That Girl Montana Marah Ellis Ryan 64180 downloads.pdf

Электронная книга проекта Gutenberg «That Girl Montana»
Эта электронная книга предназначена для использования любыми людьми в любых местах Соединённых Штатов и в большинстве других стран мира бесплатно и практически без каких-либо ограничений. Вы можете копировать её, передавать другим или использовать снова в соответствии с условиями лицензии проекта Gutenberg, прилагаемой к этой электронной книге или доступной онлайн по адресу www.gutenberg.org. Если вы находитесь не в Соединённых Штатах, вам необходимо ознакомиться с законодательством страны, в которой вы находитесь, прежде чем использовать эту электронную книгу.

Название: That Girl Montana
Автор: Мара Эллис Райан
Дата выпуска: 9 декабря 2008 г. [Электронная книга № 27475]
Последнее обновление: 4 января 2021 г.
Язык: английский

Дополнительная информация и форматы: www.gutenberg.org/ebooks/27475

Благодарности: Создано Роджером Фрэнком и командой онлайн-корректоров по адресу https://www.pgdp.net

*** Начало электронной книги проекта Gutenberg «That Girl Montana» ***

Автор: Мара Эллис Райан
Авторские произведения: «Рассказано в холмах», «Жена-рабыня», «Цветок Франции» и др.

Нью-Йорк: издательство Grosset & Dunlap Publishers

Сделано в Соединенных Штатах Америки

Авторское право, 1901, принадлежит компании Rand. McNally & Company.

«Та девушка из Монтаны».

ПРОЛОГ.

— Та девушка — убийца мужчины… Ли Холли! Та милая маленькая девочка? Не может быть! Я в это не верю.
— Я не говорил, что она его убила; я сказал, что она подозревается. И хотя её оправдали, смерть этого предателя добавляет ещё одну загадку к тайнам нашего нового Запада. Но я думаю, что одно лишь подозрение в её виновности даёт ей право на медаль или какое-нибудь почётное признание.
Разговаривавшиеми были двое мужчин в полном охотничьем обмундировании. То, что они были чужаками на Северо-Западе, свидетельствовало о их большом интересе ко всем особенностям местной природы и местного населения. Среди последних было множество разнообразных народов: северные краснокожие в ярких одеялах, а также женщины, продававшие бисерные изделия и загорелую кожу. Отличным рынком для этих товаров было место, где река Кутенай пересекается с железной дорогой, ведущей от озёр к Тихому океану. Дорога проходит так близко к нашей северной границе, что её называют «Великой Северной», и действительно, земли, которые она охватывает, отличаются своей дикостью и красотой.
Двое мужчин, взяв с собой трофеи — рога лосей и лапы бобров, в своём потрёпанном охотничьем обмундировании и с видом радости от успешной охоты, спустились в небольшую станцию, бросив последний взгляд на далёкие охотничьи угодья. Ожидая поезд, направляющийся на восток, они проводили время, торгуясь с индейцами-изготовителями мокасин; у них они купили стрелы и ярко раскрашенные луки из осины, чтобы украсить ими стены своего дома в далёком городе.
В то время как они занимались этим, была замечена небольшая флотилия каноэ, плывущих по реке из тех дальних северных пустошей, в которые до тех пор проникали лишь искатели золота или случайные охотники; ведь о богатствах золота в тех высоких долинах ещё только шептали, и эти слухи ещё не дошли до всего мира.

Даже индейцы проснулись от своего сна и с большим интересом наблюдали за приближающимися каноэ. Когда из самого большого каноэ вышла молодая девушка — довольно примечательная на вид девушка, — высокий индейский лодочник, стоявший рядом с двумя странниками, произнес её имя. Индейцы кивнули головами, и имя передавалось от одного к другому — имя «Тана»; они произносили его тихо и мелодично. Один из странников, услышав это, быстро обратился к белому ранчеру, у которого в том месте реки была переправа, и спросил, не является ли это той самой девушкой, которая помогла найти новое золотое месторождение у Твин-Спрингс.

«Вероятно», — согласился ранчер. «Пришли слухи, что она должна прекратить работы и на некоторое время пойти в школу. Мистер Хейдон, представитель компании, которая будет разрабатывать шахту, прислал сообщение, что сегодня отсюда по дороге на восток отправляется специальная группа; так что, думаю, она одна из них. Не так давно она чуть не попала в состав специальной группы, направлявшейся в Нью-Джерсалим. Думаю, вы слышали, как на прошлой неделе Ли Холли — сильнейший человек на всем протяжении реки Колумбия — был убит ею».

«Мы слышали, что её оправдали», — сказал странник.

«Да, она действительно оправдана — благодаря алиби, подтверждённому Дэном Овертоном. Вы, наверное, не знаете Дэна? Самый честный человек, которого только можно встретить! К тому же ему больше не нужно копать гравий, ведь у него есть третья доля в том золотом месторождении у Твин-Спрингс, и доход от него огромен. Говорят, что девушка продала свою долю за двести тысяч. Похоже, она совсем не расстроена из-за этого».

И действительно, она не выглядела расстроенной. Она шла между двумя мужчинами — один из них был невысоким, довольно пышным стариком, который немного походил на неё, и она относилась к нему довольно холодно.

«Конечно, я не устала», — сказала она сильным, мелодичным голосом. «Меня везли на подушках всё время, так как же я могу устать? Я уже путешествовала одна на каноэ по более длинному маршруту, чем тот, по которому мы плыли, и думаю, что когда-нибудь снова это сделаю. Макс, есть одна вещь, которую я очень хочу в этом мире; это отправить мистера Хейдона в такую поездку, где мы не сможем поесть, пока не убьём и не приготовим ужин. Он ничего не понимает в настоящем комфорте; ему нужно слишком много подушек».

Мужчина, которого она назвала Максом, склонил голову и что-то прошептал ей, от чего её лицо слегка покраснело, а между бровями появилась маленькая морщинка.

Прямые, красивые брови.
— Я же говорила тебе не говорить таких милых слов только потому, что ты думаешь, будто девушкам это нравится. Мне — нет. Возможно, понравится, когда я стану более цивилизованной; но мистер Хейдон считает, что до этого ещё далеко, не так ли? — Морщинка исчезла, сменившись задумчивой улыбкой, когда она посмотрела на очень красивое лицо юноши.

— Я тоже так думаю, — согласился он. — У меня сильное желание, особенно когда ты меня игнорируешь, стать тем человеком, который поведёт тебя в такое путешествие в одиночку. Я тоже это сделаю когда-нибудь.

— Возможно, — согласилась она. — Но мне уже сейчас тебя жаль.
Она казалась очаровательным образцом девичества: стояла там хрупкая, смуглая девушка в простом фланелевом костюме цвета её золотисто-коричневых коротких кудрей. В её коричневой тканевой шляпке сверкали перья красной птицы — перья и губы были единственными яркими цветами на её лице; ведь для такой молодой девушки её лицо было необычайно бледным. Кремовая кожа напоминала бледный цветок, но не хрупкий; а глаза — полные, винно-коричневые — смело смотрели на мир.
Но, несмотря на смелость её взгляда, это было не радостное лицо, какое хотелось бы видеть у семнадцатилетней девушки. Небольшая циничная складка на красных губах, немного презрительный взгляд из этих коричневых глаз показывали, что она оценивает людей по своим меркам и что у неё нет той наивной доверчивости к человеческой природе, которая должна быть присуща молодым девушкам. Её выражение лица указывало на независимость, словно заимствованную у дикой красоты северных холмов.
Её взгляд легко скользнул по двум незнакомцам и их добыче от охоты, по беззаботному перевозчику и нескольким людям с ранчо и из хижин. Последние собрались здесь, чтобы посмотреть на поезд и его пассажиров, проезжающих мимо; ведь шпалы, на которых лежали железные рельсы, были всё ещё из зелёного дерева, а железные транспортные машины были новинкой в этих землях далёкого Севера и всё ещё казались чем-то необычным.
Её взгляд равнодушно скользнул по лицам белых мужчин. Она, казалось, не проявляла особого интереса к цивилизованным мужчинам, даже если они были одеты в более изысканную одежду, чем обычно в тех краях; и, бросив на них холодный взгляд, она...

Она прошла прямо мимо них и обратилась к высокому индейцу, который первым назвал её имя перед остальными. Его лицо озарилось, когда она заговорила с ним; однако их голоса были тихими, как это обычно бывает у индейцев в разговорах — тихими и мягко модулированными; девушка не засмеялась в лицо этому коренному жителю, как это сделала, когда с ней говорил красивый молодой белый человек мягким тоном. Оба спортсмена с ещё большим вниманием стали следить за ней, поняв, что она обращается к индейцу на его родном языке. Множество жестов её стройных коричневых рук помогали ей в разговоре, и, глядя на её лицо, один из спортсменов произнёс импульсивный восклицание в начале этой истории. Казалось невероятным, что она могла совершить тот поступок, с которым связано её имя и о котором в долине Кутенай много говорили в течение прошедшей недели. То, что это стало основной темой обсуждений в сообществе, объяснялось отчасти личностью девушки, а отчасти тем, что убитый был одним из самых известных преступников во всей этой дикой местности, простирающейся на север и запад в Британскую Колумбию. Глядя на открытое лицо девушки и слушая её музыкальные, уверенные интонации, мужчина имел веские основания считать, что она невиновна. «Это одна из самых интересных девушек её возраста, которых я когда-либо видел», — решил он. «Девушки такого возраста обычно лишены характера. У неё он есть; это сразу бросается в глаза, даже если она ни слова с ним не скажет. Жаль, что она уделяет столько внимания этому огромному краснокожему, сколько и ему». «Это же настоящий случай, не так ли?» — спросил его друг. «Ты, наверное, захочешь использовать её в качестве центрального персонажа своего следующего романа; но сделать из неё классическую героиню нельзя — ведь должна была быть какая-то причина для подозрений в том, что она помогла ему „пересечь границу“, как здесь говорят. В том, что его нашли мёртвым в её хижине, должно было быть что-то социально и морально неправильное. Нет, Харви; лучше напиши о бездействующем, безобидном краснокожем на его родной земле и позволь этой выдающейся молодой леди наслаждаться своими тысячами в скромном счастье — если только призраки ей это позволят». «Чепуха!» — сказал другой мужчина с некоторым нетерпением. «Ты слишком быстро делаешь вывод, что там, где есть подозрения, обязательно должна быть ошибка».

Но вы заложили в мою голову идею для рассказа. Если мне когда-нибудь удастся узнать всю историю этого дела, я воспользуюсь ею, и я также не боюсь того, что моя красавица окажется виновной.

«Я с того момента, как узнали, кто она, понимал, что ваша впечатлительная натура станет жертвой, но нельзя писать историю только о ней; вам понадобится герой и ещё один-два персонажа. Думаю, что тот очень красивый молодой человек с изысканным видом подойдёт вам на роль героя. Он действительно выглядит довольно любовным, когда обращается к вашей девушке с этой историей. Вы свяжете их вместе?»

«Я сообщу вам через год», — ответил человек по имени Харви.

«Но сейчас я собираюсь выразить уважение этому хорошо питающемуся пожилому джентльмену. Похоже, он является хранителем порядка на этом мероприятии. За тридцать дней охоты в этих горах у меня сложилась привычка следить за всем, и я собираюсь следить за этой троицей в надежде разыскать романтическую историю».

Его друг наблюдал, как тот приближается к пожилому джентльмену, и явно сомневался в том, какое принятие его ждёт, ведь этот полный, процветающего вида человек, похоже, не был воспитан в той щедрой западной атмосфере, где человек считается братом, если он ведёт себя честно и говорит правду. Консерватизм отпечатался в глубоких уголках его маленького рта, на аккуратно выбритых губах и правильно подстриженных усах, которые придавали его толстому лицу ширину.

Но настоящий журналист во всём мире всегда немного дипломат. Он одерживал победы над многими консервативными вещами и мало кем пугается.

Когда Харви оказался лицом к лицу с моноклем, через который его холодно осматривали, это совсем его не смутило (разве что затруднило сохранять серьёзное выражение лица перед таким живым интересом индейцев к этой модной игрушке).

«Да, сэр — да, сэр; я Т. Дж. Хейдон из Филадельфии», — ответил он, глядя в стеклянную тарелку, — «но я вас не знаю, сэр».

«Я буду рад исправить это, если вы позволите», — мягко ответил другой, доставая визитку и предлагая её для просмотра. «Вы, без сомнения, знакомы с концерном, который я представляю, даже если моё имя вам ничего не говорит. Я уже месяц охочусь здесь с другом и собираюсь написать об ресурсах этого района. У меня есть письмо-поручение…»

ваш партнер, мистер Селдон, но он не пошёл вдоль реки до ваших заводов, хотя я много слышал о них и считаю их интересными». 8

«Да, действительно; очень интересные — очень интересные с точки зрения спортсмена или минералога», — согласился старший мужчина, крутя карту взволнованно и неуверенно. «Вы едете на Восток, мистер... мистер Харви? Да? Что ж, позвольте представить племянника мистера Селдона — он из Нью-Йорка, Макс Листер. Подождите минутку, я отведу его подальше от этих ужасных индейцев. Я так и не могу понять, что привлекает в них обычного туриста». Но когда он подошёл к Листеру, он не сказал ни слова о презираемых краснокожих; у него были более важные дела.

«Вот, Макс! Произошла крайне неприятная вещь», — поспешно сказал он. «Эти двое — журналисты, и один из них едет на Восток на нашем поезде. Что ещё хуже — этот знает людей, которых знаю я. Чёрт! Я бы предпочёл потерять тысячу долларов, чем встретиться с ними сейчас! И вы должны прийти и познакомиться с ними. Они здесь уже месяц и собираются писать о жизни и стране. Это значит, что у них достаточно времени, чтобы узнать всё о „Тане и той Холли“. Понимаете? Вам придётся хорошо к ним относиться — как можно лучше — использовать все возможные связи, даже если это будет стоить денег, и позаботиться о том, чтобы информация об этом не попала в восточные газеты. И, прежде всего, пока мы находимся в этом разложившемся уголке страны, вы должны не допустить, чтобы они заметили ту девушку, Монтану».

Молодой человек посмотрел на девушку и с сомнением улыбнулся.

«Я готов сделать для вас всё возможное», — сказал он; «но, уважаемый сэр, не дать людям заметить „Тану“ — это одно из тех дел, которые выходят за рамки моих возможностей. А если она сообщит об этом всем мужчинам, которые захотят её заметить, боюсь, ревность заставит меня поседеть рано. Но давайте, представьте мне вашего человека и не впадайте в панику из-за этой встречи. Мне повезло больше, чем вам, — я знаю больше представителей журналистской профессии, и мне известно, что они в целом джентльмены. Поэтому лучше не намекать им ни о каких денежных выгодах в обмен на молчание, если только вы не хотите быть жестоко разоблачены с помощью методов, доступных только чернилам для печати».

Старший мужчина нетерпеливо воскликнул, ведя своего молодого спутника к спортсменам, которые снова собрались вместе; и когда

Он добился того, чтобы все произошло, но его разум был сильно потрясен страхом перед двумя незнакомцами и Таной. Тана без всякого стыда продолжала делиться с тем высоким индейцем своими секретами, несмотря на то, что знала: это крайне раздражает её главного спутника. В целом этот вечер оказался очень трудным для мистера Т. Дж. Хейдона. Солнце уже сильно сместилось на запад, и тени под холмами у реки становились все длиннее. Яркие красные отблески падали на спокойную поверхность воды, а легкий прохладный ветерок дул из ущелий, указывая на то, что приближается конец лета. Казалось, девушка почувствовала красоту этого угасающего октябрьского дня: она отошла немного в сторону, собрала горсть алых листьев клена, посмотрела на них, затем на холмы и прекрасную долину, где красные и желтые цвета начинали заменять зеленые. Да, лето умирало… Будут ещё лета, но уже не такие. На лице девушки было видно глубокое чувство потери. В её глазах появились слезы, когда она смотрела на горы. Лето умирало; в её руках были краски осени, и она дрожала, хотя стояла на солнце. Когда она снова повернулась к группе, она встретилась взглядом с незнакомцем, с которым разговаривал Макс. Похоже, он с большим интересом наблюдал за ней; она прикрыла глаза рукой, чтобы слезы не выдали её чувств. «Я разговаривала с одним из родственников Аккоми», — сказала она мистеру Хейдону, когда тот спросил её. «У его маленького внука болезнь, и я хотела бы прислать ему что-нибудь. У меня в кармане недостаточно денег, поэтому прошу вас помочь мне». Взяв у неё немного денег из своего кошелька, он недовольно посмотрел на высокого индейца. «Он купит на эти деньги плохой виски», — проворчал он. «Нет, не купит», — возразила девушка. «Если обращаться с этими индейцами честно, можно им доверять. Но если им солгать или нарушить обещание — они отомстят, обманув вас, если смогут. Я не могу их винить. Но они не обманут меня, так что не волнуйтесь. Я уверена, что вещи дойдут до того мальчика целыми, как будто я сама их отнесу».

Она отдавала индейцу деньги и какие-то указания, когда слово, произнесенное одной из женщин, привлекло ее внимание к реке. Неподалеку, примерно в четверти мили отсюда, каноэ только что вышло из изгиба реки и скользило по воде с такой скоростью, будто летела ласточка. В нем был всего один человек, и он направлялся прямо к берегу.
«Видимо, какой-то шахтер спешит посмотреть, как проезжает поезд», — заметил мистер Хейдон; но девушка не ответила. Ее лицо стало еще бледнее, а руки нервно сжались друг с другом.
«Да», — сказал индеец рядом с ней и уверенно кивнул ей. Затем цвет вернулся на ее лицо, когда она встретилась с его добрым взглядом; выпрямившись немного, она равнодушно ушла.
Спокойный индеец совсем не показался обиженным; он просто положил деньги, которые она ему дала, в карман и с легкой улыбкой посмотрел ей вслед. Эта улыбка подчеркивались все глубже становящимися морщинами вокруг его черных глаз, а не изменениями в выражении губ.
Затем в воздухе раздался тихий гул; когда приглушенный свист невидимого поезда донесся до них со стороны запада, индейцы единогласно сосредоточили свое внимание на своих товарах, а белые люди — на своем багаже. Когда поезд замедлил ход, мистер Хейдон, едва дождавшись последнего оборота колес, энергично помог девушке подняться по ступенькам вагона, который находился ближе всего к ним.
«Зачем такая спешка?» — спросила она с легким нетерпением.
«Думаю, — быстро ответил он, — на этой станции остановка будет недолгой, и поскольку в этом вагоне есть несколько свободных мест, пожалуйста, займите одно из них, пока я не поговорю с кондуктором. Возможно, изменятся условия пребывания в наших купе. Пока это не решится, не могли бы вы остаться в этом вагоне?»
Она довольно равнодушно кивнула и огляделась в поисках Макса. Он собирал свои одежды и сумки, когда к нему подошел старший мужчина.
«Мы постараемся не ехать в Чикаго в том же вагоне, что и эти люди, если это возможно, Макс», — настаивал он; «мы подождем и посмотрим, в каком вагоне они забронировали места, а я найду для нас другой вагон. Простите, что не смог достать специальный вагон, как планировал изначально».

— Но посмотрите: это люди первого класса — стоит с ними познакомиться, — возразил Макс, но другой покачал головой.
— Присмотри за багажом, пока я поговорю с кондуктором. Тана в одном из вагонов — не знаю в котором. Мы найдём её, когда устроимся. Ну, не спорь. Время слишком дорогое.
А Тана! Она сидела довольно угрюмо, как ей и сказали, и один раз взглянула в сторону реки.
Каноэ причалило, и мужчина спрыгнул на берег. Быстрыми, решительными шагами он пересёк землю и направился к поезду. Она пыталась следить за ним взглядом, но он перешёл на другую сторону путей.
В вагоне царила довольно шумная компания — двое мужчин и две женщины. Одна из них, светловолосая, миниатюрная девушка, металась от одной стороны вагона к другой, делая замечания об индейцах, особенно восхищаясь бусиновым платьем одного мальчика, и приправляя свои слова множеством сленговых выражений.
— Эй, Чаб! Платье того мальчика было бы отличным нарядом для меня на том новом танце — знаешь, том новом. Ни один танцевальный вечер на корабле не обходится без индейского наряда. Ошеломи их на Востоке, где они не видели краснокожих. Ну, спой и скажи, не стало бы это хитом?
— Ах, Голди, хватит уже этих разговоров о моде, — прорычал мужчина по имени Чаб. — Если бы ты вложила чуть больше усилий в своё искусство, вместо того чтобы полагаться на наряды, ты бы их хорошенько поразила. Важны не планы, девочка — а работа.
Девушка с лёгким равнодушием приняла критику; её светлое, легкомысленное лицо исказилось лишь в гримасе, пока она подняла одну руку и заставила браслеты звенеть, словно готовясь играть на тамбурине.
— Лучше снова займись сигарами, дорогой Чабби. Тебе понадобится ещё полдюжины сигар, чтобы вернуться в своё обычное приятное настроение. Иди уже. Пока!
Другая женщина, по-видимому, считала их замечания очень остроумными, особенно когда Чаб действительно встал и направился к комнате для курения. Затем Голди вернулась к окну, откуда были видны индейцы. Квартет

Судя по их собственным откровенным словам, это была группа певцов и танцоров, которые гастролировали по Тихоокеанскому региону и теперь должны были выступать в некоторых заведениях на Востоке, которые они называли «надежными». Некоторые пассажиры вышли и покупали у индейцев мелкие сувениры в память о стране. Тана увидела среди них мистера Хейдона, который серьезно беседовал с кондуктором; она также увидела Макса — у него в руках было множество сумок, но он вдруг протянул другую руку с большой искренностью и поздоровался с человеком из каноэ. Он не был таким красивым, как Макс, но все равно привлекал внимание: высокий, с оливковой кожей и темными волосами. Его одежда не имела модного кроя, как у юноши, с которым он разговаривал. Но он носил свою куртку из оленьей кожи с такой грацией, что это свидетельствовало о его физической силе и независимости; когда он отодвигал свою серую шляпу с широкими полями от лица, становились видны его темные глаза с прямым взглядом. Это были серьезные, задумчивые глаза, которые у некоторых могли показаться даже мрачными. «У того парня потрясающая фигура», — заметила другая женщина из квартета. «Тот, что в сомбреро; он выглядит как картинка, не так ли, Чарли?» «Я не вижу его», — пожаловалась Голди. «Но, возможно, это один из ранчеро, которые живут поблизости». Затем она обернулась и бросила короткий взгляд на Тану. «Вы живете в этом регионе?» — спросила она. После намеренного, презрительного взгляда с ее взъерошенной головы на ее маленькие ножки Тана ответила: «Нет. А вы?» С этим кратким ответом она очень холодно отвернулась от той, кто пыталась получить информацию. Раздражение заставило кровь прилить к лицу этой маленькой женщины. Казалось, она собирается возразить, но тут подошел джентльмен, который только что занял купе и видел всё происходящее, и обратился к нашей героине: «Пока не придут ваши друзья, не хотите ли занять мое место?» — вежливо спросил он. «Я с радостью поменяюсь с вами местами или пойду поищу мистера Листера или мистера Хейдона, если вы этого хотите».

