его речь становилась все более откровенной, его голос становился все более настойчивым, поскольку он видел явное нетерпение и растущий гнев Карла. Принц не обращал никакого внимания на аргументы своего главного военного советника, а вместо этого с жадностью оглядывал присутствующих, особенно лорда Перта, который явно был польщен этим молчаливым призывом. Полковник, который замечал всю эту сцену, разозлился из-за равнодушия принца к военной власти и прошептал: «Молодец, Джорди Мюррей! Просто великолепно!»

Закончив речь, принц ударил кулаком по столу и сказал: «Я за то, чтобы двинуться на Лондон».

Однако было ясно, что почти все командиры были против него. Мюррей явно был прав, а его военные навыки и опыт придавали ему большой авторитет. Пока еще не было открытых возражений против принца; была лишь явная решимость не поддаваться на его уговоры или угрозы.

«Почему бы нам не продолжить?» — страстно спросил принц. «Мы здесь, хозяева сердца Англии. Один быстрый и смелый шаг — и Лондон будет наш. Все в наших руках».

«Все в наших руках?» — воскликнул крутой и упрямый вождь Макдональд из Гленко. «Игра окончена, сэр, благодаря этим англичанам, пьющим пиво, друзьям вашего дома, которые являются якобитами лишь у уютного камина с чашками в руках».

«Они просто ждут знака победы», — сказал Карл.

«Ждут, пока мы сделаем всю работу», — горько сказал Гленко, — «а потом с радостью заберут себе всю добычу. Мы можем вернуться в Шотландию, когда захотим, как только отдадим им Лондон!»

Из уст вождей раздалось согласное рычание, но снова воцарилась тишина, когда почтенный Таллибардин, слишком страдавший от подагры, чтобы стоять, взял слово. Он говорил как человек, состарившийся, уставший и обедневший от служения изгнанному дому. По его словам, условия успеха всегда были одинаковыми: сторонники Его Величества в Хайленде никогда не могли рассчитывать на что-то большее, чем просто центр, вокруг которого могли собираться истинные источники силы — английская поддержка и французская помощь; но эти источники уже отказали им, как и в ’15 году. «Я не осмеливаюсь, — заключил он, — повышать голос, призывая людей идти на риски, которые я сам слишком слаб, чтобы разделить».

Чарльз отчаянно сопротивлялся, но это было бесполезно. Один за другим вожди высказывали свое мнение, потом повторяли его снова и снова. Маклахлан переместился с места у двери в угол у камина и, немного попросовещавшись с герцогом Перта, неуверенно высказался за возвращение. Он совсем не был хорошим оратором: ему было не по себе, и, очевидно, он пытался что-то придумать. Однако благодаря своему уму ему удалось найти новую линию аргументации.

«Тогда, сэр, — сказал он, — есть еще великий порт Глазго, который можно захватить. Там больше денег, чем в любом другом городе Шотландии, и эти деньги, как государственные, так и частные, позволят вам сформировать большую армию к весне».

«Любой порт во время шторма», — проворчал принц, сердито глядя на него.

Будучи Стюартом, Чарльз не понимал, что каждый из этих вождей был своего рода королем в малом масштабе, привыкшим к полной независимости в действиях. В нем были странные противоречия: он был таким же неуклюжим и некомпетентным в общении с толпой, как и уверенным и блестящим в общении с одним человеком.

Напряжение нарастало. Один из вождей встал и начал упрекать принца, словно мастер, критикующий ученика. Он был почти таким же высоким и худым, как один из костылей Джейн, имел высокие, выступающие скулы и челюсти, которые с щелчком закрывались в конце фраз, словно капкан для крыс.

— Я за то, чтобы вернуться, пока путь позади нас ещё открыт, — сказал он. — Если мы этого не сделаем, и я вернусь в конце концов, что будет ужасно, то у меня останется всего лишь дюжина людей, а Кэмбеллы, прокляты будут все они, будут следовать за мной до конца моих дней.

— Вы правы, Строуан, — сказал мой лорд Огилви. — Нас слишком мало для такой работы, но немного торфа хватит, чтобы сварить небольшой котелок. Давайте вернёмся и соберём людей из Глазго. Вот мой совет, сэр!

На мой взгляд, принц совершил фатальную ошибку. Сначала он пытался решать всё силой своего королевского авторитета. Это всегда был его план на советах, и пока всё шло хорошо, он срабатывал, поскольку вожди, надеясь на окончательную победу, не хотели рисковать его недовольством, выступая против него. Теперь же, оказавшись в трудном положении, этот самодовольный человек больше не хотел бороться и усугубил ситуацию, обратившись за мнением к ирландцу О’Салливану. Тот кратко высказался за продолжение пути.

Одна история может оставаться актуальной, пока не расскажут другую. У О’Салливана была великая репутация мастера нерегулярных методов боя, которые необходимы армии, состоящей, как наша, из неподготовленных людей, не оснащённых согласно правилам и требованиям военного дела. Но мой лорд Джордж Мюррей был готов к нему.

— Как бы велика ни была репутация полковника О’Салливана, сэр, — мягко сказал он, — у нас есть ещё один выдающийся солдат — полковник Уэйнфлет. Его мнение было бы полезно, сэр.

— Да, конечно, — с энтузиазмом ответил принц.

— Что касается меня, сэр, — сказал полковник, держа в руке табакерку, так как его удивил звук, исходящий из её отверстия, — я готов продолжать путь. Я пришёл служить вашему королевскому высочеству, и я служу своему командиру так, как он решает, а не так, как хотел бы сам. Но когда вы спрашиваете меня о военных перспективах продолжения пути, я честно отвечаю, как это и подобает опытному солдату, приглашённому на совет высказать своё мнение: бесполезно ожидать, что нынешние силы смогут добраться до Лондона. Чем ближе вы к Лондону, сэр, тем более непригодной становится местность, в которой ваша армия не сможет успешно действовать.

Марш будет происходить по дорогам, окруженным живыми изгородями, и через множество укрепленных городов и деревень. Ваши короткие, мощные атаки будут невозможны. Англичане в целом хорошо сражаются, нет людей лучше их; мы не можем рассчитывать на то, что все они бросятся в бегство от одного лишь крика горцев. К тому же местность на их стороне, а Лондон — позади них, служа источником постоянных подкреплений. В таких условиях мы будем полностью уничтожены. Ваше Королевское Высочество желает продолжать, и поэтому я готов продолжать, но ваше Королевское Высочество не сможет захватить Лондон с имеющимися у вас силами.

Он закончил и с энтузиазмом взял свой табак, убедившись, что он ещё не истек, затем с большим спокойствием передал мне коробку.

Всего они спорили и разговаривали три часа; я сильно устал от всего этого и проводил время, глядя в окно в поисках Маргарет. Не было смысла записывать то, что ещё говорилось. Действительно, новых тем не возникало до тех пор, пока принц решительно не высказался за направление в Уэльс, где, как предполагалось, его сторонники были очень сильны.

Это привело к новой серии выступлений, все они были посвящены одной теме — необходимости возвращения в Шотландию.

Герцог Пертский до сих пор молчал. Он стоял у камина, рядом с огнем, которого ему очень нужно было из-за его худобы и слабости. По мере продолжения дебатов он переводил взгляд с одного оратора на другого и мягко тер затылок о панели, словно пытаясь стимулировать мысли. Выступление полковника Уэйнфлета явно произвело на него сильное впечатление; я видел, что он принимает решение, ведь он продолжал тереть затылок, но не обращал внимания на споры о проекте в Уэльс. Буря утихла — она сама собой прекратилась. Все, что можно было сказать, уже было сказано бесчисленное количество раз.

«Я за то, чтобы немедленно вернуться», — объявил он громким голосом.

Мне было очень жаль принца. В своем воображении он видел себя во дворце своих предков, с народом, раскаявшимся, у его ног. Он не знал Англии — ни один Стюарт этого не знал — иначе он бы понял, что волна рыцарства, которая принесла его так далеко, неизбежно иссякнет среди равнодушных англичан, как волна иссякает на равнодушном песке. Однако…

Было трудно вернуться назад, трудно было понимать, что он сделал гораздо больше, чем его дед в 89 году или отец в 15 году, — и всё это напрасно. Его достижения гордо возвышались в сердце Англии, над могилой его дела.

Но он умер как герой. «Лучше уж лежать на двадцати футах под землей, — кричал он, — чем возвращаться!»

Махнув рукой, он отпустил Совет.

«Выйдите и присмотрите за Султаном, — прошептал полковник. — Я адъютант принца и не могу пойти. Отведите его в „Лысого оленя“ в Иронгейте, справа от площади. Там вы найдёте Маргарет и мистера Фрика».

Я пробирался в конце процессии, когда секретарь, по указанию принца, подошёл ко мне; его хитрые глаза скользили по уходящим лидерам. Он положил руку мне на плечо, от чего у меня появилось тревожное ощущение, и сказал: «Его Королевское Высочество хотел бы поговорить с вами, сэр».

Он снова отошёл, а я остался позади него, размышляя, насколько сильным может быть удар ногой. Я стоял неподвижно перед принцем, который, однако, обратился к полковнику:

«Ваша речь стала для меня сильным ударом, полковник. Нет, не возражайте! Вы выполнили свой солдатский долг передо мной в Совете, как и сделаете это в бою. Больше я ничего не прошу».

«И я сделаю не меньше, сэр», — ответил полковник.

«Что ж, дайте мне немного табаку, и я попрошу вашего совета по ещё одному военному вопросу».

Это был прямой путь к сердцу полковника: табак и разговоры о военном деле были для него двумя главными радостями жизни.

Чарльз задумчиво взял свой табакерку, а затем спросил: «Как лучше всего бороться с крупными силами врага, имея меньшие войска?»

«Разделите их и уничтожьте по частям, сэр».

— Что скажешь на это, Том Шеридан? — спросил Карл.

— Даже оракул Дельфийский не смог бы выразиться лучше, сэр, — ответил сэр Томас.

— Проклятый твой оракул Дельфийский, старый негодяй! — воскликнул принц в прекрасном настроении. — Это же крошка от заплесневелого хлеба знаний, который ты раньше заставлял меня глотать. От этого у мастера Уитмана даже мурашки по коже. Единственное преимущество того, что я принц, заключается в том, что этот старик Том никогда не осмеливался избивать меня за то, что я глотал его чушь.

— Мастер Уитман знает латынь достаточно хорошо, чтобы обеспечить нескольких епископов, сэр, — сказал полковник.

— Да ну его! — восхищенно сказал Карл. — Он пригодится, чтобы написать письмо Его Святейшеству.

— Это не так уж и плохо, сэр, — сказал я, радый возможности что-то сказать, ведь меня глубоко задели слова, напомнившие о том, как я проверял знания Джека по классике в записях Олд Комфита.

— Возвращаясь к совету полковника, — сказал Карл. — Я разделил их на группы, и теперь собираюсь подробно их разобрать. Мы не вернемся, господа, если смогу этого избежать. Мастер Уитман, — и здесь он естественно и без притворства принял принципиальный тон, — мы назначаем вас нашим помощником адъютанта и желаем, чтобы вы находились рядом с нами днем под непосредственным руководством нашего замечательного друга, полковника Уэйнфлета.

По знаку полковника, значение которого мне посчастливилось понять, я упал на колени перед принцем.

— Спасибо, мастер Уитман, — сказал Карл своим обычным прямолинейным тоном, когда я встал. — Вы стоите сотни таких, как молодой Маклахлан.

Я покраснел: от похвалы и от мысли о том, сколько же я стою среди этих людей.

Затем меня тщательно расспрашивали о местности к югу от Стаффорда и Дерби. После долгих консультаций принц отпустил меня, любезно пригласив присоединиться к королевской компании за ужином, и с хитрой улыбкой пообещал, что компания мне понравится.

Я и полковник ушли. В коридоре он поручил мне присматривать за одним из слуг двора и сам пошел заняться делами султана.

Мой новый знакомый был пожилым человеком с серьезным, суровым видом; его облик подчеркивала строгая черная униформа и аккуратная парика. Он проводил меня в спальню и позаботился о моем комфорте.

— Уильям, или как вас там зовут? — начал я.

— Меня зовут Уильям, сэр, — ответил он.

— Разве я похож на помощника адъютанта принца?

Он внимательно осмотрел меня — от грязных ботинок до лысой головы — а затем торжественно сказал: «Нет, сэр!»

— Уильям, — сказал я, — но я именно такой и есть.

— Да, сэр, — ответил он.

— Следовательно, это и есть ваш шанс, Уильям.

— Да, сэр, — сказал он.

— Уильям, — продолжил я уговорительно, — думаю, зная этот дом так хорошо, как вы, вы сможете сделать так, чтобы я выглядел как помощник адъютанта принца. Это сложная задача, Уильям, но вы справитесь. Я вижу это по вашим глазам. В силу полномочий, присущих помощнику адъютанта принца, мы уполномочиваем вас делать все необходимое для достижения нашей цели. А когда ваша работа будет завершена, вы, как странное совпадение, найдете пять гиней под тем свечником. Жизнь, Уильям, полна совпадений.

— Да, сэр.

— Но здесь не столько гиней, Уильям, сколько следовало бы. Приступай к работе!

Вместо того чтобы уйти, он остался стоять на месте, аккуратно мыл руки воображаемым мылом и водой и наконец сказал: «Конечно же, сэр, вы очень разозлитесь, если я не выполню ваш приказ».

— Да, разозлюсь, Уильям, — ответил я, намыливая подбородок.

— Могу предположить, сэр, что вы прострелите мне голову, если я этого не сделаю.

— Прострелю тебе… О, понимаю! Конечно! — сказал я, перейдя от удивления к пониманию.

Тихий юмор этого человека был приятен. Я достал из кармана пистолет и серьезно добавил: «Уильям, если через полчаса я не стану по внешнему виду, как и по факту, помощником адъютанта принца, я прострелю тебе голову. А теперь убирайся, пока я принимаю ванну!»

— Спасибо, сэр. Теперь все будет в порядке. Мой господин, можно сказать, примерно такого же роста, как и вы.

Уильям был художником и обеспечил меня одеждой с безупречным вкусом. Было там десятки нарядов, которые сделали бы из меня пошляка, но он поступил мудро, превратив скромного молодого крестьянина в скромного молодого джентльмена; и нет более сложной задачи, как я часто замечал с тех пор.

— Сэр, — сказал он наконец, отступив на несколько шагов, чтобы лучше меня рассмотреть, — у любого другого человека я бы осудил упрямство — простите мою прямоту, сэр — который отказывается носить парик, но общий результат, целостный образ, как бы сказал мой господин, приятен.

— Уильям, — ответил я, — ты ошибаешься из-за незнания — прости мою прямоту, Уильям. Лучший из жителей Хэньярдс, кто когда-либо жил, предпочёл бы сгореть на костре, чем носить парик. Я сделал большинство тех вещей, ради которых он бы сгорел, но я буду верен ему до такой степени, что ни за что не надену парик.

Я никогда этого не делал, и во многом благодаря мне ношение париков осталось прерогативой адвокатов и врачей, которым, как я понимаю, выгодно выглядеть старыми и устаревшими.

— Верно, сэр! Очень разумное мнение, — сказал Уильям, не сводя глаз с подсвечника. — Именно семейная гордость поддерживает великие семьи, сэр, и они являются опорой Конституции, сэр!

После этих весомых слов, когда я собирался уходить, он торжественно проводил меня до двери и проводил до самого выхода. Я приложил ухо к замочной скважине и услышал звон гиней. Уильям явно хорошо понимал, какие способы лучше всего помогают ему сохранять свое положение. Не видел я более хитрого и ловкого негодяя.

У меня уже было достаточно военного опыта, чтобы знать: важно ознакомиться со всеми особенностями чужого дома. В случае чрезвычайной ситуации это может стать лучшим руководством к действию. «Знай свое место и победи в бою», — говорил полковник, и это верно как для провинции, так и для дома. Поэтому я тихо и осторожно ходил по дому, и в процессе этого резко повернул направо, чтобы увидеть реку и сады, когда встретил леди Огилви. Она стояла на коленях на мягком сиденье, опираясь подбородком на руки, а локти — на высокую спинку сиденья.

Она обернулась, чтобы узнать, кто это. Ее лицо было печальным, но вдруг появилась улыбка, и она радостно бросилась ко мне.

— Это же непревзойденный! — воскликнула она, переполненная весельем. — Нет, клянусь, еще более непревзойденный! Боже, как же вы красивы! Говорю вам, я видела красивых мужчин больше, чем вы видели быков. Садитесь и расскажите мне, где вы были и что делали. Дэйви говорит, что вы сказали ему, будто я очень-очень хорошая. И я действительно такая, — закончила она самодовольно, — и если кто-то скажет иначе...

— Ему лучше держаться подальше от Дэйви и от меня, — перебил я, устраивая для нее мягкий уголок из подушек.

— Вы просто замечательный мальчик, — сказала она, устраиваясь поудобнее, — и если бы не кое-кто, я бы дала вам еще один поцелуй.

Я с радостью признаю, что очень скучал по Дэйви — ведь она была прелестной дамой с ртом, похожим на распустившийся бутон розы.

Мы долго беседовали: я рассказал ей обо всем, что со мной происходило — о призраках, ворах, охотниках на воров и о малыше Блаунте. Ей это очень понравилось. Но когда я закончил свой рассказ, она вдруг стала серьезной и спросила: «Оливер, что с нами будет?»

«Не знаю», — ответил я.

«В ветре чувствуется что-то такое, что мне не нравится. Дэйви хочет вернуться. Нам, женщинам, вообще не следовало сюда приходить. Дэйви может думать только обо мне. Как будто я вообще имею какое-то значение… Этот глупец! А вот твой Маклахлан: он пошел бы в Лондон, даже если там полно дьяволов, лишь бы достать ленту для Маргарет, но и он тоже хочет вернуться домой!»

«По мнению военных экспертов, продолжать путь бессмысленно», — сказал я.

«И я не думаю, что возвращение — это лучший выход, парень. Это отступление. Называй это как хочешь, но другого варианта нет. Эти люди из Хайленда, даже если они отступят, все равно разобьются на куски. Ничто не сможет удержать их вместе, когда они снова пересекут границу Хайленда. Ситуация ужасная, Оливер, но меня это совсем не беспокоит. Если бы я не была якобиткой, я бы никогда не встретила там своего Дэйви. Он того стоит, этот Дэйви».

«Трудно кому-либо быть достойным вашей светлости», — сказал я, — «но Дэйви, пожалуй, единственный, кто этого достоин».

«А Дэйви считает, что ты замечательный», — ответила она, улыбаясь. «Маргарет заставила его танцевать три раза и всё время сидела с ним в углу. Интересно, не сгорели ли у этого непревзойденного человека усы…» Я понял, что она имеет в виду — она ущипнула один из его усов. «Тебе следовало бы видеть, как Маклахлан кричал и бормотал, как старый сумасшедший!»

«Приятно знать, что миссис Уэйнфлет так интересуется моими делами», — сказал я, стараясь сохранять спокойствие и невозмутимость. Я хотя бы постараюсь держать свою глупость при себе.

«Совсем не приятно — у меня нет зубов», — сухо прокомментировала она. И она искривила свои красные губы, словно проглатывала уксус.

Я вспомнил о своей новой должности и посмотрел на часы. Я уже давно просрочил время, отведённое мне полковником.

«Простите меня, ваше сиятельство, — сказал я, вставая, — но я уже опаздываю на службу».

«На службу?»

«Да. Его Королевское Высочество назначил меня своим помощником адъютанта».

Я говорил очень впечатляюще, но, к моему разочарованию, вместо поздравлений, которые я заслуживал в такой ситуации, она выглядела обеспокоенной и почти разозлённой, и воскликнула: «В этом что-то нечистое!»

«Мне жаль, что вы недовольны, — холодно сказал я. — Шотландцы остаются шотландцами, и это ей не понравилось».

«Недовольна? Ты дурачок! — огрызнулась она. — И, наверное, ты будешь рад, а Маргарет будет радоваться, если однажды ночью кинжал вонзится тебе в рёбра какого-нибудь помощника адъютанта. Только пойми раз и навсегда, мой друг: шотландец убивает человека с такой же безразличностью, с какой англичанин раздавливает жука. За пределами Шотландии нет никаких ваших стражей порядка».

«Там только обычные убийцы! — горячо сказал я. — В последнее время я много слышал о добродетелях шотландцев, но это меня удивляет».

«Чушь! Убийцы? — воскликнула она. — Никаких глупых саксонских выдумок. У них столько же добродетелей, сколько у любого англичанина, который всегда молился и использовал укороченные мерки. Убийцы! Да ладно, мой парень! Они просто устраняют препятствия!»

И она отмахнулась от этого шуткой в своём красивом стиле, встала и пошла по коридору вместе со мной, желая танцевать вместе со мной, но я был скован своим новым статусом. У меня не было чёткого представления о должности помощника адъютанта.

Обязанности, но она считала, что для их выполнения требуется определенная торжественность манер, несовместимая с легкомысленным поведением ее светлости.

В конце концов, пока она танцевала, а я шагал медленно, мы наткнулись на веселую группу людей, собравшихся в коридоре внизу. Там были принц, герцог Пертский, лорд Огилви, двое ирландцев, секретарь, полковник, одна-две странные дамы и Маргарет.

— Я думал, ваша светлость заблудилась, — с улыбкой сказал Чарльз.

— Напротив, сэр, — ответила она, — меня нашли.

— Обычное объяснение, — легко прокомментировал он.

— Совершенно необычное объяснение, сэр, — умело возразила она, — ведь мистер Уитман рассказывал, как это произошло, что он поцеловал призрака.

— Я никогда ничего подобного не говорил, — воскликнул я, крайне раздраженный.

— В этом не было необходимости, — небрежно сказала она.

— Это был призрак дамы? — спросил герцог, которого очень рассмешил этот диалог.

— Этот вопрос может задать только тот, кто не знает мистера Уитмана, — сказал Чарльз.

Он положил руку мне на плечо и притянул меня ближе. — Мой герцог, — продолжил он, — я представляю вам самого нового члена моей армии — мистера Оливера Уитмана из Хэньярдс; я уверен, что он будет первым плодом богатого урожая среди знати его округа.

Я совсем не собирался жаловаться принцу, который привел меня в столь знатную компанию. «У меня будут две синие звезды и щит на плаще», — подумал я, кланяясь герцогу, который вел себя чрезвычайно изящно.

Теперь по коридору началось общее движение; во главе шел принц, держа за руку одну из незнакомых дам. Больше никого не было.

Хотя формально они и составляли пару, леди Огилви ловко оттеснила герцога в тот момент, когда он направился к Маргарет, тем самым оставив её на мою заботу.

Она позволила последней паре опередить нас на ярд-два, затем посмотрела на меня, в её глазах светилась улыбка; она поклонилась и сказала: «Доброе утро, сэр Поцелуй-призрак!»

«Доброе утро, мадам», — твёрдо ответил я.

Она положила руку мне на плечо, и, когда мы пошли дальше, насмешливо прошептала: «Разумный призрак!»

ГЛАВА XXI
Мастер Фрик наконец понимает всё

С точки зрения принца ужин прошёл успешно. Герцог полностью согласился с идеей нашего продолжения пути, а даже лорд Огилви на мгновение колебался под давлением принца. Ирландцы решительно поддерживали эту идею, а секретарь, ослабев от вина, начал расхваливать её преимущества. Я склонен думать, что этот негодяй уже предал нас и стремился выжать из правительства как можно больше, заманив принца в ловушку. Но это была бы ловушка, как ясно показало сражение при Каллоудене: против хорошо организованных английских солдат горцы уже не смогли бы творить чудеса.

Некоторое время продолжались беседы и смех. Карл уже находился в Сент-Джеймсском дворце, а дамы уже восхваляли красавиц нового двора, превосходя их по красоте. Даже Маргарет поддалась этому энтузиазму, и я прошептал ей: «Вы обгоняете нашу Кэт в счёте своих „нерождённых кур“».

Она тут же успокоилась и прошептала: «Возможно, вы правы, Оливер!»

«Я надеюсь ради вас, что они действительно пророки», — сказал я. «Я очень хотел бы увидеть вас маркизой, прежде чем вернуться к своему фермерству».

«Это одна из тех кур, которых я ещё не посчитала», — ответила она.

Она посмотрела на меня очень внимательно, затем повернулась и снова присоединилась к беседам вокруг себя.

Её отец старался избегать всех неловких тем, считая само собой разумеющимся, что мы продолжим путь. Карл становился менее осторожным по мере того, как уверенность в нём росла; к тому же, как я мог заметить, он немного смягчался под действием бренди, который пил. У принцов обычно нет способности оценивать людей, поскольку они никогда…

Необходимо было знать их настроение, чтобы суметь направить его по своему желанию. Поэтому теперь Карл снова прямо атаковал полковника по военной стороне ситуации, но это было всё равно что бросаться головой в каменную стену.

— Вы должны помнить, полковник, — сказал он, — что мои горцы гнали английских солдат перед собой, как овец. Они уничтожили целую армию противника в Гладсмьюре менее чем за пятнадцать минут, потеряв при этом лишь тридцать человек.

— Сэр, — сказал полковник, — дайте мне тысячу английских солдат на неделю, и я поставлю их против любой тысячи горцев, которых вы захотите против них выслать.

— Тогда хорошо, что вы на моей стороне, — сказал Карл.

— Действительно, сэр, — очень тихо ответил полковник, — и, если позволите, сэр, вам было бы разумно обучить своих солдат лучшим способам атаки против тех, кто не собирается отступать. Не нужно никакой военной науки, чтобы победить тех, кто убегает при первой же атаке. Насколько я понимаю, ваш горец стреляет из ружья с большого расстояния, затем бросает его и бросается в атаку. Если враг стоит на месте, он ловит штык человека перед собой своим кожаным щитом, и тот там застревает; тогда враг оказывается в его власти, и его можно пронзить, как нож сыр.

— Именно так и делается, полковник, — весело сказал Карл.

— Что ж, сэр, но я бы не поступил так, будь я командующим против вас.

Теперь никто ни ел, ни пил, кроме как принц налил себе третью рюмку бренди. Все сосредоточились на диалоге. Огилви, держа руку своей жены под скатертью, с таким вниманием смотрел на полковника, что его лицо казалось изображением из учебника Евклида.

— Как бы вы это остановили, сэр?

Говорил секретарь, так как Карл пил свой бренди.

— Мы здесь все друзья? — резко спросил полковник.
— Все верны до последней капли крови, — страстно ответил секретарь.
— Полагаю, — сухо прокомментировал полковник, — но иногда гораздо важнее быть верным до последнего слова.
— Тогда я отвечаю только за себя, как перед Богом, — благочестиво сказал он.
— Пусть Бог позаботится о секретаре, — сказал Чарльз, стукнув пустым бокалом по столу. — А я отвечу за остальных. Так что приступайте к своему плану, полковник.
— Его Королевское Высочество выбрал более легкую задачу, — прошептала Маргарет мне на ухо.
— Что ж, сэр, — начал полковник, — я бы сказал своим людям: «Когда горцы атакуют, не обращайте внимания на того, кто идет прямо на вас. Смотрите на его человека слева — он идет на вашего человека справа. Не стреляйте в него, пока не увидите белки его глаз; если вы не сможете убить его пулей, бросьтесь на него и вонзите штык ему в правые ребра. У него там нет щита, а правая рука будет поднята для удара. С тем, кто идет на вас, так же будут разбираться ваши люди слева». После недели тренировок по этому приему, сэр, я смог бы противостоять любой атаке горцев и поспорил бы на тысячу гиней — хотя это и ничтожная сумма — что смогу остановить их на месте.
— Боже мой! И вы действительно так сделаете, сэр! — взволнованно воскликнул лорд Огилви.
— Звучит осуществимо, — сказал старый сэр Томас, — но, к счастью, с нами полковник Уэйнфлет, который может научить нас новым приемам.
— Конечно, может, — сказал Чарльз. — Что скажете, мастер Уитман? Вы же его знаете.
— Эти старые браконьеры — лучшие сторожа, сэр, — ответил я.

— Черт возьми! — воскликнул полковник, резко развернувшись ко мне. Маргарет, сидевшая между нами, в шутку притворилась, что защищает меня от него, а он протянул мне свой табакерку.

Принц встал и, за ним — Мюррей, — покинули комнату. Мы все стояли и болтали вместе. Огилви и О’Салливан очень серьезно обсуждали уловку полковника. Его Светлость герцог Пертский окинул взглядом Маргарет, направившись к окну, делая вид, что интересуется видом на площадь.

— Они бросили его в беде? — насмешливо прошептал кто-то мне на ухо. Это была леди Огилви.

— Наверное, приятно быть с герцогом, — сказала я, снова почувствовав себя ужасно подавленной.