— Спасибо; я займу ваше место, — согласилась она. — Как мило с вашей стороны предложить его.
— Эй, ребята, я иду на улицу посмотреть это бесплатное шоу Дикого Запада, — обратилась актриса к своим спутникам. — Пойдёте со мной?
Но они отказались. Она одна добралась до платформы, когда, идя к вагону, увидела мужчину в сомбреро и отшатнулась с вздохом крайнего ужаса.
— О, боже! — пробормотала она, и вся краска и самоуверенность исчезли с её лица; она отступила так, чтобы он её не видел, и чуть не оказалась в объятиях мужчины по имени Харви, который уступил своё место другой девушке.
— Что случилось? — прямо спросил он.
Она лишь произнесла что-то неразборчивое, протиснулась мимо него к своему месту, там с поразительной скоростью надела шляпу, украшенную перьями, накинула на себя плащ и сжалась в углу, превратившись в кучку одежды и перьев. Любой мог пройти по проходу, даже не заметив её светлых волос.
Тана и незнакомец обменялись взглядами полного изумления перед этими молниеносными изменениями прямо у них на глазах.
В этот момент рядом с Таной раздался стук в окно; оглянувшись, она увидела тёмные глаза мужчины в сомбреро, доброжелательно смотревшие на неё.
Люди снова садились в поезд — времени было так мало! И как же можно говорить сквозь двойное стекло? Пальцы совсем не годились для того, чтобы закрыть окно, и она обратила к помощливому незнакомцу своё бледное, умоляющее лицо.
— Не могли бы вы… о, пожалуйста? — спросила она, запыхавшись. — Спасибо, я вам очень благодарна.
Затем окно было поднято, и она протянула руку мужчине, который теперь был без шляпы и выглядел так, будто в его руках находится весь мир, когда он просто сжимал пальцы Таны.
— О, это вы, да? — спросила она, пытаясь говорить небрежно. — Я думала, вы забыли попрощаться со мной.

— Ты должна была знать лучше, — возразил он. — Ты знала… теперь ты понимаешь, что это произошло не потому, что я забыл.
Он мрачно посмотрел на неё из-под темных бровей и заметил, как на её щеках и шее появился румянец — очаровательный румянец. Она отдернула свою руку от его руки; она лежала на подоконнике — тонкая коричневая рука с странным кольцом на одном пальце; на кольце были две крошечные змейки, чьи драгоценные головки составляли центральную деталь украшения.

— Ты говорила, что больше не будешь носить его. Если это действительно «худу», как ты думала, почему бы просто не выбросить его? — спросил он.
— О, я передумала. Мне нужно носить его, чтобы напоминание о чем-то… о чем-то важном, как и положено «худу», — сказала она с странной, горькой улыбкой.
— Верни его мне, Тана, — умолял он. — Я… Нет, Макс найдет для тебя что-то гораздо красивее. И слушай, девушка: ты уезжаешь. Никогда не возвращайся. Забудь обо всем здесь, кроме денег, которые будут твоими. Понимаешь меня? Забудь все, что я тебе говорил… У меня не было права этого говорить; наверное, я был пьян. Я солгал.
— О, ты солгал, да? — цинично спросила она. Её руки были сжаты так крепко, что кольцо, должно быть, причиняло ей боль. Он заметил это и, не сводя глаз с её руки, настойчиво продолжил:
— Да. Видишь, малышка, я хотел признаться перед тем, как ты уедешь, чтобы ты не тратила время на сожаления о людях здесь. Несправедливо было с моей стороны беспокоить тебя. И… я солгал. Я пришел, чтобы сказать об этом.
— Тебе не стоило беспокоиться, — коротко ответила она. — Но, похоже, ты умеешь лгать. Я бы никогда в это не поверила, если бы не услышала от тебя самого. Но, видимо, я все же отдам тебе кольцо. Возможно, тебе понадобится отдать его кому-то другому… может быть, своей жене.
Зазвонил колокол, и колеса начали медленно вращаться. Она сняла кольцо с пальца и чуть не бросила его ему.
— Тана! — в его голосе и взгляде звучала отчаянная мольба. — Малышка… прощай!

Но она отвернула голову. Однако её рука протянулась, и пучок осенних листьев опустился у его ног, там, где лежало кольцо. Затем через долину пронесся гул проезжающего поезда, и девушка обернулась — к ней приближались Макс, мистер Хейдон и слуга, чтобы отвести её в вагон попереди. Лицо мистера Хейдона выражало крайнее разочарование при виде того, как мистер Гарви закрывает окно и явно заботится о комфорте Таны.

— Значит, Дэн всё-таки спустился, чтобы проводить тебя, Тана? — заметил Макс, ведя её по проходу. — Дорогой старик! Я так старался уговорить его приехать на Восток позже, но это было бесполезно. Он принёс тебе цветы — дикие, прекрасные цветы. Кажется, он редко что-то говорил, Тана, но у меня есть предчувствие, что в твоей жизни не будет лучшего друга, чем этот старый Дэн.

Мистер Гарви смотрел, как они уходят, и слегка улыбнулся, видя явное раздражение мистера Хейдона. Он также посмотрел на девушку с светлыми волосами, сидевшую в углу, и заметил её странный, злобный взгляд, которым она следила за Таной. Потом он засмеялся, вспомнив о своей победе в разговоре с этой красивой, необычной девушкой в коричневом.

— А эти старые друзья явно очень расстроились из-за этого. На самом деле я уже понял причину. Он считает меня журналистом, ищущим сенсаций. Он боится, что его самого, этого так называемого порядочного человека, могут упомянуть в статье о местной трагедии, о которой все говорят. Чёрт возьми! Если я когда-нибудь буду писать о её истории, то только не для газеты.

— Значит, ты собираешься рассказать её? — спросил его друг. — Как ты собираешься узнать все детали?

— Пока не знаю. Как именно — не важно; однажды я расскажу тебе об этом на бумаге.

— И описать этого красавца Листера как героя?

— Возможно.

Затем изгиб дороги снова позволил им увидеть реку Кутенай. Тут и там каноэ индейцев мчались через переправу. Но только одно каноэ двигалось на север; не очень быстро, но почти так, будто плыло по течению.

Используя бинокль, Харви убедился, что всё было именно так, как он и думал. Владелец одинокой лодки — это был высокий мужчина с темным лицом, которое так сильно произвело впечатление на актрису. Он не пользовался веслом; его подбородок покоился на сжатой руке, а в другой руке он держал что-то, чему уделял пристальное внимание. Это были ярко окрашенные листья. Наблюдатель опустил бинокль, чувствуя вину. «Он приносит ей цветы, а взамен получает лишь мертвые листья», — мрачно подумал Харви. «Я не слышал ни слова из того, что он ей сказал; но его глаза говорили достаточно ясно, бедняга! Интересно, видит ли она его тоже». И весь вечер, и много дней подряд эта картина оставалась у него в памяти. Даже когда он писал историю, описанную на этих страницах, он так и не смог найти слов, чтобы передать полную одиночность той жизни, которая, казалось, уплывала сквозь солнечные волны на воде в ту обширную, темную пустошь на севере.

ГЛАВА I.
Странная девочка.

— Ну, при помощи своих красных богов или демонов она в любом случае умеет плавать!
Эти слова были произнесены одним июньским утром на берегу реки Кутенай. Человек, сказавший это, после пристального взгляда передал бинокль мужчине, стоявшему рядом с ним.
— Сможет ли она добраться до берега? — спросил он.
Единственным ответом было мычание. Человек, наблюдавший за происходящим, был слишком поглощен сценой по ту сторону воды.
К ним долетали крики — крики напуганных индейских детей; из конусообразных жилищ, выше по течению, спешили индийские женщины. Одна из них, первой добравшись до берега, издала пронзительный крик, увидев, что кто-то из детей, игравших в каноэ, упал в воду и уносится быстрым, холодным течением подальше от рук остальных.
Затем фигура, лежавшая на берегу ниже по течению, чем каноэ, внезапно вскочила при звуке этого крика.
Один быстрый взгляд показал им беспомощность тех, кто находился над водой; другой взгляд — маленькую фигурку, борющуюся в воде: это была та самая девочка, которая смотрела на берег полными ужаса глазами и была единственной из всех, кто не кричал.
Белые мужчины, наблюдавшие с противоположного берега, увидели, как быстро бросили в сторону туфли; как на берег упала куртка; а затем в воду скользнула стройная фигурка с быстротой рыбака-крачки и поплыла к мальчику, который пытался держать голову над водой, но вскоре стал совершенно беспомощным из-за холода горной реки.

Тогда мистер Максвелл Листер прокомментировал физическую помощь, оказанную богами краснокожих: способность любой женщины плавать так энергично, несмотря на ледяной течение, казалась его цивилизованному сознанию чем-то сверхчеловеческим. Конечно, медведи и другие звери леса плавали в этом ручье в любое время года, когда он был свободен ото льда; но увидеть, как женщина бросается в него вот так! Эта мысль вызывала у него дрожь.
«Они обе простудятся и утонут!» — с раздражением и беспокойством сказал он. «Конечно, в вашем новом Эль-Дорадо и так достаточно краснокожих бродяг, без ещё одной такой женщины. Но будет жаль, если столь смелая особа погибнет».
Вдруг с другого берега донесся крик триумфа. Каноэ было отпущено, и оно стремительно плыло к месту, где ребенка вытолкнуло на поверхность; спасательница пыталась удержаться, используя одну руку, но не могла двигаться вперед с ребенком на руках.
«Это не индианка!» — прокомментировал другой мужчина, который наблюдал через бинокль.
«Что за чушь, Дэн!»
«Я говорю, это не индианка», — настаивал другой, опираясь на свои знания коренного жителя. «Я так подумал сразу, как увидел, что она бросила туфли и куртку. У неё не было никаких движений, характерных для индианки. Это белая женщина!»
«Странное место для белой женщины, не так ли?»
Мужчина по имени Дэн не ответил. Каноэ доплыло до женщины в воде; она подняла уже без сознания ребенка и положила его на дно легкой лодки.
Между женщиной в воде и той, что в лодке, происходила небольшая ссора. Первая протестовала против того, чтобы ей помогали забраться на борт — мужчины видели это по её жестам. В конце концов она добилась своего: индианка схватила весло и с всей силой своих крепких рук направила лодку к берегу, а женщина в воде держалась за каноэ и таким образом была оттянута обратно; там уже собралась половина индейской деревни, чтобы встретить их.
«У неё есть здравый смысл», — кивнул Дэн в знак одобрения процесса оттягивания; «ведь, несмотря на холод, каноэ, скорее всего, бы…»

Он бы перевернулся, если бы она попыталась забраться в него. Посмотрите, какой шум они поднимают! Эта маленькая красная дьяволица, должно быть, очень важна для них.
— Но та женщина, которая плыла за ним… Смотрите! Они пытаются поставить её на ноги, но она не может ходить. Вот, она снова на земле. Я бы отдал половину своего ужина за то, чтобы знать, покончила ли она с собой в этой ледяной воде.
— Может, вы сможете съесть весь свой ужин и узнать это тоже, — заметил другой, пожав плечами и бросив любопытный взгляд на своего спутника. — Разве что вид одного только юбочка лишил вас аппетита. Вам стоит послушать совет старика, Макс: лучше воздерживайтесь от общения с женщинами в этой стране — те, кого здесь можно встретить, даже не заслуживают того, чтобы считаться людьми.
— Старик! — повторил мистер Листер с насмешливой улыбкой. — Вам ведь уже почти двадцать восемь лет, не так ли, Дэн? И вы примерно на пять лет старше меня. И какое же вы задаётеся важное вид! Учитывая всю эту «весомость» лет, — медленно добавил он, — я сомневаюсь, мистер Дэн Овертон, что вы действительно прожили столько же, сколько я.
На мгновение тёмные глаза взглянули на собеседника, а затем старая фетровая шляпа снова закрыла их, пока он продолжал наблюдать за группой на противоположном берегу. Пловчиху подняла крепкая индианка и отнесла её в одну из хижин; другая индианка — видимо, мать — несла маленького краснокожего ребёнка, который и вызвал всю эту суматоху.
— Полагаю, под «жизнью» вы имеете в виду жизнь в поселениях… или, ещё точнее, жизнь в городах, — продолжил Овертон, лениво разлёгшись на берегу. — Вы имеете в виду жизнь в определённом городе — например, в Нью-Йорке, — и усмехнулся, увидев нетерпеливое выражение на лице собеседника. — Да, думаю, именно Нью-Йорк, и конкретный район в нём. Там есть определённая группа людей, у которых есть человек, который шьёт им одежду, ботинки и шляпы, ставя его имя с внутренней стороны, чтобы другие могли видеть, когда вы снимаете пальто, шляпу или перчатки, что они сделаны именно в нужном месте. Это делает человека достойным внимания — не так ли? А днём, в подходящее время, вы надеваете определённое пальто и прогуливаетесь по улице около часа! Вечером — если человек хочет понять, что значит жить — ему приходится…

Одеваешься и заходишь в театр, стараясь познакомиться с любой красивой дамой поблизости, чтобы потом о ней рассказать, понимаешь. Как любят говорить твои друзья: они ужинали с красивой актрисой после того, как опустился занавес; но они не вдаваются в подробности и признаются, что эта „актриса“ возможно никогда не выступала на сцене, а лишь ходила в доспехах и несла знамя. О, мрачней, если хочешь! Конечно, это звучит пошло, когда об этом рассказывает охотник за добычей; но для тех, кто живет так, это не кажется пошлым. Затем, примерно к тому времени, когда все порядочные девушки уже спят, наступает время заказать ужин в подходящем месте, где вино будет хорошим, а блюда подадут в красивой подаче, с услужливым официантом, который знает, насколько тускло должны быть огни и как исчезнуть, чтобы вы могли сами обслуживать свою „леди“. И она уйдёт домой в вашем кольце — двух, если у вас их есть; а вы проснётесь в полдень следующего дня и будете думать, как здорово провели время, но с такой суматохой в голове, что не сможете вспомнить, где вы должны были встретиться с ней на следующую ночь, или придёт ли её муж домой именно в ту ночь, и она совсем не сможет вас увидеть». Овертон перевернулся на живот и презрительно промычал: «Вот пример того, что вы называете жизнью, не так ли, парень?» «Боже мой, Дэн!» — с недоумением посмотрел на него тот, кого он назвал парнем. «Никогда не знаешь, чего от тебя ожидать. Конечно, в твоём описании есть доля правды; но... я думал, ты никогда не бывал на Востоке?» «Да? Ну, я ведь не выгляжу так, будто когда-либо выходил за пределы лесов, не так ли?» — сказал он, вытянув свои длинные ноги в потрёпанной одежде и просунув пальцы в дыру в шляпе. «Эта одежда не выглядит так, будто её касались руки портного с Бродвея. Но, парень, то, о чём ты говоришь, так же верно для определённых слоёв населения в любом крупном городе Соединённых Штатов; только на Западе или даже на Юге эти амбициозные парни знают достаточно, чтобы самостоятельно купить лошадь, если хотят ездить верхом, или делать ставки на скачки, не пытаясь найти какого-нибудь бесполезного жокея, который даст им советы». «Что ж, по крайней мере, твоё мнение о нас не очень лестно», — мрачно заметил молодой человек. «Похоже, у тебя есть злоба к Востоку». «Злоба? Никакой. А ты неплох, Макс. Ты найдёшь тысячи людей, готовых следовать твоему образу жизни, так что мы не будем расходиться по этому вопросу. Мой старый...»

Отец-заместитель вмешался бы в разговор, если бы был здесь. Он бесконечно болтает о цивилизации и восточной культуре, от чего у меня иногда возникает усталость. Культура! Подождите, пока не увидите его. Конечно, он неплохой человек, но поскольку я ушёл из дома в пятнадцать лет и больше не встречал старика до двух лет назад, я могу судить обо всём без предубеждений, связанных с семейными узами. Думаю, он поступает так же. Не знаю, чего ожидать при возвращении, но, судя по признакам в лагере перед уходом, я не удивлюсь, если он представит мне мачеху по возвращении.

— Мачеху? Ух ты! — свистнул другой. — Ну, это хотя бы показывает, что в вашем регионе есть белые женщины.

— О, да, их у нас несколько. Эта конкретная — уроженка Пенсильвании; говорит через нос, ест ножом и, возможно, попытается флиртовать с вами, чтобы держать вас в тренировке. Но она хорошая, прямолинейная женщина; просто одна из многих, кто попадает сюда. Приехала из Хелены вместе с «бумом» и открыла магазин шляп — магазин шляп в дикой местности, заметьте! Но когда индейцы купили все яркие перья и искусственные цветы, она сменила вид деятельности и теперь ведёт столовую. Это самый престижный уголок лагеря. Она умеет готовить, и, думаю, именно это и привлекает старика.

— Есть ли ещё подобные интересные особи?

— Не такие, — ответил Овертон, — но есть ещё несколько.

Затем он встал и прислушался к звукам в диком лесу.

— Слышу колокольчик «кайюса», — сказал он. — Значит, остальные приближаются. Мы вернёмся в лагерь, а после обеда сходим туда, чтобы вы могли получить более близкий взгляд на племя на другом берегу, если захотите добавить их в список своих достопримечательностей.

— Конечно, хочу. Они станут отдыхом после тех рабочих железной дороги, которые были нашими спутниками в последнее время. Они лишили всей романтики эту потрясающе красивую местность, через которую мы проезжаем с момента отъезда от реки Колумбия.

— Вернитесь в следующем году; тогда сюда подплывёт лодка к пристани, и вы сможете добраться до Колумбии за несколько часов, ведь дорога к тому времени будет построена.

— А ты — ты будешь здесь тогда?
— Ну… да, думаю, что так. Я никогда не остаюсь где-либо долго; но эта местность мне подходит, и, кажется, мне здесь нужны.
Молодой человек посмотрел на него, улыбнулся и с некоторой нежностью положил руку ему на широкое плечо.
— Кажется, вам нужен? — повторил он. — Ну что ж, мистер Дэн Овертон, если когда-нибудь настанет день, когда я понадоблюсь для благополучия целого штата, надеюсь, я смогу оценить свою значимость.
— Надеюсь, что сможешь, — с доброй улыбкой сказал Овертон. — Нет причин, почему бы тебе не пригодиться. Каждый человек, обладающий достаточным здоровьем и силой, должен быть полезен где-нибудь.
— Да, это звучит разумно и легко понять, если человека воспитывали с такими представлениями. Но представьте: а что, если бы вас воспитывали две тетки-девственницы, которые стремились лишь научить вас манерам джентльмена и оставить вам свои деньги, чтобы вы могли прожить? Думаю, в таких обстоятельствах и вы могли бы устроиться в приготовленное для вас уютное гнездышко и считать, что выполняете свой долг перед миром, если будете лишь украшением, — сказал он, и сомневающаяся улыбка на его действительно красивом лице лишила его слов какой-либо тщеславности.
— Ты неплохой парень, — ответил другой. — Не критикуй себя так сильно. Рано или поздно ты найдешь себе работу и займешься ею. Возможно, ты найдешь ее здесь — кто знает? Конечно, мистер Селдон позаботится о том, чтобы ты получил любую должность, которая тебе понадобится в этом районе.
— Да, он добрый старик и оказал мне много услуг. Мне кажется, здесь родственники важнее, чем на Востоке, потому что, наверное, у многих здесь нет семьи или родственников рядом. Если бы не Селдон, думаю, у меня бы не было шанса отправиться в это путешествие с вами.
— Вероятно, нет. Обычно я не хочу иметь рядом новичка, когда у меня есть работа. Не обидься, Макс, но они слишком часто становятся помехой. Но теперь, когда ты здесь, должен признаться, я рад. Одинокие путешествия по этой дикой местности заставляют человека молчать — он словно медведь среди людей, когда добирается до лагеря. Но мы почти всё время разговариваем, и мне кажется, что мне становится легче. Я знаю, что буду скучать по тебе, когда снова пойду по этому маршруту. К тому времени ты уже будешь в пути на Восток.

Звон колокольчика на спине лошади становился всё громче и громче; прямо из густого леса вышла лошадь-тягловое животное, осторожно ступая по поваленным бревнам. Только для глаз лесника были заметны следы на земле. По мере движения у неё на шее звенел колокольчик; за ней следовали ещё четыре лошади, у всех на спинах были тяжёлые грузы. Было странно видеть, как эти терпеливые животные идут без проводника или погонщика сквозь густые леса гор; но через некоторое время послышались голоса — из тени леса вышли двое всадников, которые пошли за лошадьми вверх по берегу реки, туда, где небольшой ручей с пресной водой впадал в реку Кутенай. Там находился небольшой лагерь — кучка палаток, но это место имело важное значение для всего региона: здесь должны были соединяться лодки, которые однажды будут плыть по реке из Соединённых Штатов, и железная дорога, которая со временем протянется на запад по тому же пути, по которому лошади доставляли припасы.

Солнце садилось, и все волны на реке светились красным от его отражения. Леса из сосен возвышались над берегами, тёмные и мрачные; а выше, там, где был снег, вершины гор имели тёплый розовый оттенок. В местах, где были тени, смешивались оттенки лавандового и бледно-фиолетового цветов; они постепенно поднимались всё выше и выше, пока наконец не касались только самых верхних вершин.

Листер остановился, чтобы полюбоваться этой дикой красотой природы. Глядя на гармонию реки, холмов и неба, он перевёл взгляд на Овертона.

— Вы правы, Дэн, — сказал он с одобрительной улыбкой; улыбка раскрыла его губы, показав, насколько идеальными они были под коричневыми усами. — Вы действительно должны держаться поближе ко всей этой красоте. Кажется, вы как бы принадлежите к ней… хотя сами вы и не являетесь образцом красоты, — улыбка стала ещё шире. — Но в вас есть вся сила холмов и терпение дикой природы. Вы понимаете, что я имею в виду.

— Да, думаю, да, — ответил Овертон. — Вы хотите, чтобы кто-то сочинял для вас стихи или любил вас, а подходящей темы нет под рукой. Но я могу вас понять. Такие склонности обычно сохраняются у человека примерно год после поездки в Южную Калифорнию. Не знаю, это из-за девушек там или из-за вина… но что бы это ни было, у вас…

Я вернулся оттуда всего три месяца назад. У вас ещё есть три четверти года на то, чтобы путешествовать — возможно, даже больше; у меня такое ощущение, что вы склонны к этому даже в самые разумные моменты.

— Хм! Наверное, вы сами когда-нибудь бывали в той стране виноделия, — заметил Листер. — Ваша теория предполагает практику. Там были девушки и вино?

— Много, — коротко ответил Овертон. — Пойдёмте, повар зовёт на ужин.

— А после ужина мы отправимся в лагерь куутенай. Скажите, как вообще образовалось это название? Вы знаете все их жаргоны здесь; знаете ли вы и это?

— Думаю, никто не знает; ходит множество теорий. Общепринятая гласит, что давно французские охотники называли их «Кур-Нез», а «Куутенай» — результат многих поколений индейской произносимости. Они также назвали их «Нез-Перс» — «с проколотыми носами», как вы знаете; но это название лучше сохранило свой смысл. Вы найдёте следы французов среди всех индейских племён здесь.

— Думаете, в реке там была француженка? Вы сказали, что она была белой.

— Да, я так сказал. Но обычно среди краснокожих встречаются французы, а не женщины; хотя я знаю нескольких порядочных белых женщин по ту сторону границы, которые вышли замуж за образованных индейцев.

— Но они ведь обычно ленивы и бездельники?

Тон был наполовину вопросительным, и Овертон скривился и улыбнулся.

— В бою они не уступают другим, — ответил он. — А что касается лени — ну, есть люди разных рас, которые в определённых обстоятельствах бывают ленивыми. У меня в США есть индейский друг, который в прошлом году заработал восемь тысяч долларов на торговле скотом и при этом не продал свою долю. Когда мы с вами сможем добиться столько же, используя свой собственный капитал, тогда, возможно, у нас будет право критиковать других за лень. Но ничего не изменится, если запирать индейцев на огромных территориях и подкупать их, чтобы они вели себя хорошо. Индейский скотовод, о котором я говорю, держался подальше от резервации, а после некоторого время блужданий…

Они обратились к самой естественной и цивилизованной профессии для индейцев — разведению скота. Копать землю? Нет; вначале они почти не занимаются этим. Но я уже пробовал довольно вкусную овощную еду, которую они выращивают.
Листер свистнул и значительно приподнял свои красивые брови.
Значит, ваша симпатия на стороне них, да? Может быть, где-то в этих местах есть какая-нибудь Покахонтас, которая влияет на ваши взгляды? Это единственное, что может оправдать вас, ведь я считаю, что они ужасные люди, разве что на картинках.
Они подошли к группе мужчин, сидевших за столом на открытом воздухе — это были просто длинные доски, положенные на козлах. Овертон и его друг были приглашены сесть во главе стола, там, где сидел „босс“ строительной бригады. Формальные приветствия мужчин и то, как они уступили ему место, показывали, что этот высокий мужчина с бронзовой кожей был любимым гостем на стройке. Они с любопытством посмотрели на его более изысканно одетого спутника, но тот ответил им смелым и непринужденным взглядом, чем завоевал их расположение. Но во время общения с ними Овертон спросил:
„А вы не слышали о какой-нибудь белой девушке поблизости?“
„Никогда не слышал о девушках. Вы ищете её? Старик Аккоми, индеец, ушел в лагерь на другом берегу реки; возможно, у него там есть какая-нибудь краснокожая девушка.“
„Возможно“, — согласился Овертон. „Это мой старый знакомый — мы знаем друг друга уже год. Но сейчас я не ищу краснокожих девушек. Я скажу старику, чтобы он держал его семью подальше от вашей бригады“. Затем он сказал Листеру:
„Независимо от того, знают ли эти люди об этом или нет, в индейском лагере есть белая девушка — молодая девушка. Прежде чем лечь спать, мы выясним, кто она такая“.

ГЛАВА II.
В жилище Аккоми.

Когда первые звезды появились на голубом небе, люди из лагеря перешли в рыбацкую деревню индейцев; ведь только тогда, когда луна мая или июня освещала небо, краснокожие переносили свои жилища на север — их зимний пристановочный пункт находился в этих краях.

— Дэн-умф! Как? — прорычал высокий храбрец, лежавший у входа в тэпи. Он встал, отнял трубку от губ и с видом равнодушия взглянул на красивого молодого незнакомца; хотя на самом деле У черного лука была своя доля любопытства.

— Как? — ответил Овертон и протянул руку. — Я рад видеть, что в жилищах у реки есть друзья, а не чужаки, — продолжил он. — Этот тоже друг — один из тех, кто пришел с большого океана, где восходит солнце. Мы зовем его Макс.

— Умф! Как? — Листер с комическим ужасом посмотрел на своего друга, когда его руку схватил кто-то такой грязный, пахнущий приготовленной рыбой, как тот, которого так любезно предложил ему У черного лука.

Затем их попросили сесть на одеяло этого вельможи — что считалось большой честью среди индейцев. Овертон рассказывал о рыбе, о том, что скоро у них появятся хорошие возможности для торговли, когда лодки и повозки будут быстро передвигаться через леса; о множестве волков, которых У черного лука убил прошлой зимой; о том, насколько хорошо сидела охотничья рубашка из оленьей кожи, которую продала ему жена У черного лука, когда они в последний раз встретились на тропе; о многих вещах, но не об том эпизоде вечера, о котором Листер так ждал рассказа.

С наступлением сумерек Листер полностью оценил живописные красоты открывшейся перед ним картины. Многочисленные собаки и их дружелюбное внимание немного его беспокоили, но он сидел там, чувствуя себя словно в театре; ведь те…

Варвары, собравшись в группы, напоминали ему декорации сцены, которые он видел когда-то. Снаружи жилищ горел огромный костер; над ним висела большая кастрюля, а пар поднимался и окутывал собравшихся там индианок и детей. Некоторые из них подходили поглядеть на него, а несколько человек хмыкали в адрес Овертона. Чёрный Лук время от времени отгонял их, властно произнося «Клехоуэй», так же как делал это с собаками; и, как и собаки, они тут же возвращались и с полуприкрытыми глазами смотрели на элегантные сапоги, покрывавшие стройные ноги мистера Листера. По словам Чёрного Лука, мужчины ушли на охоту; только он и Аккоми, главный вождь, не пошли. Аккоми становился всё старше и уже не руководил охотами; поэтому рядом с ним всегда должен был находиться молодой вождь, чтобы можно было призвать его в случае нужды; поэтому Чёрный Лук тоже отсутствовал на охоте. «Мы останемся до восхода двух солнц», — сказал Овертон, указывая на лагерь белых. «Завтра я попрошу, чтобы Чёрный Лук и вождь Аккоми поели за нашим столом. Это родственник тех людей, которые создают шахты, большие корабли и повозки, движущиеся быстрее лошадей. Он хочет, чтобы два великих вождя племени Кутенай поели его еды перед тем, как он снова вернётся в города белых». Листер едва сдержал стон, услышав это предложение, но Овертон совершенно не обращал внимания на выражение лица своего друга; его интересовало лишь то, чтобы привести Чёрного Лука в расположительное настроение, ведь он не заметил никаких признаков присутствия белой женщины в лагере, хотя был уверен, что она там есть или когда-то была. Приглашение поесть сработало: Чёрный Лук расскажет старому вождю о их визите; возможно, он поговорит с ними сейчас, но он не был уверен. Вождь был уставшим, его мысли были омрачены тем днём: сын его дочери чуть не утонул в реке. Это был ещё ребёнок, который ещё не умел плавать; молодая индианка-белка спасла его от утопления, а индианка Аккоми с тех пор готовила для него лекарства. «Молодая индианка! Откуда в озёрах Кутенай появилась белая индианка?» — с недоверием спросил Овертон. «Возможно, наполовину белая, наполовину красная».

— Белая, — подтвердил их хозяин. — Где? Хм! Откуда прилетают морские птицы, которые теряются, когда улетают слишком далеко от берега? Кутенай не знает, но иногда они садятся у рек. Вот и эта прилетела. Она разговаривала с Аккоми, но он ничего не сказал; может быть, однажды мы все вместе потанцуем, и тогда она тоже станет Кутенай.

— Удочерите её, — пробормотал Овертон и взглянул на Листера; но в тот момент внимание этого джентльмена было приковано к паре индианок, проходивших мимо и поглядывавших на него краем глаз, поэтому он пропустил эту часть образных слов Блэк-Боу.

— Мне нужно увидеть вождя Аккоми, — сказал Овертон после недолгих размышлений. — Было бы хорошо увидеть его перед сном. Вот, — он достал два цветных платка, — отдайте один ему, чтобы он знал, что я говорю серьёзно; другой не будете ли вы носить для Дэна?

Храбрец довольно кивнул и аккуратно выбрав платок с самым ярким краем, положил его в свою охотничью рубашку. Затем он направился к жилищу старого вождя, выставив другой платок напоказ в руке, словно нес в руках судьбу своего народа в этом пышном куске шёлка и хлопка.

— Что вы хотите в обмен? — спросил Листер, и казалось, собирается возразить, когда Овертон ответил:

— Аудиенцию у Аккоми.

— Великий Цезарь! Разве этого недостаточно? Я больше никогда не почувствую, что моя рука чиста, пока не смогу вымыть её каким-нибудь дезинфицирующим средством. Теперь ещё одного нужно приветствовать! Я не смогу есть рыбу целый год. Почему судьба не отправила этого старого бродягу на охоту вместе со всеми? Женщин я могу терпеть — они не валяются рядом и не пожимают вам руку. Просто скажите, что мне нужно пожертвовать, чтобы мне разрешили наслаждаться светом лица Аккоми? У меня здесь нет ничего, кроме нескольких сигар.

Овертон лишь тихо рассмеялся и уделил больше внимания жилищу Аккоми, чем отвращению своего спутника. Когда Блэк-Боу вышел из палатки, он пристально наблюдал за ним, пока тот приближался, пытаясь, по возможности, по выражению лица индейца понять результат своей миссии.

— Если он пошлёт королевскую просьбу пригласить нас на ужин, предупреждаю вас: я сразу же сильно заболею — настолько, что не смогу есть, — прошептал Листер.

Значимо.
Блэк Боу сел, набил трубку, передал её индианке, чтобы та зажгла её, а затем выпустил несколько клубов дыма в небо, прежде чем сказать:
— Аккоми стар, и настало время его отдыха. Он говорит, что дверь его жилища открыта — Дэн может войти и сказать то, что нужно сказать. Но этот странник должен подождать до следующего дня.
— Он меня проигнорировал, черт возьми! — засмеялся Листер. — Ну что ж, мне придётся ждать снаружи и довольствоваться крошками, которые вы решите мне бросить?
— О, развлекайтесь как хотите, — равнодушно ответил Овертон и тут же встал. — Я оставляю вас на попечение Блэк Боу.
Через мгновение он добрался до жилища старого вождя и без церемоний вошёл в его центр.
Там горел слабый огонь — ровно столько, сколько нужно было, чтобы избавиться от влаги у реки. Над огнём склонилась старая индианка Аккоми, подбрасывая сухие ветки, пока пламя не затрепетало, осветив фигуру вождя, свернувшегося калачиком на куче шкур и одеял у стены.
Он кивнул в знак приветствия, сказал «Клеховье» и жестом трубки показал своему гостю сесть на другую кучу одежды и постельных принадлежностей, рядом с собой.
Именно тогда Овертон заметил четвёртого человека в тени напротив себя — белую женщину, которая его интересовала.
Но это вовсе не была женщина — это была девушка лет шестнадцати, которая отступила в тень и сердито посмотрела на него своими большими, тёмными, не детскими глазами. Её брови были широкими и прямыми, как у модели скульптора для изображения молодого греческого бога; если у неё и была красота черт лица, то она была мальчишеского типа. Что касается выражения лица, то она явно не старалась его улучшить. Её красные губы были нахмурены, а глаза — враждебны.
Один быстрый взгляд позволил Овертону увидеть всё это, а также то, что на довольно бледных щеках не было ни капли индейской крови.
— Значит, вы выбрались из воды живым, да? — спросил он деловито, словно погружение в реку было обычным делом.

Она подняла глаза, а затем снова опустила их с некоторой дерзостью, словно желая показать свое недовольство тем, что он вообще обращается к ней.
— Думаю, я все-таки жива, — коротко ответила она. Посетитель повернулся к вождю.
— Сегодня я видел в водах Кутенай ребенка вашего ребенка. Я видел, как белый друг вытащил его из реки и боролся за него с смертью. Это было бы хорошим поступком с его стороны, Аккоми. Я переправился через воду сегодня вечером, чтобы узнать, здоров ли снова ваш сын, или есть ли какой-нибудь способ помочь молодой белой девушке, которая является вашей подругой.
Старый индеец молча курил целую минуту. Это был проницательный, хитроумный старик. Когда он заговорил, то делал это на языке чинуков, кивая в сторону девушки, словно она не должна была слышать или понимать его слов.
— Правда, сын моей дочери снова жив. Когда молодая девушка добралась до него, у него уже не было дыхания, но она прибыла вовремя. Может быть, вы знаете эту молодую девушку?
— Нет, Аккоми. Кто она?
Старик покачал головой, словно не желая сообщать нужную информацию.
— Она сама скажет белым людям, если захочет, чтобы они знали, — сказал он. — У Аккоми тяжело на сердце из-за нее — очень тяжело. Для молодой белой девушки путь в землях Кутенай — это трудный путь. Она может оставаться здесь и есть наше мясо всю свою жизнь, если захочет.
Овертон снова взглянул на девушку. Судя по словам вождя, она, очевидно, шла по какому-то одинокому пути через пустыню — пути, начинающемуся где-то и ведущему куда-то. Все, что он мог понять, — это то, что ей не сопутствует счастье.
— Но жизнь красной девушки в лагерях белых людей — это плохая жизнь, — продолжил старик после некоторого размышления. — А жизнь белой девушки в деревне красных людей тоже плоха.
Овертон серьезно кивнул, но ничего не сказал. По поведению Аккоми он понял, что в уме старика рождается какая-то важная мысль, и что эта мысль скоро превратится в слова, если только ее не спровоцировать.

— Среди всех людей из белых лагерей именно с тобой, Аккоми, мне сегодня приятнее всего разговаривать, — продолжил вождь после новой паузы. — Ведь ты, Дэн, говоришь прямо, и часто бываешь в тех местах, где стоят большие города.
— Слова Аккоми — это истинные слова, — согласился Овертон. — Мои уши внимательно слушают то, что он скажет.
— Там, где живут белые люди, должна жить и эта молодая белая девушка, — сказал Аккоми, и его спутница кивнула в знак согласия. Было ясно, что она не очень-то благосклонно относится к странной белой девушке, находящейся в их жилище. Конечно, Аккоми старел, но у его жены были воспоминания о его молодости, полной страсти, а также о различных войнах, которые ей приходилось вести против амбициозных женщин, желавших поселиться в доме главного вождя. Вспоминая те давно прошедшие дни, старая женщина крайне возражала против идеи удочерения белой девушки и считала, что ей действительно лучше уйти и жить в деревнях белых людей.
Овертон серьезно кивнул:
— Ты говоришь мудро, Аккоми, — сказал он.
Взглянув на девушку, Дэн заметил, что она наклонилась вперед и пристально смотрит на него. Её лицо вызвало у него ощущение, что, возможно, она знает, о чем они говорят. Но она снова скрылась в тени, и он отбросил эту мысль как маловероятную — ведь белые девушки редко разбирались в индейской речи.
Он немного подождал, пока Аккоми продолжит, но, поскольку тот, очевидно, считал, что сказал достаточно, если Овертон правильно его понял, белый человек спросил:
— Не хотел бы ли Аккоми, чтобы я, Дэн, проводил молодую девушку к белым семьям?
— Да. Именно об этом я и думал, когда услышал твое имя. Я стар. Я не могу взять её с собой. Она прошла долгий путь в поисках того, что так и не было найдено, и её сердце настолько тяжело, что ей всё равно, куда приведет её следующий путь.

Кажется, так считает Аккоми. Но она спасла сына моей дочери, и я желаю ей добра. Поэтому, если она согласна, я хотел бы, чтобы она пошла к вашим людям.

— Если она согласна! — Овертон сомневался и вспомнил недовольное выражение её лица, с которым она ответила ему ранее. После некоторого колебания он сказал: — Будет так, как вы хотите. Я сейчас очень занят, но ради того, кто является вашим другом, я найду время на несколько дней. Вы знаете эту девушку?

— Я знаю её, а также её отца до неё. Это было давно, но у меня хороший зрение. Я помню. Она хорошая девушка — не боится ничего.

— Отец! Где её отец?

— В могиле, под одеялом, — так она мне говорит.

— А как её зовут?

Но Аккоми не собирался отдавать все свои знания из-за вопросов. Он молча курил трубку, а когда Овертон так же молчаливо оставался на своем месте, он наконец сказал:

— Белая девушка сама расскажет вам то, что хочет, чтобы вы знали, если пойдет с вашими людьми. Если останется здесь, у Аккоми есть одеяло для неё.

Девушка лежала лицом вниз на кровати из шкур. Когда Овертон захотел с ней поговорить, он подошел и осторожно коснулся её плеча. Он боялся, что она плачет из-за своей позы, но когда она подняла голову, он не увидел никаких признаков слез.

— Зачем вы пришли ко мне? — спросила она. — Я ведь не мешаю белым людям. Ха! Я даже не останавливалась в их лагере на другом берегу реки.

Её презрительный возглас заставил его улыбнуться. Это было гораздо больше похоже на поведение индианки, чем белой женщины, хотя она и была белой, несмотря на все красные обычаи, которые выбрала для себя.

— Нет, думаю, вы не останавливались в белом лагере, иначе я бы об этом знал. Но раз вы одна в этой стране, разве вам не будет лучше там, где живут другие белые женщины?

Он говорил самым добрым тоном, а она лишь прикусила губу и пожала своими угловатыми плечами.

— Я позабочусь о том, чтобы рядом с вами остались хорошие люди, — продолжил он. — Так что не бойтесь по этому поводу. Я Дэн Овертон. Аккоми скажет вам, что я честный человек. Думаю, я знаю, где есть порядочная белая женщина, которая будет рада иметь вас рядом.

— Это ваша жена? — спросила она, с тем же мрачным, настороженным выражением на лице.

Его лицо слегка побледнело, и он отступил на шаг назад, пристально глядя на неё узкими глазами.

— Нет, мисс, это не моя жена, — коротко ответил он, затем вернулся и сел рядом со старым вождём. — На самом деле она мне не родственница, но это ближайшая белая женщина, которую я могу порекомендовать вам. Если вы захотите отправиться дальше, думаю, я смогу вам помочь. В любом случае, если вы пойдёте через границу в Синна-Ферри, я уверен, что там найдёте друзей.

Она посмотрела на него с недоверием. «Она привыкла к обману», — решил Овертон, наблюдая за ней. Но он выдержал её взгляд без малейшего колебания и улыбнулся в ответ.

— Вы там живёте? — снова спросила она таким резким, грубым тоном, переведя взгляд на Аккоми, словно пытаясь прочитать выражение его лица так же, как и лица белого человека. Однако это было непросто: голова старика снова была закрыта одеялом, из которого виднелись только кончик носа и трубка.

В дальнем углу сидела жена Аккоми; её глаза, похожие на бусины, сверкали от внимания, пока она переводила взгляд с одного из собеседников на другого, не упуская ни звука, ни жеста этих двух странных людей, встретившихся в её юрте. Овертон однажды заметил её и подумал, какой бы это был сюжет для картины. Листер, наверное, захотел бы увидеть всё это из двери юрты, а не изнутри. Но взгляд девушки был направлен на него, и, вспомнив об этом, он сказал:

— Живу там? Ну, можно сказать, что больше, чем где-либо ещё в последнее время. Я собираюсь туда отправиться через два дня; если вы готовы пойти, я возьму вас с собой и буду рад этому.

— Вы ничего обо мне не знаете, — возразила она.

Он улыбнулся — по тону её голоса он понял, что она соглашается.
— О, нет, не так уж и много, — признался он, — но вы можете мне рассказать, знаете ли.
— Я знаю, что могу, но не буду, — упрямо сказала она. — Значит, вам придётся отправиться на паром без меня. Он знает и говорит, что я могу жить здесь, если захочу. Мне надоели белые люди. Девушке лучше быть с индейцами. По крайней мере, я так думаю, и, наверное, попробую разбивать лагерь с ними. Они не задают ни слова — только то, что я сама им скажу. Им даже всё равно, есть у меня имя или нет; они бы дали мне одно, даже если бы его не было.
— Подходящее имя — и красивое индейское имя — для вас могло бы быть «Крыса-водянка» или «Девушка, которая плавает». Может быть, — добавил он, — они придумают для вас ещё какое-нибудь имя в духе стихов из книг (единственное место, где можно найти стихи среди индейцев): «Смеющиеся глаза» или «Та, что улыбается». О, да, они быстро найдут для вас имя. Я тоже найду, если у вас его нет. Но у вас же есть, не так ли?
— Да, у меня есть, и оно — Тана, — сказала девушка, разозлившись от шутливого блеска в глазах мужчины.
— «Тана? Но это ведь тоже индейское имя, не так ли? А вы же не индианка».
— Это просто Тана. Моё полное имя — Монтана.
— Правда? Ну, у вас большое имя, малышка. И поскольку это доказательство того, что вы принадлежите к Соединённым Штатам, разве вы не думаете, что лучше позволить мне отвезти вас обратно туда?
— Я не собираюсь возвращаться к белым людям, которые будут презирать меня только потому, что вы нашли меня среди этих краснокожих, — ответила она, хмуро глядя на него и очень тщательно выговаривая слова. — Я знаю, насколько горды порядочные женщины, и я не собираюсь среди других людей, и это решено.
— Бедная малышка, среди кого же вы были? — спросил он с сочувствием. Её упрямый противостояние вызвало в нём больше жалости, чем слёзы; в нём читалось столько подозрений, что говорило о ужасных контактах, а она была такой молодой!
— Слушайте! Никто не должен знать, что я нашла вас среди индейцев. Я могу придумать какую-нибудь историю — скажем, что вы дочь одного из моих старых партнёров. Конечно, это будет ложь, и я не одобряю ложь. Но если это поможет вам почувствовать себя лучше, пусть будет так! Партнёр умирает, и я становлюсь вашей наследницей. Видите?

— Ну конечно, я отвезу тебя обратно в цивилизацию, где ты сможешь… ну, ходить в школу или что-то в этом роде. Как тебе такое?
Она не ответила, лишь странно посмотрела на него из-под прямых бровей. Он почувствовал раздражение оттого, что она не воспринимает его предложение иначе, ведь все эти планы были сделаны ради её же блага.
— Что касается того, что твой отец мертв — думаю, это действительно так, — продолжил он. — Аккоми сказал мне, что он умер.
— Да, он мертв, — холодно ответила она; её тон был настолько спокойным, что никто бы не подумал, что речь идет о её отце.
— А твоя мать?
— Моя мать тоже, — кивнула она. — Но я уже говорила, что больше не буду говорить о себе. Если я не смогу ходить в вашу воскресную школу без свидетельства о происхождении, я останусь здесь — и всё.
Она говорила с независимостью мальчика, и, возможно, именно эта независимость побудила мужчину настаивать.
— Ладно, Тана, — весело сказал он. — Приходи по своим условиям, лишь бы выбраться отсюда. Я расскажу историю о мертвом напарнике… только у напарника должно быть имя, понимаешь? «Монтана» — хорошее имя, но это всего лишь полное имя. Думаю, ты можешь дать мне другое.
Она немного колебалась, глядя на пылающие угли в камине. Он задумался: решит ли она сказать ему настоящее имя или попытается придумать вымышленное.
— Ну? — наконец спросил он.
Тогда она подняла голову, и её мрачные, тревожные, взрослые глаза заставили его беспокоиться за неё.
— «Риверс» — хорошее имя… «Риверс»? — спросила она. Он серьезно кивнул.
— Это подойдет, — согласился он. — Но ты даешь это имя только потому, что сегодня вечером тебя крестили в реке, верно?

— Думаю, я это делаю потому, что у меня нет другого имени, под которым хотела бы быть названной, — ответила она.
— И ты откажешься от этой одежды? — спросил он. — Ты пойдёшь со мной, маленькая девочка, туда, в землю Божью, куда тебе и следует принадлежать.
— Ты не позволишь им презирать меня?
— Если кто-то будет презирать тебя, то только из-за чего-то, что ты сделаешь в будущем, Тана, — сказал он, пристально глядя на неё. — Пойми это: я позабочусь о том, чтобы никто не знал, как я тебя нашёл. И ты пойдёшь?
— Я… пойду.
— Ну вот! Это хорошее решение — лучшее из возможных, маленькая девочка. Я буду заботиться о тебе, как о сокровище. Давай заключим договор рукопожатием, хорошо?
Она протянула руку, а старуха в углу хмыкнула при виде этого символа дружбы. Аккоми смотрел на них своими сверкающими глазами, но не подал никаких знаков.
Это действительно было странное начало странной дружбы.
— Бедняжка! — с состраданием сказал Овертон, когда она слегка отстранилась от его рук. Его нежный тон пробил любую стену равнодушия, которую она вокруг себя создала; она бросилась лицом вниз на диван и страстно заплакала, отказываясь снова говорить, хотя Овертон тщетно пытался её успокоить.

ГЛАВА III.
Создатель образов.

Мир уже погрузился в ночь, когда Дэн Овертон сообщил Листеру, что в их группе появится ещё один человек во время продолжения путешествия в Соединенные Штаты.

После выхода из деревни Аккоми Дэн почти не разговаривал. Его друг тщетно пытался узнать что-нибудь о белой девушке, которая так хорошо плавала. Дэн просто молчал и с вызывающим пренебрежением относился ко всем попыткам заставить его рассказать что-либо.

Но когда завтрак в лагере закончился, и он, очевидно, разработал свой план действий, он сказал Листеру, пользуясь возможностью беседы за трубкой, что собирается снова отправиться в лагерь Аккоми.

„Дело в том, Макс, что девушка, которую мы видели вчера, поедет с нами домой. Она находится под моей опекой.“

„Что!“ — воскликнул Макс, резко выпрямившись от удивления. „Под твоей опекой? Ты говоришь это так, будто у тебя есть несколько таких девушек среди племен здесь. Значит, это куутенайская Покхонтас! Какой же совет ты дал мне вчера относительно того, чтобы держаться подальше от женщин из племени Селкирк? А теперь ты намеренно берешь себе одну из них, а я стану лишним третьим в нашем путешествии домой. Дэн! Дэн! Я бы никогда не подумал, что ты способен на такое!“

Овертон молча слушал, пока не утих первый всплеск эмоций.