— Гораздо приятнее быть с мужчиной, — ответила она. — Подойди, помоги мне бросать крошки милым птичкам в саду.

В своих попытках «разгромить их окончательно» принц был достаточно хитер, чтобы использовать полковника в качестве помощника, и достаточно высокомерен, чтобы воспользоваться мной в той же роли. Непревзойденные военные способности полковника, которые тот был готов посвятить завоеванию Лондона, подчеркивались до такой степени, что даже сам полковник, который никогда не склонен был преуменьшать их значение, начал раздражаться и энергично чихать и фыркать. Я, конечно, была той «ранней, быстрокрылой ласточкой», которая предвещала прилет остальных.

В армии принца было десяток вождей значительного положения, и он разбирался с ними по одному, пытаясь убедить их принять его точку зрения. Некоторых он вызывал к себе в жилище; других посещал у них — это был особый, но бесполезный знак внимания. В целом они не сдавались. Они были вежливы и уважительны, ведь они были джентльменами, а он — их принц, но они уже приняли решение и не собирались подчинять свою волю его воле. Большей частью в своих разговорах они просто перебирали то, о чем говорили утром.

Секретарь отправился в качестве посланника, чтобы привести вождей в Эксетер-Хаус, где принц принимал их в своей небольшой личной комнате с видом на сад. Он стоял молча и мрачно, уставившись в окно.

Полковник и я стояли молча и задумчиво позади него. Мне было его очень жаль — ведь он действительно был добрым, приятным парнем, родившимся в крайней бедности, но происходившим из знатного рода; теперь же, по его мнению, реальность богатства и власти ускользала от него.

— Если мы вернёмся, — сказал он, глядя на меня, и я увидел, что из его глаз полностью исчезли жизнь и свет, — то с моим родом всё кончено.

— Надеюсь, что нет, сэр, — ответил я.

— Я знаю, что кончено, — горько, почти грубо воскликнул он. — Всё кончено для нас… и для меня тоже. Если мы продолжим путь, в худшем случае я умру сильным и спокойным. А если вернёмся…

Он замолчал и мрачно посмотрел в окно. Думаю, теперь, представляя его стоящим там, я понимаю, что он хорошо знал себя и понимал, что его ждёт. Ведь перед моим внутренним взором возникает другой образ его — когда я видел его много лет спустя в Риме, и я содрогнулся, увидев его.

Он повернулся и улыбнулся мне, как улыбается тот, кто пьёт кислое вино.

— Если мы вернёмся, друг Уитман, я просто сгнию здесь.

Он говорил правду. Я видел, как он гнил. Но поскольку в нём было больше силы, чем у любого другого представителя королевского рода Стюартов, он снова повернулся, гордый и величественный, когда дверь открылась и вошёл секретарь вместе с Макдональдом из Гленко — человеком крепкого телосложения.

— И когда же, — сказал он, выговаривая слова, словно ударами молота по наковальне, — Макдональды стали трусами?

Вождь замер, получив сильный удар прямо между глаз.

— Вы никогда не увидите трусливого Макдональда, — сказал он, — даже если доживёте до возраста Бен-Невиса.

— Вы ошибаетесь, Гленко, — сказал Карл. — Я видел одного сегодня утром, и он боялся англичан.

— Я расскажу вам эту ложь, — прорычал Гленко, — даже если мне придётся пробираться в Лондон ногтями.

— Я буду рад услышать эту ложь от вас при таких условиях, — спокойно ответил Карл, — и вы поедете в Лондон слева от меня, а я отзову свои слова.

Принц подошёл к столу и налил бренди в серебряный кубок с золотым узором. Он отпил немного, затем передал кубок вождю и сказал: — Сегодня мы будем пить из одного кубка, Гленко, в знак того, что завтра разделим общую победу.

Мне не нравилось, когда он пил бренди, но на этот раз он справился хорошо. Как я уже говорил, он был в лучшей форме, когда имел дело с одним человеком лицом к лицу. Только самые редкие и лучшие напитки способны овладеть толпой.

По знаку принца полковник и я сопроводили вождя до двери, проявив к нему всю возможную вежливость. Он выглядел как человек, который после дней сомнений снова нашёл себя.

— Мы его поймали! — весело воскликнул Карл, когда дверь закрылась за ним. — А теперь, господа, прошу вас присоединиться к нам в прогулке по городу. Мистер Уитман, передайте наши приветствия лорду Элчо и попросите его вызвать пару десятков наших стражников, чтобы они сопровождали нас.

Мы проходили по улицам Дерби в ранних сумерках декабрьского вечера, создавая впечатление величия. Впереди шло десяток конных стражников, чтобы освободить дорогу. За ними следовал секретарь вместе с парой городских знатных людей, которые неохотно согласились помочь, создавая видимость местной поддержки; затем шёл принц между О’Салливаном и полковником, а за ними — молодой Кланраналд и я; а сзади — ещё десяток стражников. По мере нашего движения по дорогам рядом с нами шли ещё пара десятков конных стражников под предводительством лорда Элчо. Повсюду, куда бы мы ни шли, нас встречали лозунги, ведь город был переполнен представителями кланов. Горожане выглядывали из дверей и окон, чтобы посмотреть, как мы проходим.

Принц кланялся им каждые несколько шагов, но для большинства из них он и все мы были лишь достоянием любопытства.

Прогресс остановился у таверны «Белый конь» в Сэдлер-гейт. Принц вместе с нами и своими ближайшими слугами вошел на двор таверны, где рядом друг с другом стояли стойла и конюшни; все они были заполнены людьми из клана Кэмеронов. Узнав о прибытии принца, они высыпали наружу, громко крича. Вскоре возник какой-то порядок, и принц ходил среди этих шумных, неуклюжих толп, улыбаясь, время от времени произнося фразы на их языке.

— Эти люди достаточно рвущиеся в бой, — сказал он полковнику наедине. — Давайте зайдем внутрь и посмотрим, в каком настроении сейчас молодой Лохиэль.

Лохиэль, который был «молодым» лишь для различия с еще более старым Лохиэлем, не хотел ничего предпринимать: узнав новости, он выбежал наружу без шляпы, запыхавшись. На самом деле это был мужчина средних лет, порой мрачный и угрюмый, как это бывает у людей с гор, если у них есть ум. На совете он тихо высказался за возвращение.

— Ваши люди в отличной форме, Лохиэль, — сказал Карл. — Они так же рвутся в бой, как и их клинки.

— Они не видят, что собираются люди, чтобы отпраздновать победу, — мрачно сказал Лохиэль.

— Они видят победу и добычу, как это обычно бывает у людей из клана Кэмеронов, — ответил принц.

— У них нет дара предвидения, — мрачно сказал вождь, гордясь своими пророческими способностями.

Карл нетерпеливо заерзал; могла бы начаться ссора, но полковник вмешался.

— Сир, — обратился он к принцу, — простите старому военному за строгое соблюдение правил и процедур военных операций. Двор таверны, окруженный солдатами, а также жителями города, заглядывающими через двери и окна, — это не место для военного совета. Господин рад…

Сны о птицах… Пусть он вернется к костру и спокойно мечтает об них.

Не сказав больше ни слова, принц развернулся и вышел со двора. Сначала я пошёл за ним, но заметив полковника, вернулся к нему — ведь Лохиэль был настоящим горцем: то пророком, то диким зверем. Действительно, я обнаружил его совершенно безразличным ко всему, сумасшедшим до крайности.

— За это я возьму у тебя кровь из сердца, будь ты принцом или нет! — закричал он на полковника, который, как я и ожидал, воспользовался случаем, чтобы понюхать табак.

— Хороший мальчик! — сказал он, протягивая коробочку, совершенно равнодушный к толпе Кэмеронов, словно они были овцами. — В следующий раз делайте это с голубями, мистер Лохиэль. Чёрт возьми, Оливер, эта суета становится невыносимой!

Его спокойствие успокоило Лохиэля, и мы, не сказав больше ни слова, вышли через ворота Сэдлер-гейт и поспешили за принцем. Мы видели, что продвижение идёт с трудом; к тому же, когда мы были всего в нескольких ярдах от угла Роттен-Роу, который образует одну из сторон площади напротив Эксетер-Хауса, мне показалось, что бесполезно пытаться наладить порядок. Однако в этих нескольких ярдах произошло событие, которое мне очень понравилось: как только мы обошли последний ряд стражников, мы увидели, что принц снова остановился под светом витрины магазина. На этот раз он хотел поговорить с Маргарет, которая стояла там вместе с мистером Фриком.

Это был большой магазин с двумя хорошо укомплектованными витринами. Проход между ними и половина внутренней части магазина были заполнены владельцем магазина, его учениками и покупателями, которые толпились, пытаясь увидеть принца. Над дверью висел щитообразный знак с изображением барана из Дерби и надписью: «Мартин Мойл, продавец продуктов и импортер итальянских товаров». Я запомнил это тогда, потому что слово „итальянский“ напомнило мне о песнях Маргарет; а сейчас я записываю это потому, что, взглянув на знак, я перевёл взгляд с голов тех, кто толпился у двери, на Маклахлана, который стоял на краю толпы, пытаясь найти место, откуда можно было бы видеть Маргарет, не будучи замеченным принцом.

Мастер Фрик спокойно беседовал с принцем, словно они были давними друзьями. Мы пропустили начало их разговора, но было ясно, что Карл ожидал нового члена своей команды и был разочарован.

— Почему же вы стоите в стороне от нас обоих? — спросил он.

— Сир, — ответил спокойный купец, — меня не интересует создание королей.

— Тогда что?

— Королевств, сир.

— Королевства! — воскликнул принц.

— Королевства! — повторил мастер Фрик с гордостью и ударением. — Но без меня и людей вроде меня эта страна была бы бесполезной территорией, не стоящей того, чтобы за неё сражаться.

Принц с удивлением посмотрел на этого спокойного, решительного человека, сделавшего такое странное заявление. Подумав минуту, он сказал: — Мистер Фрик, я хотел бы поговорить с вами наедине, если вы согласны.

— С удовольствием, сир, — ответил мастер Фрик.

— И, конечно, миссис Уэйнфлет не будет жестока, — продолжил принц, предлагая ему руку.

Маргарет взяла её, и процессия снова двинулась вперёд. Мастер Фрик положил свою руку мне на плечо, и мы пошли вместе.

— Говорят, у вас было много приключений с тех пор, как мы расстались, Оливер.

— Я попал в лапы «поэтической справедливости», — ответил я. — Не сумев стать настоящим разбойником, я чуть не был повешен как вымышленный преступник.

Он засмеялся. — Ну, старайтесь не попадаться на глаза сержанту. Он всего в пяти милях отсюда со своими драгунами, но маленькая Дот за ним присматривает. Ещё не время с ним разбираться. Подождите, пока к нему присоединится его светлость Броктон. Что вы думаете о принце?

— Я бы не поверил, что принц может быть настолько приятным в общении, сэр.

— Я — и останусь — всего лишь наблюдателем, — сказал он. — Просто человеком, следящим за ситуацией с долей уверенности в десять процентов. Но я не против признать, что среди всех принцев мне больше нравится этот молодой господин, чем тот толстый, храпящий, шаркающий маленький сержант, которого он пытается заменить.

— Вы же знаете короля, сэр!

— Да, и знаю также его слабое место, что для наших целей гораздо важнее. Если бы Его Величество сегодня вечером лег спать с таким количеством гиней в кармане, как это... — он энергично звякнул монетами, — он бы спал в своих штанах.

По дороге в Эксетер-Хаус принц вновь стал веселым и даже заставил нас ждать в холле, пока он продолжал какой-то легкий спор, начатый Маргарет. Наконец он прервал его, смеясь.

— Мистер Фрик сочтет меня ленивым принцем за это, мадам, — сказал он. — За то, что вы так помешали нашим государственным делам, мы заключаем вас под стражу и поручаем нашему верному подданному, мастеру Уитману, присматривать за вами до ужина, после чего мы покажем вам, что наш горный танец может быть таким же изящным, как ваш итальянский фанданго.

Так, в прекрасном настроении, он ушел вместе с полковником и мистером Фриком.

— Надеюсь, полномочия вашего адъютанта позволяют мне выбрать себе камеру, — скромно сказала Маргарет.

— Думаю, это допустимо, мадам, — ответил я с должной серьезностью. — Но, конечно, я должен буду сидеть снаружи и строго присматривать за вами.

— Вы, наверное, будете чувствовать себя более уверенно, если сидеть внутри?

— Конечно, мадам.

— Тогда пошли! Я должна узнать все, что только возможно, об этом призраке. «Я никогда ничего подобного не говорил», — говорит он! Вы самый умный человек среди ваших...

— Самый прекрасный язык, который я когда-либо встречала, Оливер. И как же страстно он это сказал! Без сомнения, он сделал это своим обычным манерным способом.

Если бы слова были тонами голоса, улыбками, взглядами и движениями губ, я могла бы рассказать вам не только то, что сказала Маргарет, но и как она это сказала, и как, произнося эти слова, она заставила во мне зазвучать сладкую, безумную музыку.

Мы снова были на площади, пробираясь среди людей, которых я едва видела, так как была полностью поглощена мыслями о ней.

— Была ли она красивым призраком?

— Очень, — решительно ответила я.

— Сколько ей было лет?

— Восемнадцать, примерно.

— Восемнадцать! О, боже! Я и не думала, что дело настолько плохо. Думаю, призракам старше тринадцати не следует разрешать целоваться. Восемнадцать! Это явное подстрекательство к самоубийству!

Я смеялась над её странными высказываниями, когда один человек из толпы привлек моё внимание — он навязчиво перегородил нам путь, размахивая небольшим пакетом в руке.

— Вы меня бросили, госпожа Маргарет, — сказал он. — Я искал вас повсюду.

— А я рада, что вы меня нашли, ведь, похоже, вы принесли мне оливки. Вы действительно добры, мистер Маклаклан.

— Вы меня бросили! — страстно повторил он.

— Это правда, — легко ответила она. — Я совсем забыла о вас, пока не увидела руку с явно видной бутылкой оливок, висевшей на ней.

Это была не Маргарет — или, по крайней мере, это была ещё одна странная сторона её характера.
Рядом со мной она проявляла почти абсурдную благодарность за такие незначительные услуги, какие я ей оказывал. Я принес ей яйца, как он принес ей оливки, но меня и мои яйца не встретили с таким восторгом. Я с любопытством переводил взгляд с одного на другого.
Она была спокойна и улыбалась, как и подобает при каком-нибудь небольшом светском мероприятии. Он же явно трепетал от страсти. Его, Маклахлана, игнорировали — и делали это ради меня! Я задумался, почему Маргарет не сказала ему, что принц приказал ей составить ему компанию. Это должно было удовлетворить даже его; но нет, она оставила его в заблуждении, просто взяла оливки у него из рук и сказала: «Надеюсь, они будут свежими, хотя этого трудно ожидать в маленьком городке посреди Англии».
Маклахлан совсем не обращал на меня внимания, и, хотя я был готов разобраться с ним, я тоже не обращал на него внимания и начал считать его довольно глупцом за то, что он стоял на рынке в Дерби и выражал свои страсти. К счастью, лорд Джордж Мюррей, шедший мимо к Эксетер-Хаусу, заметил нас и резко остановился.
«Вы всё сделали правильно у того моста, Маклахлан?»
Лицо молодого вождя дало ответ.
«Вы этого не сделали!» — воскликнул Мюррей. «Черт возьми, сэр! Если через два часа вы не доложите о всех принятых мерах, я прикажу расстрелять вас отрядом манчестерских бандитов. Убирайтесь отсюда, вы, наглый молодой идиот!»
Маклахлан ушёл, даже не поклонившись Маргарет.
«Вы взяли с собой приказ, сэр?» — спросил Мюррей у меня, произнеся слова так резко, будто хотел отрезать мне голову.
«Да, милорд», — ответил я, опередив его слова правильным военным приветствием.
«Тогда что, черт возьми, вы здесь делаете?»

— Мой господин, — твёрдо ответил я, — по прямому приказу Его Королевского Высочества, данному мне лично, я сопровождаю эту даму в тюрьму.

— Тогда я прощаю вас! — отрезал он, и его суровое лицо совершенно избавилось от гнева, на нём появилась едва уловимая улыбка. — Не будьте слишком строги к девушке! Она из хороших людей.

Он ответил на мой поклон, вежливо поклонился Маргарет и ушёл.

— Хороший мальчик! — сказала Маргарет, радостно подражая своему отцу. — Через минуту-две вы получите немного оливок.

— Мне кажется, оливки — именно то, что нам нужно, — сказал я.

— А почему, сэр?

Меня очень интересовало, почему в разговоре со мной она то переходила на знакомое «Оливер», то на величественное «сэр». За этим всегда стояла причина, и я бы многое отдал, чтобы её узнать.

— Ваши оливки приходят из Италии, и я думала о вашем итальянском графе.

— Я тоже, — очень серьёзно сказала она, и больше не произнесла ни слова, пока мы не оказались в безопасности и спокойствии в её гостиной в «Лисе с лысым лицом».

Более двух часов у меня была Маргарет только для себя, и мы были так же счастливы и близки, как и в коттедже Дика Долли. И это меня удивляло. У меня не было других женщин для сравнения, кроме нашей Кейт: когда она надевала своё лучшее воскресное платье, у неё начинались истерики, а бедный Джек, из-за страха перед её роскошью и опасений разозлить её, обычно попадал в затруднительное положение. С Маргарет всё было совсем наоборот. Когда мы вошли, она извинилась и ушла в свою комнату; через некоторое время она вернулась в одежде из шёлков и атласов, от чего у меня заслезились глаза от блеска. Что усугубляло ситуацию, так это расчёска — как она её называла, хотя я, в своём невежестве, принял бы её за какое-то дорогое и редкое изделие из филиграни, принадлежащее императрице — которая из-за маленького зеркала и слабого освещения...

Она не могла усесться по-настоящему удобно на своем золотом подушке, и меня попросили положить её туда, где и как следует. Я долго занимался этим делом — отчасти потому, что был действительно неуклюж, но в основном потому, что не спешил. Наконец мне удалось сделать всё правильно, и я даже осмелился, очень осторожно и нежно, поцеловать её, когда она лежала там.

— Теперь всё в порядке, — сказал я.

— Наконец-то! Боюсь, это доставило вам хлопот. А теперь, Оливер, открой бутылку с оливками, и пока мы их едим, расскажи мне всё о призраке.

Во многие трудные дни, которые последовали позже, я оживлял свою душу, вспоминая те счастливые часы. Они являются частью меня, но не частью моей истории, и я не записываю их здесь. У нас были долгие беседы, с долгими паузами между ними, как это бывает только у настоящих друзей, которые составляют друг другу компанию без лишних слов.

Наконец этот золотой момент закончился, так как вошли полковник и мистер Фрик на ужин.

— Я благодарен, — сказал полковник Маргарет. — Мюррей сказал мне, что вас посадили в тюрьму.

— Полагаю, вы приняли эту новость с большим удовольствием, — сказала Маргарет.

— Да, потому что... — Он замолчал, нахмурившись, глядя в табакерку.

— Потому что что? Посмотрите, господа, какой у меня нежный отец!

— Потому что он также сказал мне имя вашего тюремщика!

— Вы не заслуживаете иметь дочь, — заявила Маргарет с таким притворным гневом, что её щеки, между и под кудрями жёлтых волос, пылали, как два мака среди пшеницы.

— Я возместило это, заслужив что-то ещё лучшее — а именно хороший ужин. Позвони в колокольчик, Оливер!

Прибыв в большую комнату в Эксетер-Хаусе, мы увидели, что Чарльз сопротивляется до самого конца. Всё было в хаосе; никто не обращал внимания на регентство принца. Стюартская причина, оставаясь верной себе до последнего момента, умирала среди беспорядочных советов.

Дамы из свиты собрались у камина, полные неуверенности и беспокойства; к ним присоединилась Маргарет, а мы с полковником встали позади принца.

— Его светлость Перт желает продолжить путь, — сказал Чарльз. — То же самое хотят Гленко и мои верные ирландские друзья. Ваши люди, как вы прекрасно знаете, тоже хотят идти дальше. Чтобы заставить их вернуться, вам придётся выступить глубокой ночью и солгать им, сказав, что они продолжают путь. Только вы, их вожди и отцы, хотите вернуться.

— К чёрту ирландцев! — крикнул кто-то из толпы. — Они не стоят даже края шляпы!

— Им всё равно, — сказал другой мужчина рядом с ним. — У них нет ни жены, ни дочери, которых можно было бы потерять.

Это разозлило О’Салливана до крайности. — У нас есть жизни, которые можно потерять, — крикнул он. — И, к чёрту, мы не боимся их потерять!

От этих криков, должно быть, стало слышно на площади, а жесты и гримасы могли бы показаться забавными в менее серьёзной ситуации. Наконец, в момент затишья полковник обратился к принцу и резко спросил: — Кто является главнокомандующим вашей армией, сэр?

— Мой лорд Джордж Мюррей, — горько ответил Чарльз.

— Тогда пора, чтобы ваш командир взял дело в свои руки. В любом случае это приведёт к катастрофе.

— Вы говорите правду, полковник Уэйнфлет, — громко сказал лорд Огилви. Шёпотом я услышал, как он сказал: — Прекрати это, Джорди!

Когда Мюррей встал, все поняли, что дело должно быть завершено, и в собрании воцарилась напряжённая тишина.

— Я советовал вам вернуться, сэр, — сказал он, — потому что при полном отсутствии поддержки, которую мы ожидали, продолжать — глупо. Ваше Королевское Высочество хочет продолжать, и здесь нет ни одного человека, который бы не уважал вашу смелость. Теперь же, сэр, я буду продолжать, как и каждый из присутствующих, кого я могу призвать или повлиять на него, если те, кто рассказывал вам за моей спиной, что, по их мнению, мы должны продолжать, запишут своё мнение письменно и подпишут его прямо сейчас. Ещё одно условие, сэр: это письменное заявление должно быть доставлено надёжным человеком непосредственно из этого города Его Величеству в Рим, чтобы он мог справедливо оценить каждого.

— Я согласен, — с энтузиазмом сказал Карл. — Ручку и бумагу, господин секретарь!

Однако сразу стало ясно, что Мюррей хорошо оценил людей, с которыми ему предстояло иметь дело.

— Зачем одних наказывать, а других поощрять? — спросил О’Салливан, и старый сэр Томас кивнул в знак согласия с этим вопросом.

— Решение должно приниматься Советом, — сказал герцог Пертский.

— Вы напишете свои имена или нет? — потребовал Мюррей.

Никто не ответил.

— Тогда всё решено, сэр, — сказал Мюррей. — Но я прошу вас, господин секретарь, записать моё предложение и то, как оно было воспринято.

— Делайте, как хотите! — раздражённо сказал Карл. — Но это также решает ещё один вопрос для вас: я больше не созываю советов.

Он развернулся и вышел из комнаты. Дело Стюартов уже было в гробу; оставалось лишь устроить ему достойные похороны.

Когда дверь закрылась за принцем, полковник прошептал мне на ухо: «Уйдите и скажите Фрику!»

Я спешил в пути и обнаружил мастера Фрика — он сидел, сосредоточенно медитируя, но уже был обут и готов к отъезду.

— Ну что, Оливер?

— Мы возвращаемся сегодня вечером.

Через пять минут я уже стоял на Иронмаркете у его серой кобылы.

— Я не брошу тебя, парень, — сказал он, крепко сжимая мою руку.

— Конечно нет, сэр. До свидания и удачи!

— Передай привет Маргарет. Берегись сержанта. До свидания!

ГЛАВА XXII
Брат лампы

Через два дня, около шести часов вечера, я устало въехал в Лик. У меня было тяжелое обучение в рядах солдат под руководством начальника, который совсем не жалел ни меня, ни себя. Полковник принял должность заместителя Мюррея, командовавшего нашим арьергардом, и поставил условием своего согласия, чтобы я находился рядом с ним. Примерно тридцать горцев, в основном из клана Макдональдов, были вооружены и превращены в кавалеристов; благодаря полковнику я стал их капитаном.

— У парня нет опыта, но у него есть разум, — сказал он лорду Джорджу Мюррею.
— Я его хорошо знаю, — ответил лорд. — Он угрожал отрубить мне голову. Вы называете это разумом, Кит Уэйнфлет?
— Раз уж голова у вас все еще на плечах, — сказал полковник, ища свой табак, — то да. Он сбил Дональда Маклаклана с ног прямо на бревно; честно говоря, я даже не видел, как он двинулся.
— Это просто трюк, сэр, — возразил я.
— Ну что ж, капитан Уитман, — сказал Мюррей, — оставляйте свои ужасные английские трюки при себе. Помните: будь у меня полковничий чин или нет, я сломаю вас при первой же возможности.
Должен сказать, что Маклаклан был очень любезен и высоко оценил мое повышение. Он назначил мне Дональда в качестве сержанта и личного слуги, найдя, как я позже узнал, коня достаточно сильного, чтобы легко нести его.
— Это очень хорошо, — сказал Дональд своему начальнику. — Он будет заботиться о нем, как о собственном сыне.

Для меня капитан Уитман, бродивший по коридору в ожидании полковника, — это Уильям, всегда такой обходительный и доверчивый.

— Ну что, Уильям, — сказал я. — Ещё какие-нибудь совпадения?

— Да, сэр, — ответил он и начал мыть руки.

— Ты умрёшь богатым человеком, Уильям.

— Нет, сэр. Это совпадение, скажем так, сделало меня беднее примерно на пять шиллингов.

— Чёрт возьми! Как это произошло?

— Одежда вашей чести, которую вы оставили позади, сэр, когда, как бы сказал мой господин, произошла трансформация, была украдена.

— И ты оцениваешь её в пять шиллингов! Мне следует разбить тебе голову.

— Да, сэр. Б/у вещи продаются очень дёшево, сэр. Но совпадение, сэр! Я ещё не дошёл до этого.

— Продолжай, Уильям! Ты меня очень интересуешь.

— Я нашёл их, сэр, на дне сада, в рваных лохмотьях, сэр!

— И продал их за пять пенсов! Эх, экономный Уильям?

— Шесть пенсов, если быть точным, сэр!

Полковник отозвал меня, но у меня хватило времени дать этому негодяю корону, что добавило ему шесть пенсов в карман. У слуги должны быть свои сбережения, а к тому же поведение Уильяма доставило мне удовольствие на целую корону.

Было уже поздно ночью, после окончательного решения вернуться, и с тех пор я скрывался в нескольких милях позади основных сил нашего арьергарда, чтобы убедиться, что лошади герцога не следуют за нами. Я спал лишь тогда, когда представлялась такая возможность. Теперь, когда моя цель была достигнута, я…

С нетерпением жду ужина и сна; я оставил патруль из свежих людей примерно в шести милях позади, чтобы они следили за южной дорогой.

Однако было одно дело, которое нужно было сначала уладить. Мне необходимо было навестить госпожу Харди из Хардивика. У меня сжималось сердце от боли за неё — я знал, как сильно она пострадает от отступления принца. К тому же клановцы вряд ли будут различать её среди других жителей города, и я хотел спасти её от беспокойств. Поэтому я слез с лошади, поручив её одному из своих людей, и направился к маленькой коттеджной хижине. Когда я поворачивал за угол на площади, кто-то, быстро подбежав сзади, положил руку мне на плечо и остановил меня. Это была Маргарет.

— Вам не стоит беспокоиться, Оливер, — сказала она. — Я приготовила для вас комнату в «Ангеле».

— Спасибо, — ответил я. — Вы очень добры, мадам.

— Ну же! Пойдёмте! Вы так устали, что едва можете держать глаза открытыми, чтобы посмотреть на меня. Пойдёмте, сэр! — весело говорила она, тянув меня за руку. — Я не хочу постоянно оказывать вам услуги, знаете ли, сэр!

— Нет, мадам! Конечно нет.

— Да, сэр! Я не собираюсь укладывать вас спать, разве что в крайнем случае.

— К счастью, мадам, мне пока совсем не нужно это. Через несколько минут я с радостью воспользуюсь вашей заботой обо мне. Но сначала мне нужно навестить нашего старого друга, которому принц подарил брошь.

— Мы пойдём вместе! — сказала Маргарет, положив свою руку на мою.

В коттедже было темно и тихо — это был явный признак того, что её никто не беспокоил. Я тихо постучал, и через некоторое время дверь открылась; появилась её служанка с свечой в руке.

— Я знала, что вы придёте, сэр, — просто сказала она. — А вот и ваша госпожа! Входите!

С свечой в руке она пошла впереди нас к двери комнаты, затем отошла в сторону, прямая и сосредоточенная, чтобы мы могли войти. Я внимательно посмотрел на неё. Обеспокоенное, тревожное выражение на её красивом лице исчезло; она была спокойной, умиротворённой и счастливой.

— Слава Богу! — прошептала она. — Она в покое!