„Через что?“ — безразлично спросил он. „Ну, тогда это не Покхонтас; она вовсе не индианка. Это просто маленькая белая девушка, чей отец был… был моим старым другом. Ну, он умер — ты же знаешь — и девушка осталась сама себе. Естественно, она узнала, что я нахожусь в этом районе, и поскольку среди старых друзей её отца не было никого, кроме меня, она просто разбила лагерь там, среди куутенайцев, и ждала, пока я снова доберусь до реки. Она поедет со мной в Синну; а если у неё нет другого дома…“

— Похоже, пока я просто найду её там вместе с миссис Хаззард, этой кокетливой кухаркой-парикмахершей. Вот и вся история.
— И она ещё к тому же очень милая, — согласился мистер Макс. — Для деревенщины, у которого, как полагается, нет опыта, она выглядит весьма прилично. О, не хмурьтесь так! Я поверю, что она ваша внучка, если вы так скажете, — и он злорадно рассмеялся, глядя на покрасневшее лицо Овертона.
— Всё в порядке, Дэн. Поздравляю вас. Но я бы так не подумал.
— Полагаю, — саркастически заметил Дэн, — что всеми этими замечаниями и смешками вы пытаетесь быть смешным. Верно? Ну, поскольку смеха я пока не вижу, я приберегу его до тех пор, пока он не появится. А пока я собираюсь навестить свою подопечную, мисс Риверс, а вы можете заниматься своими шутками в лагере, пока я не вернусь.
— О, Дэн, не будьте мстительными. Возьмите меня с собой, хорошо? Обещаю вести себя хорошо — клянусь честью. Я буду искупать любые порочные подозрения, которые у меня могли возникнуть. Я… я даже снова пожму руку Блэку Боу, вот так! Больше я не могу придумать более искренних доказательств раскаяния.
— Я пойду один, — решил Овертон. — Запомните: если вы увидите эту девушку до завтра, это будет потому, что она сама попросит об этом. Понятно? Я не хочу, чтобы её беспокоили люди, которые просто любопытны; она может сама разбираться со своими делами, как вы, возможно, узнаете позже. Но вчера вечером она была слишком расстроена, чтобы много говорить. Поэтому я схожу туда сегодня утром, а пока вам вполне достаточно этой стороны реки.
— Правда? — пробормотал мистер Лайстер, глядя на крепкую фигуру уходящего опекуна, который так стремился защищать её. — Ну, мне бы всё равно было приятно привязать ещё одну каноэ рядом с вашей там, где вы высаживаетесь, и я бы не удивился, если бы так и сделал.
Таким образом, пока Овертон плыл по реке, его друг, желая пошалить, готовил каноэ к отплытию. Через несколько минут после того, как Овертон исчез в направлении индейской деревни, второе каноэ легко скользнуло по водам Кутенай, и его пассажир усмехнулся, представляя удивление опекуна.
— Мне совершенно безразлично увидеть эту жалкую девицу, за которой ему приходится присматривать, — размышлял Лайстер. — На самом деле, боюсь, она будет только помехой и испортит нам…

По пути домой было весело и приятно. Но он так искренне относится ко всему. И поскольку его совершенно не интересуют девушки в целом, тем более забавно, что именно ему приходится заниматься подобными делами. Хотелось бы знать, как она выглядит. Наверное, обычная, ведь 48 чрезвычайно изысканных людей не спускаются в эти дикие места, чтобы прокладывать пути; а она плавала, как мальчик.

Когда он добрался до противоположного берега, никого не было видно. С довольной улыбкой он привязал свою каноэ к каноэ Овертона, а затем стал искать место, где можно было бы подстеречь этого эгоистичного человека и застать его врасплох по возвращении. У него не было намерения идти в деревню — он хотел лишь находиться достаточно близко, чтобы следить за Овертоном. Услышав детские голоса дальше по берегу, он направился туда, думая, что, возможно, увидит индейские игры. Подойдя ближе, он увидел, что они устраивают гонки.

Участники бежали по кругу, по двое за раз. Каждая победа сопровождалась пронзительными криками торжества. Он также заметил, что каждый победитель возвращался к фигуре, сидящей под низко свисающими кустами, и каждый раз кто-то протягивал руку и вручал победителю какой-то маленький приз. Затем, с криками радости, начиналась новая гонка.

Стоя среди густых кустов и наблюдая за ровной полосой пляжа и полуголыми, детскими фигурами, незнакомец стал любопытствовать, кто же та фигура, которая находится прямо за пределами видимости.

Наконец он выяснил одно: рука, вручающая призы, была загорелой, как у мальчика, но в её венах явно текла белая кровь, а не красная. А что, если это будет та самая девушка?

Радостный и полный злой шалости, он подкрался ближе. Если бы только он мог описать Овертону её внешность, когда тот вернётся к каноэ!

Сначала он видел только руки — руки, которые играли с кусочком влажной глины, — по крайней мере, ему так казалось. 49

Затем его любопытство усилилось, когда из этой массы стала видна различимая фигура — грубо сформированная голова и плечи с явно индейскими чертами.

Листер был теперь настолько близко, что мог заметить, насколько маленькими были руки, а также увидеть, что голова, склонённая над ними, была покрыта короткими, коричневыми, редкими…

Волосы у нее были кудрявыми, и там, где падало солнечное светило, они имели легкий рыжевато-золотистый оттенок. Только что закончилась гонка, и один из маленьких дикарей подбежал к тому месту, где находился создатель изображений. Он снова протянул свою маленькую ручку, и тот увидел, что призом, за который соревновался этот маленький индеец, была синяя стеклянная бусина. Он также заметил, что у владелицы ручки было лицо девушки — девушки с темными глазами и длинными ресницами, касавшимися довольно бледных щек. Ее губы были прекрасно очерчены, имели изящную дуговидную форму и ярко-красный цвет. Она что-то сказала, чего он не понял, а дети убежали, чтобы продолжить бесконечные гонки, в то время как она продолжала работать с глиной, часто хмурясь, когда глина не принимала желаемой формы. Затем один из проницательных маленьких краснокожих отошел от своих товарищей и тихо подошел к ней, произнеся что-то настолько тихо, что это почти было шепотом. Она тут же обернулась и посмотрела прямо в кусты, за которыми стоял Листер. «Чего вы ждете?» — спросила она. «Мне не нравятся люди, которые боятся показаться». «Ну, я постараюсь изменить это как можно скорее», — ответил Листер. Обойдя кусты, он встал перед ней с шляпой в руке, улыбаясь смело, в то время как она хмурилась на него. Но ее хмурость исчезла, когда она посмотрела на него; возможно, потому что Тана никогда в жизни не видела никого такого красивого и так хорошо одетого. Мистер Максвелл Листер был достаточно талантливым художником, чтобы полностью раскрыть все свои достоинства и показать их с очаровательной непринужденностью. «Надеюсь, вам я понравлюсь здесь больше, чем там», — сказал он с заразительной улыбкой. «Видите, сначала я был слишком застенчив, чтобы подойти, а потом боялся помешать вам работать. У вас получается очень хорошо». «Вы не выглядите застенчивым», — сказала она вызывающе, отводя изображение из глины так, чтобы он не мог на него смотреть. Она совсем не была уверена, что он не смеется над ней, и прикрыла свои изношенные туфли подолом платья, почувствовав себя вдруг очень бедной и убогой в его глазах. Раньше она совсем не чувствовала себя так, когда Овертон смотрел на нее в хижине Аккоми.

— Вы бы не были такой недружелюбной, если бы знали, кто я, — осторожно предположил он. — Конечно, я… Макс Листер — ничего особенного, но я друг Дэна Овертона, и с вашего разрешения хотел бы отправиться вместе с ним в Синна-Ферри, а также и с вами; ведь я уверен, что вы — мисс Риверс.
— Если вы в этом уверены, то, полагаю, всё решено, — ответила она. — Значит, он… он рассказал вам обо мне?
— О, да; мы друзья, как вы скоро узнаете. Вчера мне так повезло — я видел, как вы храбро плавали за тем ребенком. Вы совсем не выглядите уставшей.
— Нет, не выгляжу.
— Полагаю, для вас это купание стало приятным перерывом в однообразии жизни в лагере, пока вы ждали Дэна.
Она взглянула на него быстро и с вопросительным выражением, что показалось ему странным.
— О… да. Пока я ждала… Дэна, — сказала она странным тоном и склонила голову над глиняной фигуркой.
Ему показалась очень интересной её мальчишеская манера поведения, прямота и независимость. Однако, несмотря на суровые условия окружения, в её речи и манерах чувствовалось определенное образование, а на её лице не было и следа невежества.
Молодые кутенайцы тихо отошли от своих гонок и собрались поблизости от девушки. Их близость смущала Листера, ведь было нелегко вести разговор под их пристальными взглядами.
— Вы дали им призы, не так ли? — спросил он. — Сколько же богатства нужно предложить, чтобы заставить их бежать?
— Бежать куда? — безразлично ответила она, хотя и была слегка развеселена из-за пристального внимания этих маленьких краснокожих. Их особенно привлекал блеск золотых элементов на часах мистера Листера.
— О, бежать в гонках… куда угодно, — сказал он.
Из кармана своей блузки она достала несколько синих бусин, которые у неё ещё оставались.

— Это всё, что я мог им дать, а они бегают на таком же скорости, как и на пони.
— Хватит! Устрою несколько гонок для собственного удовольствия, — сказал он, доставая монеты. — Побежите ли вы за это… пробегите туда?
Дети посмотрели на девочку. Она кивнула, произнесла пару слов, непонятных ему, но совершенно ясных для них; ведь, бросив быстрые взгляды на монеты и радостно воскликнув, они помчались гоняться.
— Теперь гораздо удобнее, — сказал он. — Могу ли я сесть здесь? Спасибо! А не могли бы вы сказать мне, чей образ вы создаёте из глины?
— Думаю, вы и так знаете, что это не чей-то образ, — ответила она, снова спрятав свою работу, покраснев от того, что он насмехается над её скромными попытками. — Наверное, вы видели настоящие статуи и знаете, какими они должны быть, но в горах Перселл их не найдёте.
— Но я действительно серьёзно отношусь к вашему резьбованию. Разве вы не поверите мне? — Его голубые глаза смотрели так привлекательно, что она стыдливо отвернула голову, а на шее появился румянец. Мисс Риверс явно не привыкла к ласковому взгляду и это смущало её, несмотря на её странно взрослый характер.
— Конечно, ваша работа ещё в зачаточном состоянии, — продолжил он, — но она совсем неплоха и имеет настоящие индейские черты. И если у вас не было учителя…
— Хм! — сказала она, глядя на него без улыбки. — Где же можно найти такого учителя вдоль реки Колумбия? Конечно, среди жителей резерваций есть некоторые джентльмены — офицеры и так далее, — но ни один из них не стал бы смеяться над такой большой девочкой, которая делает кукол из глины. Нет, у меня не было учителя; я только читала книгу о скульпторе, о том, как он создаёт фигуры животных и людей из глины. Потом попробовала сама.
По мере того как она становилась более откровенной, она всё больше напоминала ту, кем на самом деле была в свои годы — ребёнка; и он с удовлетворением заметил, что она смотрит на него более открыто, а подозрения почти полностью исчезли с её лица.
— И вы собираетесь стать скульптором под руководством Овертона? — спросил он. — Знаете, он рассказывал мне о своей удаче.

Она издала странный звук — что-то среднее между смехом и стоном.
— Держу пари, он не назвал это удачей, — ответила она, пристально глядя на него. — Ну, честный индеец… Он действительно так сказал?
— Честный индеец! Он не называл это ни удачей, ни неудачей; просто считал, что при смерти твоего отца тебе следует найти его и сообщить, что ты одна. О, он хороший человек, Дэн… И я уверена, что ему приятно помогать тебе.
Её губы слегка приоткрылись в выражении удовлетворения, и она быстро улыбнулась ему.
— Я так рада, что ты так о нем говоришь, — ответила она. — Думаю, ты тоже хорошо его знаешь. Аккоми его любит… Аккоми очень проницательна.
Победитель гонки вернулся за монетой, а Листер показал ещё одну, чтобы подстегнуть всех к тому, чтобы они снова разошлись по берегу. Похоже, что двое белых людей должны были заплатить за возможность побыть в одиночестве на берегу реки.
Став более спокойной рядом с ним, Тана снова начала обрабатывать глину, используя лишь небольшую острую палочку. Листер с любопытством наблюдал за тем, как она умело формирует из глины различные фигуры.
— Ты когда-нибудь пробовала рисовать? — спросил он.
Она покачала головой.
— Только копировала картинки, которые видела в газетах… Но они никогда не получались правильными. Но я хочу делать всё сама — рисовать картинки, создавать статуи, композиции музыки… О, все эти прекрасные вещи, которые существуют где-то там, но которых я никогда не видела… И, наверное, никогда не увижу. Иногда, когда я думаю о том, что никогда их не увижу, я становлюсь ужасно безрассудной… Эй! — сказала она, снова засмеявшись своим резким, коротким смехом. — Девушки у тебя на родине ведь не ведут себя так безрассудно, правда? Они вряд ли будут говорить со мной так же, как ты.
— Возможно, нет… И мало кто из них сможет сделать то, что ты сделала вчера в реке, — мягко сказал он. — Дэн разбирается в таких вещах… Он считает, что ты очень нервная.

— Нервничает? О, да; думаю, он сам бы нервничал, если бы его понадобились. Слушай! Можешь рассказать мне о лагере или поселении у этого Синна-Ферри? Я там никогда не бывала. Говорят, там есть белые женщины. Ты их знаешь?

Листер объяснил, что сам не знает ничего об этом месте, зная о нем лишь по описаниям Дэна.

Затем она, опираясь на свои скудные знания индейской культуры, рассказала ему, что Синна — это старое североиндейское название бобра. Потом он попросил её рассказать ему ещё вещи об индейских землях, о местах, населённых призраками, и о странных колдовских практиках, с помощью которых они сбивали с толку дичь и рыбу. Он задумался, каким же человеком был Риверс, напарник Дэна, раз его дочь обладала такими странными знаниями о дикой природе. Но любые попытки узнать что-либо или расспросить её о прошлом, относящемся к временам до вчерашнего дня, всегда каким-то образом пресекались.

ГЛАВА IV.
Палата Дэна.

Мистер Макс Лайстер не склонен был заниматься сложными проблемами; его способ мышления не подразумевал такого подхода. Но он наблюдал за молодой незнакомкой с необычайным интересом. Её лицо вызывало у него такое же беспокойство, как и её присутствие здесь.
— Кажется, я уже видел вас раньше, — сказал он наконец. Её лицо стало ещё бледнее. Она не подняла глаз, а когда заговорила, то сделала это очень резко:
— Где?
— О, я не знаю… На самом деле, думаю, что это сходство с кем-то из моих знакомых заставляет меня так думать.
— Я похожа на кого-то из ваших знакомых?
— Ну да, немного… На одну леди, которая старше вас немного и имеет более тёмные волосы; но всё же есть сходство.
— Где она живёт и как её зовут? — спросила она без особой церемонии.
— Думаю, её имя вам мало что скажет, — ответил он. — Но это мисс Маргарет Хейдон из Филадельфии.
— Мисс Маргарет Хейдон, — медленно произнесла она, почти презрительно. — Значит, вы её знаете?
— Вы говорите так, будто знаете её, — ответил он. — И, похоже, вам тоже не нравится это имя.
— Но вы считаете, что оно красивое, — сказала она, пристально глядя на него. — Нет, я не знаю таких высокопарных людей… И не хочу их знать.
— Откуда вы знаете, что она высокопарная?
— О, есть человек, у которого большие заводы по всей стране, и это её имя. Думаю, все они из одной породы, — равнодушно сказала она. — Скажите! Есть ли там кто-нибудь…

Девушки на пароме в Синна… Есть там кто-нибудь из семьи? Дэн мне не сказал — только упомянул, что там есть белая женщина, и я могла бы жить с ней. У него ведь нет жены, верно?
— Дэн? — он засмеялся при этой мысли. — Ну, нет. Он очень добр к женщинам, но я не могу представить, какую женщину он мог бы жениться. Он ведь странный человек, знаешь.
— Полагаю, вы считаете, что мы все такие в этой дикой местности, — заметила она.
— А он много знает о книгах и подобных вещах?
— Подобных вещах?
— О, вы понимаете! Вещи, связанные с жизнью в городах, где есть музыка и театры. Я обожаю театры и кино! И всё в таком роде.
Листер смотрел на её сияющее лицо и видел в нём всё то желание, которое сам испытывал к тем вещам, что ему нравились. А она любила театры! Всё его юношеское энтузиазм прошлых лет всплыло в его памяти, когда он смотрел на неё.
— Значит, вы видели спектакли? — спросил он, задумавшись, где же она их могла видеть вдоль побережья Британской Колумбии.
— Спектакли! Да, в Фриско, Портленде, Виктории — большие, настоящие театры, знаете; а ещё есть театры в крупных шахтёрских посёлках. О, я просто мечтаю о спектаклях, когда их смотрю, особенно если актрисы красивые. Но мне больше нравятся злодеи, чем герои. Не знаю почему, но так и есть.
— Что! Вам нравится, когда их злодейство процветает?
— Нет… Думаю, что нет, — с сомнением ответила она. — Но герои, как правило, слишком хороши, чтобы быть настоящими людьми, вот и всё. А злодеи обычно говорят более естественно, злятся, разбивают вещи, ведут себя так, будто у них есть смелость. Конечно, в конце они всегда сдаются, и все в зале аплодируют — даже те, кто поступил бы так же, если бы перед ними стоял такой красивый герой.
— Что ж, у вас действительно странные представления о театральных персонажах для молодой леди, — решил Листер, смеясь. — И не могу понять, почему у вас неприязнь к традиционному красивому герою.

— Он слишком хорош, — настаивала она, нахмурив брови. — И никого никогда не ставят в пьесе против него с реальными шансами на победу. Его всегда зовут Уилли, в то время как злодея — Билл, не так ли? А девушка в истории сразу же влюбляется в него при первом взгляде, и этого достаточно, чтобы разозлить любого злодея, особенно если он сам хочет её.

— О! — Лицо молодого человека выражало полное изумление, когда он рассматривал эту замечательную подопечную Дэна. Чего бы он ни ожидал от молодой пловчихи из Кутенай, от почетного гостя Аккоми, он точно не ожидал чего-то подобного.

Она с серьезностью школьницы крутила свои красивые губы, обдумывая проблему, тем самым подчеркивая свои усилия по созданию этого «глиняного лица». Она не создавала никаких барьеров между собой и этим красивым незнакомцем, в отличие от того, что делала вначале с Овертоном. Все, что она хотела сказать, она говорила с полной свободой — о своих предпочтениях, мыслях, амбициях. Сначала изысканность и совершенство его одежды казались ей великолепием и высокомерием по сравнению с её собственной шерстяной юбкой, потускневшей от времени, и мальчишеской блузкой, перевязанной кожаным ремнем. Даже синие бусы — единственная женская украшение у неё — были сняты с шеи, чтобы порадовать маленьких бронзовых фигурок на берегу. Но мягкие, доброжелательные интонации Листера и доброта в его взгляде, когда он смотрел на неё, почти заставили её забыть о собственной неказистости (кроме этих ужасных грубых туфель!). Ведь он разговаривал с ней с изяществом людей из пьес, которые она так любила, и ни разу не говорил с ней так, будто она была бродяжкой, найденной в лагере индейцев.

Но он действительно выглядел удивленным, когда она высказывала свои независимые мысли по поводу вопросов, из-за которых большинство девушек бы покраснели или, по крайней мере, почувствовали себя неловко.

— Значит, вы выступаете против любви с первого взгляда, да? — спросил он с улыбкой. — И красота героя совсем вас не трогает? Какая же странная девушка вы, по-вашему! Я думаю, что любовь с первого взгляда в вашем возрасте и поле считается вершиной всех желаемых вещей.

На её лице появился легкий румянец от ненужного интерпретирования её слов. Она нахмурилась, чтобы скрыть смущение.

Она вытянула губы так, что стало ясно: у неё совсем нет тщеславия по поводу своих черт лица и их привлекательности.
— Но я ведь не молодая леди, — возразила она. — А мы здесь, в джунглях, можем думать, как хотим. Возможно, ваши настоящие молодые леди тоже показались бы странными, если бы их воспитывали здесь, как мальчиков.
Она встала, и тогда он лучше разглядел, насколько она маленького роста; её фигура и лицо имели гораздо более детский вид, чем её речь, а лицо смотрело на него с обидой.
— Я возвращаюсь в лагерь.
— Ну, я вас обидел, не так ли? — удивлённо спросил он. — Правда, я не хотел этого. Не простите ли вы меня?
Она вонзила каблук в песок и не ответила; но тот факт, что она осталась на месте, убедил его, что она смягчится. Его развеселило её быстрое проявление гнева. Какие перспективы для Дэна!
— Я даже не понимаю, что сказал, чтобы вас разозлить, — начал он; но она бросила на него сердитый взгляд.
— Вы считаете меня странной и никчёмной только потому, что я не похожа на тех красивых молодых леди, которых вы знаете, — например, на мисс Маргарет Хейдон, — добавила она, злобно пиная песок. — Красивые леди в детских тапочках, — насмешливо продолжила она, — те, кто всегда влюбляется в красивых мужчин, героев. Ха! Я видела некоторых мужчин, которые были героями — настоящими, — но ещё не видела ни одного красивого.
Говоря это, она пристально смотрела прямо в очень красивое лицо мистера Листера.
— Молодая татарка! — решил он про себя, покраснев от прямоты её взгляда и её полного презрения к «красивым мужчинам».
— Похоже, мне лучше уйти, раз вы не желаете простить даже мои непреднамеренные ошибки, — смиренно сказал он. — Мне очень жаль, я уверен, и надеюсь, вы не будете ко мне злиться. Конечно, никто не хочет, чтобы вы были другой, чем вы есть; так что не думайте, что я это имел в виду. Я надеялся, что вы позволите мне купить эту глиняную статуэтку в память об этом…

Утро… Но я боюсь просить о помощи сейчас. Могу только надеяться, что вы снова поговорите со мной завтра. До тех пор — до свидания.» 60

Сначала она угрюмо подняла глаза, но тут же опустила их, стыдясь его доброты. Она чувствовала себя грубой и неуклюжей и жалела, что так поспешно поссорилась. А он уже отворачивался! Возможно, он больше никогда не будет говорить с ней ласково, а ей так нравилось слышать его голос. Тогда она протянула ему руку, в которой была маленькая глиняная моделька. «Можете взять её. Я отдам вам», — сказала она очень скромно. «Она не очень красивая, но если вам понравится…»

Так закончился первый из многих разногласий между подопечной Дэна и его другом.

Когда сам Дэниел Овертон спустился среди индейских детей, оглядываясь по сторонам из-под своей большой широкополой шляпы, он вдруг остановился и, слегка нахмурив губы, стоял, глядя на довольно красивую картину перед собой. Но красота этой картины, казалось, сильно его не впечатлила. Он смотрел на полуулыбающееся, поникшее лицо девушки, на Листера, который держал модельку и шляпу в одной руке, а другой протягивал ей руку, произнося что-то теми низкими, уважительными тонами, которые Дэн так хорошо знал.

После некоторого колебания она протянула ему руку. Увидев, что Дэн так близко, они разомкнули руки, и оба выглядели растерянными.

Мистер Листер первым пришёл в себя. Снова поправив головной убор, он поднял глиняную модельку, чтобы рассмотреть её. «Думал, что вы появитесь сюда скоро», — сказал он с провокационным блеском в глазах. «Я действительно не надеялся встретить мисс Риверс раньше вас сегодня утром; но удача благоволит смелым, знаете ли, и удача привела меня прямо сюда на утреннюю прогулку — какая щедрая удача! Посмотрите-ка! Знали ли вы, что ваша подопечная — будущая скульпторша?»