Я вошёл вместе с Маргарет в эту прекрасную старинную комнату, наполненную приятными воспоминаниями о прошлом. Всё было так, как я видел раньше: герб, портрет, перчатка и коробочка для украшений. Ничего не изменилось; это были те самые символы, на которых сильная душа сохраняла свою силу. Но всё же что-то изменилось. У алтарика, на коленях перед Девой Марией, стоял священник в чёрном облачении. В комнате стояла узкая белая кровать; две большие свечи горели у изголовья, две — у ног; а на кровати, под простынёй, виднелись хрупкие руки, скрещённые под брошью принца; лежало безжизненное белое тело нашей госпожи с площади. Бог забрал её к себе. Смерть настигла её с радостной улыбкой на лице и, из жалости и безжалостности, оставила её там.

Семья Харди из Хардивика подарила свой последний дар этой цели.

По щекам Маргарет текли слёзы. Дрожащими руками она сняла шляпу, встала на колени у кровати и сложила руки в молитве.

— Она без умолку говорила о вас, сэр, — прошептала служанка, — и о прекрасной леди, которая была с вами. То, что ей пришлось стоять на холодной площади, чтобы увидеть принца, стало для неё смертельным ударом. Она хотела, чтобы её кровать поставили сюда, сэр. Она хотела умереть здесь, с древним щитом перед глазами, ведь она гордилась своим происхождением, и с полным основанием.

— Да, — прошептал я в ответ. — Она была последней из великого рода.

— Да, сэр. Она действительно такая была. Незадолго до смерти она немного сбилась в уме, дорогой сэр. Её последними словами была молитва за его душу — за вашего возлюбленного, о котором вы знаете, сэр, того, кого она потеряла шестьдесят лет назад; это была та самая молитва, которую я слышала тысячи раз. Но, бедняжка, она ошиблась в его имени. Она назвала его «Джон».

Я, задыхаясь, упал на колени рядом с Маргарет, молился и боролся, снова молился и снова боролся. Здесь, передо мной, я увидел Смерть в единственном облике, в котором она не может принести горя — безгрешную жизнь, которая спокойно перешла в бессмертие; и с такой же ясностью я увидел темный проход... и то изуродованное тело, лежащее в темноте... моего друга, погибшего от гордыни своей молодости... его жизнь пролилась в гневе и агонии... и это произошло из-за меня. Затем невинная рука той, ради кого, хотя и невольно, я совершил это, коснулась моего плеча, и я обернулся, чтобы посмотреть на нее.

— Слава Богу, что мы пришли, Оливер! — прошептала она.

Прежде чем мы смогли встать, священник в черном одеянии медленно поднял свою высокую, худую фигуру с колен. Стоя по другую сторону кровати, он поднял руки в знак благословения.

— Наша сестра с Богом, — сказал он, его глубокий голос был полон эмоций. — Дети мои, я думаю, вы те, кто часто молился за нее в последние дни. Я не знаю, кто вы, но в память о ней и имени Божьего я дарую вам в этой жизни Его мир, а в будущей — уверенность в Его вечном блаженстве. Аминь.

Он замолчал. С серьезным видом и в торжественной тишине он снова встал на колени у алтаря. Мы встали. Сначала Маргарет, а затем я поцеловали брошь принца и сложенные руки, после чего тихо вышли из комнаты. Мы были слишком потрясены, чтобы говорить или даже смотреть друг на друга, но, уходя, она положила свою руку в мою.

Прошли утомительные дни, полные тяжелых поездок и разведки, прежде чем я снова увидел Маргарет. Я всегда находился сзади, обычно далеко сзади, в то время как она и другие дамы находились значительно впереди. Теперь она ехала в карете вместе с леди Огилви — они были неразлучны, — а Маклахлан был с ними. Моя работа была тяжелой и требовала постоянного внимания, но это не позволяло мне слишком много думать. Я вкладывал в нее всю свою душу, чтобы так и быть.

— Парень справляется очень хорошо, как я и говорил, — сказал полковник Мюррею однажды вечером, когда я приехал с докладом.

— Я не вижу никаких шансов на то, чтобы сломить его, — мрачно сказал его светлость, но тем не менее заставил меня поужинать с ним в тот вечер; он был крайне упрям и невозмутим.

Об этом этапе отступления мне нечего говорить. Он был хорошо организован, и, как мне говорят, это пример выдающейся военной дисциплины. Это не относится к моей истории, а к истории в целом, которую я и оставляю ей.

Однако произошли события, которые меня действительно касаются. Первое из них было смешным, хотя и раздражающим. Вот как все произошло.

Пока принц двигался из Макклсфилда в Манчестер, а Мюррей и полковник находились в нескольких милях позади него, мне нужно было тщательно следить за местностью позади них. У меня была одна патрульная группа недалеко от Макклсфилда, а другие — вдоль верховьев, простирающихся на запад к следующей главной дороге. Я провел ночь в небольшой таверне у дороги, а на следующее утро, когда я завтракал, меня потревожили крики снаружи.

Я выбежал во двор — там стоял Дональд; в каждой руке у него был один из моих драгун, которых он бил друг о друга, время от времени пинал их по любым доступным частям тела и кричал на них на гэльском языке; они же кричали в ответ и пытались вырваться. Он прекратил это, увидев меня, но продолжал держать их за поводья.

— Что здесь происходит, Дональд? — спросил я.

— Эти идиоты! Это же люди из Гленко! — задыхаясь, сказал он.

— За что? Говори скорее, Дональд!

— Да, ты идиот... — он швырнул одного из солдат в конюшню — ...выведи сюда своих негодяев!

Солдат с застенчивостью вывел мою седельную сумку — она была порвана, изуродована и уже не имела никакой ценности.

Строгие и тщательные расследования почти ничего не прояснили. У меня были собственные подозрения: я подозревал двух пьяных негодяев из так называемого Манчестерского полка; я уже выгнал их из домика у дороги за их непристойное поведение. Накануне вечером их видели, как они бродят вокруг таверны.

Я вернулся к своему завтраку. Несколько часов мне пришлось обходиться седлом одного из моих драгун, но вскоре Дональд привел сюда рыжую лошадь с отличным, почти новым седлом.

— Вот, — сказал он. — Теперь можно хорошо ездить верхом.

— Это, должно быть, стоило вам двух-трех монет, — заметил я.

Дональд улыбнулся загадочно, и я не стал задавать дальнейших вопросов. Этот парень меня беспокоил: он бы перерезал горло самому богатому дворянину на дороге ради того, чтобы достать для меня шнурок для ботинка.

Рано утром его светлость отправил меня в Манчестер с посланием для принца, который провел там ночь. Это была приятная миссия, ведь, как я надеялся, она позволит мне хотя бы увидеть Маргарет. Однако вместо неё я получил лишь разочарование.

Когда я туда прибыл, наше войско уже начинало марш, и там собралось тысячи людей, желавших увидеть, как встраиваются в ряды воины кланов; они совсем не скрывали своих чувств. Как раз в тот момент, когда я въехал на площадь, большой полк Огилви выстраивался в ряды, и он оставил его под командованием своего майора, чтобы самому поговорить со мной.

— Жаль, что вы не приехали полчаса раньше, — начал он. — Ишбель очень хотела вас увидеть, думаю, и другие тоже.

— Женщины уже отправились? — спросил я с безразличием.

— Да, Маклаклан уже отправил их в путь с самого утра. Он действительно очень внимательный человек, Маклаклан… Интересно, не понравится ли Ишбель он больше, чем другие. Нас слишком мало, чтобы постоянно ссориться друг с другом.

— Так и есть, мой господин, — сказал я.

— Для друзей я просто Дэйви, — просто ответил он. — Я не совсем тот человек, каким должен быть по воле Божьей, как мой одноименный персонаж из Библии, но у меня нет духовной гордыни, которая свойственна хорошим людям. Неуместно для тех, кто находится в одной лодке, обмениваться дворцовыми титулами друг с другом. Это глупо; мы должны вести себя достойно. И я на самом деле не лорд.

— Мне нужно жилище принца, Дэйви, — объяснил я, пока мы шли по дамбе вместе с головой его отряда.

— Мы пройдём мимо, и я оставлю вас там. Молодой человек очень расстроен; у него сердце буквально растаяло. И это неудивительно! Посмотрите на эти унылые лица в городе! Когда мы прибыли, там были костры, звон колоколов, радостные возгласы, и у каждого была зажжённая свеча — может, две-три. У девушек, которые тоже были неплохой внешности, на груди были букеты клетчатых лент, а — это я слышал от Маклахлана — на чулках у них были клетчатые пояса.

Так мы и провели время до жилища принца; я попросил его передать мои приветствия дамам. Перед прощанием он сжал мою руку, а его майор остановил полк; он гордо встал во главе своих людей. Я стоял на краю дамбы, вытащил меч и встал по стойке смирно в знак уважения, как того требовали военные обычаи. Он ответил на моё уважение так же, как подобает солдату, отдал приказ и ушёл на север. Это был последний раз, когда я видел Дэйви, прозванного лордом Огилви.

К моему удивлению, принц ещё не встал, и прошло некоторое время, прежде чем он пришёл ко мне в свою комнату, где я его и ждал. Я встал и поклонился, когда он вошёл, и передал ему послание.

— Проклятое ужасное английское погодное условие, капитан Уитман! Оно проникает прямо в кости.

Думаю, это был его способ извиниться передо мной за бренди, который он наливал.

— Так лучше! — сказал он, опуская пустой стакан. — В конце концов у меня есть за что поблагодарить Францию. Он засмеялся над своей жалкой шуткой, но в его смехе не было и тени веселья, и добавил: — А теперь послушаем, что скажет мой беглый генерал.

Он нетерпеливо и насмешливо прочитал письмо. «Полагаю, господин секретарь должен написать ответ», — прокомментировал он. — «Неважно, что именно, ведь мы убегаем так быстро, как только можем. Любой дурак, разбойник или Мюррей может сбежать».

Он ходил туда-сюда по комнате большими сердитыми шагами, бормоча слова, которых я не понимал. Вдруг он остановился и повернулся ко мне с улыбающимся, княжеским лицом того самого Карла I, которого я знал и любил.

— Проклинайте меня за неблагодарность! Я безмерно обязан вам, капитан Уитман, за все ваши усилия. Мой господин говорит о вас с высокой похвалой. И я не могу задерживать вас. Мюррей должен получить ответ. Пойдемте со мной, а господин секретарь запишет его, пока я завтракаю.

Я последовал за ним и прошел по коридору с дверями по обеим сторонам; у одной из дверей стоял слуга или стражник, который краем глаза следил за мной, когда я входил. Увидев принца, он открыл дверь и высунул голову, чтобы сообщить о нашем приходе. Он был еще и неуклюж: держа голову слишком долго у дверного проема, он наткнулся на принца, который выругался и оттолкнул его в сторону. Когда я вошел вслед за Карлом, я увидел силуэт человека в тяжелом плаще из шелка, украшенном потускневшими серебряными кистями на манжетах и карманах; этот человек спешил покинуть кабинет секретаря через внутреннюю дверь.

— Ха! — насмешливо сказал Карл. — Еще интриги и политика! Если меня собираются втянуть в игру за корону, то это будете делать вы.

— Я должен быть в курсе того, что происходит в городе, ваше королевское высочество. Мой человек там — настоящий ловкач, но я не считал его достойным присутствия здесь, поэтому просто выгнал его.

— Все ваши интриги и хитрости не принесут вам столько пользы, сколько стакан бренди. Климат влияет на вас.

Действительно, господин секретарь дрожал всем телом и с испуганным видом переводил взгляд с принца на меня и обратно.

— Это всего лишь небольшая тошнота, к которой склонны мы, старшие, ученые люди из-за чрезмерных усилий. Ваше Королевское Высочество так милостиво обращаете внимание на мои мелкие недомогания, — спокойно сказал он. Он уже оправился.

— Попробуйте бренди! — сказал Чарльз. — Он хорошо успокаивает желудок. Ну, приходите и напишите ответ, пока я завтракаю!

Казалось, тошнота вернулась: господин секретарь был медлителен, упрям и склонен к спорам, хотя речь шла лишь о том, где армии следует остановиться на день отдыха. Наконец было решено остановиться в Престоне, и была составлена соответствующая записка. Я поклонился и, сев на свою лошадь, отправился по дороге в Стокпорт.

Сегодня утром наши войска находились ближе, чем обычно. Манчестер, будучи довольно крупным городом, не мог освободиться от наших войск, пока первый отряд арьергарда не достигает южных окраин города. У жилища принца уже собралась его охрана. Когда я ехал вдоль рыночной площади, там собирались представители клана Кэмеронов, а соседние улицы были полны людей из этого клана.

Я пустил лошадь галопом, и вскоре оказался в открытой местности. Проехав около мили, я увидел двух всадников, ехавших далеко впереди меня на полном скаку на юг. Один из них был одет в большой плащ из мульберри. Такую одежду часто можно увидеть на дорогах в холодный декабрьский день, но через десять минут, когда они сбавили скорость, чтобы дать отдохнуть лошадям на склоне, я увидел серебряные застежки на карманах.

Если это был тот самый человек, которого я видел, выходящим из комнаты господина секретаря, то взглянуть на него стоило, поэтому я поспешил за ними. Шум, который я производил, дал желаемый эффект. На вершине склона тот человек обернулся. Это был Уир, правительственный шпион. Он закричал на своего спутника, который тоже обернулся. Мое сердце сильно забилось при виде его шрамированного кожистого лица и носа, похожего на комок глины. Это был сержант драгун.

Они мчались вниз по склону, а я следовал за ними на полной скорости, гордый, как павлин, что веду двух человек прямо перед собой, причем один из них — опытный воин. Это и стало моей гибелью. Дорога была окружена редкими кустарниками, а дальше пролегала перекрестка. Сержант отдавал приказы шпиону по ходу движения; на перекрестке он закричал: «Стреляй вниз!» — и резко повернул влево, в то время как шпион направился вправо.

Это был хитрый трюк, ведь теперь я оказался между двумя огнями. Когда шпион повернулся, я оказался прямо у его руки с пистолетом, и он выстрелил в меня не из-за проявленной храбрости — это было видно по его лицу, — а в порыве отчаяния. Однако мотив выстрела не имеет значения. Важна только пуля, и она попала мне прямо над левым локтем. Я вскочил в стремена, целясь в сержанта, который разворачивал свою лошадь, чтобы напасть на меня. Я увидел, как от ветки справа от него полетели осколки.

Я не смотрел на шпиона. В этот момент раздался выстрел в его стороне. За ним последовал пронзительный крик, а затем ещё один выстрел. Между выстрелами сержант развернулся и помчался по дороге, подгоняя лошадь и бьюя её, словно сумасшедший. Было бесполезно следовать за ним. Моя рука, державшая поводья, потеряла силу, рука горела, а кровь уже быстро капала с моих безжизненных пальцев.

Глядя по дороге, я увидел Уирла, лежащего на дороге, и странного всадника, спускающегося с седла. Я подъехал к нему.

«Как дела?» — дружелюбно спросил он. «Жаль, что я не смог доставить вам другого парня, но я хотел поймать Терндича. Этот грязный негодяй отправил своего последнего слугу на эшафот. Фу! Я мог бы плюнуть на его труп».

Взглянув на дорогу, я убедился, что он прав. Лицо шпиона было бледным и желтым; его глаза, полные ада, были широко раскрыты и устремлены в небо. Прямо над его правой бровью была дыра — в неё можно было бы просунуть палец.

«Черт возьми, мои глупые глаза!» — воскликнул незнакомец. «У вас рана в глазу, сэр, и серьезная. Её нужно срочно обработать».

Он помог мне спуститься, снял с меня пальто и жилет, подвернул рукав рубашки — всё это он делал ловко и почти женственно.

— Ура! Промахнулся мимо кости и прошёл насквозь! Сейчас всё починю! Прижмите палец сюда, сэр, пока я нарежу палку. Отлично. Вы не возражаете, если я присмотрю за вами, пока перезаряжу свои орудия? Так будет безопаснее, вы же понимаете!

Своим платком и моим платком, а также куском коры для жгута он перевязал рану; сделал это очень умело — кровотечение тут же сократилось до едва заметного потока. Пока он занимался мной, я рассматривал его.

Это был мужчина примерно моего возраста и роста, но более стройный и худощавый. Его черты лица были довольно неровными, но умный, шутливый взгляд компенсировал этот недостаток; его ярко-серые глаза были самыми быстрыми из всех, что я когда-либо видел. Хотя он был совершенным незнакомцем, в нём было что-то знакомое, и я старался вспомнить, у кого из моих знакомых могли быть такие черты. Его лошадь, пасшаяся теперь у дороги, была прекрасной коричневой кровной кобылой — лучшей лошадью, кроме Султана, которую я видел за многие дни. Последнее, что я заметил, — это то, что мужчина был чрезвычайно хорошо одет.

— Теперь вы в порядке, пока не доберётесь до настоящего врача. В Стокпорте есть отличный врач, напротив западных ворот церкви, его зовут Бэмфорд. Вы не ошибётесь с его клиникой, и он возьмёт свою плату, как разумный человек, не задавая вопросов.

— Вы очень хорошо справились, сэр, — сказал я. — Кровотечение почти прекратилось. Я вам очень благодарен.

— Не говорите об этом! — искренне воскликнул он. — Это вы оказали услугу мне, если бы только вы это знали. Nemo repente turpissimus, как мы говорим.

— Video proboque, как говорим и мы, — ответил я с улыбкой.

— Одонес! Брат лампы! — воскликнул он, коротко рассмеявшись, а затем вдруг стал серьёзным. — Мне пора идти. Простите, что должен вас покинуть, сэр, но, думаю, с вами всё в порядке.

Но будьте осторожны. Недавно меня тоже ранили, и проклятая дыра в ребрах всё ещё кровоточит, если я слишком сильно напрягаюсь.

— Вам ведь следует лежать в постели, если у вас дыра в ребрах.

— В постели! — фыркнул он. — Я лег в постель, черт возьми, и чуть не погиб. Теперь мне не нужно никаких усилий. Среди этих горцев я чувствую себя так же комфортно, как блоха под одеялом.

Помог мне одеться и сесть на лошадь, затем подошёл к мёртвому человеку.

— Ну что, Тёрндич, — сказал он, — теперь вы знаете всё или ничего. Затем, лёгко опустившись на колено, он весело обернулся ко мне и сказал: — Всегда грабь египтянина, будь он жив или мёртв.

Он с лёгкостью и безразличием профессионала обыскал карманы шпиона, напевая при этом:

— Священник называет юриста обманщиком;
Юрист обманывает богов;
А государственный деятель, потому что он так велик,
Считает свою профессию такой же честной, как и мою.

Он прекратил петь и, подбрасывая в руке хорошо набитый кожаный мешочек, сказал: — На самом деле нет ничего плохого в добродетели, когда нефрит не является её наградой. Чунк! чунк! Вот вам алхимия! Полунция свинца превращается в полфунта золота!

Он положил мешочек в карман, вскочил на свою кобылу, и мы вместе повели лошадей к дороге, где остановились рядом, направив лошадей в разные стороны.

— Сэр, — сказал я, протягивая руку, — я вам очень обязан. Меня зовут Оливер Уитман из Хэньярдс, Стаффордшир. Могу ли я узнать ваше имя?

Он взял меня за руку, пристально посмотрел на меня своими серыми глазами — очень задумчиво и спокойно — а затем тихо сказал: «Сэмюэл Никсон, бакалавр искусств, когда-то студент Магдален-колледжа в Оксфорде».
«Обычно его называют „Быстрым Никсом“», — добавила я с улыбкой.
«Всё верно, с первого раза!» — воскликнул он радостно и помчался, как стрела, в направлении Манчестера.
Значит, Нэнс Лоусли так и не получила свой мешочек с гинеями.

ГЛАВА XXIII
ДОНАЛД

Я получил рану ранним утром 10 декабря. Примерно в восемь часов вечера 17-го я сел в пустой пастушьем домике, чтобы поесть то, что Дональд для меня приготовил. С одной стороны, эта неделя прошла без каких-либо событий — я не видел Маргарет. Но с другой стороны, это были трудные, напряженные и захватывающие дни; мы только что завершили самую сложную задачу до сих пор. Мы, то есть мои драгуны и я, находились на вершине Шапа. Несколько повозок с боеприпасами сломались во время подъема, заблокировав дорогу в самом трудном месте и задержав нас на несколько часов. Его светлость и полковник вместе с пехотой арьергарда находились в деревне Шап, примерно в миле-двух впереди. Принц был еще дальше, вероятно, в Пенрите.

Эта задержка была опасной. Наша армия отдыхала целый день в Престоне и еще один день — в Ланкастере. Даже в Престоне полковник и я вместе с моими драгунами едва успели выехать из города, как с востока прибыл сильный отряд вражеской кавалерии, отправленный Уэйдом для подкрепления герцога. Наш запас безопасности сокращался с каждым днем. Нам предстояло скоро сражаться, и меня поставили здесь, на вершине Шапа, чтобы никто не смог застать нас врасплох.

Укрытие, как называл его Дональд, находилось примерно в ста ярдах за самой высокой точкой дороги, где стояла стража. По другую сторону дороги была небольшая впадина, и там мои драгуны устроились у костра; топливом для него служил разбитый остов повозки. В округе не было ничего, кроме голой земли, но благодаря огромной удаче кто-то из них застрелил по дороге бродячую овцу, и воздух был наполнен запахом обжаренного баранины.

Должен сказать, что мои драгуны были людьми, которыми мне нравилось командовать. После двенадцати дней работы, сопоставимой с созданием слона, они оставались такими же свежими, как ромашки. Все они боялись Дональда, а поскольку Дональд ради меня не стеснялся рассказывать им, как этот парень, хоть и казался маленьким, «сбил» его с толку, они боялись и меня. Думаю, они даже мне нравились.

Я. В любом случае, ни один из них никогда не бросил на меня ужасного взгляда или не произнес злобного слова.
Некоторые люди удивляются прекрасным полкам Хайленда сейчас — благодаря политическому гению мистера Питта, служащего в нашей армии. Для меня же это неудивительно: я сам командовал отрядом клановцев в течение двух недель во время отступления.

Дональд был поистине замечательным человеком. Он был слугой, сержантом, медбратом и спутником, и во всех ролях оставался непревзойденным. Моя рана доставляла мне больше проблем, чем я ожидал, хотя мистер Бэмфорд говорил мне, что повреждена одна из крупных артерий. Пару раз, по мере необходимости, врачи обрабатывали рану, но именно постоянная забота Дональда сыграла ключевую роль в её заживлении. Я по-прежнему держал левую руку в повязке.

Он развел для меня огонь из дров и торфа, приготовил для меня жареную баранину, кусок сыра, посыпанный овсянкой, хороший хлеб, а также пинту молока с добавлением виски. Эти роскоши, которые он сам бы нашёл в любом месте, он позаботился предоставить мне в этих диках местах — медный тарелочка и серебряный кубок, оба украденные. Единственной мебелью в хижине был низкий столб, почти размером с разделочную доску, который служил столом. Для сидения Дональд приспособил половину задней панели повозки, положив её на два кучи торфа. Закончив свою работу, он приготовил свечу из сала, воткнутую в комок глины в качестве подсвечника.

Дональд оставил меня с едой и пошёл в лагерь за своей порцией. Я приготовил питательную трапезу, затем сел у огня, чтобы покурить и подумать.

Я не видел Маргарет с тех пор, как мы были в Лике, и не был с ней наедине с того момента, когда, держась за руки, мы выбрались из окружения мёртвых. Я был в таком настроении, что считал за благо не видеть её. Когда-нибудь мне всё равно придётся обходиться без неё, и это был шанс научиться этому.

Хотя я её не видел, я слышал о ней. Пока наша армия останавливалась в Ланкастере, я наблюдал за дорогой в пределах видимости шпилей Престона, задаваясь вопросом, почему конь герцога, восстановив силы, не последовал за нами. Маркиз Тивертон позже рассказал мне, что герцога задержали в Престоне из-за слухов о высадке французов на…

Южное побережье. Оставаясь далеко позади, я проехал через Ланкастер, не останавливаясь, но на главной улице какой-то незнакомец — однако из наших, судя по его белой кокарде — подошёл ко мне и передал письмо. Очевидно, оно было написано женщиной, и меня мучила мысль, что это рука Маргарет написала адрес: «Оливеру Уитману, господину, капитану драгун в армии Его Королевского Высочества принца-регента». Я разорвал конверт и обнаружил, что письмо от леди Огилви. Она бы поняла и простила меня, если бы только узнала, насколько я разочарован.

Письмо было написано тем утром, перед тем как покинуть город, и в нём были признаки спешки. Вот его содержание:

«Сэр, — пишет она, — хочу сообщить вам, дорогой Оливер, что я уверена: у мистера явно что-то на уме. Думаю, кто-то из наших знакомых сказал ему, что она не собирается иметь с ним дело так, как он хочет. Я не уверена, понимаете, но прошлой ночью они были вместе, а сегодня утром он не стоит рядом, чтобы посадить нас в карету, как обычно; она бледная и молчаливая, говорит, что хотела бы, чтобы её отец был рядом. Мне это не нравится, дорогой Оливер. Я называю вас дорогим Оливером, потому что вы такой хороший мальчик, так же как я — хорошая девушка. Дэйви рассказал мне, как вы встали и отдали ему честь, и я рада, что когда-то поцеловала вас, хотя и только для того, чтобы подразнить. Помните, что я вам говорила об этих жителях Хайленда? Мистер — как все они, к тому же принц сделал вас своим адъютантом; должен был стать им он сам, хотя сначала ему было всё равно, потому что это позволяло ему свободно ухаживать за своей девушкой, но теперь это будет мучить его, как яд. И присмотрите за тем парнем, Дональдом. Он — приёмный брат мистера и вонзит кинжал в самого принца, если мистер ему прикажет. Они не плохие люди, но таковы они уж. Она ничего не пишет о вас, и, думаю, это хороший знак. Жаль, что вы не знаете французский вместо этого глупого латыни; тогда я могла бы написать вам настоящее письмо с приятными словами. Но она говорит, что вам нужно сначала выучить итальянский, чтобы соответствовать её желаниям, но это просто её шутка. Простите эту плохо написанную записку: бумага плохая, да и я не уверена в своём английском, даже когда он хороший.

Ваша послушная слуга и любящая друг,

Ишбель Огилви»

Я прижал комок грязи к локту и прочитал письмо снова. Частично оно было достаточно понятным. Что Маклаклан безумно влюблён в Маргарет…

Это почти стало предметом общих сплетен. Мой лорд Джордж Мюррей неоднократно намекал на это, как и на то, что я сместил молодого вождя в пользу принца. Маклахлан был сыном и наследником вождя огромной власти и репутации. Было естественно, что он влюбился в Маргарет; если бы она тоже влюбилась в него, я бы не удивился. Даже после всего произошедшего я по-прежнему считаю его хорошим, порядочным человеком, приятным в общении, и, насколько я знал, достойным любой женщины, даже такой, как Маргарет. Но сердце — это не слуга, а хозяин, и им нельзя командовать. Она не любила его, и на этом всё закончилось.

Затем леди Огилви намекнула мне на опасность, исходящую от него. Что ж, если он хотел драки, пусть будет драка. Ни один живущий англичанин не ценит шотландцев больше, чем я, но я никогда не был настолько глуп, чтобы бежать от лучшего из шотландцев. Что касается Дональда, то если бы я не был идиотом, а он — лучшим актером, чем мистер Гаррик, он бы скорее вонзил свой кинжал себе в тело, чем мне. Этот вопрос можно было считать закрытым. В ту ночь драки не будет, и я никогда не надевал штаны до самого времени вставания.

Леди ошибалась, полагая, как это было очевидно, что любовные дела Маргарет интересуют меня не как что-то отдельное от неё самой. Я любил её, очень сильно любил, тем более что любовь была безнадежной. У меня не было никаких оснований, чтобы выразить свою любовь. В лучшие времена я был лишь бедным крестьянином, а теперь я даже этим не был — я был объявленным мятежником в неудавшемся восстании. И даже если бы у меня были все привилегии, которые могут дать положение и богатство, всё равно было бы то же самое. Между ней и мной лежали тело моего друга и овдовевшее сердце моей сестры.

Я задумчиво наполнял свою трубку, когда услышал голос Дональда снаружи, полный серьезных объяснений:

— А если бы я не думал, что старый Ник идет за мной раньше, чем я успею собраться, пусть я никогда больше не выпью ни капли виски за всю свою жизнь!

Кто-то засмеялся над его объяснениями, а Дональд, продолжая объясняться, открыл дверь и уступил дорогу Маргарет. Прежде чем я успел встать, она уже смотрела на меня своим прекрасным взглядом, сочетавшим девичью игривость с женской серьезностью.

«Я никогда вас не прощу — ни отца, ни Дональда, ни кого-либо ещё. И вы не смеете двигаться, сэр!»

«Простите, мадам», — сказал я.

«Вы всегда так говорите. Это ваше любимое настроение. Вы живёте в печали», — сказала она, обрушивая на меня короткие, резкие фразы. Но когда я вздрогнул от её слов о том, что я живу в печали, она тут же смягчилась и сказала: «О, Оливер, мне так жаль. Почему вы не позвали меня, чтобы я лучше позаботилась о ране? Ведь это было как моё право, так и мой долг».

Её нельзя было удовлетворить, пока она не осмотрит и не перевяжет мою рану. Она принесла с собой вату и льняную ткань, какой-то бальзам, из-за которого я даже порадовался, что она не занималась ежедневной обработкой моей руки, а также чашу и огромную бутылку прозрачной родниковой воды, принесённые из коляски Бимбо, маленьким черным кучером леди Огилви. Хижина напоминала операционную, а Дональд и Бимбо в самых смешных ситуациях пытались помочь ей.

«Убирайтесь отсюда!» — отчаянно сказал Дональд, во второй раз доставая из своего пледа маленький чёрный предмет.

«Ты великий слон в шотландском килте!» — огрызнулся он, улыбаясь и показывая свои большие белые зубы. «Ты наступаешь на Бимбо, и Бимбо ломается».

«Как себя чувствуете теперь?» — спросила Маргарет, закончив свою работу.

«Утром я смогу ударить Дональда этим», — ответил я.

«Это ещё лучше», — сказал он, радостно улыбаясь. «Думаю, я скорее снова получу от неё удар, чем увижу, как она висит там и ничего не делает».

Он унёс Бимбо к костру и оставил нас вдвоём. Мы спорили о том, где будет сидеть в хижине, ведь задняя часть повозки была слишком короткой, и я хотел, чтобы она осталась одна. Она отвергла эту идею, и в конце концов мы разделили пространство, и мне уже не мешала его короткость. Она набивала для меня трубку и держала горящий осколок у чашечки, пока я зажигал табак. Во время обработки раны она была очень бледной и молчаливой. Теперь у неё снова появился цвет лица.

Свет и тепло огня… Но она снова замолчала, как только я начал спокойно курить. Она кратко рассказала мне, что оставалась в Шэпе, чтобы навестить своего отца. Леди Огилви настояла на том, чтобы она взяла с собой этот плащ, чтобы утром можно было без проблем приехать ко мне. От отца она узнала о моей ране и сразу же приехала, чтобы сама увидеть, как у меня дела. Скоро она собиралась вернуться в Шэп, где должна была провести ночь у отца. Она сказала мне это, затем наклонилась вперед, подперев подбородок руками, и снова замолчала. Я был рад её молчанию, рад тому, что она скрывает от меня свое лицо — мне нужно было собраться с силами. Было ясно, что что-то произошло, и, чем бы это ни было, оно сильно повлияло на меня. С одной стороны, рядом со мной была новая Маргарет, полная беспокойства; с другой стороны — это была все та же старая, знакомая Маргарет, ведь на ней был длинный серый плащ матери. Она расстегнула его, и он свободно висел на ней; капюшон был откинут, и свет огня создавал на её волосах мерцающие отблески. «Я не видела тебя уже двенадцать дней», — сказала она наконец. «Нет, мадам». «Ты пренебрегал мной, сэр?» В её голосе слышалась легкая настойчивость, но она по-прежнему смотрела на огонь. «Ты дочь солдата, а не члена городского совета», — тихо сказал я. Эти слова заставили её резко повернуть голову. «И как это оправдывает твое пренебрежение?» — спросила она. «Это дает тебе возможность узнать у своего отца, оставили ли мои военные обязанности у меня время для пренебрежения тобой», — спокойно ответил я. Как обычно, поскольку я не мог ухаживать за ней, я старался контролировать ситуацию там, где мог. Это приносило мне жалкое удовольствие. «Ещё логика», — коротко сказала она и снова повернулась к огню.

По-видимому, она проверила эту логику в своем уме и пришла к выводу, что она справедлива. Она встала, бросила немного дров в огонь, в шутку оттолкнула меня, когда я попытался ей помешать, а затем весело спросила: «Как думаешь, что сказал папа сегодня вечером?»

«Наверное, потребуются часы, чтобы догадаться, так что скажи мне сразу, раз уж видно, что тебе это интересно».

«Действительно», — с игривым акцентом сказала она. «Боюсь, я не воспитала его так, как следует воспитывать отцов, ведь он хладнокровно сказал мне, что если бы мне не повезло родиться девочкой, возможно, я выросла бы таким же хорошим мальчиком, как ты».

«Неудача!» — почти сердито повторил я.

«Именно так», — ответила она.

«Неудача! Быть самой красивой женщиной в Англии, иметь весь мир у своих ног — и он называет это неудачей?»

Я говорил энергично, как того требовала ситуация, к тому же рад был иметь возможность выплеснуть свои чувства. Однако прежде чем я закончил, она снова приняла прежнюю позу, скрыв лицо от меня руками. Она сбивала меня с толку больше, чем когда-либо, потому что после долгой тишины она вдруг воскликнула: «Это не мой мир, Оливер!»

Эти слова прозвучали, словно струя лавы, исходящая из глубин её мыслей. Я сочувствовал ей и любил её, но был бессилен. Чтобы отвлечься, я посмотрел на часы — к счастью, наступил момент, когда нужно было сменить стражу у входа, — поэтому я подошел к двери и открыл её. Когда я это сделал, из костра донесся прекрасный звук флейты, и Маргарет подошла к двери, чтобы послушать.

«Кто там?» — спросила она.

«Дональд», — ответил я. «Он один из величайших мастеров флейты. Теперь я верю в историю об Амфионе и стенах Фив, ведь сегодня днем я видел, как Дональд использует флейту, чтобы сдвинуть сломанные повозки с дороги». Я пошел проверить, как идет смена стражи, и, вернувшись в хижину, увидел, что…

Напряжение прошло. Я снова зажег трубку, сел рядом с ней и начал задавать бесконечные вопросы о том, что она видела и слышала во время отступления. Как бы мы ни старались, мы так и не смогли вернуться к прежнему состоянию. Мы боялись тишины и переходили с темы на тему с невероятной скоростью. Мы вдвоем, которые раньше гуляли вместе на солнце, теперь шатались в тумане.

Наконец она сказала, что ей пора уходить. Я вышел и крикнул Дональду, чтобы тот подготовил Бимбо и карету, а также четырех человек в качестве эскорта. Когда я вернулся к ней, она с некоторой усталостью встала, и я полностью надел на неё плащ и надел на голову капюшон.

— Видишь, я снова надел плащ, Оливер, — сказала она.

— Это именно то, что нужно в холодную ночь и на грязной дороге, — весело ответил я, встал перед ней на несколько шагов, чтобы в последний раз взглянуть на неё при свете.

— Я никогда не встречала мужчину, который бы так хорошо понимал женщин, как ты, — сказала она.

— Спасибо, мадам, — воскликнул я громко и поклонился, чтобы избежать её взгляда. Но когда я снова выпрямился, её взгляд снова встретился с моим, и что-то в нём заставило меня дрожать.

— Или же очень мало, — прошептала она; она была ужасно бледной и несчастной.

Если бы не то, что я увидел между нами — прямо там, на полу из разбитой и раздавленной грязи, — я бы обнял её. Но я не мог преодолеть это.

— Карета готова, — крикнул Дональд с порога.

Я аккуратно уложил её в карету и отправил двух драгун вперёд. Бимбо поспешил к своей лошади, и они уехали. Я шёл рядом с каретой около ста ярдов, пока не пришло время свистнуть, чтобы остальные драгуны тронулись в путь. Тогда я попросил Бимбо остановиться.

Молодая луна боролась с огромными облаками, но именно в тот момент одержала кратковременную победу, позволив мне ясно увидеть Маргарет. Она протянула руку, которую ещё не надела перчатку, и я взял её в свою, склонил голову над ней и поцеловал.

— Спокойной ночи, Оливер, — прошептала она.

— Спокойной ночи, Маргарет, — ответил я и пронзительно свистнул, чтобы скрыть свои эмоции. Что-то заставило её уйти с сияющими глазами и лицом, озарённым улыбкой.

Промчались драгуны, и я стоял несколько минут, глядя вниз по склону. Как мало… Это не мой мир. Как мало… Это не мой мир. Эти слова звучали у меня в ушах, как колокольный звон. Затем, благодаря одному из тех странных трюков, которые играет с нами разум, я вспомнил, что покинул Хэньярдс ради работы, и что мою любовь к Маргарет мог оправдать перед самим собой — единственным, кто мог её понять — только моя работа. Над чёрной вершиной, в ещё более тёмной долине, находился враг, её враг, который постепенно сокращал расстояние между нами, словно кролик, поедающий лист салата. Я отключился от этого сводящего с ума звона и направился прямо к своему посту.

Дорога шла на одном уровне с голой, сухой вершиной. Смятая земля была покрыта грубой травой, слишком бедной даже для кормления овец. Костёр всё ещё горел; рядом с ним наигрывала флейта; время от времени лошадь дрожала в упряжи. Луна на мгновение выглянула, а затем снова воцарилась кромешная тьма.

Как только я вышел наружу, из травы сзади и слева появилась атака. Я рухнул на землю, а мужчина проскочил надо мной и упал на дорогу, но он был быстр и ловок, как кошка, и уже поднялся раньше меня — моя свободная рука создавала для меня недостаток. Я едва успел увидеть его меч, готовый к удару, когда он бросился на меня. Я отпрыгнул в сторону, когда он прыгнул, и он промахнулся, но прежде чем я смог обойти его сзади, он снова бросился на меня, словно буря. У меня не было оружия, и я был ограничен в движениях, но если бы мне удалось обойти его меч, всё бы для него закончилось. Темп был таким высоким, а мысли были сосредоточены на работе, что я не позвал на помощь. Наконец я обманул его: отпрыгнув в сторону, я с силой бросил свою шляпу ему в лицо, и мгновенно протянул правую руку к его горлу. Он ударил меня левой рукой, но я повернулся к его правой стороне.

Я прижала его руку с мечом к телу и вонзила пальцы ему в гортань. Я услышала, как упал его меч, и почувствовала, что он пытается дотянуться до пистолета. Он был крепок, как гвоздь, и я начала бояться, что он одолеет меня прежде, чем я смогу задушить его.

Дональд положил конец всему. Он, верный, как собака, поспешил по дороге за мной. Луна снова выглянула из-за облаков. Увидев нас в смертельной схватке, он бросился к нам с криком. Он вонзил свой кинжал в затылок человека и повернул лезвие в ужасной ране. Раздался резкий, отвратительный звук — и человек упал у меня из рук, словно камень. Луна снова скрылась за облаками, спрятав от нас эту ужасную картину.

— Она ранена? — с тревогой спросил Дональд.

— Ни царапины! — ответила я.

— Это хорошо! Понесите её к огню, — добавил он трем-четырем мужчинам, которые подбежали на его крик. — Она англичанка, возможно, у неё найдутся ценные вещи.

Он наклонился, не обращая внимания ни на мертвеца, ни на мертвого оленя, и протер свой кинжал о штаны человека. Затем мужчины, также безразличные, подняли тело и ушли.

— Вы знаете, кто этот парень? — спросил Дональд, пока мы шли за ними.

— Какой-то сержант драгун или один из его людей, — ответила я.

— Он больше не будет вам мешать, — сказал он. — У меня есть свой способ, когда я могу подобраться к человеку сзади. Я убил уже много таких типов; им лучше не попадаться на пути. — Он ударил кинжалом в воздух, повернул запястье и довольно хмыкнул.

Мужчины бросили тело возле огня. Один из них наклонился, чтобы положить руку в карман человека, но тут же отдернул её, словно случайно опустил руку в пламя.

Тогда я поняла.

Я слышал, как кобыла визжала в горящей конюшне, но никогда не слышал столь мучительных звуков, как те, что раздавались там, на вершине Шапа, когда Дональд бросился через тело своего предводителя и приемного брата.

Осталась одна трогательная память об этой ужасной сцене. Ни взглядом, ни словом, ни тоном Дональд не возложил на меня вину или ответственность. Он пришел в себя за несколько минут, затем встал и отдал короткий приказ на гэльском языке. Четверо ошеломленных мужчин расстелили на земле плед, положили на него тело и отнесли его в хижину. Дональд, молчаливый и серьезный, взял флейту у того, кто играл, и пошел за ними. Я снял шапку и печально последовал за ним.

Тело Маклаклана лежало на полу хижины. Глаза были широко открыты, но на его спокойном лице не было и следа мучений и страсти, которые он испытывал перед своим Богом. Казалось, что в ту последнюю ужасную секунду какое-то видение красоты очистило его душу. Я встал на колени и с благоговением закрыл его открытые глаза.

— Дональд, — сказал я, вставая, — клянусь Богом, я бы предпочел, чтобы ты убил меня вместо него.

— Странно, — серьезно сказал он, — и странным будет наш путь.

Я внимательно посмотрел на него. Было ясно, что он сильно потрясен, но, когда первый приступ горя прошел, он стал собраным, решительным, почти деловитым, словно у него было важное дело, которое нужно было выполнить.

Он взял свечу, длина которой теперь составляла всего лишь длину моего безымянного пальца, и вставил ее в узкую подоконник. Он снова заговорил с мужчинами на гэльском языке, и они вышли из хижины. Обернувшись ко мне, он сказал: «Войди, когда свет погаснет!»

У него было право побыть наедине со своим умершим. Я сжал его руку и ушел. Когда я оглянулся у двери, он наполнял свой мешок ветром, но остановился, чтобы сказать: «Странным будет наш путь». И, говоря это, он улыбнулся.

Я перешёл дорогу к краю впадины. На огонь было подложено ещё дров, и теперь он весело пылал. Большинство мужчин спали под своими плащами, но несколько человек стояли на страже у лошадей, а те, кто принёс тело в хижину, сидели на траве у дороги. Я встал рядом с ними и стал наблюдать и прислушиваться.

Ужасающее сходство ситуации Дональда с моей поразило меня. Каждый из нас, пытаясь спасти другого, в темноте убил человека, близкого ему. Два добрых и верных человека погибли в тот момент, когда жажда жизни была сильней всего. Я же, который три недели назад никогда не видел, как убивают людей, сам убил и видел, как убивают, словно люди не стоят больше, чем скот. Между домом семьи Хэньярдс и вершиной Шэп Смерть стала для меня чем-то обыденным.

К Маклахлану я испытывал лишь жалость. Он думал, что я стою между ним и Маргарет. Очевидно, он узнал, что она вернулась ко мне, и эта мысль свела его с ума. Он переоделся в англичанина и пришёл за мной — вот и конец.

Таковы были мои мысли, пока я смотрел, как мерцающее пламя приближается всё ближе к подоконнику, и слушал звуки флейт. Дональд был вдохновлён. Он и флейты стали единым целым. В его руках они превращались в живое существо. То, что чувствовал он, чувствовали и флейты: они плакали, когда плакал он, радовались, когда радовался он, торжествовали, когда торжествовал он.

Он начал с тихого стона горя, который перерос в крик, превратился в страстную бурю и закончился долгим рыданием. Затем он изменил тон, когда воспоминания унеслись в прошлое. Музыка стала нежно-ностальгической, сдержанно весёлой. Они снова были мальчиками, играющими вместе, молодыми охотниками, преследующими красных оленей через горы; молодыми людьми с девушками; воинами в их первом походе. Нити жизни проходили сквозь узор звуков, который он создавал, и по мере того, как я слушал, следовали воспоминания о прошлых битвах и победах. Раздавались звуки спешки, марша, атаки; стоны поражения; безумные крики о окончательной победе.

— Он сейчас сражается с Маклинами! — крикнул один из мужчин, который немного знал английский, а остальные минуту напролёт оживлённо болтали на своём гэльском.

Свеча теперь догорала на подоконнике. Все эти великие события подошли к концу — вождь лежал мертвым у его ног, убитый его собственной рукой. Некоторое время он колебался, играя лишь короткими, меланхоличными фрагментами музыки. Затем он стал увереннее, и музыка начала звучать более интенсивно. Он понимал, что все это значит для него и для семьи Маклахланов. Судьба должна сама собой разрешиться… Мы, дети этого времени, бессильны перед ней.

Пламя превратилось в золотистую каплю; музыка становилась все громче и увереннее. Раздался всплеск света, звуки триумфа, и музыка вместе с пламенем погасли.

Я перебежал через дорогу, распахнул дверь и ворвался внутрь. Все было темно и тихо.

— Дональд! — воскликнул я отчаянно.

Ответа не было. Я на цыпочках подошел к костру и пнул угли, чтобы они снова загорелись.

Дональд лежал мертвым рядом с телом своего вождя; его кинжал был вонзен до рукоятки в его собственное сердце.

На рассвете мы похоронили их рядом, в одной могиле на вершине Шапа; их ноги были обращены на север, к их собственным горам. Когда последний ком земли был положен, а большой камень с благоговением установлен на месте могилы, я повернулся, закрыл голову и собрался уходить, но люди остались стоять. Я оглянулся. Им не хотелось уходить. Что-то, что следовало сделать, так и осталось незавершенным.

Я догадался, что у них на уме, вернулся, снял капюшон, когда они сняли свои капюшоны, и громко произнес молитву Господню.

Я до сих пор благодарен тем людям, которых глупцы и фанатики называют варварами. Они научили меня снова молиться.

— Человек-капитан, — сказал тот, кто знал английский, пока мы уходили вместе, — из вас вышел бы отличный священник.
Я не смог сдержать улыбку, но прежде чем я успел ответить, снизу донесся гул выстрелов. Оглянувшись, я увидел отряд вражеской кавалерии на нижнем холме по другую сторону долины слева от меня.
Нас догнали. Нам придётся сражаться.

ГЛАВА XXIV
МОЙ ГОСПОДИН БРОКТОН СУЧИТ СЧЕТ

На десятый день моего плена впервые забрезжила надежда. Когда человека десять дней держат в тускло освещенной комнате, приковав его запястья и лодыжки полутора сотнями фунтов ржавого железа, когда у него плохая еда и её едва хватает, он может найти утешение даже в мелочах.

В моем случае этой мелочью была улыбка — её первая улыбка за десять дней. До тех пор она была такой же мрачной, как и безобразной; она приносила мне скромную еду либо молча, либо, в лучшем случае, резко бросала слова о том, что со мной обращаются гораздо лучше, чем это заслуживает мятежник.

Она так и не назвала мне своего имени, и я так и не узнал его ни от кого другого, поэтому для меня и моей истории она должна оставаться «она». Ей было, вероятно, около тридцати лет; ростом она была примерно пять футов, имела форму черного пудинга, каменные, но не уродливые черты лица и жестокие, кошачьи глаза. Я ненавидел её до глубины души, пока она не улыбнулась мне.

Полагаю, она была дочерью моего тюремщика, служанкой или кем-то в этом роде. Я так и не узнал этого, и мое неведение не имеет значения. Она приносила мне еду, говорила или молчала в зависимости от степени злобы, охватившей её настроение, а затем уходила, оставляя меня наедине с моими мыслями и мучительными попытками двигаться по тюремной комнате.

Мое неведение было безграничным. Я был заключенным, а моя тюрьма — комната в большом фермерском доме с толстыми каменными стенами. Где находился дом, я не знал, кроме того, что он не мог быть далеко от места, где меня похитили, а это, в свою очередь, не могло быть далеко от города Пенрит. В моей камере было одно окно; его подоконник находился на такой высоте от пола, что когда я стоял прямо, он достигал уровня моего подбородка. Но я никогда не стоял прямо, так как был прикован к кресту из прочного железа, покрытому ржавчиной, с наручниками на концах для запястий и лодыжек. Это не позволяло мне полностью расправиться суставами. Я мог дотянуться глазом только до края окна, и больше никуда.

Много неба и немного пустынных болотистых равнин, ведущих к холмистой местности, поросшей тощими деревьями.

Я проводил все свои часы бодрствования, думая о Маргарет, а другие мечтали о ней. Теперь у меня был шанс научиться обходиться без нее совсем. Но это продлится недолго. Я был в руках герцога, и он не отпустит меня, пока у меня голова не отвалится от плеч. Если бы я был свободен и со своей возлюбленной, мы были бы еще дальше друг от друга — на расстояние могилы Дональда. Но здесь, разлученные навсегда, с эшафотом прямо передо мной, ничто не мешало моей одинокой любви. Снова и снова она казалась такой близкой ко мне, такой ярко представлялась в моем воображении, что я протягивал руки, чтобы схватить ее. Кандалы звенели, и я проклинал себя за глупость, но так и не избавился от этой привычки.

Поскольку это самое мрачное время в моей жизни, я решил погрузиться прямо в его сердце, чтобы поскорее с ним разобраться. И действительно, между вершиной Шэпа и ее улыбкой почти нечего рассказывать. Я оказался в тюрьме потому, что не был солдатом. Это, очевидно, должно быть само собой разумеющимся, и если бы я скорбел из-за какого-то важного военного навыка, никто бы не удивился, и меня бы не винили. Однако меня раздражает признаваться, что меня поймали, посадили в тюрьму и заковали в кандалы лишь потому, что я не знал, что такое драгун. Человек должен знать это после двух недель командования лучшим отрядом, но я не знал. Будучи сторонником логики — самой бесполезной вещи в жизни, — я пришел к выводу, что солдат на коне — это кавалерист. Так оно и есть, разве что когда он драгун, как я познал на собственном опыте. Если бы смелый Турнус или мистер Пинк-оф-Проприэтис Эней додумались до идеи драгуна, я бы уже знал об этом, потому что об этом было бы написано у Вергилия. Даже Учитель имеет свои недостатки.

Лорд Джордж Мюррей решил сражаться при Клифтоне — обороняемом месте между Шэпом и Пенритом. Прямо к югу от моста дорога вела с болота к окраинам деревни: с одной стороны — каменная стена, с другой — высокий обрыв. На участках земли по обеим сторонам собрались представители кланов, а наши фланги тянулись дальше, на болото, которое здесь было разделено на небольшие поля редкими живыми изгородями.

Полковник, самый счастливый человек в Англии в тот день, поставил меня на другую сторону дороги, прямо на болото, чтобы я сразу же помчался обратно с новостями...

Приближение врага. Стало совсем темно, разве что иногда луна выглядывала из-за густых облаков, заполнивших небо. В один из таких проблесков света я увидел несколько групп лошадей на болотистой местности к востоку от дороги. Регимент, находившийся ближе всего ко мне, повернул влево и пошел шагом под углом к дороге. Его направление ясно указывало на цель: он двигался через наш фронт к нашему флангу к западу от деревни. Я сразу же вернулся, чтобы доложить.

— Хороший парень! — сказал полковник, протягивая мне свой табакерку. — Именно этого мы и хотели от них. Иди туда, где тебя ждет награда! Отличная служба! Этот дурак-герцог должен был бы расстрелять нас из своих пушек. Надеюсь, тебе понравится твоя первая битва, Оливер! Это великолепная игра. Жаль только, что цена ошибок так велика. Удачи, мой дорогой парень!

Я вернулся к своим людям, которых оставил на защищенном участке между стеной и живой изгородью. Поскольку было ясно, что точное местоположение регимента, который я наблюдал, имеет огромное значение, я снова выехал вместе с парой человек по просьбе одного из командиров, чтобы выяснить, что происходит. Там не было никаких следов. Регимент должен был быть виден справа, ведь снова вышла луна, но его не было видно нигде. Я видел линию одной изгороди, а за ней — другую. Другие регименты не продвигались вперед, а этот исчез.

Раздраженный, я остановил своих людей, развернул свою лошадь и медленно поскакал к ближайшей изгороди. Тогда я узнал, что драгуны — это кавалеристы, которые сражаются пешком, предпочитая делать это за изгородями. Раздались звуки выстрелов из карабинов; моя лошадь упала, и хотя мне удалось избежать пуль и спрыгнуть с нее, меня схватила группа людей и безжалостно потащила сквозь изгородь. Я сделал все возможное, но они набросились на меня, как муравьи, прижали меня своим числом и сели на меня.

— Это действительно он, — услышал я слова одного из них. — Позовите сержанта! Здесь есть чем поживиться, ребята!

Через минуту меня подняли на ноги. Обожженное лицо с носом, сделанным из пластилина, с наслаждением уставилось на меня.

— Поймал тебя, чёрт возьми! — сказал он.

Меня поймали драгуны Броктона. Теперь пора было перейти к делу.

Не сказав мне больше ни слова и резко приказав своим людям следить за мной, чтобы я не сбежал, рискуя их жизнями, он ушёл за своим господином. Они вернулись вместе, словно произошло самое ужасное событие на свете.

— Ха! Мастер Уитман, — радостно воскликнул мой господин, — это действительно зрелище для уставших глаз.

— Конечно, — сказал я, — ваше сиятельство выглядело довольно плохо, когда я видел его в последний раз.

Он не ответил, будучи слишком взволнованным, чтобы обращать внимание на мелочи, но приказал сержанту отвести меня назад под строгой охраной. «Позаботьтесь о нём!» — крикнул он, а затем, когда меня потащили мои похитители, добавил тише: «Обязательно». Затем он вернулся на своё место в строю.

Сержант не пошёл с нами, и меня тащили почти до второго забора, прежде чем он догнал нас. К моему удивлению, он нес мою седлю на голове; в тусклом свете она казалась огромной шапкой. Он ругал своих людей за медлительность, и мы продолжили путь к второму забору. Мы подошли к нему в месте, где не было ни ворот, ни щели, но драгуны разрушили его при помощи карабинов и раздавили сапогами, таким образом пробиваясь сквозь него.

Двое из людей уже пролезли, и меня тоже пытались протащить, когда сзади раздались выстрелы. Среди шума громкий голос крикнул: «Клейморы!» Это был клич горцев, и, сопровождаемые громкими криками, клановцы выбежали из ближайшего двора, чтобы атаковать драгун, стоявших у забора.

Сержант выхватил меч и, когда мы снова побежали, жестоко ударил им по спинам своих людей, чтобы они бежали быстрее. В лунном свете он казался странной фигурой: он бежал, ругаясь и размахивая мечом, а подол его одежды…

Седло стучало о его худые ребра. Наконец мы вышли на плохую дорогу, обсаженную деревьями, и поехали по ней на юг. Ему срочно нужно было спешить, ведь драгуны Броктона оказались без укрытия и их оттесняли к живой изгороди, которую мы только что покинули. Сержант на мгновение остановился, чтобы оценить ситуацию, а затем мы снова поспешили вперед. Каждый раз, когда он наказывал кого-то за медленную ходьбу, тот в свою очередь бил меня кулаком или ногой. Примерно через милю дорога резко повернула на восток, и мы оказались на главной дороге позади армии герцога.

Луна осветила небольшой домик, стоявший в стороне от дороги на небольшом участке земли. Сержант повел нас туда, выгнал хозяина домика и его семью в сарай и оставил там двух человек в качестве стражников. Затем он приказал остальным раздеть меня догола и тщательно осмотреть каждый кусочек одежды, вырывая подкладки и даже разрезая мои сапоги на куски. Ничего не найдя, он бросил мне лохмотья, чтобы я снова их надел, а затем разрезал седло на куски и обыскал его. Теперь я понял, почему Уильям чуть не потерял свое седло, а Дональду пришлось украсть мне другое. Сержант хотел получить письмо и документы, которые я забрал у него у «Кольца колоколов». Он был настолько нетерпелив, что даже не положил ничего из моих вещей в карман, и я сохранил свои деньги, часы Дональда и бесценный кусок льна, испачканный кровью. Мои пистолеты, конечно же, забрали при аресте.

— Удачи? — с иронией спросил я, когда он наконец закончил обыск.

Слишком разозлившись или слишком осторожничая, чтобы ответить, он жестоко ударил драгуна, которого застал улыбающимся.