Старший мужчина равнодушно посмотрел на этот прекрасный глиняный объект. «Я оставляю подобные открытия вам. Кажется, это скорее ваша специальность, чем моя», — коротко ответил он. Затем он повернулся к девушке. «Аккоми сказала…»

— Если бы ты была здесь с детьми, Тана. Если бы у тебя были другие гости, Аккоми приветствовал бы их.
Он говорил без злобы, но она почувствовала, что он чем-то недоволен; и, возможно, — возможно, он передумает и оставит её там, где нашёл! А если так, она может больше никогда не увидеть ни его лица, ни лица другого! Как только эта мысль пришла ей в голову, она удивлённо посмотрела на Дэна и слегка протянула руку.
— Я... я не знала. Мне не нравятся эти жилища. Здесь, у реки, лучше. Пришёл твой друг, а я...
— Конечно. Вам не нужно объяснять. И раз вы, похоже, знаете друг друга, мне не нужно представлять, — ответил он, видя её смущение. — Но у меня есть немного времени поговорить с вами сегодня утром, поэтому я пришёл пораньше.
— Это значит, что я могу отправиться к дальнему берегу, — дружелюбно добавил Листер.
— Хорошо, я ухожу. До завтра, мисс Риверс. Я благодарен за индейца из глины и ещё более благодарен за то, что вы согласились снова стать моим другом. Поверите ли, Дэн, за наше короткое знакомство в полчаса у нас уже была одна ссора и «примирение»? Это правда. И теперь, когда она готова принять меня в качестве спутника в путешествии, не портите всё, распуская о меня плохие слухи, когда меня нет рядом. Я буду ждать у каноэ.
Махнув шляпой, он скрылся за кустами и пошёл вдоль берега, весело напевая, а слова доносились до них:
— Иди, любовь! иди, любовь!
Моя лодка на мели;
А она лежит высоко и сухо
На Огайо.
Овертон стоял и смотрел на девушку некоторое время после того, как Листер исчез. Его взгляд был очень устремлённым и проницательным, словно он начинал осознавать, какой может быть опасность для подопечной, особенно когда её происхождение и прошлая жизнь оставались для него загадкой.
— Интересно, — сказал он наконец, — есть ли хоть какой-то шанс, что вы тоже станете моим другом за такое короткое время, как полчаса? О, ладно, не берите в голову, — добавил он.

Он увидел, как дрожат её красные губы, и как в её глазах появились слезы, когда она смотрела на него. «Только не начинайте с неприязни — вот и всё; ведь недружелюбие — плохая вещь в семье, не говоря уже в каноэ, и я смогу быть вам более полезной, если вы проявите ко мне всё возможное доверие».
«Я понимаю, что вы имеете в виду — что я должна рассказать вам о том, как я сюда попала, и обо всём остальном; но я не буду! Лучше умру здесь, чем это сделаю! Я ненавидела тех людей, которых называли моими родственниками. Я радовалась, когда они умирали — радовалась! О, вы скажете, что это зло — так думать о родных. Возможно, так и есть, но это естественно, если они всегда были злы к вам. Думаю, за то, что я так чувствую, меня ждёт плохое место, и мне придётся туда пойти, потому что я не могу чувствовать иначе».
«Тана… Тана!» — его рука легла ей на плечо, словно чтобы отвлечь её от такого буйного настроения. «Вы ещё девушка. Когда вы повзрослеете, вам станет стыдно говорить, что вы когда-либо ненавидели своих родителей — кем бы они ни были, вашу мать!»
«Я ничего не говорю о ней», — горько ответила она. «Она умерла до того, как я успела что-либо запомнить. Мне говорили, что она была леди. Но я больше никогда не буду использовать её имя. Я хочу начать всё сначала, если уйду от этих индейцев, и я смогу это сделать только если изменю своё имя и постараюсь забыть прежнее. На нём какое-то проклятие — да, проклятие».
Она дрожала от нервозности, а её глаза, хоть и были без слёз, были бурными и бунтующими.
«Вы подумаете, что я плохая, потому что говорю так, — продолжала она, — но я не плохая… Я дралась, когда приходилось, и… клянусь, иногда; но это всё плохое, что я когда-либо делала. Я больше не буду этого делать, если вы возьмёте меня с собой. Я могу готовить и вести домашнее хозяйство для вас, если у вас нет собственных людей… И я действительно хочу пойти с вами».
«Пойдём, дорогая! Пойдём со мной! Я отведу тебя обратно в старый Теннесси!»
Слова красивого певца снова прозвучали в их памяти. Овертон, собиравшийся что-то сказать, услышал слова песни, и лёгкая улыбка, наполовину горькая, наполовину печальная, появилась на его губах, когда он смотрел на неё.

— Понимаю, — тихо сказал он, — вам сегодня хочется уйти больше, чем вчера вечером, когда я с вами разговаривал. Ну, это нормально. Думаю, вы можете готовить для меня кофе сколько угодно. Хотя, возможно, это не будет долго продолжаться, ведь через несколько лет некоторые молодые люди попросят вас присматривать за их домом, и вы, конечно, сделаете это. Сколько вам лет?
— Мне… уже за шестнадцать, — ответила она с пренебрежением, словно стыдясь своего возраста и беспомощности. — Я достаточно взрослая, чтобы работать, и буду работать, если это будет иметь какой-то смысл. Но я не буду присматривать за чьим-либо домом, кроме вашего.
— Не будете? — с сомнением спросил он. — Ну, у меня есть мысль, что вы можете. Но мы поговорим об этом, когда придёт время. Сегодня утром я хотел поговорить о чём-то другом, прежде чем мы втроём — вы, Макс и я — отправимся в Айдахо. Я не спрашиваю имени человека, которого вы так ненавидите; но если я должен считать его своим старым знакомым, вам лучше рассказать, чем он занимался. Вдруг кто-нибудь однажды встретит нас и узнает об этом.
— Никто меня не узнает, — твёрдо сказала она. — Если бы я этого не знала, думаю, я бы осталась прямо здесь. А что касается его, моего проклятого отца, — она скривилась, — думаю, его можно назвать искателем золота или спекулянтом; любое из этих определений подойдёт. Говорят, при крещении его звали Джимом.
— Аккоми вчера вечером сказал, что вы искали кого-то. Это был друг или кто-то, кому я мог бы помочь в поисках?
— Нет, это не был друг, и я закончила поиски, и мне это даже на руку. А вы, — добавила она, пристально глядя на него, — когда-нибудь тратили время на поиски кого-то, кого не хотели находить?
Неосознанно мисс Риверс, видимо, затронула тему, довольно чувствительную для её опекуна, потому что его лицо покраснело, и он посмотрел на неё с странным выражением в глазах.
— Возможно, да, малышка, — наконец сказал он. — Думаю, я знаю, как оставить ваши проблемы в покое, если не могу им помочь. Но должен сказать вам: Макс — Макс Листер, вы же знаете — будет единственным, кто очень заинтересуется тем, почему вы здесь, каким путём приехали и так далее. Вам лучше быть к этому готовой.
— Это не будет сложно, — ответила она, — ведь я приехала из Спруэтс-Лэндинга, дошла до Карло, а затем вернулась обратно.

— От Спруэтса… вы? — спросил он, нервно глядя на неё. — Я ничего не слышал о том, чтобы какая-то белая девушка совершила такое путешествие. Когда и как вам это удалось?
— Два недели назад, пешком, — лаконично ответила она. — У меня был только пакетик с солью и несколько спичек, поэтому я не могла позволить себе путешествовать в роскоши, вот и шла пешком. У меня было кольцо и одеяло; я обменяла их в Карло на старую лодку и добралась сюда на ней.
— У вас был кто-нибудь с вами?
— Я была одна.
Овертон посмотрел на неё с ещё большим удивлением, чем она когда-либо вызывала у него. Он вспомнил ту невообразимо опасную тропу от Колумбии до Кутенай. Когда люди пересекали её, они предпочитали делать это в компании, а эта девушка осмелилась пройти по ней в одиночку, преодолев все опасности. Он вспомнил истории о смертях, которые сопровождали этот путь; о шахтерах, которые сбились с этого тёмного пути и заблудились в дикой местности, а их кости находили индейцы или белые охотники лишь спустя долгое время; странные истории о диких зверях; все эти странные звуки джунглей; места, где одна ошибка могла привести к гибели у подножия острых утёсов. И она прошла по этой тропе ужаса — в одиночку!
— У меня больше нет вопросов, — коротко сказал он. — Но не нужно говорить тем белым людям, которых вы встретите, что вы совершили это путешествие в одиночку.
— Я знаю, — скромно сказала она. — Они подумают, что это либо неправда, либо что так быть не должно. Я знаю, как они будут на меня смотреть и шептаться. Но если… если вы мне верите…
Она замолчала, неуверенно глядя на него. Все бунтарство и страсть исчезли из её глаз; теперь они были лишь очаровательными. Какое дикое, переменчивое существо она была, с этими резкими перепадами настроения! Дикая, как само её имя — Монтана, горы. Примерно такие мысли пришли ему в голову, когда он смотрел на неё.
Во время своих путешествий в дикую местность он собирал других диких существ: молодых медведей, чтобы оживить жизнь в лагере; молодых оленят, которых он любил и заботился о них из-за красоты их глаз и формы тела; даже пару котят он перевёз в Соединённые Штаты, и они выросли в здоровых, агрессивных пантер. Однажды одна из них вонзила зубы в плоть его руки, прежде чем он смог её победить и убить, а его оленята, детёныши…

Меньшие питомцы ушли от него обратно в свои леса или же оказались в заботах какого-нибудь другого искателя, который завоевал их расположение. Он помнил их, и эти воспоминания придавали особый оттенок улыбке в его глазах, когда он протягивал ей руку.
— Я верю вам, ведь только трусы лгут; а я не думаю, что вы станете хорошей трусихой, не так ли?

Она не ответила, но её лицо покраснело от радости, и она с благодарностью посмотрела на него. Похоже, ему это понравилось больше, чем слова.
— Аккоми назвал вас «Девушкой-не-страшной», — продолжил он. — И если бы я тоже был краснокожим, я бы нашёл для вас орлиное перо, чтобы вы могли носить его в волосах. Думаю, вы слышали, что только храбрые осмеливаются носить орлиные перья.
— Я знаю, но я…
— Но вы заслужили их своими собственными действиями, — мягко сказал он, — и однажды я, возможно, найду их для вас. А пока у меня есть только это.
Он протянул ей пояс из бус, сделанный индейцами — красивую вещь. Она с удивлением раскрыла глаза, когда он протянул его ей.
— Для меня? О, Дэн!.. Мистер Овертон… я…
Она замолчала, смущённая тем, что назвала его так, как называли его индейцы; но он понимающе улыбнулся.
— Мы разберёмся с этим вопросом прямо здесь, — предложил он. — Называйте меня Дэн, если вам так проще. Так же, как я называю вас Тана. Я сам не очень хорошо знаю здесь «мистера Овертона», и вам не нужно трудиться, чтобы запомнить его. Дэн — короче. Если бы у меня была сестра, она, наверное, тоже называла бы меня Дэн; поэтому я даю вам право делать то же самое. Что касается пояса, я получил его вместе с другой добычей у краснокожих у реки Колумбия, и можете им пользоваться. В шатре Аккоми есть ещё кое-какие вещи, которые вам тоже стоит надеть — новая одежда, целое платье; думаю, мокасины вам тоже подойдут. Я принёс две пары, чтобы быть уверенным. Теперь не стройте в голове никаких самостоятельных планов, — посоветовал он, когда она посмотрела на него, словно собираясь возразить. — Если вы поедете в Соединённые Штаты в качестве моей подопечной, вы должны позволить мне заниматься вашим снаряжением. Я купил это платье для друга из армии, который хотел его для своей дочери; но думаю, оно вам тоже подойдёт, а ей придётся подождать.

Следующая поездка… Теперь, когда я уладил все наши дела, мне нужно вернуться через реку. До завтра, Клаховья.
Она стояла перед ним, смущенная и растерянная. У нее не было слов, чтобы поблагодарить его. Она так долго чувствовала себя одинокой и бездрузьей; теперь, когда его доброта была так велика, ей казалось, что она заплачет, если только заговорит. Так же, как она плакала прошлой ночью от его сострадательных слов и ласк.
Вдруг она наклонилась за поясом; произнеся несколько неразборчивых слов, она схватила его большую руку своими маленькими коричневыми пальцами, коснулась ее губами дважды-трижды, затем повернулась и убежала так же быстро, как те маленькие индейцы, что бегали по берегу.
Лицо Дэна покраснело, когда он смотрел ей вслед. Конечно, она была всего лишь маленькой девочкой, но он был искренне рад, что Макса не было рядом. Макс бы не понял этого правильно. Затем его взгляд вернулся к его руке — туда, где касались ее губы. Ее поцелуй попал прямо на шрам от зубов пантеры.
И это тоже было то, что он забирал из лесов…

ГЛАВА V.
У парома в Синне.

— Были там молодые волки, медведи и другие злобные звери — всё, что только можно себе представить, кроме змей и краснокожих. И вот теперь ещё это!
— Тише, тише, капитан! Всё не так уж плохо. Честно говоря, я даже обрадовалась, когда увидела её. Она ведь белая, да ещё и очень умная.
— Умная? — скептически фыркнул капитан. — Увидим позже, миссис Хаззард. Но у вас, должно быть, очень нежное сердце, если вы всегда находите что-то хорошее в каждом, кто появляется перед вами. Это ещё одно доказательство этого.
— Пфф! Думаю, вы просто шутите. Вот что вы задумали, капитан, — миссис Хаззард попыталась изобразить румянец и улыбку, но получилось лишь насмешливое выражение лица. — Я уверена, что то, что я шью для вас галстуки и прочее, вовсе не повод думать, что я делаю это для каждого, кто приходит. Нет, моё сердце не такое уж нежное.
Капитан, глядя из-под своих песочных бровей, с удовлетворением смотрел на яркую личность миссис Хаззард. Его тщеславие было слегка удовлетворено — она была прекрасной женщиной!
— Честно говоря, мне бы тоже не понравилось, если бы вы делали столько же для любого мужчины, — признал он. — У парома слишком много мужчин, которые даже не достойны съесть один из ваших пирогов.
В тот момент миссис Хаззард играла кончиком ножа по краю пирога и с значением посмотрела на капитана через стол.
— Возможно; но среди них тоже есть немало красивых парней; этого не отрицать.
Неразборчивый шепот презрения, который последовал за её словами, казалось, принёс какое-то утешение её вдовьему сердцу, и она ярко улыбнулась.

Оставив готовый пирог в стороне, с легкостью и изяществом…
— Ну-ну, капитан Лик, вы же не можете ожидать, что обычные люди обладают всеми теми манерами, которые есть у вас. Нет, сэр, это невозможно. У них не было подобного воспитания, у них не было школьного образования, и у них не было военных тренировок, которые научили бы их вести себя как джентльмены. А у вас было все это, и это принесло вам большую пользу. Но не будьте слишком строги к тем, кто не так хорошо развит, как вы. Вот эта новая девушка из Риверса — она не плохой человек, хотя странно видеть, как ваш сын Дэн приводит такую незнакомку в лагерь. Ведь он никогда особо не любил девушек, не так ли?
— Нелегко сказать, что ему нравится, — мрачно ответил капитан. — Как я уже говорил, он не мой собственный сын. Ему было восемь лет, когда я женился на его матери. После её смерти он взял все в свои руки и ушел из дома. Я не очень расстроился, ведь он не был легким ребенком в воспитании! — Капитан Лик вздохнул, вспомнив все трудности, через которые ему пришлось пройти.
— О, но посмотрите, каким замечательным человеком он стал! Уверена, что ни один собственный сын не смог бы быть лучше для вас, — сказала миссис Хаззард. Она была из тех людей, которые всегда видят только хорошую сторону вещей, и часто выступала посредником в маленьком кругу людей, среди которых она жила.
— Действительно, капитан, за целый день пути вы вряд ли встретите столько хороших людей.
— Если бы она хотя бы была настоящей индианкой, — продолжил он недовольно, — было бы проще с ней справиться — поместить её в такое место, где она могла бы зарабатывать себе на жизнь. По словам Дэна (а их у него и так мало!), у нее нет денег. Она будет лишь бременем для него. Я предсказываю, что он найдет её слишком дорогой.
— Да, конечно. Молодые люди любого типа требуют много заботы. Но она умная, как я уже говорила. Думаю, гораздо лучше уделить место порядочной девушке, чем бояться до смерти из-за молодых волков и медведей, которых держат в качестве домашних животных. Я каждую ночь дрожала от страха из-за них. Я всегда выберу девушку. В любом случае она не будет царапаться и кусаться.

— Возможно, и нет, — добавил капитан, слишком довольный своим недовольством, чтобы сразу от него избавиться. — Но кто знает, во что может превратиться такое молодое существо. У неё совершенно нет представления о долге, миссис Хаззард, или о… о уважении. Сегодня утром она открыто возразила мне, когда я сделал какие-то замечания о тех ужасных краснокожих; более того, она использовала своё невежество против моих лет службы под американским флагом, миссис Хаззард. Да, мадам! Она так и поступила, — и капитан Лик в гневе встал, дважды прошёлся по комнате, снова остановился у её стола и уставился на неё, словно бросая ей вызов оправдаться.

Когда он вставал, по небольшой неустойчивости его походки было видно, что трость в его руке нужна для практических целей. Его хромота не была деформацией — на самом деле это делало его ещё более интересным; люди обращали бы на него внимание или запоминали бы его, даже если бы ничто другое в его характере не заставляло их этого делать.

Ведь капитан Альфонсо Лик не был выдающейся по внешности личностью. Его голубые глаза имели бледное, жалобное выражение. Песочные усы казались такими, будто их сдуло с подбородка и они застряли прямо перед ушами. Были предприняты попытки приучить внешние части усов к форме длинных, волнистых «бараньих усов», но по веским причинам они не соединились, и весь эффект был немного испорчен этими рассыпанными «отрядами», полными самомнения, но тщетно ожидающими новобранцев. Верхняя часть его головы уже выступала над линией деревьев и сверкала в солнце раннего лета, проникающем через чистые окна задней комнаты миссис Хаззард.

Но поскольку голова обычно была покрыта шляпой с шнурком и бахромой, а выпирающая грудная клетка — тёмно-синим пальто и жилетом, на которых бронзовые пуговицы сверкали в настоящем военном стиле, всё это имело свою ценность в обществе, где в тёплую погоду почти никто не носил пальто.

В глубине души миссис Хаззард считала бы прекрасным вернуться в Пенсильванию в качестве «миссис капитан», даже если капитан не был таким предусмотрительным, какими она видела мужчин.

Даже элегантный способ, которым он мог ничего не делать, но при этом создавать впечатление важности, производил впечатление на её восхищённую душу. Усы и военная форма завершили процесс его очарования.

Но миссис Хаззард, у которой ещё оставалась немного здравого смысла, понимала, что он — человек, которого нужно контролировать, и что лучший способ — не позволять его мнению влиять на все её решения. Поэтому она просто весело рассмеялась над его возмущением.

— Ну, капитан, не могу отрицать: она действительно разозлилась из-за индейцев, когда вы сказали, что все они воры и нищие, крадущие у правительства и так далее. Но, судя по её словам, она в своё время встречала порядочных людей — своих друзей; а вы же знаете, что нужно говорить что-то хорошее о друге. Вы бы сами так поступили.

— Возможно; я не говорю, что не сделал бы этого, — согласился он. — Но я утверждаю, что эти друзья не будут краснокожими. Нет, мадам! Они не подходят в качестве друзей для джентльмена; поэтому я и сказал об этом Дэну. Если у этой девушки есть такие друзья, это ясно показывает, что её социальный статус не высок. Мать Дэна была леди, миссис Хаззард! Она была моей женой, мадам! Мне очень тяжело видеть, как кто-то, кто не соответствует такому же уровню, попадает в нашу семью. Такова суть дела, и я придерживаюсь своей позиции; пусть Дэн злится сколько хочет.

Хозяйка пирогов не ответила сразу на его слова. У неё возникла мысль, что и она сама может попасть под влияние предвзятого взгляда капитана Лик и быть исключённой из того высокого круга избранных людей, к которому он принадлежал по происхождению. Ему нравились её пироги, печенье, а также различные блюда, которые она готовила, украшая их «пельменями». Что касается его желудка, то она могла быть абсолютной королевой, ведь у него была отличная пищеварительная система, и её блюда ему прекрасно подходили. Но Лорена Джейн Хаззард читала в газетах некоторые романы о «джентльменах», о которых он любил говорить. В её романах джентльмены всегда имели титулы, военные или гражданские, и обычно это были английские лорды и леди; злодеи же, как правило, были французами или итальянцами. Но как бы она ни размышляла, она не могла вспомнить ни одного случая, когда потомок высокого происхождения женился бы на поварше или шляпнице. Можно было бы жениться на шляпнице, если бы она была очень молода и безумно красива, но Лорена Джейн не была ни тем, ни другим. Она также помнила, что, хотя дочь шляпницы или дочери управляющего, или племянница домработницы могли быть красивыми, только злодей из высшего общества женился на них. И в таких случаях брак всегда оказывался фикцией, а шляпница обычно умирала от разбитого сердца.

Миссис Хаззард вздохнула и, с задумчивым выражением лица, помешала тесто для пудинга. Капитан Лик дал ей повод для размышлений, сам того не осознавая, и прошло довольно время, прежде чем она вспомнила о его словах. «Значит, мистер Дэн тоже проявляет вспыльчивость, да? Ну что ж… это жаль. Он хороший мальчик, капитан. На вашем месте я бы не тратила время на споры с ним. А вот и он. Доброе утро, мистер Дэн! Заходите! Завтрак уже закончился, но я могу приготовить вам что-нибудь в любое время. Рада, что вы снова в городе». По её просьбе Овертон вошёл и, глядя сверху вниз на её широкое, добродушное лицо, улыбнулся. «Завтрак? Честно говоря, я больше думаю о ужине, миссис Хаззард. Вчера вечером я был в горах и позавтракал там, ещё до того, как вы, жители города, проснулись. Где Тана?» Сомневающийся вздох капитана Лика на мгновение смутил миссис Хаззард. Она подумала, что он хочет ответить, и колебалась, стоит ли давать ему возможность. Но, похоже, этот вздох выразил всё, что он хотел сказать, и она слегка покраснела от его явного значения. «Ну что случилось?» — нетерпеливо спросил молодой человек. «Где она? Вы знаете?» «О, да, конечно, мы знаем», — поспешно ответила миссис Хаззард. «Я не хотела оставлять вас без ответа… Но дело в том, что капитан недоволен тем, что я сделала сегодня утром, но я надеюсь, вы не будете. Что бы они ни знали или не знали, девушка об этом ничего не знала, когда попросила уйти, и я тоже ничего не знала, когда разрешила ей уйти. Это правда, и я надеюсь, вы не будете злиться на меня из-за этого». Он подошёл на шаг ближе к ним обоим и пристально посмотрел сначала на одного, потом на другого — даже с некоторой угрозой во взгляде на внимательные глаза капитана Лика. «Отпустите её! Что вы имеете в виду? Где она? Немедленно скажите!» «Ну, она ушла к реке, на одной из тех индейских лодок, которых я так боюсь. Но мистер Листер пообещал, что будет заботиться о ней. А поскольку сегодня утром она казалась немного удручённой, я подумала, что это пойдёт ей на пользу, и велела ей уйти».