После двух часов мучительного пути прибыл ещё один драгун с сообщением, после чего сержант привел меня к герцогу, который расположился в большом доме в деревне. С ним были лорд Броктон, лорд Марк Керр и другие офицеры, а также несколько дам, которые казались бы в своей стихии скорее в Воксхолле. Несколько минут меня игнорировали, и сержанту было трудно сохранять достаточно строгое и неловкое выражение лица. Его Светлость был в ужасном настроении, ведь, судя по разговору, его побили. Аркебузы сильно подорвали его самоуверенность. Он завершил разговор серией проклятий, а затем задал Броктону о меня непристойный вопрос. Дамы громко смеялись, а самая напудренная из них заявила, что Его Светлость — великий шутник. В доказательство…

Он вырвал у неё из пушистого конца пера перо длиной почти в ярд и обмахивался им, рассматривая меня. Эта герцогская шутка дала мне время заметить, что беспокойство сержанта казалось леденящим холодом по сравнению с беспокойством его светлости. Он терялся в словах; его лицо было цвета горохового супа; он с тревогой, почти в ужасе, смотрел на меня. Ему становилось явно спокойнее по мере того, как герцог так и не смог выведать у меня ничего, кроме того факта, что погода холодная. Наконец, когда сержанту было приказано присматривать за мной на свой страх и риск до тех пор, пока меня не поместят в тюрьму Карлаила, Броктон жадно выпил кувшин вина и громко засмеялся от какой-то вульгарной шутки женщины в зелёном падуасо. Уходя, я поклонился герцогу. Это был крепкий, способный человек с манерами и нравственностью быка. Броктон вышел вслед за сержантом. Между ними произошла какая-то беседа, которую я не слышал, но в результате сержант взял в проводники человека, который ждал у входной двери, очевидно, специально для этой цели, и повёл меня через деревню к дому у дороги. Это было довольно большое здание, построенное из грубых каменных плит; очевидно, это была фермерская хата. Владелец был грубым, неуклюжим парнем с удивительно выступающими коленями. У него была маленькая лающая собачка, которая прыгала туда-сюда между его коленями, как акробатская собака в кольце. По словам фермера, «его светлость» принял меры к моему прибытию. Меня отвели наверх в заднюю комнату, где, как я уже описывал, меня выгладил парафиальный полицейский, которого попросили помочь с этой работой, а затем заперли в темноте. Я слышал, как у двери поставили стражника, а ещё одного — под окном. Это было некоторое утешение, и мне было нужно всё возможное утешение, ведь я ценился так высоко. В комнате была грубая кровать. Я упал на неё, несколько минут размышлял о том, что же Маргарет думает обо всём этом, а затем заснул. На следующее утро я познакомился с ней: она принесла мне кувшин разбавленного эля, кусок конского хлеба и ломтик сыра. Её взгляд заставил мою приветливость замереть, но она становится значимой только тогда, когда улыбается; пока что мне не нужно говорить о ней больше.

Я не видел никого другого до наступления ночи третьего дня, когда дверь открылась, и маленькая собачка прыгнула в комнату через свою обычную щель; за ней последовал её хозяин, держащий зажжённую свечу из сала в ржавом железном подсвечнике. Это было необычно, ведь мне не разрешали иметь свет; оказалось, что это был визит моего лорда Броктона. Он приказал стражнику следовать за крестьянином вниз и тщательно осмотрел дверь, чтобы убедиться, что она плотно закрыта. Я сидел на краю кровати и напевал весёлую мелодию, делая вид, что совершенно равнодушен.

Он сел на единственный стул, который там был, положил шляпу на стол и сказал: «Мне жаль видеть вас в таком месте и в таком состоянии, мистер Уитман».

«Спасибо», — ответил я.

«Конечно, вы знаете, что есть только один исход».

«Да», — ответил я и запел фрагмент песни „Лиллибуллеро“.

Он наклонился вперёд и внушительно произнёс: «Повешение, мистер Уитман!»

«Пронизывающий ветер!» — сказал я, улыбаясь, вспомнив Нэнс Лоузли. «Я чувствую, как ветер свистит в моих костях».

«Вам нравится шутить, сэр. Должен сказать, это свидетельствует о вашей выдержке».

«Вам нравится проявлять сочувствие, милорд, — возразил я, — но это ничуть не украшает мой здравый смысл».

Он делал короткие вдохи, а затем задумался на минуту-две; в это время я тихо звенел железными браслетами и с радостью смотрел на него. Он был там — свободный лорд, а я здесь — закованный бунтарь, но я его в руках.

«У меня есть предложение к вам, мистер Уитман», — наконец сказал он.

«Я поистине почтён, но будьте осторожны, милорд! Боюсь, что это вряд ли предложение, которое вы хотели бы, чтобы стражник под окном услышал».

— Вы простодушны и прямолинейны, — сказал он, наклонившись вперед и говоря тихим голосом. — И я буду таким же. Верните мне все документы, которые вы забрали у моего сержанта у «Кольца колоколов», и я позабочусь о том, чтобы вы смогли сбежать и покинуть эту страну.

— Кажется, у вас бесчисленное множество личных целей, ради которых вы так стремитесь стать предателем, милорд!

Он воспринял эти насмешки, как будто это было незначительное оскорбление, и лишь спросил: — Это сделка?

— Нет, — твердо ответил я.

Если бы от возврата письма зависела его жизнь, а не его земли, он не мог бы быть более старательным. Долгое время он умолял меня, спорил, угрожал, но безрезультатно. Я не собирался нарушать свое обещание мастеру Фрику. Письмо было для него важно, и он спасет Маргарет, полковника и меня, когда наступит неизбежный час опасности. Деньги — это власть, а земли — это больше, чем деньги. Акры земли означают голоса, а имея голоса под своим контролем, можно иметь министров по своему приказу. Я верил в мастера Фрика. Зачем беспокоиться о милорде Броктоне?

Наконец он использовал свою последнюю карту. — Вы снова получите Верхние Хэньярдс, мастер Уитман, — дрожащим голосом сказал он.

Этот негодяй-граф, его отец, обманом, с помощью каких-то подлых юридических приемов и коррумпированных судей, отнял у моего отца более тысячи акров земли из Хэньярдс. Это разозлило меня, и я громко воскликнул: — Вы ни за что не получите их обратно!

Он посмотрел на окно и побледнел, вспомнив о стражниках снаружи. Затем ушел, ругаясь.

В тот же день она принесла мне на ужин пирог из овощей, приготовленный очень хорошо, а также кружку пива, которое вполне соответствовало своему названию. Она поставила их на стол, посмотрела на меня с женственной нежностью и улыбнулась. Это был знак надежды — следом должны были прийти хорошие новости. Любые изменения были бы желательны. Я был…

В рваной одежде, грязный, с раздражениями на коже, в тесноте, с красной щетиной на лице. Она издевательски называла меня «Морковкой».

Я был прав. Вечером она принесла мне чашку чая, и когда я взял её со стола, чтобы выпить, под нею оказалось сложенное письмо.

Я успокоился, выпил чай без особой спешки, затем осторожно взял свое сокровище и подошел к окну. Стоя спиной к двери, чтобы стражник, который постоянно заглядывал ко мне, не смог застать меня врасплох, я раскрыл бумагу. Это было письмо. Его написала женщина. Этой женщиной была Маргарет.

«Завтра тебя отведут в Карлайл. По дороге друзья спасут тебя и приведут ко мне. Ничего не бойся, ничего не говори — всё будет хорошо. До завтра, дорогой Оливер. Уничтожь это. МАРГ. В.»

Было очень трудно уничтожить это драгоценное письмо. Я спрятался в углу и сто раз страстно поцеловал его. Как четко и правильно проходила рука автора по бумаге! Это был именно такой почерк, какого я ожидал от неё — решительный почерк её милой, решительной натуры. Решить проблему уничтожения письма тоже было нелегко: у меня не было огня, и не было надежного места для хранения с закованными в цепи руками. Я героически преодолел эту трудность, съев письмо вместе с хлебом и маслом.

Ещё труднее было притворяться ленивым и безразличным, когда в моей голове кружились такие счастливые мысли. Я был её «дорогой Оливер» — настолько дорогим, что она была готова рискнуть собственной жизнью, чтобы спасти мою. Не было никаких сомнений в том, что она продумает всё тщательно и действует быстро. Завтра мы снова будем вместе.

Ночь наконец закончилась, и первые лучи рассвета застали меня бодрым и полным надежды. Она принесла мне обычный завтрак в обычное время, снова улыбнулась, но приложила палец к губам, чтобы предупредить меня остерегаться и молчать.

Она спустилась вниз, и я снова остался один. Я разозлился при мысли о том, что Маргарет увидит меня в таком виде — настоящего дикого человека из леса…

Я изменился по сравнению с тем Гектаром… Но мои бредовые мысли прекратились при звуках подготовок снаружи. Моя комната находилась в задней части дома, но я слышал шум колес, стук копыт и грубые ругательства сержанта. Вскоре он громко поднялся наверх, ворвался в мою комнату и резко приказал мне спуститься вниз.

Я без колебаний последовал за ним. Как бы я ни старался, я не мог скрыть своей радости; заметив это, я объяснил: «Что угодно ради перемены, сержант!»

«Скоро сам захочешь вернуться сюда, проклятый! — прорычал он. — Мы вытянем тебе шею так, что глаза выпадут, свинья!»

«Ах, дорогая, добрая христианская душа!» — улыбнулся я.

В ответ он жестоко ударил меня ногой, затем вытолкнул вниз, из дома, на дорогу. Там уже ждала двухконная карета; впереди её сидели два драгунца и капрал, а сзади — ещё двое. Один из сидевших сзади держал лошадь, и, к моему раздражению, сержант забрался в карету вслед за мной, отдал приказ, и наша процессия тронулась.

Я споткнулся и сел, сжавшись в комок, и внимательно смотрел вперед, пытаясь понять, что будет дальше. Информация Маргарет оказалась верной: мы двигались на север, проехали через Пенрит без остановки и продолжили путь по дороге, что свидетельствовало о том, что нашей целью был Карлайл. Очевидно, город теперь находился в руках герцога.

Мы проезжали милю за милей; на каждом повороте и перекрестке я с трепетом смотрел вперед и по сторонам. Единственным преимуществом для меня была пустынная местность, идеально подходившая для такого обмана. Справа мрачное небо закрывали острые вершины ещё более мрачных холмов. Слева местность то была равнинной, то — холмистой, но тоже была крайне непривлекательной.

«Куда, по-твоему, мы едем?» — спросил сержант, толкая меня каблуком, чтобы я посмотрел на него.

«Не имею понятия», — ответил я.

«Черт бы вас побрал! Жаль, что у вас этого нет», — злобно прорычал он, а я отвернулся, чтобы улыбнуться.

Мы проехали через деревню, заваленную повозками герцога и полную солдат. Это немного охладило мой энтузиазм, ведь казалось, что мы вот-вот столкнемся с тылами королевской армии. Однако за пределами деревни снова осталась свободная дорога, и примерно через милю путь превратился в крутой подъем.

Каждый раз, когда дорога делала поворот, я видел капрала и его двух людей, ехавших в пятидесяти–ста ярдах впереди нас. Не так уж далеко вверх по склону мы наткнулись на ферму, расположенную прямо у дороги. Во дворе находилось около тридцати черных коров с густой шерстью — северной породы, редко встречающейся в наших краях, поэтому привлекательной для фермера. Фермер, стоявший у ворот, оживленно беседовал с драгунами, проезжавшими мимо, и кричал свои новости группе людей, сидевших под сараем и евших мясо. Это было довольно бедное место, чтобы прокормить столько людей: жена фермера, вышедшая к двери кухни, чтобы узнать, в чем дело, выглядела не лучше жены простолюдина среди нас. Я с любопытством смотрел на нее, когда человек у ворот отскочил и распахнул их прямо перед мордами наших лошадей.

За мгновение вся картина изменилась. Люди под сараем выбежали, набросились на коров, безжалостно избивая их большими палками, кричали на них как сумасшедшие и гнали их толпой, вопя и в ярости, на дорогу, по другую сторону от фермы которой была каменная стена. Когда поток коров уже неслся вперед, двое из этих так называемых простолюдинов схватили карабины, забрались на сарай и открыли огонь по драгунам позади нас.

В этом, без сомнения, была рука полковника. С громким ругательством сержант, находившийся со стороны, противоположной ферме, открыл дверь и собрался выпрыгнуть. Он вспомнил о чем-то, наполовину повернулся, одной рукой держась за дверь, а другой — за ступеньку, и злобно посмотрел на меня. Этот полуоборот стал его гибелью. Часть бурлящего потока коров была направлена в нашу сторону и пронеслась мимо. Одна из коров задела дверь прямо в тот момент, когда он смотрел на меня, и вытолкнула его наружу. Пока он кувыркался, другая корова вонзила в него свои острые рога и снова потрясла им, словно терьер, играющий с крысой. Арьергард

Они развернулись и убежали. Авангард был просто сметен с дороги, и я видел, как они мчались вверх по склону, а за ними неслись коровы. План был продуман до мельчайших деталей и сработал безупречно. Я был свободен — свободен ради Маргарет. Я снова сел, чувствуя головокружение и счастье.

Мои спасители не обратили на меня никакого внимания, а собрались вместе и окружили сержанта. После некоторых взволнованных разговоров они отнесли его обратно, попросили меня помочь и затолкнули его в карету, где он свернулся калачиком на сиденье передо мной. Не сказав мне ни слова, командир снял нашего кучера с козел, приказал кому-то занять его место, сам забрался туда и коротко сказал: «Едем как черт!»

Карета свернула на грубую дорогу, ведущую на восток, в сторону от главной дороги напротив фермы, оставив большинство моих спасителей стоять в нерешительности. Кучер жестоко бил лошадей кнутом, и мы помчались галопом. Удары заставляли меня кувыркаться в карете, и мне приходилось изо всех сил стараться удержать сержанта на сиденье, несмотря на оковы. Он все еще был жив, хотя и ранен настолько серьезно, что смерть могла наступить лишь через несколько минут. Куда мы ехали и почему везли его с собой — это были вопросы, которые бессмысленно было задавать. Маргарет объяснит все, когда мы встретимся. Я почти ничего не мог понять о людях, которые меня спасли. Они явно не были крестьянами, ведь они были хорошо вооружены; пистолеты, которые я видел, по-моему, были военными карабинами, и они действовали быстро и умело.

Я слышал, как люди на козлах разговаривали, но их речь касалась только дороги и скорости. Местность становилась все более неровной и дикой; далекие холмы теряли свои четкие, изогнутые контуры и превращались в препятствия. Лошадей били без жалости, но иногда даже хорошо натянутый кнут не мог заставить их двигаться быстрее.

Конец сержанту был близок. Он пришел в себя, как это обычно бывает перед тем, как вступить в «черную реку», и посмотрел на меня, не узнавая. Он снова закрыл глаза и начал извиваться, бормоча странные слова. Вдруг он громко воскликнул: «Проклятье этим свиньям! Еще один удар, вы, проклятые трусы!» Он снова посмотрел на меня и на этот раз узнал меня, после чего в отчаянии выругался.

— Ты знаешь, куда идешь? — закончил он, злобно ухмыляясь.
— Нет, — ответил я.
— Черт возьми! Жаль, что не знаешь! — произнес он почти в шутку, словно это была маленькая шутка.
— Вы знаете, куда идете? — серьезно спросил я.
— В ад, — крикнул он, и после того, как изо рта хлынула кровь, попавшая на меня, когда я наклонился над ним, он умер.
Карета остановилась, и прежде чем я успел встать, чтобы узнать причину, дверь открылась, и кто-то вежливо сказал: — Какое приятное совпадение, мастер Уитман!
Это был мой господин Броктон.
Было бы глупо притворяться, что меня не ранили до кости; я мог только надеяться, что не показал ни капли раздражения и отчаяния, которые охватили меня. По приказу я вышел из кареты без слов и огляделся.
Грубая дорога, по которой мы ехали, пролегала сквозь узкую щель в холмах. Там, где мы стояли, тропинка отделялась от нее под острым углом и вела вниз, по склонам холмов. Это было пустынное, мрачное место, где, как я и предполагал, королевские законы не действовали, и где человека можно было без проблем убить. Мастер Фрик теперь был мне бесполезен, а мой главный враг имел меня в своих руках.
Не было никаких задержек. На меня набросили длинный плащ, который скрыл мои оковы, и меня посадили на запасную лошадь, ведомую одним из новоприбывших. Умелость, с которой все было спланировано, проявилась в том, что лошадь, предназначенная для моих закованных ног, была оседлана так, как это делается для леди.

— Вы точно знаете, что делать? — спросил его светлость у людей в карете.
— Да, милорд, — ответил один из них, — но а что насчет... — Он не договорил, кивнув большим пальцем в сторону мертвого сержанта.
— Оставьте его там! Эге, мастер Уитман, разве это не проявление настоящего искусства?
— Ключ от этих вещей у него в кармане брюк, — сказал я, впервые заговорив, и при этом помахал своими оковами.
— Вытащите его, Томлинс!
Человек, который задал вопрос, спустился вниз и безжалостно выполнил приказ, словно собака, обнюхивающая мертвую кроличку. Затем наши группы разошлись. Карета продолжила путь по главной дороге, если её так можно назвать, а мы поехали по тропинке. Я с любопытством смотрел вслед карете, размышляя, куда она направляется и с какой целью.
— Ещё одно проявление искусства, — сказал его светлость. — Карета — это видимый, отслеживаемый объект, и она сбивает всех с следа. Я рад, что этот негодяй мёртв. Он слишком много знал о моих делах.
Пока мы ехали по бескрайним пустошам, он весело подбадривал меня, но вскоре устал от моего угнетённого настроения.
— Его прибытие создаст трогательную картину, — насмешливо сказал он своим людям. Он был в сильном возбуждении и хотел кому-то похвастаться. — Нет никакой послушной девушки, чтобы броситься в его объятия! Но если потребуется, его всё равно придётся обнять, господа мои.
Что могло означать это туманное угрозы, я не мог понять, но оно соответствовало безумной жестокости мертвого сержанта. Угрозы на будущее не имели значения — настоящее было слишком невыносимым. Человеку в положении Броктона, должно быть, очень трудно стать предателем таким странным образом. Он «спас» меня со своими людьми, и, будь он там лордом или нет, его повесят, если об этом узнает такой любитель публичных казней, как герцог Камберлендский. Что же вообще было в том письме? Мастер Фрик...

Он определенно сказал «земли», значит, это должны быть именно земли; речь могла идти только обо всех владениях Риджли. Тысячи акров земель в Обер-Хэньярдсах, прекрасные луга, простирающиеся на милю вдоль реки, а также участки дикой природы — все это, что досталось этому негодяю-графу в результате большого судебного процесса, было обещано мне так же легко, как щепотка табака. Я радовался возможности отомстить за свой род, род, корни которого уходят в те прекрасные Хэньярдса ещё до того, как появились Риджли; первый граф, дед этого старого негодяя, начинал свою карьеру как незаметный слуга у Карла II, а затем разбогател и получил дворянский титул за свою преданность.

Но никакая семейная гордость не могла поддержать меня долго. Мертвая красота окружающего пейзажа охлаждала меня. Самым ужасным было вспоминание о надежде, с которой я начал этот день. Маргарет была конечной целью моего путешествия, а на самом деле целью оказалось всё это! Мне приходилось кусать губы, пока я не чувствовал каплю крови на щетине на подбородке, чтобы сдерживать бесчеловечные ругательства.

Наконец мы выехали на дорогу, которая, по сравнению с предыдущими путями, была более пригодной для движения. Его светлость явно стал беспокоиться и выглядел измотанным. Мы мчались по этой дороге, и мне, сидящей в оковах, как женщине, было трудно удержаться в седле. Броктон постоянно оглядывался, проверяя, не видит ли нас кто-нибудь, но ему постоянно везло: мы никого не встретили на дороге. После долгого пути мы свернули в ущелье слева и снова оказались среди холмов.

После множества поворотов мы увидели небольшой дом из серого камня. Судя по его внешнему виду и расположению, это, вероятно, была охотничья усадьба какого-то дворянина. Мы пересекли долину, на склоне которой стоял дом, и я увидел крыши домиков за ним. Мы обошли дом сзади, и в укромной группе деревьев его светлость приказал остановиться. Лошадей привязали, меня спустили с лошади, и кольца на моих лодыжках были сняты. У каждого из людей была своя винтовка; Броктон достал свой рапир и сказал: «Вперед! Если вы издасте хоть звук или покажете хоть малейший признак сопротивления, я проткну вас насквозь».

Не имело смысла не подчиняться, поэтому я согласилась на его план, который заключался, очевидно, в том, чтобы проникнуть в дом незамеченными снаружи. Ему это удалось — по крайней мере, я никого не видела во время нашего продвижения внутрь.

От одной точки обзора до другой — прямо к заднему входу. Теперь его светлость весело проскочил мимо меня и открыл дверь. Он тихо вошел внутрь, а меня толкнули следом его драгуны.

— Друзья спасут тебя и приведут ко мне, — процитировал он, насмехаясь надо мной. — У тебя нет никакой Маргарет, фермер Уитман. Я все равно завладею ею!

Затем, будучи зверем, пока люди держали меня, чуть не вырвав мои руки из суставов, он приставил острие своего рапира к моему сердцу и бормотал что-то в полубреду.

Мы находились в большой, голой кухне; другая дверь в ней была закрыта. Вокруг не было никаких признаков жизни, и Броктон, все еще держа меч наготове, закричал: «Где ты, старая ведьма?»

Дверь тут же открылась. Броктон от страха уронил меч, а я наступил на него ногой. Оба человека убежали, как кролики. Хотя эта картина хорошо запечатлелась у меня в памяти, трудно найти слова, чтобы описать этот вершинный момент моих приключений.

В комнату вошла Маргарет.

На мгновение она собралась броситься на меня, но передумала и подошла к его светлости. Она возвышалась над его безвольной, сжавшейся фигурой и холодно сказала: «Ты слишком ничтожен, чтобы женщина могла тебя ударить; иначе я бы это сделала».

Она была не одна. Мастер Фрик с удовольствием сжимал мои скованные руки, а маленький, ловкий человек, которого я сразу узнал как Дот Гибсон, искал в карманах его светлости ключ от оков. Через минуту он бросил ключи на пол и спросил: «Как вы себя чувствуете, сэр?»

Больше нечего сказать о Броктоне. Для оставшейся части событий он был уже мертв, и никто не обращал на него внимания, словно он был отвратительным насекомым, раздавленным чьей-то ногой. А убило его присутствие третьего человека — совершенного незнакомца для меня. Это был человек похожий на старика, но не старик сам по себе; у него были слезящиеся глаза, смотревшие сквозь узкие щели, и большой, некрасивый нос; кожа на лице была коричневой…

Сморщенный, как высохшая мочевой пузырь; вся его внешность как у мужчины была ничтожной и жалкой. Единственное, что придавало ему видимость значимости, — это роскошная одежда и присутствие высокомерного слуги в ярком костюме. Однако Броктон не осмеливался снова на него посмотреть, а лишь шагал вперед, опираясь на руку своего человека, чтобы поговорить с мастером Фриком.

— Мистер Фрик, — произнес он тихим голосом, кладя мольбительную руку на руку купца, — не будете ли вы слишком строги к моему глупому сыну?

Это был старый негодяй, граф Риджли. Я не видел его с момента суда, когда был ещё мальчиком. За это время порок уничтожил всю мужественность, которая когда-либо была в нем. Негодяйство все ещё оставалось в нем, но теперь он находился в состоянии крайнего ужаса. Он и его сын действительно, как до сих пор говорит Джейн, были как два в одном.

— Ваши светлости, возможно, позволите подождать меня в той комнате, — сказал мастер Фрик своим серьезным, решительным тоном, — и я расскажу вам о своем решении по этому вопросу.

Он иронично поклонился в сторону двери. Их недостойные светлости ушли вместе, а он последовал за ними и закрыл дверь. Дот разумно отослала слугу, и мы остались вдвоем.

Как всегда, я получил полную награду. Она повернулась ко мне, взяла мои руки в свои и прошептала: «Мой замечательный Оливер!»

— Что, мадам? — спросил я, смеясь, чтобы не поступить иначе — что было бы крайне неподобающе. — С красной бородой?

— Вы похожи на казака! — воскликнула она, смеясь в ответ.

И так, как мы всегда делали, мы держались на расстоянии друг от друга и сразу вернулись к привычному положению.

Затем, постепенно, неохотно и в основном в ответах на мои вопросы, она рассказала историю, от которой у меня сердце забилось сильнее. Это лишь суть её, ведь у меня нет способностей придать этой преданности форму и душу.

Полковник принес новости о моем пленении Броктоном; эти новости были собраны из рассказов моих людей, которые вернулись невредимыми, а также из рассказа одного из драгун Броктона, который, к счастью, попал в плен для допроса. Маргарет немедленно отправилась верхом в Лондон в сопровождении одного английского слуги; они проехали через Эпплби, чтобы избежать армии герцога, а затем пересекли горы и добрались до Дарлингтона. Оттуда она продолжила путь по главной северной дороге и прибыла в Лондон через пять дней и тринадцать часов после отъезда из Пенрита.

Мастер Фрик отправился обратно вместе с ней в течение пяти часов после ее прибытия. Они ехали через Лестер и Дерби, а затем по уже знакомой им местности. Неудивительно, что я думал, будто она рядом — ведь она проехала всего в пятидесяти шагах от меня, пока я бродил, мечтая о ней. Часть пятичасовой задержки в Лондоне была потрачена на визит мастера Фрика к графу Риджли. Он отправился туда решительным и твердым шагом. Она не знала, что произошло, но по мере того, как они двигались на север, граф также двигался за ними на расстоянии мили, словно они тянули его за нити сердца. В Карлайле, который теперь находился в руках герцога, у них ничего не вышло, так как Броктон по какой-то причине отсутствовал на своем посту. К счастью, Маргарет из окна своей комнаты увидела, как проезжает сержант. Дот была послана следом за ним, и она узнала, что Броктон находится здесь — в доме, который принадлежал его приятелю, офицеру из ополчения Камберленда. Тем утром они поехали к нему, и тогда ее рассказ соединился с моим и закончился.

— Я очень вам обязан, Маргарет, — сказал я, довольно неуклюже, невольно произнеся ее имя.

— Не говорите глупостей! — воскликнула она. — Разве я не могу сделать для вас столько же, сколько сделал ваш призрачный питомец, без каких-либо чудес? Не смейте, сэр, предлагать мне целый мешок гиней!

Она посмотрела на меня с веселым блеском в глазах, и я был уверен, что знаю, о чем она думает. Но Нэнс Лоузли была простой деревенской девушкой, как и я сам, выросшим в такой среде; к тому же у меня тогда не было ужасной красной щетины, грубой, как конский гребень, на подбородке.

Нас прервал слуга, пришедший с извинениями от мистера Дота Гибсона и с вопросом: не пожелает ли он принять процедуру бритья и купания, ведь обе эти услуги были у него в распоряжении? Как хозяин, так и человек… Этот величественный человек на мгновение стал само скромностью. Я пошёл с ним, меня вымыли, устроили поудобнее, а мою одежду немного подправили.

Это было предварением к тому, что меня вызвал мастер Фрик для беседы с их светлостями, среди которых находилась Маргарет — холодная и отстранённая.

— В «Кольце колоколов», — начал мастер Фрик, обращаясь ко мне, — вы взяли у сержанта моего лорда Броктона, уже умершего, пакет с документами?

— Да, сэр.

— Среди них было письмо, адресованное просто: «Его Королевскому Высочеству»?

— Да, сэр.

— Вы передали это письмо мне, не открывая его, в присутствии госпожи Уэйнфлет?

— Да, — ответил я, и Маргарет кивнула в знак согласия.

— Было сделано несколько попыток забрать у вас это письмо?

— По крайней мере три такие попытки были сделаны покойным сержантом, а две — моим лордом Броктоном, — ответил я.

— Таким образом доказана насущная потребность их светлостей в возврате письма, и суд уделит этим фактам должное внимание, — сказал мастер Фрик. Броктон побледнел как простыня, а старый негодяй дрожал, как опавшее листье на ветке перед тем, как ветер сорвёт его. В них не было ни капли семейной гордости, которая поддерживает великие семьи.

— Я открыл письмо. Я ознакомился с его содержанием. Оно всё ещё у меня, — продолжил мастер Фрик; каждое его слово, словно удар молота, заставляло этих трусливых свидетелей дрожать. — Оно хранится, снова запечатанное, у надёжного друга, у которого есть указания: если я не заберу его лично до последнего дня этого года, он должен лично доставить его королю. В настоящее время нет…

«Только мой господин Броктон, написавший это письмо, и я, прочитавший его, знаем его содержание».

«Слава Богу!» — воскликнул старый негодяй-граф с энтузиазмом.

«Черт возьми, — подумал я про себя. — Это же владения Риджли».

«Для целей нашего обсуждения мы назовём его, — спокойно сказал мастер Фрик, — письмом о каких-то землях».

«Да! Да! Конечно! Письмо о землях! Вот оно что!» — с нетерпением воскликнул граф, и Броктон уже не казался таким трусом на эшафоте.

«Не предпочитаете ли вы какое-либо другое название или описание, господа?» — спросил мастер Фрик.

«Я полностью доволен, добрый мастер Фрик», — пробормотал граф.

«Какие земли?» — воскликнул я, больше не в силах сдерживать своё любопытство.

«Земли, известные как Аппер-Хэньярдс в графстве Стаффордшир», — ответил мастер Фрик.

«Ну и ну...» — воскликнул я в изумлении, но вовремя сдержался. Голубые глаза Маргарет были так же широко раскрыты, как и мои.