Думать о том, что им неподобает идти вместе — вдвоем! Ну что ж, я никогда так не думала — вот и всё!
— Правда? — Овертон глубоко вздохнул с облегчением и коротко рассмеялся.
— Ну, вы совершенно правы, миссис Хаззард. В этом нет ничего плохого, не стоит беспокоиться по этому поводу. Макс Листер — джентльмен; разве у вас когда-нибудь был знакомый джентльмен, папа? Боже мой! Каким же грешником вы, должно быть, были в своё время, если не можете представить себе двух молодых людей, отправившихся на безобидную прогулку на лодке. Если сюда забредёт какой-нибудь «небесный пилот», я объясню ему вашу ситуацию и попрошу у него несколько брошюр. Что ж, человек, ваша совесть, должно быть, является для вас тяжким бременем! Теперь я понимаю, почему каждый раз, когда я возвращаюсь в лагерь, ваши волосы кажутся мне всё реже.
Он сел, откинулся назад и посмотрел на разгневанного капитана, словно совершенно не замечая его возмущения, а затем обратил внимание на миссис Хаззард, которая находилась между двумя кострами: с одной стороны, она сожалела, что капитана высмеивают, а с другой — радовалась похвалам Овертона в её адрес. Капитан сильно расстроил её своим монологом об этикете во время приготовления пирогов; она в душе надеялась, что девушка и её красивый спутник вернутся раньше Овертона, потому что мнение капитана вызвало в её сердце женские опасения. Конечно, Дэн почти не обращал внимания на девушек и был таким же «устоявшимся» человеком, как любой старик. Девушка была красива, и в ней была какая-то тайна. Кто мог знать, кем хочет сделать её её опекун? Этот вопрос задавал капитан Лик. Дэн очень мало говорил о ней, и его молчание только усиливало тайну, окружающую его подопечную. Миссис Хаззард видела, как из-за менее значительных причин начинались войны уничтожения, поэтому она немного беспокоилась по этому поводу, пока опекун Таны не избавил её от тревог своими утешительными словами.
— Не тратьте свой драгоценный ум, да и ум Таны тоже, на размышления о том, какими правилами руководствуются люди в обществе за тысячи миль отсюда, — посоветовал он ей. — Вполне нормально иметь охранников или сопровождающих там, где люди настолько испорчены, что в них нуждаются.
Сказав это, он бросил взгляд на капитана, который с большим достоинством пытался взять себя в руки.

— Доброе утро, миссис Хаззард, — сказал он, с недоступным выражением лица глядя на растрепанные волосы Дэна. — Если мой пасынок иногда забывает, что пристало делать джентльмену в вашем доме, не думайте, что я хоть в малейшей степени осуждаю вас за это. Мне жаль, что у него такие мысли, ведь они совершенно противоречат правилам, согласно которым его воспитывали. Доброе утро, мадам.

Миссис Хаззард сложила руки и с упреком посмотрела на Овертона, но в то же время не смогла сдержать вздох облегчения.

— Ну вот, он действительно добродушен, что так относится к этому и говорит так красиво, — воскликнула она с восхищением. — А вы, мистер Дэн, определённо испытываете терпение любого человека. Вам стыдно!

Но Дэн только рассмеялся и предупреждающе поднял палец.

— Однажды вы выйдете замуж за этого человека, если я не положу конец этому обществу взаимного восхищения, которое я здесь обнаружил по возвращении, — сказал он и схватил её за рукав, когда она попыталась пройти мимо. — Не делайте этого, миссис Хаззард. Вы слишком хорошая женщина и слишком необходимы этому лагерю, чтобы какой-то один мужчина мог претендовать на вас. Только подумайте, что будет, если вы всё-таки выйдете за него замуж! Вы станете моей мачехой! Разве эта перспектива вас не пугает?

— О, прекратите свои глупости, мистер Дэн! Признаюсь, вы действительно испытываете терпение человека. Вы слишком большие, чтобы отправить вас спать без ужина, иначе я клянусь, что попробую это сделать, чтобы посмотреть, сможет ли это вас приручить. Капитан, должно быть, совершенно сумасшедший.

— Тогда пусть занимается своей почтовой службой, а не вмешивается в ваше прекрасное приготовление еды. Вчера Джим Хилл сказал, что, по его мнению, почта переехала в ваш отель, и все парни спрашивают меня, когда будет свадьба.

Она покраснела от удовлетворения, но вызывающе мотнула головой.

— Ну что ж, можете просто сказать им, что свадьба не будет на этой неделе, мистер Дэн Овертон, тогда вы сможете прекратить свои дразнилки. Кто знает, возможно, они спрашивают то же самое и о вас, если вы продолжаете приводить сюда таких красивых девушек? О, думаю, вам тоже не нравится, когда вас дразнят, как и всем остальным.

При этих словах улыбка исчезла с лица Овертона, и между бровями появилась тонкая морщинка. Но когда она это заметила, он взял себя в руки и небрежно ответил:

— Но я не думаю, что буду продолжать приводить красивых девушек в лагерь — то есть, вряд ли это станет постоянной привычкой, — сказал он и встретился с ней взглядом.

Она твёрдо отвергла любую мысль о том, что может испытывать к девушке сердечные чувства. «Но я бы предпочла, чтобы Тана ничего подобного не слышала. Вы понимаете, что я имею в виду. Мальчики или кто угодно сначала могут шутить по этому поводу, но когда они поймут наверняка, что я не из тех, кто женится, они перестанут. Когда она подрастёт, здесь будет достаточно мальчиков, которые будут её беспокоить, без меня. Всё, чего я хочу, — это чтобы за ней правильно присматривали; именно об этом я и хочу поговорить сегодня утром».

«Что ж, я очень рада помочь вам всем, чем могу — хотя, возможно, это не так уж много, ведь я сама никогда не училась. Но я могу научить её ремеслу модистки — хотя здесь, на пристани, это пока не очень пригодится; но это всё равно способ заработка для женщины в городе. А что касается приготовления пищи и выпечки...»

«О, да; это неплохо; думаю, она легко научится таким вещам! Но я хотела спросить о вашей двоюродной сестре — той даме, которая, как вы сказали, хотела приехать из Огайо, чтобы учить индейцев и навестить вас. Она приедет?»

«Ну, она пишет, что приедет. Лавина — отличная учёная; но я перестала просить её приехать после того, как основала этот лагерь, потому что, как я слышала, она всегда держала голову высоко и никогда не стала бы гордиться мной как родственником, если бы узнала, что я занимаюсь такой простой кухонной работой. Я не видела её с тех пор, как она выросла, и не знаю, что она подумает обо всём этом».

«Если она хороший человек, она тем более будет уважать вас за то, что у вас есть смелость браться за любую честную работу», — решительно сказал Овертон. «Мы все так делаем — каждый мужчина в поселении. Если бы я этого не делал, я бы не просил вас присмотреть за этой маленькой девочкой, у которой нет ни отца, ни матери, чтобы правильно за ней присматривать. Я думал, что если бы та учительница поселилась здесь, я смог бы сделать так, чтобы ей было интересно учить Тану».

«Что ж, это было бы разумно», — воскликнула миссис Хаззард с радостью. «Я напишу ей письмо сегодня же вечером. Или нет — не сегодня вечером, — добавила она, — ведь у меня будет слишком много дел. Сегодня вечером будет танец».

«Какой танец?»

«Ах, я совсем забыла вам об этом рассказать. Но это мистер Листер всё организовал после вашего ухода вчера. Поскольку он должен вернуться на Восток через несколько дней, он устраивает ужин и танец для мальчиков, и я подумала, что если они собираются это делать, то лучше сделать это как следует, поэтому танец будет здесь».

Овертон молча крутил свою шляпу в руках несколько мгновений.
— Что об этом думает Тана? — спросил он наконец.
— Она? Ну, ради всего святого! Ей это очень понравилось. Действительно, думаю, он устроил это вечеринку ради неё. По крайней мере, мне так показалось: едва она сказала, что хотела бы увидеть танец среди этих людей у пристани, как он сразу же предложил устроить его и сказал, чтобы я приготовила ужин. Я вам говорю, этот молодой человек дорожит вашей дочкой, хотя она и постоянно его дразнит. Они прекрасная молодая пара, мистер Дэн.
Мистер Дэн, очевидно, согласился, потому что рассеянно кивнул, но ничего не сказал. Он, казалось, не был особенно доволен известием о вечеринке.
— Ну, думаю, рано или поздно ей придётся понять, с кем можно общаться, а кого лучше оставить в покое здесь, — сказал он наконец с беспокойством. — И лучше ей понять это сейчас, чем позже. Но я бы хотел, чтобы Макс не спешил так. Он ведь обещал хорошо за ней присматривать на реке, не так ли? — добавил он после новой паузы. — Ну, он хороший парень; но, думаю, она сможет направлять его во многих вопросах здесь.
— Нет, конечно, — быстро ответила миссис Хаззард. — Я сама слышала, как она говорила, что никогда раньше не бывала в этой части реки Кутенай.
— Возможно, — согласился он. — Я не имею в виду именно этот район. Я имею в виду, что у неё есть хорошие общие представления о том, как находить пути, тропы и способы. У неё есть представления о жизни на природе, которые у девушек обычно нет. Если только она сможет так же хорошо заботиться о себе в лагере, как и на тропе, я буду доволен.
Миссис Хаззард посмотрела на него, пока он мрачно смотрел в окно.
— Я понимаю, — сказала она, доброжелательно кивнув. — Раз она здесь, вы боитесь, что некоторые люди слишком грубы, чтобы научить её чему-то полезному. Ну, не волнуйтесь. Мы сделаем всё, что в наших силах, а её отец, знаете, поймёт, что вы стараетесь изо всех сил; и никто не сможет сделать больше. У меня были опасения насчёт её спутников, когда я отпускала её на реку сегодня утром. «Просто иди», — подумала я, — «если попадёшь в…»

„Способ создания семьи из настоящих джентльменов… Вы вряд ли будете довольны ими так же, как сейчас.“
„Хватит,“ — весело согласился Дэн. „Вы что, самостоятельно подумали над этим, миссис Хаззард? Это хорошо. Тогда я буду знать, что вы заботливая хозяйка, независимо от того, насколько далеко я окажусь. Ещё кое-что я хотел сказать: позвольте ей думать, что помощь, которую она оказывает вам по дому, полностью компенсирует расходы на её проживание, хорошо?“
„Конечно, я так и сделаю. Я готова принять её компанию в обмен на проживание, если это всё, что от меня требуется. Вы же знаете, я не хотела брать деньги, когда вы их предложили.“
„Я знаю. Всё в порядке. Я хочу, чтобы у вас были эти деньги, только не позволяйте ей думать, что она для меня какой-то расход. Понимаете? Вчера она что-то говорила на эту тему… Думала, что является для меня обузой или что-то в этом роде. Это, похоже, её беспокоило. Когда она подрастёт, мы сможем открыто поговорить с ней об этом. Но пока она не привыкнет к мысли о том, что будет жить с нами, нам придётся немного обмануть её. Я возьму на себя ответственность за ложь, если придётся что-то скрывать. Похоже, это единственный выход.“
Он говорил немного неуклюже, словно читал текст, подготовленный заранее, и не умеющий запоминать его. Он не смотрел на миссис Хаззард во время разговора.
Но она посмотрела на него, а затем ласково положила руку ему на плечо. Она ведь не зря читала романы. Вдруг ей показалось, что она нашла роман в жизни Дэна Овертона.
„Да, я понимаю, всё очень ясно,“ — сказала она. „Я вижу, что вы проявляете заботу о себе, одевая её в индийскую одежду… И вы берёте на себя всю заботу, как будто это священная привилегия. А она никогда не должна узнать, что должна вам. Вот моя рука. Я ваш друг, Дэн Овертон. Но не тратите свои дни на чрезмерную заботу об этой новой питомице, которую вы привели домой. Это всё, что я хотела сказать. Она никогда не будет больше ценить вас за это. Девушки такие — эгоистичные, как молодые волки.“

83

ГЛАВА VI.
Подозрения миссис Хаззард.

После слов миссис Хаззард Овертон некоторое время сидел молча, погруженный в размышления. Затем он поднял голову и улыбнулся ей.
— Я только что понял, в каком направлении развиваются ваши фантазии, — сказал он насмешливо. — Они довольно милое дело, но, думаю, вы измените их ради меня. То, что я делаю для неё, я бы сделал и для любого другого одинокого ребёнка. Но поскольку это дитя — девочка, я не могу взять её к себе, да и охотник вроде меня не годится для того, чтобы заботиться о ней. Кажется, я уже говорил вам: я не из тех, кто женится. А если бы я был женат, она бы, конечно, даже не посмотрела на меня. Так что какая разница, если она думает обо мне? Конечно, она этого не сделает — у меня нет таких намерений. Даже если однажды она уйдёт отсюда и забудет обо мне, как это делают молодые волки или дикие кошки… ну и что? Я помогал старикам по всей стране, но больше никогда о них не слышал и не хотел слышать. Уверен, что гораздо ценнее помогать молодой девушке. Вы хорошая женщина, миссис Хаззард, и мне вы нравитесь. Но если мы хотим оставаться хорошими друзьями, не стоит говорить так о девочке и обо мне. Это очень глупо. Если она это услышит, она уйдёт от нас какой-нибудь ночью, и мы так и не узнаем её адреса.

Затем он надел шляпу, кивнул ей и вышел, словно не желая продолжать разговор на эту тему.
— Старики по всей стране! — повторила миссис Хаззард, мрачно глядя ему вслед. — Ну что ж, мистер Дэн Овертон, к счастью для вас, ваша «подопечная», как вы её называете, была слишком далеко, чтобы услышать эти слова. И вы ведь не из тех, кто женится, верно? Что ж, наверное, есть много мужчин и женщин, которые проживают свою жизнь, не зная, кем они могут стать, просто потому, что им никогда не встречается подходящий человек, который мог бы помочь им это понять. Вы — именно из таких. Не из тех, кто женится! Хмф! Ведь в этой долине нет никого более счастливчика, чем вы.

Она нервничала, занимаясь приготовлениями к ужину, чувствуя смешанное беспокойство и нетерпение из-за того, почему Дэн Овертон так решительно заявил, что не из тех мужчин, которые женятся, хотя все остальные в мире могли бы следовать этой распространённой привычке, если бы захотели.
«Это естественная амбиция творения», — сказала она про себя, доставая из духовки высохший персиковый пирог. «Конечно, поскольку я сама вдова, я не могу так говорить мужчинам, подобным ему, столь распущенным. Но это правда, и каждый мужчина должен знать, что это правда, и вот почему Дэн Овертон…»
Она замолчала на полуслове, опустилась в ближайшее кресло, и на её широком лице появилось выражение понимания.
«Не могла подумать об этом раньше», — воскликнула она. «Вот в чём дело! Бедный парень! У него, наверное, была девушка где-то, и она умерла или вышла замуж за другого; вот почему он до тридцати лет остался холостяком, думаю», — добавила она задумчиво. «Она, должно быть, умерла, и поэтому он никогда не кажется весёлым и не веселится с другими парнями. Обычно он один, Дэн. Похоже, даже его отчим мало что о нём знает. Ну что ж! Я всегда чувствовала, что у него какие-то проблемы, когда он смотрит своими тёмными глазами, а его слова сегодня сразу всё прояснили. Ну что ж!»
Задумчивое выражение её лица, опущенного на полную руку, свидетельствовало о том, что Лорена Джейн Хаззард всё-таки нашла в реальной жизни роман, соответствующий её представлениям, а его невольным героем был Дэн Овертон. Бедный Дэн!
Герой, о котором она думала, в тот момент шёл по главной дороге поселения крайне будничным, ленивым шагом. Дорога вела к парому, казалось, из ниоткуда, потому что от парома по обеим сторонам реки дорога превращалась в простые тропинки, уходящие в пустоши — тропинки, по которым до недавних пор ходили лишь немногие белые люди, да и то только самые смелые охотники или наиболее упорные искатели золота.
Там, где находят золото, вскоре появляются человеческие жилища, и быстро возведённые хижины и более внушительные здания в Синна-Ферри выросли там в доказательство того, что драгоценные металлы в этом регионе не...

Это были не просто далеко идущие мечты энтузиастов, а реальные факты. Люди, которые прибыли сюда по воде или по внутренним тропам, все каким-то образом были связаны с освоением новых шахтных участков. Сам Овертон приехал сюда два года назад в качестве независимого искателя золота. Затем, когда начались работы вдоль всего этого речного и озерного региона, и компании, занимавшейся транспортировкой, понадобился надежный человек для выплаты заработной платы своим рабочим, ответственность за это была возложена на Овертона. Постепенно он брал на себя все больше ответственных обязанностей, пока, как говорил Листер, он стал неотъемлемой частью жизни всего этого региона. Однако он так и не полностью отказался от мечтаний, с которыми приехал в эти северные земли. Он намеревался однажды, когда страна станет более освоенной, а транспорт — более удобным, снова отправиться в горы, по известным ему ручьям, и там в тишине разрабатывать свои теории о местах нахождения золота. А пока он был доволен своей судьбой. У него не было высоких амбиций. Он был просто стражем земель Кутенай, и его принимали как в индейских поселениях, так и в лагерях шахтеров. Иногда он даже носил одежду индейского производства — возможно, из-за её необычности, или потому что кожа лучше подходила для путешествий по диким маршрутам, по которым он передвигался. И хотя иногда он заговаривал о жизни за пределами границы, создавая впечатление, что достаточно насытился мирской жизнью и устал от неё, такие случаи были редки; даже Листер видел, как он упоминал об этом лишь один раз — в тот вечер после их прогулки у водопадов Кутенай. Но как бы сильно он ни уставал от городской жизни, он не был настолько циничен, чтобы не приспособиться к жизни в Синна-Ферри. Если бы бедная миссис Хаззард увидела, с каким энтузиазмом он пьет виски после разговора с ней, она бы не стала относиться к нему с таким сочувствием. Самый большой и популярный салун находился рядом с почтовым отделением, которое Дэн передал под управление своему отчиму — ведь обязанности почтмейстера были такими же тяжелыми, какие только мог принять этот человек. Почта прибывала каждые две недели, и её объем соответствовал четвертому классу. Никто другой не хотел заниматься этим делом, ведь для этого нужны были другие средства…

У него не было средств к существованию, прежде чем он смог взяться за это дело, но капитан принял его предложение с отношением ветерана, готового пожертвовать всем ради своей страны. Что касается других способов заработка, то они не вызывали у него особых забот, ведь он случайно попал на пути Дэна как раз тогда, когда тот собирался отправиться в земли Кутенай, и с тех пор Дэн стал для него источником дохода.

Капитан наблюдал, как Овертон выпивает виски, а сам пил его с удовольствием, как настоящий джентльмен.

— Раньше ты не пил так рано утром, — заметил капитан, в его взгляде читалась насмешка. — Неужели заботы, связанные с ролью опекуна, так сильно напрягают тебя, что тебе нужны стимуляторы?

Овертон резко обернулся, словно собираясь бросить стакан с виски в адрес собеседника; но храбрый капитан, поняв, что перегнул палку, быстро укрылся за стойкой, присев на пол. Овертон, наклонившись, чтобы посмотреть на него, лишь презрительно рассмеялся и снова поставил стакан на место.

— Ты не стоишь цены этого стакана, — сказал он, несмотря на все это находя удовольствие в страхе, читавшемся в его бледно-голубых глазах. Даже его длинные усы выражали тревогу. — И если бы не одна хорошая женщина, которая считает тебя настоящим мужчиной, а не никчемным человеком, я бы…

Он не закончил фразу, оставив капитана в недоумении относительно его недосказанной угрозы.

— Вставай! — вдруг крикнул Дэн. — Ты думаешь, что сможешь продолжать беспокоить меня из-за этой роли опекуна, пока я не сдамся, да? — сказал он тише, когда капитан снова встал, но уже неуверенно. — Ну, ты сильно ошибаешься. Лучше прекрати свое детское вмешательство прямо сейчас. Эта девушка имеет такое же право на мою заботу, как и ты — даже больше! Поэтому, если кто-то и должен быть исключен из семьи, то это не она. Понимаешь? А если я еще раз услышу твои намеки на ее поведение, я сломаю тебе шею! Два доллара, Джим.

Эти слова были обращены к бармену; речь шла о полудолларе, который он бросил на стойку в качестве оплаты за свой напиток и напиток капитана. Затем он снова вышел на улицу, его настроение было еще хуже, чем когда он уходил от миссис Хаззард.

Безусловно, это был не лучший день для спокойствия мистера Овертона.

Вдоль реки он увидел причину своего недовольства — самую безобидную на свете причину. Она учила Листера управлять каноэ с помощью всего одного весла, как это делают индейцы, и насмешливо смеялась над его неудачными попытками двигаться прямо.
— Вы обещали, миссис Хаззард, что будете заботиться обо мне, — медленно и отчетливо произнесла она. — Ну и как же вы это делаете! Представьте, если бы я полагалась на вас, чтобы вы доставили меня на берег к ужину, сколько часов, по-вашему, мне пришлось бы пробыть без еды? Примерно шестнадцать. Отдайте мне это весло и не портите равновесие каноэ, когда будете двигаться.
Мистер Листер без промедления подчинился этим приказам.
— Какая же вы умная девочка! — восхищенно сказал он, глядя, как она направляет каноэ прямо к берегу. — Овертон бы оценил вашу ловкость в такой работе… — и тут он слегка засмеялся. — Гораздо больше, чем ваше искусство лепки из глины.
Ее лицо покраснело, а губы стали прямыми.
— Почему бы ему не презирать такую ерунду? — спросила она. — Он не из тех людей, у которых есть время тратить его на пустяки.
— Почему вы так акцентируете внимание на «он»? — спросил ее мучитель. — Вы хотите сказать, что я трачу время на пустяки? Ну что ж, значит, так я и получаю от вас холодное отношение за то, что восхищаюсь вашим художественным мастерством и вашим очаровательным голосом, мисс Тана?
Она бросила на него сердитый, настороженный взгляд и продолжила грести в молчании.
— Какая бурная тень скрывается где-то за вашими глазами, — продолжил он лениво. — Сначала вы кажетесь такой милой и нежной, а через мгновение превращаетесь в настоящий торнадо. Думаю, вам стоит разделить свои недовольства между всеми, кого вы знаете, а не все они должны быть адресованы мне. А вот Овертон…
— Не говорите о нем, — резко приказала она. — Вы часто насмехаетесь над людьми, но не стоит продолжать насмехаться над ним, если это то, что вы пытаетесь сделать. А если речь обо мне… фу! — и она посмотрела на него с вызовом. — Мне все равно, что вы обо мне думаете; но Дэн…
— О! Значит, сегодня Дэн — один из святых в вашем календаре, а такие обычные смертные, как я, не имеют права упоминать его имя без оснований, верно? Как же это…

Изменилось с того времени, как прошел вчерашний день! — Ведь я не думаю, что ты отправила его в горы в таком ангельском настроении. А ты!.. Ну, я застала тебя с индейцем из глины, раздробленным на куски в твоих руках; так что я не думаю, что слова Дэна произвели на тебя особенно успокаивающее впечатление.

Он насмешливо засмеялся над ней, ожидая, что она снова проявит гнев, но она этого не сделала. Она лишь слегка опустила голову, а когда подняла её, посмотрела на него с определённой смелостью.

«Он был прав, а я, наверное, была глупа. Он был хорошим человеком — таким хорошим, а я в основном плохая. Я была плоха к нему, но я не настолько детская, чтобы это признавать. И если он разозлится на меня, когда вернётся, я просто соберу свои вещи и уйду по другой тропе».

«Обратно в Аккоми?» — весело спросил он. «Ну, ты же знаешь, мы этого не допустим».

«Это не ваше дело, только Дэна».

«О, простите, что живу на одной земле с вами и Дэном! Это не моя вина, знаете. Думаю, если бы вы нас покинули, то стали бы своего рода ангелом-хранителем для племён у реки, превратившись в службу спасения, и спасали бы тех, кто попадает в реки. Я целый день задавался вопросом, почему вы так усердно плыли ради такой незначительной вещи».

«Его мать считала его важным», — ответила она. «Но тогда я не знала, что у него есть мать; всё, о чём я думала, отправляясь за ним, — это то, что он был таким храбрым. Он делал всё возможное, чтобы спастись, и ни слова не сказал; именно это мне в нём и нравилось. Было бы жаль потерять такого мальчика».