«Вы, мастер Оливер Уитман, — сказал мастер Фрик, — являетесь будущим законным владельцем древних владений вашей семьи во всём их прежнем объёме; а также получаете все просроченные арендные платежи и доходы с тринадцатого апреля тысяча семьсот тридцать второго года, с сложными процентами по ставке десять процентов в год, плюс компенсацию за беспокойства и ущерб, причинённые вам и вашим близким; эта сумма временно определена в две тысячи фунтов. Граф Риджли, сокрушённый воспоминаниями о своей хитрости и негодяйстве, согласился на полное возмещение ущерба. Я прав, господин?»

«Абсолютно, мастер Фрик, если вы так считаете», — простонал старый негодяй-граф. «Боже мой, я разорённый человек!»

— Ну что ж, милорд, — сказал мастер Фрик, — если вы потеряете свои земли и деньги, а я не уменьшу сумму компенсации ни на акр, ни на гинею, то вы и ваш сын хотя бы сохраните то, что, как я вижу, для вас обоих имеет наибольшую ценность. Компенсацию вы должны будете выплатить мне лично, чтобы избежать споров относительно правового статуса Оливера — ведь он признанный мятежник. На следующий день после того, как он станет членом нашей семьи, я сам передам ему все эти владения. Как только компенсация будет полностью и законно выплачена, без единой ошибки в документах, и будет одобрена моими юристами, письмо будет возвращено вам запечатанным, как сейчас. И, конечно же, я буду строго молчать по этому поводу. Ваша светлость может немедленно отправляться в Лондон, чтобы разобраться в ситуации.

Старый граф с нетерпением направился к двери, роняя на своего сына ужасные проклятия. Броктон злобно посмотрел на меня, прежде чем последовать за ним, и я понял, что с ним ещё не покончено.

— Я вернул тебе твои земли, Оливер, но у нас не было времени добиться твоего помилования. Король находился в Уиндзоре; каждая минута была ценна; к тому же, учитывая настроения в городе, было бесполезно обращаться к подчиненным. Нельзя рисковать тем, что тебя снова захватят — Камберленд любит кровопролитие и не является моим другом. Мы отведем тебя в небольшую рыбацкую деревню на реке Солуэй и поможем тебе добраться до Дублина, где мой корабль «Купец из Лондона», командиром которого является Джонадаб Килрут, направляющийся в Америку, заберет тебя. Когда мы снова встретимся в Лондоне через несколько месяцев, тебя помилуют. Маргарет и я должны теперь последовать за её отцом. Дело Стюартов разгромлено.

Поздно в ту ночь я стоял с Маргарет на краю причала в небольшой рыбацкой деревне на побережье Камберленда. Мастер Фрик давал последние указания владельцу рыбацкой лодки, которая громко скрипела о причал под действием прилива. Дот суетливо передавала одному из двух членов своей команды какие-то пакеты для меня.

Мы стояли вместе, и она обвила свою руку вокруг моей. Мы, которые так долго были рядом, теперь должны были быть разделены океаном. Но это не имело значения для меня — я уже был отделен от неё чем-то гораздо более значительным, чем Атлантика: одной одинокой, безымянной могилой в Стаффордшире.

Вдруг она позвала Дот, и он, зная точно, чего она хочет, принес ей коробку. Она освободила свою руку из моей и взяла её у него; когда же я хотел помочь ей избавиться от неё, она мягко отказалась.

— Оливер, — сказала она тихим, но твёрдым голосом, — вы встретили меня, когда я находилась в серьёзной опасности, и сразу же, как настоящий джентльмен, покинули мать и дом, чтобы помочь мне.

— Это было для меня честью, мадам, — искренне сказал я.

— Вы сделали свою помощь ещё более ценной, так относясь к ней, отдавая столько, сколько могли. И, сэр, благодаря этой помощи я оказалась в вашем долгу. Понимаете?

— Это похоже на вас так говорить. Ну и что?

— Наступил момент, когда вы оказались в опасности, и я, в свою очередь, покинула отца и поспешила спасти вас. Я не хвастаюсь, понимаете, сэр. Я просто излагаю факт. Я оказала помощь в ответ на помощь, не так ли, сэр?

— Да, мадам, и сделали это прекрасно, — сказал я.

— Тогда, сэр, когда мы снова встретимся, — сказала она, теперь говоря очень ясно и мягко, глядя мне прямо в глаза, полная красоты и величия, — когда мы снова встретимся, мы будем на равных.

— Ты готов, парень? — позвал мистер Фрик.

— Сейчас приду, сэр! — крикнул я, почти радуясь возможности уйти.

— Подождите минутку, Оливер! — сказала Маргарет. — Так спешите избавиться от меня? Нет, конечно, я шучу! У меня здесь есть небольшой подарок для вас, Оливер. Надеюсь, он заставит вас иногда вспоминать обо мне.

— Это не поможет, — ответил я, улыбаясь. — Это заставит меня вспоминать о вас ещё чаще, вот и всё.

Она передала мне коробку, и мы пошли к лодке.

Полумесяц ярко светил на безоблачном небе, и в его свете я увидел слезы на щеках Маргарет, когда наклонился, чтобы обнять её руку и поцеловать её. Затем я попрощался с мастером Фриком и Дот, и меня помогли сесть в лодку.

Так мы расстались, и я направился в Новый Свет. В течение десяти утомительных месяцев нет ничего, что было бы необходимо или важно рассказать в моей истории.

Единственное: первое, что я сделал, оказавшись в одиночестве в своей каюте на прекрасном корабле «Купец из Лондона», — это открыл коробку Маргарет. В ней был целый запас книг, из которых можно было изучить «единственный язык, который стоит любить». На титульном листе роскошного издания произведения Данте она написала: «От Маргарет Оливеру».

ГЛАВА XXV
Я разрешаю свои дела с лордом Броктоном

О том, как я путешествовал по морю вместе с Джонадабом Килрутом, капитаном прочного корабля «Торговец из Лондона», я ничего не скажу, или почти ничего. Мастер Килрут был шумным, крепкого телосложения человеком; от него всегда исходил запах дегтя, а его сердце было таким же крепким, как корабельные сухари. Он всегда боялся Бога и наказывал своих людей, когда это было необходимо; по его мнению, должность капитана — самая важная на свете, а мастер Джон Фрик — величайший человек на земле.

Корабль оставался на якоре в порту Дублина, пока портные и разные ремесленники снаряжали меня в дорогу; мастер Фрик дал мне столько гиней, что хватило бы на лошадь. У меня все шло хорошо, ведь Дублин — город, имеющий статус вице-королевского города, с собственным парламентом и приличным обществом; поэтому моды здесь отстают от лондонских всего на год или два, что для человека, отправляющегося в Америку, не имело значения.

Из Дублина я написал домой. Я поставил Маргарет строгий запрет: ей нельзя было идти в Хэньярдс, писать туда или позволять кому-либо другому это делать. Я не хотел, чтобы она узнала или имела хоть малейший шанс узнать что-либо о Джеке. Она очень переживала из-за этого, но я был настолько решителен, что она согласилась на мои требования. Написать письмо стоило мне огромных усилий: я писал, переписывал и рвал десятки писем. В конце концов я просто сообщил им, что отправляюсь в Америку, чтобы дождаться окончания всех проблем, и что скоро снова буду с ними. Я не указал им адреса. Это было трусливо, но я не мог заставить себя это сделать. Кошмаром, который преследовал меня, была мысль о возвращении домой, к нашей Кейт, самой прекрасной сестре на свете, чье юное сердце навсегда осталось погребено под траурными одеждами вдовы. Мне снилось, что я приезжаю к воротам двора на Султане, и каждый раз во сне Хэньярдс казался таким пустынным и опустошенным, словно сами сараи и амбары оплакивали дорогого умершего мальчика, который играл…

Среди прочего, я развернул Султана и пустил его галопом — он мчался, как ветер, — а я проснулся в холодном поту.

В среду утром в середине февраля корабль «Торговец из Лондона» вошёл в гавань Бостона при полной воде и был причалён к доку Лонг-Уорф. Капитан Килрут поспешил отвести меня на берег, в дом великого бостонского торговца мистера Питера Фэньюила, которому я должен был передать письмо от капитана Фрика. Этого было достаточно: защитная рука моего друга протянулась через Атлантику. Если бы моим планом было подробно рассказать о своих делах в Новом Свете, у меня было бы много чего сказать об этом достойном торговце из Бостона. Он проявлял искреннюю и неустанную доброту, и благодаря ему мое изгнание стало более приятным.

Мистер Фэньюил настоятельно предложил мне поселиться у него, но я с благодарностью отказался. Тогда он порекомендовал мне поселиться у вдовы капитана, погибшего при исполнении служебных обязанностей. Так я поселился у неё в доме на улице Браттлс-стрит, и она обеспечила мне все удобства. У неё была дочь — красивая девчонка девяти лет, которая с первого же дня стала называть меня дядей, а также один чернокожий раб, который был хозяином всего дома, пока моё появление не нарушило этот порядок, как мы говорим в Стаффордшире.

Капитан Килрут разгрузил большую часть своего груза и отправился в Каролину и Вирджинию за рисом и табаком. Затем он вернулся сюда, чтобы дополнить свой груз сушёной рыбой, которую собирался обменять в Лиссабоне на вино для возвращения в Англию. Это был его обычный круг торговли, и это была очень прибыльная деятельность.

Когда он уехал, я начал использовать своё изгнание с пользой. К счастью, в то время в Бостоне жил итальянец по имени синьор Зандра, который открыто давал уроки на своём родном языке, а также тайно обучал искусству танца. Богатство города стремительно росло; существовал класс людей с свободным временем, и, в целом, жители Бостона были более проницательными и стремящимися к знаниям, чем любые другие люди, среди которых я когда-либо жил. В близлежащем городе Кембридже существовал небольшой, но активный университет с более чем ста студентами. Кроме того, существовал растущий политический дух, что вызывало у меня большой интерес к людям, дышавшим живительным воздухом этой энергичной Новой Англии. Во многих отношениях я снова оказался…

Времена Смайт-энд-спэр-нот Уитмана, капитана кавалерии в армии Великого генерала. Истинная, хоть и довольно узкая, набожность жителей Бостона напоминала мне его, а ещё больше — их здоровый критический настрой по отношению к правителям в целом и королям в частности. В них также было что-то от старых пуритан: примерно за восемь месяцев до того, как они захватили Луисберг у французов — знаменитое военное достижение, которым гордился бы великий Великий генерал.

Мои дни были все одинаковыми. Каждое утро после завтрака я выходил на улицу, всегда по одному и тому же маршруту: мимо старинного городского здания, вниз по Кинг-стрит, а затем к Длинному причалу, чтобы узнать, не прибыл ли корабль из Англии, и спросить у его капитана, не привез ли он письмо для Оливера Уитмана у мистера Питера Фэньюиля. Писем и новостей не было. Затем, всегда с грустью в сердце, я возвращался обратно и заглядывал в книжный магазин Уилкинса, где всегда можно было встретить некоторых из знатных горожан. Однажды утром в мае, когда я торговался о покупке прекрасного издания произведений Вергилия, я познакомился с выдающимся молодым джентльменом — мистером Сэмом Адамсом, гением по рождению, производителем солода по профессии и политиком по выбору. Мы вместе обсуждали книги в магазине мастера Уилкинса или уходили в таверну под названием «Два беседующих» и обсуждали политику за бокалом вина и трубкой табака. Он мне так понравился, что я боялся сказать ему, что сражался на стороне Стюартов, и довольствовался ролью, которую мистер Фэньюиль мне определил — ролью наивного молодого английского джентльмена, приехавшего изучить колониальные дела на месте перед тем, как вступить в парламент. После разговора я шел в магазин синьора Зандры и два часа занимался итальянским языком. Большинство дней я водил его к себе домой на ужин и ещё час-два читал с ним и разговаривал по-итальянски. Остальное время я посвящал чтению, занятиям спортом и, благодаря доброму купцу, лучшему обществу Бостона.

Иногда, когда я был уверен, что никакой корабль не отправится домой в течение двух-трех дней, я совершал небольшие охотничьи поездки вглубь страны, но в основном я так и проводил свои дни, заполняя их работой и развлечениями, чтобы не иметь свободного времени для праздных мыслей. Прошла весна, наступило лето, а листья стали менять цвет с золотистого на коричневый. Однажды утром, когда я завтракал, пришел человек от мистера Фэньюиля с письмом. Оно было от мастера Фрика, в котором он призывал меня вернуться домой, так как все уладилось. В письме было несколько строк.

От Маргарет, написано на итальянском. В тот день в Лондон плыл корабль, и я села на него.

Джонадаб Килрут добрался через Атлантику до гавани Бостона гораздо легче, чем мне удавалось пробраться через Лондон к дому мастера Фрика в Куин-Эннс-Гейт. Было уже после девяти вечера, и, конечно же, в такое позднее время я не собиралась беспокоить жителей, но хотела найти это место, чтобы стоять снаружи и представлять, как Маргарет находится внутри, возможно, мечтая обо мне. Наконец я заметила, что людей с факелами явно использовали в качестве проводников по этому тёмному лабиринту улиц, и я остановила одного из них, предложив ему гинею за помощь. Это был худой, изношенный, голодно выглядящий мужчина, которому, судя по всему, было около сорока лет. Он несколько секунд тупо смотрел на меня, а затем поспешно повёл меня вперёд, держа свой факел высоко над головой.

Как только эта проблема была решена, началась другая, от которой я пришла в ярость. Какой-то показной молодой джентльмен врезался в меня, и, хотя это была явно его вина, я извинилась и пошла дальше, оставив его прыгать на одной ноге и держаться за другую, которую я наступила. Он ругал меня ещё хуже, чем матрос — новичка, и если бы не острая боль, которую я ему причинила, я бы разобралась с ним. Я увидела своего проводника, опирающегося на столб и громко смеющегося.

— Не обращайте внимания, сэр. Он не так скоро снова будет вас задевать.

— Задевать? — спросила я.

— Сделано намеренно, сэр, чтобы подстроить ссору с вами. Эти молодые идиоты делают это ради забавы.

Чуть дальше мы встретили карету с изящной молодой леди внутри и изящного джентльмена, идущего рядом с ней вплотную к цепям, поскольку она шла по дороге. У меня было достаточно места, чтобы пройти между ним и стеной, что было бы и вежливо; но как только мой проводник прошёл мимо него, тот тут же встал у меня на пути. Я дала ему всю стену, которую он хотел, и даже больше, ударяя его головой о неё, пока он смиренно не извинился сквозь стучащие зубы. Леди злобно закричала на меня, а один из её слуг…

Когда я стоял к нему спиной, он достал свой посох и направился ко мне, чтобы атаковать. Однако мой человек очень ловко ударил его посохом в лицо, пока тот сидел на цепях; тот уронил посох, плюнул и начал сильно отплевываться. Я подошёл к даме и извинился за то, что задержал её, после чего мы с моим человеком продолжили путь — уже как победители.

Когда мы добрались до Ворот королевы Анны, меня ждало ещё одно сюрприза. В окнах мастера Фрика горел свет, а дверь держал открытой мужчина в красивой униформе, пропуская изысканного джентльмена и ещё более изысканную даму, которые только что прибыли туда на креслах. Я дал своему человеку гинею; после того как он облил свой посох в большом железном огнетушителе, стоявшем рядом с дверью, тот радостно ушёл. После того как я увидел, как прибыло ещё три-четыре кресла и одна карета, я собрал всю свою решимость и слабо постучал огромной железной головой льва, служившей дверным молотком.

Мужчина в униформе открыл мне дверь, и я оказался внутри, прежде чем он успел заметить, что я вторгся. Конечно, я был в своей лучшей одежде — в воскресной одежде, как я бы это назвал дома — и она была не так уж плоха; но она была сшита в Бостоне, где мода была скромной. Здесь я выглядел как воробей среди щеглов.

— Могу ли я увидеть мастера Фрика? — спросил я.

— Нет, — ответил он без колебаний.

— Он дома?

— Нет, — возразил он.

— Это же его дом, не так ли?

— Да, — согласился он.

— Тогда, полагаю, все эти люди пришли к вам… и к повару, — серьёзно сказал я.

Возможно, сарказм всё же проник бы сквозь его толстую кожу, если бы не вмешательство другого джентльмена в униформе, который кратко заявил, что я…

«У меня голова кругом», — сказал он и предложил собрать войска, чтобы выгнать меня. Я сам чувствовал, что у меня всё в порядке, а не наоборот; но его предложение меня заинтересовало, ведь я не люблю, когда меня выгоняют откуда-либо. К счастью, появление нового человека на минуту-две отвлекло их от меня, и пока я стоял в стороне, любуясь дамой, которая должна была величественно спуститься по большой лестнице в холл, оказалась Дот Гибсон. Он тоже был в ливрее, но более строгой, изысканной.

— Здравствуйте, Дот, — тихо обратился я к нему.

Это сразу сняло с него всю серьёзность. Он энергично пожал мою протянутую руку, затем извинился за это, сказав, что так рад меня видеть. «Джоркинс, ты большой идиот! — крикнул он первому слуге. — Что значит заставлять его ждать?»

Джоркинс с тревогой посмотрел на Дот, а тот, кто предложил насильственные действия, — на Джоркинса; но Дот была слишком занята, чтобы обращать на них внимание, и продолжила: «Мистер Фрик будет очень рад, сэр, как и мисс Уэйнфлет. Они постоянно говорят о вас. Пойдёмте, сэр! Позвольте мне идти впереди вас».

Он повёл меня наверх, в библиотеку, и оставил меня там одного. Через несколько секунд ко мне ворвался мистер Фрик.

— Мой дорогой мальчик, — воскликнул он, искренне сжимая мою руку, — добро пожаловать! Тысячу раз добро пожаловать!

— Спасибо, сэр. Я рад вернуться, — — всё, что я смог сказать.

Он положил руки мне на плечи и встал на расстоянии вытянутой руки, чтобы рассмотреть меня.

— А мы тоже рады, что вы вернулись, выглядите таким здоровым и загорелым, как бронзовый гладиатор. Пойдёмте в вашу комнату! Она готова для вас уже три месяца, ведь эта глупая Маргарет начала её обустраивать в тот же день, когда мы отправили ваше письмо.

— Как поживает миссис Уэйнфлет, сэр?

— Через пять минут увидите, если только приложите усилия. Говорят, Джорджу не нужно дарить городу новую королеву — ведь я уже подарил ему императрицу.
Он поспешил отвести меня в мою комнату, как он её называл; она была настолько великолепной, что я ходила по ней на цыпочках, боясь что-нибудь повредить. Там было всё, чего может пожелать молодой человек, кроме одежды. Мастер Фрик с улыбкой заверил меня, что они (то есть Маргарет и он сам) часами ломали голову, пытаясь раздобыть одежду, но в отчаянии сдались.
— Я сказал, что вы будете страдать и похудеете, — сказал он, — а она пообещала, что вы станете ленивыми и толстыми.
Я чувствовала себя очень глупо и неготово, когда следовала за ним в гостиную. Было совершенно ясно, что встреча на равных не предвидится. Когда я вошла в просторную, роскошно украшенную комнату, где собралось десяток великолепных дам и столько же элегантных, обходительных джентльменов, у меня возникло желание уйти.
— Императрица… — Это было точное слово. Мастер Фрик положил руку мне на плечо и повёл меня к ней. Она сидела на мягком диване в одном из углов комнаты; вокруг неё собралось полдюжины молодых людей — самый младший из них, как я с горечью подумала, был графом. Они окружали её, словно колосья вокруг Иосифа. И, словно этого было недостаточно, было сделано всё возможное, чтобы подчеркнуть её красоту: всё, что могли дать совершенство мастерства и изысканность искусства. Даже Юнона на пиршестве с богами не выглядела бы более великолепно. «На равных…» — насмешливо прошептала я себе, пока мастер Фрик вёл меня дальше. Один из тех, кто окружал её, с кем она вела лёгкую, весёлую беседу, был мой знакомый — маркиз Тивертон.
Но Маргарет не выразила никакого удивления, увидев, кого привёл мастер Фрик. Она ни побледнела, ни покраснела, ни не запнулась. Как настоящая императрица, она просто присоединила меня к своей свите.

— Я привожу вам старого друга, Маргарет, — сказал мастер Фрик; я видел, как почитатели идола уступали ему дорогу с уважением.

— Моего старого друга очень рады видеть, сэр, — ответила она, протягивая руку. Я поклонился и поцеловал её. Мне показалось, что она слегка дрогнула, когда легла в мою руку, но, возможно, это я сам вызвал этот дрожь.

— Надеюсь, у вас было хорошее путешествие, мистер Уитман? — беззаботно спросила она.

— Отличное, мадам, — ответил я с притворной легкостью в голосе. — Это было похоже на греблю по реке.

На мгновение её взгляд стал более устойчивым и тёмным, затем она с улыбкой сказала:

— Если так, то даже я, которая не моряк, смогла бы насладиться этим вместе с вами.

Так мы и познакомились. Будут ли у нас дружеские отношения или нет — кто может решить?

— Слушайте, мистер Уитман, — перебил приятный голос маркиза, — у вас случайно нет с собой олениной в пироге? У меня есть отличный табак, и я дам вам щепотку в обмен на порцию, как это делала я в Стаффордшире. Клянусь, мисс Уэйнфлет, от одного вида его у меня аппетит просыпается.

Эти слова вызвали много смеха, и Маргарет сказала, что к счастью ужин уже готов. Затем она представила меня присутствующим, а после этого мастер Фрик отвёл меня, чтобы я снова познакомился с сэром Джеймсом Блаунтом и его женой, так что вскоре я оказался в окружении разговоров и веселья.

Ужин и разговоры, вино и разговоры — так время шло до глубокой ночи. Затем гости по одному уходили. Маркиз задержался дольше всех и, уходя, попросил меня навестить его на следующее утро.

— Наконец-то, — сказала Маргарет. — Сегодня ночью о сне не может быть и речи, Оливер, так расскажите нам всё о всём. Прекрасно, что вы вернулись. Я не собираюсь подробно рассказывать о своей жизни в Лондоне. Через несколько дней она превратилась в одну большую муку из-за Маргарет, но не благодаря ей. Она…

Она делала для меня всё возможное, проявляла терпение, доброту и великодушие, и явно стремилась жить со мной в мирных отношениях, согласно своему обещанию и пророчеству. Чтобы показать мне, что у неё было множество мужчин высокого положения и богатства в её власти, потребовалось всего лишь день-два. Судя по тому, как тогда оценивалось богатство, маркиз Тивертон из-за собственных ошибок и глупости был человеком довольно бедным, но он был поглощён любовью к ней; он был лишь одним из многих знатных людей, постоянно посещавших роскошный особняк мастера Фрика. Для представителя рода Уитманов из Хэньярдс не было стыдно или неловко находиться в компании кого бы то ни было, и с самыми лучшими из них я поддерживал дружеские и близкие отношения. Я одевался так же хорошо, а может, и лучше их, и если мои достоинства отличались от их, то в глазах Маргарет они были лучше — ведь только её глаза имели значение.

Хотя я и собираюсь быть кратким, мне нужно записать несколько замечаний о том, что связано с сюжетом моей истории. Во-первых, полковник, хотя и был помилован, всё ещё находился во Франции, занимаясь там своими делами, ведь перед тем, как присоединиться к принцу, он мудро перевёз всё своё состояние в Париж.

Дэви Огилви сумел сбежать после Каллоудена, а его прекрасная Ишбель, хотя и была захвачена после битвы, получила разрешение присоединиться к нему там. Было большим утешением знать, что они в безопасности, ведь в Лондоне остались печальные следы моего побега — ряд ужасных, оскалившихся голов над Темпл-Баром.

Вскоре после моего прибытия мастер Фрик вызвал своих адвокатов и передал мне в полную собственность Верхние Хэньярдс, а также огромную сумму в гинеях, которую этот негодяй-старый граф отдал в качестве платы за письмо. Мастер Фрик сохранял строгое молчание относительно содержания того знаменитого документа «о землях», и я не хотел этого знать. Для графа эта земля стоила тысячи акров и почти десяти тысяч гиней. Меня устраивало, что он доволен. Я положил свои гинеи в банк, выбранный мастером Фриком. Какое приданое я мог бы дать Кейт, если бы…

Мой лорд Броктон был в городе. Я видел его несколько раз на улице или в театре, но не обращал на него внимания. Говорили, что он усердно ищет даму с скромными достоинствами, но огромным богатством. Дважды, когда я видел его, с ним был тот самый человек, с которым я столкнулся у стены — злостный авантюрист по имени и титулу сэр Патрик Ги. Тивертон, у которого были…

По их собственным словам, они были неразлучны. Через некоторое время — возможно, через месяц — в наших отношениях с Маргарет произошли изменения. Мы оба пытались с этим бороться, но тщетно. Мы не могли продолжать жить параллельными путями; нам приходилось либо сближаться, либо расходиться, а судьба не оставила мне выбора. Я притворялся, что ухожу гулять или проводить время с маркизом или каким-нибудь другим знакомым, а потом тайком поднимался наверх в тихую старую библиотеку, прятался в углу у окна, закрытом занавесками, и пытался забыть обо всем, читая книгу. Глупо было думать, что так я смогу решить свою проблему. Хэньярдс звал меня, но я не осмеливался пойти. Мне пришлось бы покинуть Маргарет, а я не мог этого сделать. Почему, спрашивал я себя тысячу раз, я такой никчемный по сравнению с Дональдом? Он сделал то же самое, что и я, сразу понял, что делать, и поступил соответственно. Он не смог бы жить после того, как, из чистой невинности и по самой насущной причине, убил своего друга. Но я не считал, что его решение — это и мое решение. Моим долгом было покинуть Маргарет и отправиться к Кейт, помочь ей всеми силами преодолеть горе и показать своей жизнью и поведением, что я готов заплатить за это цену. А я все еще кружился вокруг огня, как моль. Иногда я говорил себе, что буду ждать, пока не произойдет неизбежное — пока Маргарет не выйдет замуж за Тивертона. Просто оттягивать момент — вот все, на что я был способен. Однажды утром Маргарет пришла ко мне в мое убежище. «Я думала, ты ушел, Оливер», — начала она. «Нет, — ответил я. — Я передумал и решил, что лучше почитаю». «Ты меня сбиваешь с толку. Ты в порядке?» «В полном порядке», — весело сказал я и встал, чтобы уступить ей свое место, ведь в углу мог поместиться только один человек.

— Вы не должны двигаться, сэр.

Она принесла пару подушек, бросила их у окна и свернулась калачиком на них. Я хотел, чтобы она этого не делала — ведь такая картина была просто великолепна.

— Ну что ж, сэр, теперь я разберусь с вами, — сказала она строго, но с улыбкой. Я улыбнулся в ответ и взял себя в руки.

— Надеюсь, это не что-то очень серьезное, мадам, — ответил я.

— Может быть. У вас иногда болит голова?

— У меня болит голова? — воскликнул я, ошеломленный.

— Да, ваша голова, сэр. Когда вы упали с тех ступеней, у вас получилась очень серьезная травма головы. Рана была такой большой, что я могла бы просунуть туда палец. Вы уверены, что у вас нет проблем, Оливер? Удары по голове — ужасная вещь, знаете ли.

— Посмотрите, — сказал я, наклонив голову, радуясь этой возможности.

Ее красивые пальцы раздвинули мои густые, короткие, щетинистые волосы и нашли нужное место.

— С черепом все в порядке, не так ли? — спросил я.

— Нет, — с сомнением. — Он прекрасно зажил.

— Ну что ж, мадам, — сказал я, — говорите со мной по-итальянски!

Это был первый раз, когда мне в голову пришла такая мысль.

В течение десяти минут она расспрашивала меня по-итальянски по самым разным темам, и я справился с этим испытанием довольно хорошо — благодаря синьору Зандра.

— Пункт первый, — сказал я по-английски. — Снаружи с моей головой все в порядке. Пункт второй: вы довольны состоянием внутри?

Целую минуту она молча смотрела на свои ноги, быстро и почти рассеянно вертя ими. Это было почти беспощадно, ведь она была очень красива.

— Да, — наконец сказала она, не глядя на меня. — Вы справились превосходно.

— На единственном языке, который только можно любить, — горько ответил я.

Эти слова, казалось, не произвели никакого эффекта. Она продолжала смотреть на свои сверкающие ноги. Вдруг она подняла на меня глаза и почти резко спросила: — Тогда что же с вами произошло между Хэньярдсом и Ликом, что вы изменились?

Этот вопрос был прямым и резким; от него у меня перехватило дыхание, но мне удалось вывернуться.

— Мадам, — сказал я, — я отправился с вами из Хэньярдса, чтобы служить вам, и ни для чего другого. По-моему, с полным скромничанием, я служил вам так же хорошо после Лика, как и до него. По крайней мере, я старался.