«Ты слишком много думаешь об этом — о личной храбрости, не так ли? Я замечаю, что ты оцениваешь всех по этому критерию».

«Возможно, да. Я знаю, что ненавижу трусов», — равнодушно сказала она.

Затем, когда каноэ подошло к берегу, она впервые увидела Овертона, который стоял там и ждал их. Она с удивлённой настороженностью посмотрела на него, когда его взгляд встретился с её взглядом. Он выглядел как статуя — пограничный стражник, высокий и мускулистый, с скрещёнными руками, с любопытством глядящий то на одного, то на другого из пассажиров каноэ.

На дне лодки лежала цепочка рыб — маленьких, пятнистых созданий, способных порадовать вкус истинного гурмана. Она наклонилась, подняла рыбу и пошла по песку к нему.
— Смотри, Дэн! — сказала она с необычной скромностью. — Это лучшие рыбы, которые я смогла найти. И… мне очень жаль за свои ужасные слова вчера. Я постараюсь больше так не поступать. Я сделаю всё, что ты захочешь — да, обязательно! — добавила она резко, когда он с сомнением улыбнулся; она подумала, что он ей не верит. — Я буду одеваться как мальчик, пойду с тобой в походы, буду грести в твоей каноэ или кормить твою лошадь… Я сделаю всё, что хочешь.
Листер, который шёл следом, услышал её слова и с любопытством взглянул на Овертона. Овертон ответил ему взглядом, полным угрозы — словно говоря: «Посмейся, если смеешь!»
— Но мне это не нравится, — коротко сказал Дэн бедной Тане, которая так старалась искупить свои ужасные слова прошлого дня.
Она больше ничего не сказала; Листер, идя рядом с ней, шутливо потянул за одну из её непослушных кудрей, чтобы заставить её посмотреть на него.
— Разве я не говорил тебе, что лучше дарить свои улыбки мне, а не Овертону? — спросил он в шутливом тоне, беря цепочку рыб. — Мне гораздо важнее твоё мнение, чем ему.
— О, ты… — начала она, пожав плечами в знак того, что слова бесполезны.
— О, я! Конечно, я. Ну, если бы ты предложила грести для меня, я бы…
— Ты бы просто лежал на дне лодки и позволял мне делать всё самой, — резко ответила она. — Конечно, ты бы так и сделал; ты ведь такой.
— Ш-ш, Тана, — сказал Овертон, про себя улыбаясь снисходительно и думая: «Это типично для молодости: они ссорятся только тогда, когда есть слушатель». Затем, обращаясь к девушке, он громко сказал:
— Знаешь, Тана, я хочу, чтобы ты научилась делать и другие вещи, кроме гребли в каноэ. Такие вещи подходят для мальчика; но…
— Я знаю, — согласилась она, но в её голосе слышалась обида. — И, наверное, я больше никогда не буду беспокоить тебя, чтобы ты выполнял за меня женскую работу.

Она выглядела как индианка, только у неё были каштановые кудрявые волосы — она всё ещё носила платье, которое Овертон подарил ей в деревне Кутенай; оно прекрасно ей шло со своими изящными кисточками и точками из жёлтых, зелёных и чёрных бусин. Только шляпа была цивилизованной — работа миссис Хаззард; это была широкая, красивая «плоская» шляпа из коричневой соломы, а с её верхушки свисали группки жёлтых бутонов роз — последние «искусственные» цветы из первого магазина головных уборов Синны Ферри. Молодое лицо казалось очень привлекательным под бусиновым воротником; оно уже не было таким измождённым, как тогда, когда мужчины впервые увидели её. Неделя спокойной жизни придала её щекам поразительную полноту и цвет. Она была красивее, чем оба мужчины могли себе представить. Но это ещё не было радостным, девичьим лицом. В нём читалась некоторая настороженность, она внимательно следила за людьми, с которыми имела дело; и это отношение совсем не уменьшалось. Овертон заметил это и решил, что в первую же ночь с ней, должно быть, плохо обращались, раз она так быстро стала недоверчивой. Он также заметил, что любое искреннее проявление доброты быстро завоёвывало её сердце; а к Листеру, с его изящными мелкими заботами и дружеским интересом, она с первого часа знакомства относилась как к другу, входящему в самый близкий круг тех, кому она оказывала расположение. Овертон, слушая их бесконечные разговоры и замечая их многочисленные проявления дружбы, чувствовал себя старым, словно их лёгкое наслаждение мелочами заставляло его осознавать тяжесть собственных лет, ведь он больше не мог смеяться вместе с ними.
Глядя теперь на её помрачневшее лицо под шляпой, он с чувством вины чувствовал себя «разрушителем радости»; ведь она была весёлой до тех пор, пока не увидела его.
— И ты больше никогда не будешь работать для меня, как индианка, маленькая индианка? — шутливо спросил Дэн. — Даже если я попрошу?
— Вы никогда не попросите меня, — быстро ответила она.
— Ну, а если я заболею и нужна будет няня?
— Вы?! — она с недоверием оглядела его с головы до ног. — Вы никогда не заболеете. Вы сильны, как горный лев или старый буйвол.

— Возможно, — согласился он и слегка улыбнулся в ответ на этот сомнительный комплимент. — Но вы же знаете: даже старые буйволы когда-нибудь умирают.
— Умирают? О, да, в бою или что-то в этом роде; но им не нужно много лекарств!
— И даже если бы они их и нуждались, — сказал Листер, обращаясь к Овертону, — я всё равно хочу предупредить вас: вы не можете рассчитывать на Тану, если не измените своего поведения. Сегодня она пригрозила уйти от нас, если вы снова позволите тени вашего гнева упасть на неё. Так что будьте осторожны — иначе она вернётся в Аккоми.
Овертон пристально посмотрел на неё и понял, что за шутками Листера есть доля правды.
— Правда? — спросил он с упрёком. — Я и не знал, что был для вас таким плохим другом.
Но ему никто не ответил. Она стыдилась, и это было видно. Она также злилась на Листера, и он это почувствовал по её презрительному взгляду.
— Теперь я в её «чёрном списке», — пожаловался он. — Но именно страх потерять её побудил меня предупредить вас. Надеюсь, она не отомстит, отказав мне во всех танцах, которых я так жду сегодня вечером. Я хотел бы, чтобы вы, как её опекун, оказались на моей стороне, Овертон.
Девушка с надеждой подняла глаза и положила свои тонкие пальцы на руки обоих мужчин.
— Я вряд ли смогу быть полезна, если у меня самой не будет приглашения на танец, — сухо заметил Дэн. — Моё, видимо, задерживается по почте.
— Вам не нравится? — спросила девушка, заметив небольшую перемену в его тоне. — Вы не хотите, чтобы я ходила на танцы?
— Какая чушь! — воскликнул Листер. — Конечно, он не собирается портить нам настроение своими возражениями, правда, Дэн? Я даже не думал об этом. Вы ведь были в отъезде, но я, конечно, думал, что вам тоже понравится. Если это всё, я напишу вам щедрое приглашение.
— Это не нужно; думаю, я буду там. Но почему вы думаете, что я хочу помешать вам веселиться? — спросил он, доброжелательно глядя на Тану. — Не думайте, что я какой-то „Плохой человек из Роаринг-Ривер“.

который каждый день ест человека или около того на завтрак, а также всех маленьких девочек, которых встречает по пути. Нет, конечно! Я свистну, и вы сможете танцевать в любое время; так что нанесите себе военную раскраску и прикрепите перья, когда захотите».
Эта перспектива, по-видимому, ей понравилась, ибо она подошла ближе к нему и посмотрела на него с большим удовлетворением.
«В любом случае, вы не похожи на капитана Лик», — решила она. «Он самый ужасный старый дурак! Он говорил всякую чушь о танцах. Наверное, у себя дома он какой-нибудь высокомерный тип, где все фанданго проводятся в роскошном стиле. Я бы хотела немного испортить ему эту роскошь. И сделаю это, если он будет продолжать навязывать мне свои правила высшего общества. Я покажу ему, что я совсем не такая, как миссис Хаззард».
«Ну, а что бы вы сделали?» — спросил Листер. «Он бы не рискнул оказаться с вами в лодке, так что вы не сможете утопить его».
«Не хочу. Хм! Я бы не хотела быть повешена ради него. Всё, что я хотела бы разрушить, — это его высокое мнение о себе. Я смогла бы это сделать, если бы Дэн не возражал».
«Если вы сможете, вы будете настоящим чудом», — заметил Дэн. «И я дам вам разрешение делать то, что, признаюсь, сам не могу. Но думаю, вы могли бы поделиться с нами своими планами».
Однако она отказалась это сделать и избегала всех их вопросов, укрывшись в лучшей комнате миссис Хаззард. Большую часть дня она провела там под присмотром этой женщины, создавая праздничное платье, чтобы поразить местных жителей. Ведь миссис Хаззард не согласилась бы, чтобы она появилась в диком индейском наряде в такой важный момент — а именно на первом танце в поселении, который должен был состояться в доме порядочной женщины.
Пока Тана шила, собирала материалы и создавала платье по указаниям миссис Хаззард, она одновременно разрабатывала свой собственный план, в котором должна была сыграть роль капитан Лик.
Если миссис Хаззард думала, что её молчаливые улыбки — это предвкушение танцевальных праздников, она сильно ошибалась.

97

ГЛАВА VII.
Игра в покер.

Мистер Макс Листер, спешно строя планы на проведение невинного сельского танца, забыл учесть определенную группу жителей, чья «невинность» не позволяла им пропустить ничего, кто бы ни был хозяином мероприятия. Они бы разбили стекла во всех окнах дома, если бы владелец дома попал к ним в немилость по какой-то пустяковой причине, и начали бы «очищать» любое заведение, где игнорировались их собственные правила.

В этом месте, вероятно, было семь-восемь женщин, которых мужчины в целом относились с уважением. Это были жены и дочери богачей из города — первые из тех, кто придал постоянный характер этому небольшому поселку у реки. Эти женщины и их мужья, вместе с представителями более высокого класса, были теми людьми, с кем мистер Листер рассчитывал встретиться и угостить их в приветливом доме миссис Хаззард.

Но Овертон знал, что нужно учесть ещё одного-двух человек, и раздражался из-за импульсивных действий Листера. Конечно, Тана не могла этого знать, и миссис Хаззард тоже, но Листер проявил крайнюю бездумность.

Дело в том, что уютное заведение миссис Хаззард становилось причиной обид для некоторых женщин, которые жили на главной улице и вели свои таверны семь дней в неделю. Они бы купили у неё ленты и перья; а поскольку она не была модисткой, они бы с радостью приняли её как коллегу, и у всех были бы равные шансы. Но её дерзость — открыть ресторан, где подавали только воду, будь то чистую или с добавлением чая или кофе… Её надменные претензии, если использовать слова одной из возмущенных женщин, «вызывали у них отвращение».

Возможно, их неприязнь усилилась из-за того, что более разумные люди с радостью обращались в безупречный дом миссис Хаззард, а «боссы» нескольких бригад рабочих договорились с ней о питании. К тому же люди с реки направляли всех странников к её дому; раньше же первым местом, откуда путешественники или шахтеры видели Синна-Ферри, были салоны. Все эти претензии накапливались на протяжении недель, пока всё не достигло кульминации, когда распространилась новость о том, что в этом отвратительно безупречном ресторане состоится танцевальный вечер, и что на него ожидались только представители элиты поселения. Тогда за барами в заведениях «Мустанд Кейт» и «Датч Лена» начались ругательства; также звучали насмешки в адрес миссис Хаззард и её покойной подопечной — девушки в индийском платье. Некоторых парней, у которых были музыкальные инструменты — банджо и музыкальный орган, — открыто пытались подкупить, чтобы они не приходили на этот слишком идеальный вечер, тем самым создав нехватку музыки. Но парни с музыкальными инструментами отвергли подкупы и даже открыто выразили желание танцевать хотя бы раз с новой девушкой с кудрявыми волосами и в индийском платье. Это решение ещё больше усилило недовольство. Когда человек Датч Лены неосторожно заметил, что ему тоже придётся встать в очередь, если все хорошие парни пойдут туда, то настоящий циклон женского гнева обрушился на это место. Человека Лены слегка порезали ножом, прежде чем был восстановлен порядок; также вокруг летали различные предметы мебели, а также звучали грубые слова. Овертон догадывался обо всём этом, зная характер местных жителей, хотя конкретные подробности событий до него не доходили. А Тана, появившаяся перед ним во всей красе своего праздничного платья, почувствовала, как угасает её энтузиазм, когда он мрачно посмотрел на неё. Ему хотелось спрятать её от всех пошлых взглядов и комментариев, которые, как он знал, привлекут к ней внимание из-за её очаровательного лица. Его обязанности опекуна заставили его задуматься о многих новых аспектах. Раньше он почти не обращал внимания на социальную сторону жизни в Синна-Ферри; но теперь, глядя на стройную, девичью фигуру, облачённую в белое, и на прекрасное лицо, обращённое к нему, он быстро и сердито размышлял.

— Тебе не нравится? Ты считаешь, что она не красивая? — спросила она, и её губы слегка дрожали. — Я так старалась. Часть её я сшила сама, а миссис Хаззард сказала…
Листер встал со стула у окна. Он вошёл в комнату совсем недавно и теперь с критическим видом смотрел на неё.
— Миссис Хаззард сказала, что вы прекрасны в своём новом платье, разве не так? — спросил он, затем серьёзно-комично нахмурился в сторону Овертона. — И существует ли человек с настолько мёртвой душой, что он не может оценить всю красоту, представленную перед его взглядом? Ну, вы же знаете, я говорил вам, что ценю вас гораздо больше, чем он когда-либо сможет; так что…
— Какую чушь вы говорите! — раздражённо сказал Овертон. — Конечно, платье хорошее. Но я мало разбираюсь в таких вещах, поэтому моё мнение не имеет большой ценности. Но я считаю, что маленьким девочкам не следует столько говорить о их красоте, Листер. Они могут подумать, что красота — единственное, ради чего стоит жить.
Он улыбнулся Тане, чтобы смягчить строгость своих слов, но в тот момент она не смотрела на него и не заметила этой улыбки. Ей показалось, что подвергается критике она сама, а не Листер, и она стояла с опущенным, помрачневшим лицом, пока дверь не закрылась за Овертоном.
— Это ваша вина, — воскликнула она. — Он мог бы подумать, что платье красивое, если бы вы здесь не были со своей глупой болтовнёй. Вы постоянно смеётесь над всем, мистер Макс Листер, и вы такой же пустой, как та фарфоровая кошка на камине. Иногда мне хочется ударить вас, когда вы говорите свои приятные, соблазнительные слова — вот что я хочу сделать; возможно, однажды я это сделаю.
— Я бы не удивился, если бы вы это сделали, — согласился он, отступая подальше от её сжатых коричневых рук. — Уф! Какое испытание вы были бы для опекуна с нервами. Вы портите своё красивое лицо этим дьявольским выражением. Ну зачем вам воевать со мной? Я уверен, что я один из ваших самых преданных слуг.
— Вы преданы только себе, — возразила она, — и никогда не будете преданны никому другому.
— Ну, я в этом не так уверен, — сказал он, улыбаясь ей. Вся её злость не мешала ему видеть, насколько велика разница между…

Та белоснежная, пушистая трава… Это была девушка, которую он принял за индианку. В тот первый день, когда он увидел её, плавающей в реке Кутенай. Она казалась выше и стройнее; у неё были очаровательные изгибы фигуры, а кожа на шее и руках сияла сквозь тонкую ткань одежды. Никаких украшений или лент не нарушали белизну её одеяния — только индейский пояс из бус, который ей подарил Овертон; в этих бусах были красноватые и золотисто-коричневые оттенки, соответствующие цвету её волос. Конечно, щеки у неё были слегка загорелыми от погоды, а маленькая рука — более коричневой, чем следовало для красоты; но, несмотря на это, он понял, как это, видимо, не осознал Овертон, что девушка, одетая так, как и должна быть миловидная девушка, была действительно очень красива.
«Я готов с этого момента стать вашим рабом, если это поможет уменьшить ваш гнев против меня», — возразил он. «Подумайте: я уезжаю из Синна-Ферри завтра. Как же мне каяться до тех пор?»
«Возможно, это будет длиться годами, а может быть, и навсегда… Тогда почему ты молчишь, о голос моего сердца?»
Она надула губы и слегка нахмурилась от его слов, хотя в конце концов на её губах появилась улыбка, а в глазах зажегся интерес.
«Я заставлю тебя каяться, — сказала она. — И сейчас же. У меня нет денег, но я готова поставить свои мокасины против пяти долларов в партию покера».
«Вы играете в покер?»
«Попробую», — коротко ответила она; её глаза сверкнули. «Я буду играть с вами и не буду просить никаких услуг».
«Ваши мокасины не стоят пяти долларов».
«Возможно. Тогда давайте считать два с половиной доллара и пообещайте мне две партии».
«Как вы уверены, что выиграете!» — засмеялся он, радуясь, что она перестала сердиться. «Давайте считать пять долларов за мокасины. Вот карты. А что мне делать с этими мокасинами, даже если я их выиграю?»
«О, я сама позабочусь о мокасинах!» — легко ответила она. «Думаю, они вам не будут мешать, мистер Листер. Раздаем карты?»

Он кивнул, и они начали игру в одиночестве в самом приличном кафе миссис Хаззард. Сама миссис Хаззард не одобряла игру в карты. Только капитану Лику до сих пор разрешалось пользоваться этой привилегией. Её отношение к его игре постепенно становилось более благосклонным — ведь он рассматривал её как самое невинное занятие, ставя всего лишь несколько монет, и это позволяло ему избегать общения с теми злодеями, жертвами которых становились многие люди в этом оживлённом маленьком городке. Но Тана, зная, что игра в карты девушкой будет непонятна миссис Хаззард, осторожно взглянула на дверь, ведущую на второй этаж заведения, и утешила себя мыслью, что хозяйка всё ещё занята подготовкой к вечеру. Тана раздавала карты с такой ловкостью, что Листер с удивлением, а nawet раздражением посмотрел на неё. Какое у неё право так обращаться с картами — как у какой-то старой игрока? Она была такой маленькой и хрупкой, с красотой юности на лице и невинностью священницы в своей чисто-белой одежде. Он подумал, что почувствовал бы себя иначе, если бы увидел её играющей в карты в том индийском платье; это не вызвало бы у него такого раздражения. Проблема была не только в том, что она играла, но и в способе, которым она это делала — в её небрежном, уверенном обращении с картами. Это казалось почти профессиональным... «Я возьму эту маленькую карту с числом пять», — спокойно сказал его противник, раскладывая карты перед собой. «Я знаю, что у тебя есть, и это не сможет противостоять моей серии карт. Если ты будешь продолжать играть так бездумно, я бы посоветовал тебе собраться с мыслями — если, конечно, ты хочешь выиграть». Он с удивлением посмотрел на неё. Это было правдой: пока его мысли были заняты её личностью и необычным занятием, её собственные мысли были полностью сосредоточены на правилах игры. По крайней мере, она не играла бездумно. У него даже возникло сомнение, честно ли она играет. «Думаю, мне всё равно на победу», — ответил он. «Я бы предпочёл отдать тебе ставку, чем видеть, как ты играешь в такой манере... Да, Тана, удвой ставку». «О, правда?» — спросила она с лёгким пренебрежением. «Ну, я не прошу услуг. Думаю, я могу выиграть сколько захочу».

— Без сомнения, вы можете, — серьезно согласился он. — Но поскольку молодые дамы обычно не полагаются на свои навыки в игре в карты, чтобы зарабатывать карманные деньги, боюсь, у Овертона будет готова нотация для вас, если он узнает о ваших способностях.

— Пусть, — безразлично сказала она. — Я старалась быть хорошей, старалась быть милой и… и даже красивой, — добавила она, касаясь изящной рукава и юбки своего платья, — но какая от этого польза? Он просто стоит в стороне и смотрит на меня, да ещё говорит резко, словно жалеет, что вообще привел меня сюда. Я не думала, что он таким будет. В деревне Аккоми он был лучше; а теперь…

Она замолчала, и, увидев, что Листер внимательно смотрит на неё, небрежно рассмеялась и закрутила купюру в пять долларов вокруг пальца.

— Значит, лучше мне вести себя плохо, разве не так? И я так и сделаю. Мне нужны эти пять долларов, чтобы поиграть, и ничего больше в мире. Я собираюсь расправиться с кем-нибудь.

— Это значит, что вы будете беспокоить кого-то ещё только потому, что Овертон вас разозлил, — решил Листер. — Думаю, это женский способ мести. Я ли избранный жертвой?

— Конечно, нет, иначе я бы вам не сказала. Всё, чего я от вас хотела, — это помощи с началом.

— Именно; ваша откровенность не очень лестна; но, несмотря на это, я хотел бы помочь вам по-другому — например, помочь поступить в хорошую школу. Как вам такая идея?

Она на мгновение подозрительно посмотрела на него — она так привыкла к его насмешкам; затем коротко ответила:

— Но вы же не мой опекун, мистер Макс Листер.

— Значит, вы предпочитаете игру в карты?

— Нет, не предпочитаю. Хотелось бы, но мои доходы не позволяют себе такие роскоши. Я уже записалась на игру сегодня вечером, если смогу найти человека, с которым буду играть.

— Но этого делать нельзя, — поспешно сказал он. — С Овертоном или со мной, конечно, игра не принесёт вам особого вреда; но вы…

Просто нельзя увлекаться таким развлечением среди этого беспорядочного сборища людей — мужчин.
— Но это не мужчины — я хочу поиграть только с одним мужчиной, понимаете?
— Я бы поняла, если бы знала, кто это; но вы здесь не знаете никаких мужчин, кроме Дэна и меня.
— Да, я тоже знаю кого-то. Я знаю капитана Альфонсо Лик.
— Возможно, но… — Листер улыбнулся и с сомнением покачал головой.
— Но он не захочет играть со мной, потому что я ему не нравлюсь; вы бы так и сказали, если бы не были слишком вежливы, не так ли? Он меня не одобряет и не может понять, почему я вообще существую на свете, а тем более почему Дэн должен брать на себя какую-то ответственность, кроме капитана Лика. Ха! Разве я не могу это понять? Конечно, могу. Сегодня утром я слышала, как он назвал меня «такой-то». Поэтому я хочу сыграть с ним в покер.
Она озорно посмотрела на него из-под бровей и вертела деньги в руках.
— Разве вы не станете посланником мира и не устроите для меня игру? — спросила она намекательно. — Вы же обещали совершить покаяние.
— Тогда я отрекаюсь от всех поспешных обещаний на будущее, — заявил он.
— Но вы же обещали.
— Что ж, тогда я сдержу слово, раз уж вы такая маленькая Шейлок. И если речь идет только о капитане…
Она засмеялась, когда он ушел, и продолжила перетаскивать карты, складывая их в разные фигуры. Она была занята этим, когда Овертон снова прошел мимо окна и вошел в комнату, прежде чем она успела спрятать карты. Он заметил ее попытку это сделать и снисходительно улыбнулся.
— Играете в карты, да? — спросил он небрежно. — Иногда это дорогие игрушки. Но однажды я научу вас играть в „севен-ап“; это простая игра.
— Правда? — сказала она, но не подняла на него взгляда. Его равнодушие к ее красивому платью все еще раздражало ее.
— Да. И смотрите, Тана! Я забыл дать вам подарок, который принес вам недавно. Это кольцо…

Он решил купить его, ведь у него совсем не было денег. Он купил его у индейца недалеко от Карло. Странно, что у индейца мог быть такой предмет, не правда ли?
— Недалеко от Карло? — спросила она и протянула руку за ним. На её лице было странное выражение, а из горла доносился странный звук. Он это заметил, и его голос стал очень мягким, когда он снова заговорил:
— Вам даже не нравится слышать о том месте, верно? Наверное, вам там пришлось очень плохо. Но не беспокойтесь, малышка; мы постараемся забыть обо всем этом. А если кольцо вам подходит, носите его, независимо от того, из какой страны оно происходит.
Она попыталась поблагодарить его, но слова не шли с легкостью, а её протянутая рука с кольцом дрожала.
— О, все в порядке, — поспешно сказал он, боясь, что она заплачет, как это уже бывало раньше, когда он говорил с ней ласково. — Не нужно благодарности. Если вы хотите носить его, этого достаточно; хотя кольцо в виде змеи — не самый красивый украшение для девушки. Оно вам подходит, не так ли?
— Да, подходит, — ответила она и надела его на палец. — Оно очень красивое, — но она дрожала, словно от холода, а её рука тоже дрожала.
Это было действительно необычное украшение: серебряная и золотая змеи, сплетенные вместе, с головами, соприкасающимися друг с другом. В плоской золотой голове сверкали глаза из гарнета, а в серебряной голове — глаза из изумруда. Это определенно не было украшением, подходящим для девушки.
— Я носить его буду, — сказала она и опустила руку вниз. — Но не говорите остальным, откуда оно. Возможно, я захочу их подразнить.