Она вскочила и, резко махнув рукой, бросила подушки в библиотеку. Кратко сказав: «И вам это удалось, сэр!», она ушла — быстро и страстно, без ещё одного слова или взгляда.

После этого разрыв между нами стал очевиден.

Тем временем маркиз Тивертон делал всё возможное, чтобы дать мне полное представление о дворцовой части города. У него был просторный особняк на Блумсбери-сквер, но его теперь сдавали какому-то богачу, а сам он жил в скромном, но великолепном домике в Сент-Джеймсе. Здесь я часто видел его, потому что обычно гулял поздним утром и будил его. Как-то так мы сильно сблизились: пока он пил шоколад в постели или ел завтрак, мы много беседовали о тех немногих вещах, которые были для него важны.

Нашей любимой темой была Маргарет, которую он открыто обожал. Он долго восхвалял её, призывая меня подтвердить вместе с ним её божественность, и строго упрекал меня, если в глубине души я считал её…

Я был слабаком в своих намерениях совершать добрые дела. И время от времени, как в псалмах, он грустно восклицал: «А я не могу жениться на ней!»

Бесполезно было возражать, что неженатый мужчина может жениться на любой женщине, которая согласится стать его женой.

«Мужчина может, — отвечал он, — но банкрот-маркиз — нет. Я должен жениться на той девушке. Пф! Она такая высокая и бледная, как желтый цвет. Но что делать маркизу, Нолл? Говорят, она может завязать воротник и рукава своего платья и наполнить их бриллиантами. Проклятье! Хотелось бы, чтобы Броктон женился на ней, но он не может. Он никогда не станет больше графом, а я — маркизом. Проклята моя удача! Представьте меня маркизом! Я позор для своего рода и беден, как ворона».

Эта «девушка» была единственной дочерью и наследницей набоба; все в городе знали, что это будет замечательный брак. Лорд Броктон усердно добивался её руки, но она склонялась к маркизу, который мог бы получить её и её огромное состояние в любое время, если бы попросил. У неё, конечно, были свои достоинства, но Тивертон в гневе изобразил её хуже, чем она была на самом деле.

Утром после моей встречи с Маргарет в укромном месте Тивертон был более разговорчив, чем обычно; думаю, это было связано с неудачной попыткой играть в карты в клубе „Уайтс“ накануне вечером. Мы как обычно говорили о Маргарет и набобше, а затем он начал новую тему.

«Если бы божественная Маргарет, — сказал он, — по праву называемая жемчужиной среди женщин, была лишь дочерью и наследницей Фрика, я бы сразу же встал на колени перед ней. Говорят, он заработал кучу денег на делах, связанных с якобитами. Все здесь продавали акции за любую цену, а он покупал их по своим условиям. Он вернулся сюда, узнав о отступлении из Дерби, за двадцать четыре часа до прибытия курьера, и этот старый лис сохранял новости при себе. Он первым покинул город и поселился в районе Корт-энд. Во времена моего отца Старый Борроделл перенес свою лавку как можно дальше на запад, в Хаттон-Гарденс, и это считалось очень смелым поступком, но вот Фрик находится прямо в центре всего этого и держится там, как лев среди шакалов. На самом деле он настоящий…»

Хороший человек. Будучи маркизом, я должна презирать его, но вместо этого каждый раз, когда он приближается ко мне, я чувствую себя как червь. И знай, Нолл, не потому, что я должна ему почти десять тысяч. Я когда-то была в таком же долгу у негодяя по имени Блейтон, и каждый раз, когда он приходил сюда с жалобами, я либо хотела выгнать его, либо делала это на самом деле. Хе-хе! Я в ужасном положении, но я все равно обману этого негодяя. Я полностью измениюсь, Нолл. Пока я жива, я больше никогда не буду трогать карты.

— Вот так правильно! — искренне сказал я. — Съешь что-нибудь, и поедем на лошадях прокатиться по Патни-Хит.

На следующий вечер, рано, чувствуя себя ужасно, я пошла к семье Блаунтов, с которыми у меня были очень дружеские отношения. На время я забыла о своих проблемах — было невозможно думать о чем-либо, лежа на спине у камина, пока малыш Блаунт пытался вырвать у меня волосы с корнями и царапал мне нос своим застрявшим зубом. Он был очаровательным, беспощадным маленьким негодяем, который готов был бросить все и всех, лишь бы продолжать меня мучить.

Однако на этот раз я ошиблась адресом: пока я так лежала, вошла вместе со своей матерью Маргарет.

— Разве вы не боитесь оставлять ребенка на попечение такой неопытной няни? — спросила Маргарет, улыбаясь моему замешательству, ведь мне пришлось лежать там, пока меня не освободили от цепких рук малыша.

— Совсем нет. Когда он с ребенком, он становится ребенком, а именно этого они и хотят. Он будет идеальным отцом, не правда ли? — счастливо сказала леди Блаунт.

— Думаю, да, — ответила Маргарет очень судебным тоном, но покраснела, произнося эти слова.

Пока леди Блаунт занималась ребенком, Маргарет отвела меня в сторону. — Оливер, вы окажете мне услугу, не так ли? — спросила она.

— Конечно, — сказал я.

— Когда я приехала сюда на кресле, я видела, как маркиз зашел в клуб «Уайтс». Боюсь, он снова играет в азартные игры. Он легко поддается искушению, и скоро…

становится безрассудным. Не могли бы вы позвонить ему, будто случайно, и уговорить его выйти? Я хотела бы спасти его от самого себя, а у вас к нему большое влияние.

— Если он не выйдет, — сказала я, улыбаясь, — я сама его вытащу!

Я извинилась перед леди Блаунт и отправилась выполнять поручение, довольно охотно, ведь она этого хотела, и мне он нравился, но всё время вспоминала её обеспокоенное лицо, когда она просила меня об этом.

В «Уайтсе» я нашла Тивертона, играющего в пикет с Броктоном. Рядом с ним лежала куча гиней; он был покрасневший и возбуждённый от успеха. Игра привлекла некоторое внимание, так как ставки были высокими, и вокруг игроков собралось восемь-девять человек, среди них сэр Патрик Ги. Я ждала, пока закончится раунд. Тивертон ответил своему противнику и с радостью сложил на свою сторону стола четыре высокие кучи гиней.

Это была моя первая встреча с Броктоном. Случай и Маргарет снова свели нас вместе.

— Эге, Тивертон, — сказала я маркизу, который теперь впервые заметил меня, — в тот раз у вас были карты просто отличные. Вы продолжите игру? А как насчёт вашего обещания мне?

Маркиз слегка покраснел от моей косвенной упрёка. Он с сомнением посмотрел на часы, затем на меня, а потом на Броктона.

— Вам уже достаточно? — спросил он.

— Достаточно? — воскликнул Броктон. — С тех пор, как вы стали общаться с крестьянами, у вас стало трусливое сердце в карты. Играйте дальше, милорд!

— Я уже сказала вам, — тихо произнесла я Броктону, — что у его светлости есть обещание мне. Этого должно быть достаточно. Если вы хотите мести, что вполне естественно, есть другие вечера.

— Я хочу мести сейчас и получу её, — значительно сказал он, — и вот так я поступаю с теми, кто стоит у меня на пути к мести». Он перетасовывал карты.

Пока он говорил, он достал пачку карт и, произнеся эти слова, бросил их мне в лицо.
У большинства столов игра прекратилась, и игроки молча сосредоточились на этой новой игре, в которой ставки были самыми высокими из всех. Это означало дуэль — дуэль между опытным фехтовальщиком и человеком, не имевшим никакого опыта в этом искусстве. У такой дуэли мог быть только один исход.

Тивертон был в ярости. «Она никогда меня не простит!» — пробормотал он. Я с удовольствием посмотрел на него и прошептал: «Кто? Та богатая женщина?»

Он занимал самое высокое положение среди присутствующих; по сути, он был своего рода председателем суда и хозяином церемонии.

«Милорд Тивертон, — сказал я вслух, — как вы знаете, я недавно прибыл в город из Америки и других далеких стран. Поэтому, естественно, в некоторых вопросах я не до конца разбираюсь».

«Очевидно, что вам пощечину дали», — вмешался сэр Патрик Ги.

«Молчите, сэр!» — сказал Тивертон, спокойно глядя на него. «Продолжайте, мистер Уитман!»

Это снова заставило меня улыбнуться — несмотря на напряженную ситуацию — когда я увидел, как в нем просыпается желание играть роль. Ему начинало нравиться это.

«Поэтому, милорд, я хотел бы задать вам несколько вопросов», — продолжил я.

«Конечно, сэр», — ответил он с большим величием, с достоинством набирая табак, пока ждал моих вопросов.

«Есть ли какие-либо сомнения в том, что я и есть тот, кого оскорбили?»

«Никаких сомнений нет», — ответил он. «Милорд Броктон оскорбил вас без всякой причины и умышленно».

«Тогда, милорд маркиз, возможно, я ошибаюсь, но я думаю, что имею право выбрать место, время и оружие».

«Конечно, мистер Уитман», — ответил он.

— Значит, если я скажу: «На берегах Саскуэханны, через десять лет, с томагавками» — так и должно быть?

В комнате раздался вал насмешливого смеха, когда вопрос передавался от уст к устам. Даже самые страстные игроки прекратили игру, чтобы присоединиться к кругу вокруг нас. Англичане, даже в проявлениях своих пороков, считали драку неизбежной, но тут же были готовы посмотреть на забаву.

Маркиз был смущён. Очевидно, он чувствовал, что я собираюсь высказать о нём что-то очень серьёзное; другими словами, я собирался отказаться от своего намерения. Его репутация пострадает из-за позора, который заставил меня покинуть мир джентльменов.

— Думаю, — сказал он, — это будет чрезмерным использованием привилегий оскорблённого джентльмена. — «Убирайся, крестьянин!» — громко закричал сэр Патрик.

Тивертон презрительно посмотрел на него. — Возможно, вам интересно знать, господа и джентльмены, — сказал он так величественно, будто декламировал текст с сцены, — что в ночь его прибытия из Бостона мой друг был грубо оскорблён на улице Стрэнд определённым человеком. — Он замолчал, резко повернулся к этому огромному негодяю и сурово добавил: — Я закончу эту историю, если только вы немедленно не уйдёте из комнаты.

Джи передумал и ушёл, как напуганный ночной зверь.

— Спасибо, милорд, — очень скромно сказал я, — за ваше решение. Надеюсь, моё неизбежное невежество даёт мне право попробовать снова.

— Конечно, — ответил он, но с явной неуверенностью.

Я оглядел внимательные любопытные лица, а затем посмотрел на Броктон. На его лице и в его жестоких глазах были те же самые насмешливые ожидания, что и тогда, в коттедже Мэри-ми-Квик, когда он думал, что может подчинить Маргарет своей грязной воле. В той переполненной комнате можно было бы услышать, как упадёт карта.

Настал мой момент. Напрягшись, я медленно и чётко сказал: — Вот. Сейчас. Кулаки.

Броктон обмяк и стал ужасным на вид. Я подошел к нему, без сопротивления схватил его за шею и коротко сказал: «Открой дверь, Тивертон».

Радостный маленький маркиз тут же побежал выполнять мои приказы, а я пнул своего лорда Броктона в клетку — так он исчез из моей жизни.

На следующее утро я, как обычно, зашел к Тивертону. Пока он завтракал, и мы собирались начать наш обычный разговор, вошел сэр Джеймс Блаунт — странник в такое время.

«Вы слышали новости?» — внезапно спросил он.

«Какие новости?» — раздраженно спросил Тивертон, расстроенный тем, что лишился возможности пожаловаться мне по утрам.

«Мистер Фрик объявил, что мисс Уэйнфлет станет его единственной наследницей», — ответил он.

Мне пришлось стукнуть Тивертона, чтобы он не задохнулся от чего-то, что попало ему не в то горло. Мы взволнованно обсудили эти новости; сэр Джеймс получил их непосредственно от мистера Фрика, и теперь это был факт, не подлежащий сомнению или изменению. Теперь Маргарет была самой желанной невестой в Лондоне с любой точки зрения. Блаунт ушел, довольный тем, что сумел вызвать такой переполох.

«Генри! Генри!» — закричал Тивертон, как только мы остались одни. Его слуга тут же вбежал. «Генри! Что за чертовщина — ты одел меня в эти старые лохмотья? Черт возьми! Я выгляжу как какой-то нищий. Иди принеси что-нибудь приличное, старый негодяй! Мне предстоит навестить самую знатную леди в Лондоне».

Он поспешил вслед за своим слугой, а я слышал, как он поет и кричит во время переодевания. Я тихо вышел из дома и направился к аллее. Конюх оседлал мою лошадь — прекрасную каштановую кобылу, которую мне подарил мистер Фрик. Я уехал из города, погруженный в мысли.

Механически я поехал тем путем, который мы планировали, и в конце концов оказался на возвышенности, с которых открывается вид на Лондон с севера. Затем я остановился.

Башни аббатства величественно выделялись на стально-синем небе. В их тени находился дом мастера Фрика — там Тивертон, должно быть, уже не напрасно признавался в своей любви. Я увидел её там, в великолепной комнате, которую она всегда озаряла ещё большим великолепием; роскошная маркиза лежала у её ног, счастливая, обладая драгоценным жемчугом. Над этой картиной возникла тень, и я увидел дом в Хэньярдсе, где одна находилась наша вдова Кейт, погружённая в печаль. Её пламенно-рыжие волосы были белы как снег, а на щеках — кровавые слезы. Прощальные слова Дональда, «Weird mun hae way», звучали у меня в ушах, как погребальная песнь. Со вздохом, похожим на рыдание, я развернул кобылу и погнал её на север, домой.

В страхе и дрожи я избегал всего, ведя себя по-детски, да и не только по-детски. Я не был на Султане, и, выезжая из Личфилда, я крепко держал этот простой факт в памяти. По крайней мере, часть моей мечты так и не сбылась, и я опроверг ещё больше её элементов, свернув с главной дороги и блуждая по извилистым тропам; в четырех-пяти милях от дома я даже оставил просёлки и поехал по полям. Я был настолько увлечён своими хитростями, что проехал мимо Аппер-Хэньярдса, даже не вспомнив, что теперь это моя земля, как и раньше — моего отца. Около четырёх часов одного декабрьского дня, чуть больше года спустя после ухода из дома, я перескочил через забор на кобыле и оказался у старых ворот.

Ещё большая часть мечты оказалась ложью. Зимнее солнце опускалось к вершинам холмов, словно огромный карбункул, вставленный в золото, и Хэньярдс сиял в его пламенных лучах. Ворота были открыты, так что я мог, по крайней мере, начать с того, чтобы упрекнуть Джо Брэггса в его небрежности; окна дома манили своим тёплым светом изнутри.

Никто не шевелился. Я спрыгнул, бросил поводья на столб у ворот и тихо вошёл во двор, подойдя к окну. Тишина царила и там.

Я заглянул внутрь.

Там была наша Кейт, нежно наклонившаяся над моим креслом; она подушила его так, как никогда раньше не делала для меня. В кресле явно сидел мужчина — я видел его чулки и брюки, свободно выступающие за края её юбки. Она…

Он весело засмеялся от чего-то сказанного, затем наклонился и поцеловал человека в кресле.
Вот в чём заключалась вера этой женщины! С громким стуком я вошёл на крыльцо, распахнул дверь и вошёл внутрь. Раздался крик радости, шепот: «Это наш Нолл! Это наш Нолл!» — и Кейт бросилась мне в объятия, обсыпая меня поцелуями.
Мужчина последовал за ней, медленно и слабо, опираясь на палку. Когда он повернул лицо так, что свет огня осветил его, у меня подкосились ноги, и колени сжались друг о друга. Это был Джек, дорогой старый Джек — всего лишь тень самого себя, но всё равно это был Джек; его рука легла в мою.
«Беги, Кит!» — крикнул он. «Принеси вина! Парень потерял сознание. Да благословит тебя Бог, старый Нолл, как ты?»
Кейт побежала в гостиную, где хранилось наше вино.
«Джек!»
«Здравствуй, Нолл!»
«Я думал, что убил тебя».
«Это ты?» — спросил он, удивлённый моими обвинениями.
«Да», — промямлил я.
«Чёрт возьми, Нолл, ты же дал мне носок!»
Он услышал, как Кейт возвращается с вином, и приложил палец к губам в знак предупреждения. И это были первые и последние слова Джека Добсона по этому поводу.

ГЛАВА XXVI
Путь служанки с мужчиной

Мне пришлось лечить Джека. Я дала ему одну дозу лекарства, и он тут же начал расти и становиться крепким, причем так быстро, что это казалось почти абсурдным. Наша Кейт много надо мной насмехалась: при всех она резко критиковала меня, а наедине подходила ко мне, целовала меня и радостно плакала в самом типичном для девушки стиле.

На следующий день после возвращения домой я послала Джо Брэггса в Стаффорд, чтобы тот привел мистера Добсона, и оставила его наедине со мной в моей комнате. Конечно, он по-прежнему был навязчивым и агрессивным, но теперь я видела его и с этой стороны — ведь он всегда был таким по отношению к Джеку. Когда мы встретились, он был довольно неуверен; конечно, он был рад видеть старого друга целым и невредимым, но сомневался по существу дела.

— Мистер Добсон, — сказала я, — ваш Джек хочет жениться на нашей Кейт.

— Так он мне и говорит, — печально ответил он, потирая тонким пальцем край своей парики, чтобы почесать затрудненно мыслящую голову.

— Она прекрасная молодая женщина, к тому же красивая, — сказала я, улыбаясь ему.

— Без сомнения, — согласился он.

— Но, как глава семьи, мистер Добсон, я не имею никаких возражений против этого предложения. Если бы у меня были возражения, это имело бы большое значение, но я всегда стремлюсь принять все заслуги себе.

— Это очень любезно с вашей стороны, мистер Уитман... — сказал он, — но...

— Да, — ободряюще сказала я.

— Но есть ещё то, что можно назвать материальной стороной дела. Невеста моего сына должна подходить с коммерческой точки зрения.

— Я уже думал об этом, мистер Добсон. Это, безусловно, важно. Джек — небрежный молодой человек, и я уверен, что наша Кейт — именно та женщина, которая ему нужна с коммерческой точки зрения. Она будет следить за каждым пенни в его кармане.

— Тьфу, тьфу! — сказал он, готовый к действию, как я и ожидал. — Вы совершенно меня неправильно понимаете. Моему сыну не будет не хватать ничего в этом мире, и ему нужна жена, соответствующая ему по статусу.

— Понимаю, — сказал я. — Женщина, у которой в кармане есть что-то значительное.

— Именно так, — сказал он.

— Что ж, мистер Добсон, если наша Кейт согласится выйти замуж за вашего Джека — а я могу предложить лишь догадку — она выйдет за него, имея в кармане пять тысяч фунтов.

Он резко выпрямился и уставился на меня с широко открытым ртом.

Мы привели их сюда; мать пришла вместе с ними, и старик тут же дал им свое благословение. Кейт бросилась в объятия матери, а Джек сжимал мою руку и радостно прыгал. Позже он съел самый удивительный ужин, какой только можно себе представить, громко заявляя, что он абсолютно здоров и устал от дряни.

Мое возвращение вызвало большой ажиотаж по всей округе. Никто даже не подозревал, что я на самом деле там делал. Распространилась версия, что я был в Америке, нашел золотую жилу, вернулся домой и выкупил потерянные Хэньярды. Острые скептики из парикмахерских и рыночных таверн считали, что это, должно быть, была очень маленькая золотая жила, но они не могли предложить другого объяснения, поэтому их презирали. Эта история мне подходила, и я никогда её не опровергал. В мире, где человек, побывавший в Лондоне, считается значимой и известной личностью, я, побывавший в Америке, был словно бог. Мой первый визит в Стаффорд вызвал суматоху в этом спящем старом городке.

Каждую ночь у костра в доме я рассказывал им о своих приключениях.
Джек, хитрый лис, сидел среди подушек — он не был настолько глуп, чтобы выбросить их вместе со своим мусором; Кейт сидела у него на коленях на низком стульчике. Священник сидел рядом с матерью на кресле. Я пододвинул стул поближе к ней, чтобы она могла держать меня за руку во время рассказа; это было очень полезно, ведь она понимала меня молча и молча утешала меня. Джейн накрывала на стол, тратя на это много времени: по пути туда-обратно из кухни она стояла за креслом и внимательно слушала мой рассказ. Каждую ночь священник произносил молитву, добавляя своим простым, апостольским способом особую благодарность доброму Богу за то, что Он вернул мальчика домой целым и невредимым, сквозь опасности на море и на суше, и из рук злых людей, которые хотели его уничтожить. После ужина я сопровождал этого доброго человека домой и возвращался по освещенным луной тропинкам; каждую ночь я обязательно приходил на то самое место, где крюк выскользнул из моего воротника, и оборачивался, чтобы увидеть Маргарет.

Единственным недовольным в нашем маленьком кругу был Джо Брэггс — он поймал ту рыбу, которая поймала Джека, и тем самым вывел меня из моей простой жизни к большому миру приключений. Пока меня не было, у Джо все шло хорошо: наши поля приносили урожай под его управлением в качестве управляющего; благодаря хорошему урожаю у нас было много денег на всю работу года. Я искренне поблагодарил его, назначил его своим управляющим после возвращения и дал ему пятьдесят гиней — сумму, которая для него была огромным богатством. Но этот негодяй все равно не был доволен; он ходил с медведем на спине, как говорила Джейн, и это сильно соблазняло меня отрезать ему ухо.

Накануне Рождества он всё утро трудился под бесконечными указаниями Джейн, собирая пучки хвои и других вечнозеленых растений с живых изгородей. Его последняя поездка была на одну из ферм в Уппер-Хэньярдс в поисках яловца, который там в изобилии рос в древнем саду. Вернувшись, он поднял ветку над головой Джейн в каких-то особых, достойных похвалы целях, но взамен получил пощечину, звучавшую как падение пустого молочного ведра. Чуть позже я нашел его, злобно смотрящего в коровнике, и поговорил с ним.

— Слушай сюда, Джо, парень, — сказал я, — скажи мне прямо, в чем у тебя проблема, иначе я разобью тебе голову.

— Зачем вы вернулись сюда, беспокоя Жин вот так? — выпалил он.

— Что я, черт возьми, сделал, чтобы беспокоить Жин? — спросил я.

— Тогда почему вы не привели её с собой?

— Кто она такая, дуралей? — сердито спросил я.

— Эта девушка ваша. Жин так расстроена, что она не хочет на меня смотреть, а раньше у нас всё было хорошо.

Было бесполезно разговаривать с Джо. Я объяснил, что она — замечательная девушка и собирается выйти замуж за маркиза, который гораздо важнее графа. Он знал, что такое граф, ведь, конечно, слышал о «Юрле», то есть о старом негодяе Риджли. Но маркиз был ему неизвестен, и все мои объяснения пропали даром.

— Почему бы вам самому не жениться на ней, мастер Нолл, и не привести её сюда? Тогда у Жин всё было бы в порядке, правда?

— Я не могу, — сказал я.

— Вы спрашивали её?

— Нет.

— Ещё больший дурак, — горько сказал он. — Она бы вас полюбила, конечно. Жин так говорит, и она знает.

Что делать с таким глупцом? Я прекратил споры и повёл его с собой в дом. Перед Джейн я поклялся ему кружкой эля и сказал, что он один из лучших парней во всём мире, и что я ему очень благодарен. Перед ним я поцеловал Джейн под омелой и сказал ей, что, несмотря на всю её красоту, ей повезло иметь лучшего парня в Стаффордшире. Я оставил их на кухне и больше не слышал никаких шумов. Позже Джо с восхитительной ловкостью и невыносимой настойчивостью свистел свои три мелодии.

По приказу Джейн он взял на себя обязанность варить рождественские пудинги в огромном железном котле, подвешенном над кухонным огнем.

Становилось темно. Все были счастливы. Мать ходила по деревне с рождественскими подарками; её сопровождал один из наших мужчин и телега, полная всяких ценных вещей. Ничто не могло сделать её ещё счастливее. Джек и Кейт занимались домашними делами в доме; он проявлял к ним такой же интерес, как и она. Джо и Джейн были на кухне, веселые, как птицы. Я пошёл в свою комнату, расположенную через коридор от гостиной — священное для меня место, где хранились мои книги и вещи.

Там также стояла огромная рыба, созданная с большим мастерством руками мастера Уоткота. Казалось, что она разрубает пучок тростника, чтобы напасть на рыбку, как это делала она в тот памятный день. Рыбаки со всей округи приезжали посмотреть на неё; особую прелесть придавало то, что эту рыбу поймали в том самом месте, где в юности рыбачил Айзек Уолтон — ведь он родился и вырос здесь. Моя рыба — знаменитая рыба: любопытный читатель найдёт о ней описание, включая точные размеры и вес, в фолианте мастера Джошуа Спиндлера под названием «Rudimenta Piscatoria, или Всякая суть рыбной ловли, изложенная в серии писем дворянина к его сыну», Лондон, 1751 год. Никто, кто видел её, не видел более крупной рыбы, хотя большинство слышали о такой.

Я зажёг свечи, закурил трубку и пододвинул стул к огню, чтобы читать и курить. Однако было ещё слишком рано для длительного чтения. К тому же я по привычке взял своего Вергилия; мне было невозможно касаться страниц без того, чтобы не вспомнить беднягу, который оставил на них эти следы зубов. Я видел до мельчайших деталей его мёртвое тело, лежащее на дороге, и Свифта Никса рядом с ним, который поднимал в воздух мешок с гинеями, радостно и в то же время печально улыбаясь мне. После этого ужасного события, независимо от того, вспоминал ли я прошлое или будущее, перед моим взором возникали сцены, которые лишь немногим людям выпадает увидеть или пережить.

Ещё слишком рано было понять полное влияние моих переживаний на меня. Я не был меланхоличен, как раньше. Я ни не ненавидел свою судьбу, ни не проклинал её. Я видел войны и кровопролитие, моё сердце было сжато, а нервы истощены; а теперь передо мной простирались спокойные луга…

Вдоль реки, вплоть до фиолетовых холмов, раскинулась красота, радующая глаз; это была жизнь и труд, на которых основывался мир, и они были достойны любого человека. Я видел, как работает Смерть-жнец, но он казался менее привлекательным, чем Джо Брэггс с своей мечущейся серпом в руке и пучком золотистого зерна под мышкой.

Я больше никогда не буду по-настоящему один. У меня будет компания, от которой я никогда не устану, ведь я сижу здесь со своими воспоминаниями. Маргарет редко исчезала из моих мыслей, и каждое воспоминание о ней было благословением и источником вдохновения. Я не сожалел о своей любви, какой бы глупой и тщетной она ни была. Главное было то, что Джек жив. Теперь я мог смотреть назад на всё без горечи. Если бы сейчас Маргарет пришла за мной, чтобы позвать меня на новый круг борьбы и приключений, я бы тут же отправился с ней. Она была прекрасной спутницей; из неё вышла бы замечательная маркиза. Когда-нибудь, когда боль станет невыносимой, я поеду в Лондон, чтобы ещё раз взглянуть на те непревзойденные глаза и на ту гриву золотистых, сверкающих волос.

Я не слышал, как открылась дверь, но услышал спокойный голос матери, которая ласково упрекала Джейн за неподобающий смех. Пара рук обвила мою шею, а тонкие белые пальцы коснулись моего подбородка. Кейт не знала, что именно я чуть не отправил её возлюбленного в преждевременную могилу, ведь Джек строго запретил мне упоминать об этом перед кем-либо, и, как я уже говорил, по его воле этого вообще могло бы не произойти. Поэтому Кейт, всегда любящая и заботливая сестра, теперь была ещё более заботливой и любящей, потому что в глубине души она знала: хотя я многого добился в своих странствиях, я потерял то, что она нашла в тихой больничной комнате, где в течение долгих утомительных месяцев вернула Джека к жизни. Её задачей всегда было вытаскивать меня из книг и мыслей обратно в любимое пространство дома, где, как сейчас, она приготовила для нас чай.

Нежные, решительные руки подняли мой подбородок, и я ахнул, глядя в глаза Маргарет.

Она аккуратно удерживала меня, и, словно мы расстались всего лишь пять минут назад в доме, начала говорить — тихо, но быстро.

— Оливер, ты помнишь, как будил меня в сарае?

Я кивнул. Я был слишком поражён, чтобы говорить, а в её глазах было что-то, от чего у меня дрожали руки.

— Я спала, — сказала она. Я снова кивнул и вспомнил, как покраснела она, словно на рассвете.

— Поскольку ты самый глупый мужчина из всех, когда-либо живших, я расскажу тебе свой сон. Мне приснилось, что ты несёшь меня через ручей Перл-Брук, и по мере того, как ты несёшь меня, ручей становился всё шире и шире — ты делал его таким широким, как только мог, понимаешь... пока казалось, что мы никогда не сможем его пересечь. И ты не хотел опускать меня, хотя я умоляла тебя об этом, а продолжал нести меня дальше и дальше. Ты устал и измотался, твоё лицо побледнело и стало бледным, как я вижу сейчас, но ты всё равно не отпускал меня. Разве это не странный сон, Оливер?

Я снова кивнул.

— Почему ты не можешь говорить, Оливер? Любое слово сделает это менее тяжелым. Затем, потому что ты был таким уставшим, таким добрым ко мне, таким верным и преданным, я в своём сне... в своём сне, понимаешь... сделала что-то совсем неподобающее девушке... и тут же мы оба оказались на другом берегу; я проснулась, когда ты наконец опустил меня и оказался рядом со мной, разрушив свою шляпу в проявлении своего рыцарского самопожертвования, чтобы дать мне выпить молока. И поскольку ты лучший человек на свете, а также глупый слепой осёл, Оливер, и мне придётся пойти на риск, иначе я потеряю всё, я собираюсь... сделать то же самое, что сделала в своём сне... и... ты... не должен неправильно меня понять, Оливер.

Она замолчала, улыбнулась так, как умеет только Маргарет, и склонила голову, так что прядь её янтарных волос упала мне на лицо. Затем она отвела её в сторону и, после короткого вздоха, поцеловала меня в губы.

ЭПИЛОГ
МАЛЕНЬКИЙ ДЖЭК

В ХЭНЬЯРДС, СТАФФОРДШАЙР, 9 августа 1757 года

Сегодня утром у нас с Маргарет была жаркая ссора. Правда, она ушла, весело напевая, чтобы привести в порядок свои длинные желтые волосы, которые рассыпались по её плечам и моим; кажется, что эти волосы сами собой падают, как только я на них смотрю. Но всё равно мы поссорились, причем довольно серьёзно. Дело в том, что она пренебрегла мнением Аристотеля.

Всё началось из-за этой истории, над которой я работал последние двадцать месяцев. Это была трудная работа — ведь я только начинал заниматься этим и должен был выучиться делать это правильно. Но это было приятное занятие, выполненное из любви. Теперь мы спорили по этому поводу. Я сказал, что работа завершена. Она сказала, что нет. Я ответил, что должен знать. Она возразила, что не обязательно, ведь я такой дурак. Тогда я взял своё оружие и решил выстрелить, чтобы выбросить её из воды.

— Моя дорогая Маргарет, — сказал я, — Аристотель утверждает, что у каждого произведения искусства есть начало, середина и конец. Началом нашей истории стало поймание большого джека, серединой — битва в «Красном быке», а концом — твой поцелуй. Видишь, дорогая, я точно сделал то, что, по словам Аристотеля, я должен был сделать.

— Какой ещё Аристотель! Что он может знать о нас? — Именно тогда она фыркнула, не в переносном смысле, а буквально. То есть она подняла нос, делая вид, что смотрит на меня, и громко… ну, фыркнула. Других слов для этого нет. Затем она торжествующе воскликнула: — Какой смысл рассказывать нашу историю, не упоминая ни слова о самых важных людях в ней?

На этот вопрос я не ответил. Я проиграл. Если бы Аристотель был на моём месте, он тоже проиграл бы. Если бы мы были в городе, я бы убежал.

Я пошла к мистеру Джонсону и попросила его помочь мне, но я уверена, что он был бы так же бессилен, как и я. Ответа не последовало, поэтому я просто играла с её прекрасными волосами, пока они полностью не рассыпались по полу.

Черт возьми, Аристотель! Я должна делать то, что приказывает Маргарет.

Полковник и мистер Фрик находились в доме, когда в тот знаменательный канун Рождества я с гордостью привела туда свою Маргарет.

— Сэр, — сказала я первому из них, прежде чем он успел отпустить мою руку после крепкого рукопожатия, — я очень люблю Маргарет, и она любит меня. Можем ли мы пожениться?

— Ах ты, мальчишка! Что скажешь на это, Джон? — спросил он.

— Нет ничего более важного для меня, — ответил великий лондонский торговец, в свою очередь протягивая мне руку.

— И для меня тоже, так что всё решено, — воскликнул полковник, доставая свой табакерку, пока я вела Маргарет к матери.

Мы провели счастливое Рождество как влюбленные, а в Новый год поженились у священника.

Джек и Кейт поженились весной; к тому времени он снова стал таким же здоровым и сильным, как раньше. Годами я боялась, что его серьезная травма может оставить постоянную слабость, но, к счастью, мои опасения были безосновательны. Джек, устав от военной службы, по совету мистера Фрика занялся бизнесом. Он проявил всю проницательность своего отца, сохранив при этом свою юношескую обаятельность. Теперь он правая рука мистера Фрика в крупной лондонской фирме «Фрик и Добсон». Кейт по-прежнему остается такой же: страстной, активной, трезвомыслящей и любящей, и счастливой матерью трех девочек и одного мальчика. Джек и я — как братья-близнецы.

Летом после нашей свадьбы мы с Маргарет снова отправились в путешествие. Мы навестили Черри-Чикс и позаботились о том, чтобы у Сима была не только хорошая жена, но и собственный бизнес, который помог бы ей прокормиться. Мы нашли милую Нэнс Лоузли и в конце концов наполнили её коробку гинеями.

Она ушла в слезах, но счастливая. Мы вместе встали на колени у простой могилы на католическом кладбище в Лике, а на вершине Шэпа стояли, с слезами на глазах, рядом с большим камнем, обозначавшим место покоя Дональда и его вождя.

Я действительно стал членом парламента, как и говорил мистер Фейнуил, и я ярый сторонник мистера Питта. Часть каждого года мы проводим в Лондоне, где маркиз — наш великий друг. В конце концов он женился на той набобше, и она так сильно его любила, что посвятила себя его исправлению. Он клянется, что она лучшая женщина в Англии, с таким же умом, как у мистера Фрика. Она также хорошо подходит на роль маркизы, ведь у неё всегда был здравый рассудок, и она обладает достоинством.

Но большую часть времени мы проводим в Хэньярдсе, который я превратил в прекрасный дом благодаря тщательным изменениям. Мистер Джо Брэггс и миссис Джейн Брэггс — наши преданные, отзывчивые слуги и друзья; они счастливы, как дети. У них теперь довольно большая семья.

Сегодня мы снова все вместе, чтобы долго побыть в Хэньярдсе. С нами архидиакон Личфилда, бывший наш любимый священник; он прост, отеческий и такой же учёный, как и прежде. Когда я поднимаю голову от работы, я вижу его седые волосы. Он загорает в саду и разговаривает с матерью; та время от времени смотрит на дорогу, ведь Кейт и Джек возвращаются из Стаффорда со своими детьми.

Все эти имена мне знакомы, но следует записать это, прежде чем я снова вернусь к занятиям Маргарет с Аристотелем. Ведь пока я занимался её волосами, кто же появился на горизонте, идя через сад от реки? Это были полковник и мистер Фрик. Они остановились, чтобы присоединиться к матери и архидиакону в их беседе, а мы, глядя на них, были горды и счастливы от осознания их любви к нам.

Затем снаружи послышался громкий шум, бормотание и взволнованные крики. Маргарет оставила дверь моего кабинета открытой, и ворвались самые важные персонажи нашей истории. У них была такая захватывающая история, что они не могли говорить связно; они болтали один за другим или вместе, рассказывая нам обо всём.

Это сделал Оливер. С гордостью, от которой у него даже перехватило дыхание, он показал рыбку длиной около четырнадцати дюймов, которую только что поймал. Говорят, что он снова стал похож на своего отца. В любом случае, он будет ловить рыбу утром, днём и ночью, если ему удастся уговорить кого-нибудь из нас, старших, пойти с ним, чтобы присмотреть за ним.

Он стоял там, держа рыбку на расстоянии вытянутой руки, и подробно рассказывал матери, как ему это удалось. Я не претендую на беспристрастие, но лучшего мальчика, чем мой, не найти. Он бросает рыбку на пол и бежит в объятия матери, чтобы получить поцелуй и похвалу.

Я тоже занят — так занят, как только могу быть. На моих коленях сидит самое дорогое существо на всей земле Божьей — моя другая Маргарет; она обнимает меня за шею, а её великолепные волосы пшеничного цвета щекочут моё лицо. Если вы хотите увидеть меня в состоянии крайней гордости и счастья, вам нужно увидеть меня рядом с ней, когда мы гуляем по парку или вдоль Грин-Гейт в Стаффорде; все смотрят на неё из-за её безупречной детской красоты.

«Я помогла ему поймать её, папа», — говорит она, поднимая лицо для поцелуя.

Так история повторяется: сразу же решено, что рыбку Нолла должен положить мастер Уоткот в ту же коробку, что и рыбку отца, чтобы все знали, что он такой же хороший рыбак, как его отец. Джо должен немедленно отправить её в Стаффорд, и оба с нетерпением спешат отнести её туда, оставляя нас вдвоём.

К своей очаровательной красоте девушки Маргарет добавила спокойную красоту материнства. Это всё изменения, которые я вижу в ней, когда обнимаю её и притягиваю к себе.

Когда она смогла говорить, она счастливо сказала: «Молодец, рыбак!»

*** КОНЕЦ ЭЛЕКТРОННОЙ КНИГИ ПРОЕКТА ГУТЕНБЕРГ «ПОДРОЗДЕЛЬНИК-ПОИСКАТЕЛЬ» ***

Обновленные издания заменят предыдущие — старые издания будут переименованы.

Создание произведений на основе печатных версий, не защищенных законом США об авторском праве, означает, что никто не владеет авторскими правами на эти произведения в Соединенных Штатах, поэтому Фонд (и вы!) можете копировать и распространять их в США без разрешения и без уплаты роялти за авторские права. Для копирования и распространения электронных произведений Project Gutenberg™ действуют особые правила, изложенные в разделе «Общие условия использования» данной лицензии, чтобы защитить концепцию и торговую марку PROJECT GUTENBERG™. Project Gutenberg является зарегистрированной торговой маркой, и ее нельзя использовать, если вы берете плату за электронную книгу, за исключением случаев соблюдения условий лицензии на торговую марку, включая уплату роялти за использование торговой марки Project Gutenberg. Если вы не берете никакой платы за копии этой электронной книги, соблюдение лицензии на торговую марку очень просто. Вы можете использовать эту электронную книгу практически в любых целях, таких как создание производных работ, отчетов, выступлений и исследований. Электронные книги Project Gutenberg можно модифицировать, печатать и раздавать — в Соединенных Штатах с электронными книгами, не защищенными законом США об авторском праве, можно делать практически все. Перераспространение подлежит условиям лицензии на торговую марку, особенно в коммерческих целях.

НАЧАЛО: ПОЛНАЯ ЛИЦЕНЗИЯ

ПОЛНАЯ ЛИЦЕНЗИЯ ПРОЕКТА ГУТЕНБЕРГ™
Пожалуйста, прочитайте её перед тем, как распространять или использовать этот материал.

Для защиты цели Проекта Гутенберг™, заключающейся в содействии свободному распространению электронных произведений, путем использования или распространения данного произведения (или любого другого произведения, связанного каким-либо образом с названием «Проект Гутенберг»), вы соглашаетесь соблюдать все условия Полной лицензии Проекта Гутенберг, доступной вместе с этим файлом или онлайн по адресу www.gutenberg.org/license.

Раздел 1. Общие условия использования и перераспространения электронных произведений Проекта Гутенберг

1.A. Читая или используя любую часть электронного произведения Проекта Гутенберг, вы подтверждаете, что ознакомились, поняли, согласились и приняли все условия настоящей лицензии, а также условия соглашения об интеллектуальной собственности (торговые марки/авторские права). Если вы не согласны соблюдать все условия настоящего соглашения, вы должны прекратить использование и вернуть или уничтожить все копии электронных произведений Проекта Гутенберг, находящиеся у вас. Если вы заплатили сумму за получение копии или доступа к электронному произведению Проекта Гутенберг и не согласны быть связанными условиями настоящего соглашения, вы можете получить возмещение от лица или организации, которой выплатили сумму, как указано в пункте 1.E.8.

1.B. «Проект Гутенберг» является зарегистрированной торговой маркой. Её можно использовать только в отношении электронных произведений или в связи с ними лицами, согласными соблюдать условия настоящего соглашения. Существует несколько действий, которые вы можете совершать с большинством электронных произведений Проекта Гутенберг даже без соблюдения всех условий настоящего соглашения. См. пункт 1.C ниже. Множество действий вы можете совершать с электронными произведениями Проекта Гутенберг, если будете соблюдать условия настоящего соглашения и способствовать сохранению свободного доступа к ним в будущем. См. пункт 1.E ниже.

1.C. Фонд литературного архива Проекта Гутенберг («Фонд» или PGLAF) владеет авторскими правами на сборник электронных произведений Проекта Гутенберг. Почти все отдельные произведения в этом сборнике находятся в общественном достоянии в Соединённых Штатах. Если отдельное произведение не защищено законом об авторских правах в Соединённых Штатах, и вы…

Мы находимся в Соединенных Штатах, поэтому не претендуем на право мешать вам копировать, распространять, исполнять, отображать или создавать произведения, основанные на данном произведении, при условии удаления всех упоминаний Project Gutenberg. Конечно, мы надеемся, что вы будете поддерживать миссию Project Gutenberg, направленную на обеспечение свободного доступа к электронным произведениям, путем бесплатного распространения произведений Project Gutenberg в соответствии с условиями настоящего соглашения, чтобы имя Project Gutenberg оставалось связанным с этими произведениями. Вы можете легко соблюдать условия настоящего соглашения, сохраняя произведение в том же формате вместе с прилагаемой полной лицензией Project Gutenberg при его бесплатном распространении среди других людей.

1.D. Законы об авторском праве в стране, где вы находитесь, также регулируют то, что вы можете делать с этим произведением. Законы об авторском праве в большинстве стран постоянно меняются. Если вы находитесь за пределами Соединенных Штатов, прежде чем загружать, копировать, отображать, исполнять, распространять или создавать произведения, основанные на этом произведении или любом другом произведении Project Gutenberg, проверьте законы вашей страны наряду с условиями настоящего соглашения. Фонд не дает никаких гарантий относительно статуса авторских прав на какое-либо произведение в странах, отличных от Соединенных Штатов.

1.E. Если вы не удалили все упоминания Project Gutenberg:

1.E.1. Каждый раз, когда копия произведения Project Gutenberg (любого произведения, на котором указано «Project Gutenberg» или с которым связано это название), получает доступ, отображается, исполняется, просматривается, копируется или распространяется, необходимо четко указывать следующее предложение с активными ссылками или другими способами непосредственного доступа к полной лицензии Project Gutenberg:

Эта электронная книга предназначена для использования любым человеком в любой точке Соединенных Штатов и большинства других стран мира бесплатно и практически без каких-либо ограничений. Вы можете копировать ее, передавать другим или использовать заново в соответствии с условиями лицензии Project Gutenberg™, прилагаемой к этой электронной книге или доступной онлайн по адресу www.gutenberg.org. Если вы находитесь не в Соединенных Штатах, вам необходимо проверить законы страны, где вы находитесь, перед использованием этой электронной книги.

1.E.2. Если отдельное электронное произведение Project Gutenberg создано на основе текстов, не защищенных законом США об авторском праве (в нем отсутствует уведомление о том, что оно опубликовано с разрешения владельца авторских прав), то такое произведение можно копировать и распространять среди любых лиц в Соединенных Штатах без уплаты каких-либо сборов или платежей. Если вы перераспространяете произведение или предоставляете к нему доступ с указанием фразы «Project Gutenberg», связанной с произведением или присутствующей на нем, вы должны соблюдать требования пунктов 1.E.1–1.E.7 или получить разрешение на использование произведения и торговой марки Project Gutenberg, как это указано в пунктах 1.E.8 или 1.E.9.

1.E.3. Если отдельное электронное произведение Project Gutenberg опубликовано с разрешения владельца авторских прав, то его использование и распространение должны соответствовать как требованиям пунктов 1.E.1–1.E.7, так и любым дополнительным условиям, установленным владельцем авторских прав. Дополнительные условия будут приведены в лицензии Project Gutenberg для всех произведений, опубликованных с разрешения владельца авторских прав; эта лицензия находится в начале данного произведения.

1.E.4. Не следует отделять или удалять полные условия лицензии Project Gutenberg из этого произведения, а также из любых файлов, содержащих часть этого произведения или любое другое произведение, связанное с Project Gutenberg.

1.E.5. Не следует копировать, отображать, исполнять, распространять или перераспространять это электронное произведение или любую его часть без явного указания фразы, приведенной в пункте 1.E.1, с активными ссылками или возможностью непосредственного доступа к полным условиям лицензии Project Gutenberg.

1.E.6. Вы можете преобразовывать это произведение и распространять его в любой двоичной, сжатой, форматированной, некоммерческой или коммерческой форме, включая любые форматы для обработки текста или гипертекста. Однако, если вы предоставляете доступ к копиям произведения Project Gutenberg или распространяете их в формате, отличном от формата «Plain Vanilla ASCII» или другого формата, используемого в официальной версии, размещенной на официальном сайте Project Gutenberg (www.gutenberg.org), вы должны, без каких-либо дополнительных затрат для пользователя, предоставить копию произведения в его первоначальном формате «Plain Vanilla ASCII» или в другом формате, а также способ экспорта копии или получения копии по запросу. Любой альтернативный формат должен включать полные условия лицензии Project Gutenberg, как это указано в пункте 1.E.1.

1.E.7. Не взимайте плату за доступ к произведениям Project Gutenberg, их просмотр, отображение, исполнение, копирование или распространение, если только вы не соблюдаете положения пунктов 1.E.8 или 1.E.9.

1.E.8. Вы можете взимать разумную плату за копии электронных произведений Project Gutenberg, предоставление к ним доступа или их распространение при условии, что:

• Вы уплачиваете роялти в размере 20% от валовой прибыли, полученной от использования произведений Project Gutenberg, рассчитываемой с использованием того же метода, который вы используете для расчета налогов. Эта сумма подлежит уплате владельцу торговой марки Project Gutenberg, однако он согласился передавать эти роялти Фонду литературного архива Project Gutenberg в соответствии с данным пунктом. Уплата роялти должна осуществляться в течение 60 дней после каждой даты подготовки (или законодательно предусмотренной подготовки) вашей периодической налоговой декларации. Уплаченные суммы должны быть четко обозначены как таковые и отправлены Фонду литературного архива Project Gutenberg по адресу, указанному в разделе 4 «Информация о пожертвованиях в Фонд литературного архива Project Gutenberg».

• Вы полностью возвращаете любые деньги, уплаченные пользователем, который письменно (или по электронной почте) уведомляет вас в течение 30 дней с момента получения произведения о том, что он не согласен с условиями лицензии Project Gutenberg™. Вы должны потребовать от такого пользователя вернуть или уничтожить все копии произведений, находящиеся у него в физической форме, а также прекратить любое использование и доступ к другим копиям произведений Project Gutenberg™.

• Вы полностью возвращаете любые деньги, уплаченные за произведение или заменяющую его копию, если в течение 90 дней с момента получения произведения у вас обнаруживается дефект в электронном варианте произведения и вы сообщаете об этом.

• Вы соблюдаете все остальные условия настоящего соглашения, касающиеся бесплатного распространения произведений Project Gutenberg™.

1.E.9. Если вы хотите взимать плату или распространять электронные произведения Project Gutenberg™ или группу произведений на условиях, отличных от тех, которые указаны в настоящем соглашении, вы должны получить письменное разрешение от Фонда литературного архива Project Gutenberg, управляющего проектом.

Торговая марка Gutenberg™. Для связи обратитесь в Фонд в соответствии с положениями раздела 3 ниже.

1.F.

1.F.1. Волонтеры и сотрудники проекта Gutenberg прилагают значительные усилия для выявления, изучения авторских прав, транскрибирования и корректировки произведений, не защищенных законодательством США об авторских правах, с целью создания коллекции Project Gutenberg™. Несмотря на эти усилия, электронные произведения Project Gutenberg™ и носители, на которых они могут храниться, могут содержать «недостатки», такие как, но не ограничиваясь этим, неполные, неточные или поврежденные данные, ошибки в транскрипции, нарушение авторских прав или других прав интеллектуальной собственности, поврежденный диск или другой носитель, компьютерный вирус или компьютерные коды, которые портят данные или делают их недоступными для чтения на вашем оборудовании.

1.F.2. ОГРАНИЧЕННАЯ ГАРАНТИЯ, ОТКАЗ ОТ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ЗА УЩЕРБ – За исключением «права на замену или возврат средств», описанного в пункте 1.F.3, Фонд литературного архива Project Gutenberg, владелец торговой марки Project Gutenberg™, а также любые другие стороны, распространяющие электронные произведения Project Gutenberg™ в соответствии с настоящим соглашением, отказываются от любой ответственности перед вами за ущерб, расходы и издержки, включая судебные издержки. Вы соглашаетесь с тем, что у вас нет средств правовой защиты в случае халатности, строгой ответственности, нарушения гарантий или нарушения контракта, за исключением тех, которые предусмотрены в пункте 1.F.3. Вы соглашаетесь с тем, что Фонд, владелец торговой марки и любые дистрибьюторы в соответствии с настоящим соглашением не будут нести перед вами ответственности за фактический, прямой, косвенный, последственный, казнительный или случайный ущерб, даже если вы уведомите их о возможности такого ущерба.

1.F.3. ОГРАНИЧЕННОЕ ПРАВО НА ЗАМЕНУ ИЛИ ВОЗВРАТ СРЕДСТВ – Если вы обнаружите недостаток в этом электронном произведении в течение 90 дней с момента его получения, вы можете получить возврат уплаченных средств (если таковые были) путем отправки письменного объяснения лицу, от которого вы получили произведение. Если произведение было получено на физическом носителе, вы должны вернуть его вместе с письменным объяснением. Лицо или организация, предоставившие вам поврежденное произведение, могут предложить заменить его на новую копию вместо возврата средств. Если произведение было получено в электронном виде, лицо или организация, предоставившие его…

Вы можете решить получить вторую возможность получить работу в электронном формате вместо возврата средств. Если вторая копия также будет иметь дефекты, вы можете потребовать возврата средств в письменной форме, без дальнейших возможностей для устранения проблемы.

1.F.4. За исключением ограниченного права на замену или возврат средств, указанного в пункте 1.F.3, данная работа предоставляется вам «КАК ЕСТЬ», БЕЗ ЛЮБЫХ ДРУГИХ ГАРАНТИЙ ЛЮБОГО ВИДА, ПРЯМЫХ ИЛИ КАЖДЫХ, ВКЛЮЧАЯ, НО НЕ ОГРАНИЧИВАЯСЬ, ГАРАНТИЯМИ ПРИГОДНОСТИ ДЛЯ КОНКРЕТНЫХ ЦЕЛЕЙ.

1.F.5. В некоторых штатах не разрешается отказ от определенных косвенных гарантий или исключение/ограничение определенных видов убытков. Если какой-либо отказ или ограничение, указанные в настоящем соглашении, нарушают законы штата, применимые к данному соглашению, то соглашение должно толковаться таким образом, чтобы были учтены максимальные отказы или ограничения, разрешенные законодательством соответствующего штата. Недействительность или невыполнимость любого положения настоящего соглашения не лишает силы остальные положения.

1.F.6. ОБЕСПЕЧЕНИЕ ОТВЕТСТВЕННОСТИ – Вы соглашаетесь защищать Фонд, владельца товарного знака, любых агентов или сотрудников Фонда, всех, кто предоставляет копии электронных работ Project Gutenberg™ в соответствии с настоящим соглашением, а также всех волонтеров, участвующих в создании, продвижении и распространении электронных работ Project Gutenberg™, от любой ответственности, затрат и расходов, включая судебные издержки, которые возникают прямо или косвенно в результате действий, совершаемых вами или спровоцированных вами: (а) распространения этой или любой другой работы Project Gutenberg, (б) изменения, модификации, добавления или удаления элементов в любой работе Project Gutenberg, а также (в) любых дефектов, вызванных вами.

Раздел 2. Информация о миссии Project Gutenberg

Project Gutenberg – это синоним бесплатного распространения электронных работ в форматах, читаемых самыми разными компьютерами, включая устаревшие, старые, среднего возраста и новые компьютеры. Он существует благодаря…

Усилия сотен волонтеров и пожертвования людей из самых разных слоев общества.

Волонтеры и финансовая поддержка, обеспечивающая им необходимую помощь, имеют решающее значение для достижения целей проекта Gutenberg и для того, чтобы коллекция проекта оставалась свободно доступной для будущих поколений. В 2001 году был создан Фонд литературного архива Project Gutenberg с целью обеспечения безопасного и стабильного будущего проекта и будущих поколений. Чтобы узнать больше о Фонде литературного архива Project Gutenberg и о том, как ваше участие и пожертвования могут помочь, ознакомьтесь с разделами 3 и 4, а также с информационной страницей фонда на сайте www.gutenberg.org.

Раздел 3. Информация о Фонде литературного архива Project Gutenberg

Фонд литературного архива Project Gutenberg — это некоммерческая организация типа 501(c)(3), действующая в соответствии с законодательством штата Миссисипи и получившая статус освобожденной от уплаты налогов от Управления внутренних доходов. Номер идентификации фонда в федеральных налоговых системах — 64-6221541. Пожертвования в Фонд литературного архива Project Gutenberg могут быть вычтены из налогооблагаемой базы в полном объеме, предусмотренном федеральными законами США и законодательством вашего штата.

Адрес офиса фонда: 41 Watchung Plaza #516, Montclair NJ 07042, США; телефон: +1 (862) 621-9288. Ссылки на электронную почту и актуальную контактную информацию можно найти на веб-сайте фонда и на официальной странице www.gutenberg.org/contact.

Раздел 4. Информация о пожертвованиях в Фонд литературного архива Project Gutenberg

Проект Project Gutenberg™ зависит от широкой общественной поддержки и пожертвований для выполнения своей миссии по увеличению количества произведений, находящихся в общественном достоянии или лицензированных для свободного распространения в формате, пригодном для работы с компьютерами, доступном для самого широкого круга устройств.

включая устаревшее оборудование. Многие небольшие пожертвования (от 1 до 5000 долларов) имеют особое значение для сохранения статуса освобождения от уплаты налогов при работе с IRS.

Фонд стремится соблюдать законы, регулирующие деятельность благотворительных организаций и пожертвования во всех 50 штатах Соединенных Штатов. Требования к соблюдению этих законов неодинаковы, и для их выполнения требуется значительные усилия, много бумажной работы и оплаты различных сборов. Мы не просим о пожертвованиях в тех регионах, где у нас нет письменного подтверждения соответствия требованиям. Чтобы отправить пожертвование или узнать статус соответствия требованиям для конкретного штата, посетите сайт www.gutenberg.org/donate.

Хотя мы не можем и не просим о взносах из тех штатов, где не выполнили требования к проведению таких просьб, мы не знаем никаких запретов на принятие непросроченных пожертвований от доноров из таких штатов, которые обращаются к нам с предложениями о пожертвованиях.

Международные пожертвования принимаются с благодарностью, но мы не можем давать никаких разъяснений относительно налогового режима пожертвований, полученных из-за пределов Соединенных Штатов. Уже одни только законы США создают слишком большую нагрузку для нашего небольшого персонала.

Пожалуйста, ознакомьтесь с веб-страницами проекта Gutenberg, чтобы узнать актуальные способы и адреса для внесения пожертвований. Пожертвования принимаются и другими способами, включая чеки, онлайн-оплату и пожертвования через кредитные карты. Чтобы сделать пожертвование, посетите: www.gutenberg.org/donate.

Раздел 5. Общая информация о проекте Gutenberg — электронные произведения

Профессор Майкл С. Харт стал создателем концепции проекта Gutenberg — библиотеки электронных произведений, которые можно свободно делиться с кем угодно. В течение сорока лет он создавал и распространял электронные книги проекта Gutenberg, опираясь лишь на ограниченную сеть волонтеров.

Электронные книги проекта Gutenberg часто создаются на основе нескольких печатных изданий, все из которых подтверждаются как не защищенные авторским правом в США, если только…

Указание об авторских правах присутствует. Следовательно, мы не обязаны поддерживать электронные книги в полном соответствии с каким-либо конкретным печатным изданием.

Большинство людей начинают свой путь с нашего веб-сайта, на котором имеется основной поисковик произведений проекта: www.gutenberg.org.

На этом сайте представлена информация о проекте Gutenberg, включая инструкции по пожертвованиям в Фонд литературного архива проекта Gutenberg, способы помощи в создании новых электронных книг, а также возможность подписаться на нашу электронную рассылку, чтобы быть в курсе появления новых книг.