ГЛАВА VIII.
Танец.

— Разве это не прекрасно, Ора? — сказала Тана, проплывая мимо Оры Харрисон, красивой дочери врача; казалось, у неё были крылья под ногами. Когда на лице Оры появилась улыбка в ответ, стало ясно, что эти две девушки полностью наслаждаются вечеринкой у Листера.

Ведь это был настоящий успех. Все приглашённые «мальчики» пришли в самых праздничных нарядах, насколько позволяли обстоятельства. Были здесь и все члены «семьи». Присутствие доктора Харрисона — единственного «профессионала» в городе — его жены и дочери придавало собранию в комнатах миссис Хаззард оттенок изысканного общества.

Миссис Хаззард сияла от радости из-за такого успеха. Она тоже хотела потанцевать, но очень неохотно отказалась, когда Листер попытался уговорить её. Однако высокомерный взгляд капитана заставил её окончательно отказаться. Сомнения относительно того, танцуют ли женщины из высшего общества после сорока лет и при весе в сто шестьдесят три фунта, также помешали ей.

Если бы капитан попросил её потанцевать, она бы чувствовала себя увереннее. Но капитан этого не сделал; через некоторое время его уже не было видно. Он исчез в маленькой задней гостиной, и она была уверена, что он занят своим любимым занятием — дружеской партией в карты с доктором.

— Пойдите потанцуйте с Таной или с той милой девочкой доктора, — сказала она Листеру, когда тот пытался уговорить её на кадриль. — Это будет подходящий партнёр для вас.

— Но Тана исчезла таинственным образом; а мисс Ора занята, поэтому я не могу танцевать с ней, если только не хочу вступить в дуэль с её партнёром.

— Тана исчезла! Ну, я не видела её уже два танца, — сказала миссис Хаззард, оглядываясь вокруг. — Хотя раньше я никогда её не пропускала…

«Прямо сейчас».
«Простите, мадам, — раздался голос рядом с ней, — но это не та ли молодая леди в белом платье, которую вы ищете?»
«Да, именно она», — ответила миссис Хаззард и повернулась к собеседнику. Это был незнакомец с извиняющимся видом, у которого были тусклого цвета усы, клетчатая рубашка, и он немного запинался при разговоре.
«Ну, мадам, я видел, как она вошла в ту комнату довольно давно», — сказал он, кивнув в сторону гостиной. «По-моему, она снова не выходила оттуда».
Когда миссис Хаззард дружелюбно улыбнулась ему, он осмелился спросить дальше:
«Она очень красивая девушка, это видно любому. Могу ли я узнать её имя?»
«О, да! Её зовут Риверс — мисс Тана Риверс», — сказала миссис Хаззард.
«Вы, должно быть, чужак в этом поселении?»
«Да, мадам, я чужак. Меня зовут Харрис — Джим Харрис. Сегодня утром я приехал сюда вместе с мистером Овертоном. Он разрешил мне зайти, если я захочу посмотреть на танцы».
«Конечно, можете зайти», — искренне согласилась миссис Хаззард. «Его друзья — наши друзья, а порядочных людей всегда рады видеть».
«Спасибо, мадам; вы очень добры. Но мы не просто друзья. У меня были дела, связанные с его работой, поэтому мы познакомились и вместе приехали сюда. Когда я увидел эту красивую девушку в белом, я подумал, что хотел бы на минутку зайти. Она так похожа на парня, которого я знал в тех краях. Похожа на него до такой степени, что можно подумать, будто они братья-близнецы; но его звали не Риверс. У этой молодой леди есть братья или двоюродные братья там, наверху?»
«Что касается двоюродных братьев, то они живут далеко, и мы никогда об них не говорили. А вот братьев или сестер, отца или матери у неё нет — она сама мне так сказала. Её отец и мистер Дэн Овертон когда-то были партнерами; когда отец умер, он оставил своего ребенка на попечение своего партнера. И он не мог бы оставить её человеку худшему».

— Вот что о нем говорится в отчете, — согласился незнакомец, внимательно наблюдая за ней. — Значит, партнер мистера Овертона умер не так давно?
— О, нет — не очень давно; недостаточно давно, чтобы ребенок привыкла говорить об этом с посторонними, полагаю; поэтому мы не задаем ей много вопросов на эту тему. Но я знаю, что это все еще беспокоит ее.
— Конечно… К тому же это такая милая маленькая девочка.
Затем они начали приятную беседу, и только когда он отошел от нее, чтобы уступить место жене врача, миссис Хаззард заметила, что одна его рука безвольно свисала, а одна нога слегка волочилась при ходьбе. Это был человек, который жил с параличом.
Пока он разговаривал с ней, она подумала, что он похож на человека, пережившего много трудностей. В его глазах читалась усталость и тревога. Она видела таких распущенных мужчин, но этот незнакомец совсем не походил на них. Он был таким спокойным и вежливым; увидев его почти бесполезные конечности, она поняла, что означает выражение его лица.
Но вокруг было слишком много людей, чтобы она могла внимательно рассмотреть его, поэтому она потеряла его из виду и не заметила, что он подошел к двери гостиной и что дверь была открыта.
Дверь действительно была открыта, и прямо за ней стоял Листер, с некоторым раздражением наблюдая за игрой в карты. Врач ушел и с удовольствием смотрел на двух игроков — Тану и капитана Лик. Капитану шло плохо. Его виски были напряжены от замешательства и раздражения. Несколько раз он принимал неверные решения при тяге карт и их выбрасывании из-за нервозности, тогда как она проявляла удивительное мастерство или удачу и совсем не беспокоилась из-за настроения соперника. Она улыбаясь смотрела ему прямо в глаза, и когда показала свою последнюю победную комбинацию, а капитан в гневе бросил свою колоду на стол, она подождала секунду и затем забрала выигрыш себе.
— Что! Вы больше не хотите играть, капитан? — злорадно спросила она.
— Я бы действительно хотел сыграть еще раз, но если вы хотите мести…
— Идите и танцуйте, конечно, — раздраженно сказал он. — Когда я захочу сыграть еще в покер, я вам сообщу. Но должен сказать, что не одобряю такое времяпрепровождение для молодых леди.

— Никто из нас бы так не поступил, будь мы на вашем месте, капитан, — засмеялся доктор. — А я рад, что не стал играть против её удачи.
Капитан что-то пробормотал о разнице между удачей и мастерством, а Тана собрала деньги с стола и засмеялась — тоже неприятным смехом.
— Один — два — три — четыре! Двадцать долларов… Это примерно по доллару в минуту, не так ли? — провокационно спросила она. — Что ж, капитан, похоже, на сегодня мы в расчете. Если хотите открыть новый счет, я готова.
Она говорила смело и безрассудно, как мальчишка. Листер снова это заметил и молча возненавидел это. Но когда она обернулась, он увидел недовольство в её глазах.
— О, это вы, да? — беззаботно спросила она. — Уже время для нашего танца? Видите, капитан хотел немного развлечений, а поскольку доктор почти заснул за картами, я вмешалась и помогла им.
— Прекрасно, — согласился доктор.
Но Листер не нашел радости в их улыбках.
— Думаю, пора танцевать, — заметил Листер. — Если вы позволите…
— Конечно, — сказала она, кивнув; но у двери она замерла. — Не могли бы вы оставить эти деньги у себя за меня? У меня нет карманов. Пожалуйста, положите пять долларов в запертый карман — чтобы они были у меня навсегда. Я вам должна.
— Мне? Вы же выиграли эти пять долларов.
— Нет, не выиграла; я обманула вас, — прошептала она. — Пожалуйста, оставьте их себе.
Она вложила деньги ему в руку. Одна купюра упала и скатилась к ногам незнакомца, который беззаботно опирался на дверной косяк, но находился в таком положении, что мог легко видеть в гостиную. Он наклонился и поднял деньги.
— Ваше, мисс? — вежливо спросил он. Она улыбнулась и протянула руку за ними — на руке сверкал подарок Овертона, странный кольцо. Незнакомец, страдавший параличом, едва сдержал восклицание, увидев его, а затем его взгляд быстро и с вопросом переместился на лицо девушки.

— Да, это мое, — сказала она, кивнув в знак благодарности. Затем она слегка улыбнулась, увидев, на что обратило его внимание. — Вы, наверное, задаетесь вопросом, не являются ли эти змеи следствием странных напитков? Ну, это не так; они сделаны из металла и не причинят вам вреда.
— Простите, мисс. Похоже, я действительно пристально посмотрел на ваш прекрасный кольцо; этого достаточно, чтобы заставить человека дрожать, если он выпил. Но немного алкоголя мне хватит надолго.
Затем Листер и девушка ушли; девушка улыбалась, вспоминая этот короткий разговор с незнакомцем. Но сам Листер совсем не был доволен всей этой ситуацией. Его раздражало то, что он застал её здесь, играющей в азартные игры, что она проявила такое мастерство, что обратилась к этому неприметному незнакомцу и заговорила с ним, как это делают мужчины, но чего девушка определенно делать не должна. Всё это его беспокоило. Почему — он сам едва мог сказать. Только утром она была всего лишь полудиким ребенком, который развлекал его своими переменчивыми настроениями и резкими словами. Но сегодня вечером, в своем изящном белом платье, она казалась выше ростом, более женственной и привлекательной. Взгляды и восхищение самых привлекательных юношей показали ему, что она — не просто хорошая пловчиха или искусная каноистка. Другие считали её очаровательной совершенно иначе, чем он себе её представлял, и, казалось, она слишком хорошо осознавала это. Ему казалось, что она даже наслаждается тем, что он видит, как другие проявляют к ней уважение, ведь только в тот день он дразнил её так же беззаботно, как мог бы дразнить мальчика, чтобы разозлить его.
А теперь она останавливается и шутит с этим незначительным незнакомцем у двери! Мистер Листер выругался про себя и решил, что этой самоуверенной мужской группе не будет дано много шансов на проявление любезности до конца вечера. Он собирался сам присматривать за ней — весьма надежная защита, ведь для того, чтобы попытаться завоевать её расположение, человеку нужно иметь большую самостоятельность, когда противником является такая красивая личность, как Листер. Но этот довольно неприметный незнакомец, стоявший у внутренней двери, едва обратил внимание на этого заметного юношу. Вся его внимание было сосредоточено на девушке, которая так откровенно с ним разговаривала. Она ушла и не заметила его чрезмерного интереса. Но его глаза засветились, когда он услышал её голос, обращенный к нему.

Его лицо покраснело, когда он поглаживал свою бороду здоровой рукой и смотрел вслед ей.
«Значит, здесь начинается след, не так ли?» — прошептал он дрожащей руке у своих губ. «Что ж, я бы искал его во многих других местах, прежде чем начинать работу вместе с партнером мистера Дэна Овертона — человеком закона и порядка. Наверное, он умело обманул всех жителей этой местности, заставив их клясться в верности ему. А „Монте“ — его подопечная! Что ж, мисс… или мистер Монте… как бы то ни было… ваш наряд гораздо лучше того, что я видел на вас в прошлый раз; хотя ваши волосы немного темнее, я готов поклясться вам в любом месте… да, и перед кольцом тоже. Что ж, думаю, я останусь в этом городе ещё несколько недель, чтобы отдохнуть от усталости. Если даже сам дьявол не помог своим людям и не обманул меня, то этот партнер — мистер „Риверс“ — все ещё жив. Если это так, то есть одно место, куда он рано или поздно придет: к этому молодому игроку. И тогда смерть для него уже не будет шуткой, ведь я тоже буду здесь».

Для „Таны“ — радующейся своей победе над своим внутренним противником, капитаном — весь вечер был посвящен её удовольствиям; она словно парила в раю шестнадцати лет; мир, где танцевали люди, казался ей единственным достойным внимания миром.
„Теперь я буду хорошей девочкой — я смогу быть такой же хорошей, как ангел, ведь я отомстила капитану“, — прошептала она Листеру, чья рука держала её руку, а рука обнимала её за талию, пока они кружились в небольшом кругу под звуки вальса, играемого на концертине и банджо.
Она посмотрела на него, молча прося его поверить ей. Её желание отомстить было удовлетворено, и теперь она могла быть очень хорошей девочкой.

Именно в тот момент Овертон, стоявший за окном, заглянул внутрь и увидел её прекрасное лицо, обращенное вверх; увидел, как красные губы шевелятся в знак протеста, на что Листер улыбнулся, но с сомнением посмотрел на неё. Для человека, наблюдавшего за ними извне, они казались всегда такими близкими — такими доверительными. Иногда он даже задумывался, не узнал ли Листер больше о её прошлой жизни, чем он сам.

Весь вечер Дэн ни разу не вошел в комнату, где они танцевали, и никак не способствовал их веселью. Он стоял снаружи двери.

Большую часть времени он отдыхал недалеко оттуда, на ящике, спокойно курил и наблюдал за людьми, собравшимися танцевать. Все приглашенные гости пришли рано, и в помещении царила полная гармония. Несколько подозрительных типов проходили мимо, словно осматривая то, от чего им было запрещено наслаждаться. Но только около двенадцати часов — сразу после того, как Овертон перестал наблюдать за вальсом — на улице прогремел выстрел, и несколько танцоров остановились. Несколько мужчин бесшумно направились к двери, но в этот момент дверь открыл Овертон, который заглянул внутрь. «Это просто мой пистолет случайно выстрелил», — беззаботно сказал он. «Так что не мешайте вечеринке. Продолжайте играть музыку». Незнакомец по имени Харрис стоял ближе всего к двери и попытался выйти, но Овертон коснулся его руки. «Пока ещё нет», — поспешно сказал он. «Не выходите, иначе за вами последуют другие, и начнутся проблемы. Как-нибудь удержите их». Затем дверь закрылась. Концертина издавала свои звуки, заглушая шепот голосов снаружи. Один мужчина лежал без сознания у самой двери, а ещё четверо мужчин и две женщины стояли немного поодаль от него. «Если прозвучит ещё один выстрел, завтра ваши дома будут разрушены прямо над вашими головами», — угрожающе сказал Овертон. «А некоторым из вас к тому времени уже не понадобится земное жилище». «Это Овертон!» — пробормотал один из мужчин другому. «Нам говорили, что его здесь нет». «Какое вам дело?» — раздраженно спросила голландка. «Какая разница? Если мы хотим танцевать — значит, мы войдем и будем танцевать. Не ошибайтесь». Но мужчины не были такими агрессивными. Самым дерзким был тот, кто выстрелил из револьвера; Овертон быстро и тихо повалил его на землю.

— Думаю, вы, мужчины, не хотите иметь никаких проблем подобного рода, — заметил он, полностью игнорируя женщин. — Если вам сказали, что я не причастен к этому, значит, кто-то вам солгал; а если это женщина, вам следует знать, что не стоит слушаться её. Если эти женщины пройдут через ту дверь, это будет только тогда, когда я уже стану ангелом. Я делаю вам всем услугу, не позволяя тем парням внутри узнать об этом. Ни одна религия не сможет спасти вас, если я отпущу их на вас; поэтому вам лучше тихо и быстро уйти.

Мужчины, казалось, оценили его слова.

— Верно, — пробормотал один из них.

Когда другая женщина попыталась возразить, один из мужчин прикрыл ей рот рукой, поднял её на руки и повёл по улице; она всё время била ногами и произносила резкие слова. Ситуация показалась забавной её спутникам, и они громко засмеялись, из-за чего общая атмосфера сцены из угрозы схватки превратилась в повод для веселья. Мужчина, лежавший на земле, с помощью Овертона смог встать.

— Где мой пистолет? — угрюмо спросил он.

Кровь, сочившаяся из раны на лбу, заставляла его держать один глаз закрытым.

— У Овертона, — объяснил один из его друзей. — Пойдём, больше не устраивай шума.

— Мне нужен мой пистолет — это он меня ударил, — прорычал раненый; зрелище, которое видели остальные, не подняло ему настроения.

— Ты прав — это он, — мрачно согласился другой. — И если бы не то, что он прекратил танец, наверное, он бы тебя убил. Похоже, ты попал ему пулей в руку, а он лишь снова тебя сбил с ног. Возможно, завтра он захочет сделать что-то ещё. Но поскольку у тебя нет пистолета, лучше подождать до тех пор.

Дверь открылась, и из неё хлынул свет. Мужчины дружелюбно и весело беседовали у порога. Они видели, как фигуры удаляются в тени, но не заметили никаких признаков беспорядка.

Овертон стоял у окна и смотрел на танцующих. Вальс ещё не закончился, и Тана с Листером прошли мимо него в нескольких футах от него. Спокойствие их вечера не было нарушено. На её лице читалась радостная удовлетворённость — так казалось наблюдателю. Она смеялась во время танца; слыша музыку её высоких, девичьих голосов, он на время забывал о колкой боли в руке, пока его левая рука, зажатая в карман пальто, постепенно не наполнилась кровью. Тогда Дэн обратился к мужчине, стоявшему рядом с ним.

— Если доктор Харрисон всё ещё там, не могли бы вы попросить его выйти на минутку? — спросил он, и тот подошёл ближе.

— Есть задний вход в дом. Разве вам не лучше пройти туда и попросить его помочь вам? Он в задней комнате, один, курит.

Овертон резко обернулся с нетерпеливым возгласом и вопросительным взглядом. Это был полупарализованный незнакомец — Харрис.

— О, я не хочу вмешиваться! — дружелюбно сказал он. — Но когда я вышел через заднюю дверь до ухода ваших гостей, я заметил, что у вас повреждена левая рука. Да, я могу передать любое сообщение вашему доктору, ведь мне нравится ваша смелость. Но должен сказать, что это бесполезная работа — стоять как беззащитная мишень ради того, чтобы кто-то другой мог танцевать без помех. Примите совет старика, парень: танцуйте сами.

ГЛАВА IX.
Предупреждение незнакомца

Эта праздничная ночь определила ближайшее будущее Таны. Вся её радость не помешала принять решение о том, что это будет последний праздник в её жизни, по крайней мере в течение года.

Именно Листер поднял эту тему. Овертон внимательно смотрел на него, пока тот говорил.

— Вы правы, — наконец сказал он. — Думаю, школа — это самый легкий путь из этого «джунгля». Я думал о школе, но не знал, где искать такую… Я не занимаюсь подобными вопросами. Но если вы знаете, где находится хорошая школа, мы всё устроим. У неё ведь совсем нет родственников…

— Я бы хотел спросить, если можно…

— Не спрашивайте меня о её родных, — быстро ответил другой. — Она бы не хотела, чтобы я о них говорил. Понимаете, Макс, в новой стране люди часто попадают в разные трудности. Часто первыми погибают те, кто считается «лучшими», а многие другие выживают даже в эпидемиях. Её родители принадлежали к числу тех, кто погиб… Это были спекулянты, которые бросили её, когда уехали. Она очень чувствительна по этому поводу… У неё также есть своя гордость, и она не хочет, чтобы её жалели. В любом случае, я пообещал, что за ней не будут следовать напоминания о её несчастьях. Я не могу вдаваться в детали.

— О, ничего страшного. Меня не интересует, жили ли её родители в дворце или в хижине. Но у неё есть светлый ум. Я настолько её ценю, что готов отказаться от некоторых дорогих и бесполезных увлечений и внести полученные средства в фонд для школы, если вы согласитесь. Но я хотел бы знать, принадлежали ли её родители к той категории людей, которых мы называем джентльменами и леди… Вот и всё.

Овертон не ответил сразу. Его взгляд был устремлен на перевязанную руку, и между бровями появилась легкая морщинка.
— Человек мертв, и, думаю, мне нечего говорить о его джентльменских качествах, — наконец сказал он. — Он был искателем приключений и спекулянтом; полагаю, в нем было столько же порока, сколько и добродетели, как и у всех нас. Её матери я никогда не видел, но имею основания полагать, что она была леди.
— А вы говорите все это так, будто слова из вас вытягивают щипцами, — весело сказал Листер. — Ладно, больше не буду вас беспокоить. Но у меня в той школе, о которой я говорил, есть двоюродный брат, и поэтому я хотел узнать об этом. Все в порядке: мои собственные инстинкты подсказывают мне, что она происходит из хорошей семьи. Но даже из хорошей семьи могут вырасти дикие люди, если им не дать правильного воспитания. Знаете, старина, я действительно хочу помочь вам в отношении неё.
— Да, я знаю. Вы тоже пытались помочь, — сказал другой. — Вы указали на школу и все такое; мы понимаем, что её нельзя оставлять здесь.
— Тем более что вы постоянно бродите по холмам, и нет никого, кто мог бы заменить вас в качестве стражника, — согласился Листер. — Мне кажется, что я снова стал двухлетним ребенком, когда услышал, как вы вчера вечером защищали нас от неприятностей, пока мы спокойно спали, не подозревая о ваших трудностях. Сегодня утром Тана едва посмотрит на меня — просто потому, что я не догадался о ситуации и не пришел помочь вам. Эта девушка сама набралась столько странных знаний, что ожидает, будто у каждого есть сверхчувствительность.
Затем он с большим весельем рассказал о партии в покер и о замешательстве капитана.
Овертон мало что сказал. Он не был так шокирован или раздражен, как Листер, потому что чаще общался с людьми, для которых подобные занятия не были чем-то необычным.
— И я предложил научить её играть в «севен-ап», потому что это было просто, — мрачно заметил он. — Да, школа — лучший вариант. Понимаете, даже если я буду здесь, я не смогу быть подходящим опекуном. Разве я не разрешил ей поговорить с тем стариком? Если бы я был настоящим опекуном, ей бы дали нравственный урок о греховности мести. Думаю, нам лучше сразу начать говорить о школе.

— Думаю, сначала она будет возражать, из привычки, и будет утверждать, что знает достаточно для девушки.
Но она не возразила. Она слушала с удивлением в глазах и некоторым стыдом на лице, и понимала слишком хорошо — слишком хорошо, чтобы это было ей по заслугам. Она хотела — действительно хотела разозлить его, когда играла в карты, когда проходила мимо, и никогда не показывала, что видела, как он печально смотрит в окно накануне вечером. Но при утреннем свете и, узнав о его раненой руке, вся её злоба исчезла. Она едва могла произнести даже те слова, которые хотела сказать.
— Я не могу этого сделать... то есть уйти. Это будет стоить так дорого, а у меня нет денег. Я не могу заработать здесь ничего, а вы не настолько богаты, чтобы одолжить мне деньги, даже если бы я когда-нибудь смогла их вернуть...
— Не беспокойся о деньгах; их можно будет найти. Я скоро отправлюсь на север отсюда, и это место в любом случае не подходит для твоего обучения. Поэтому примерно год ты будешь учиться в той школе в Гелене. Макс знает её название; я забыла. Когда у тебя будет полно знаний, тогда можно будет говорить о деньгах и о том, как их вернуть, если это поможет тебе чувствовать себя спокойнее. А пока будь хорошей девочкой: поезжай туда с Максом в школу, учись усердно, чтобы, если однажды ночью я упаду в пропасть или меня убьет пуля, ты всё равно умела позаботиться о себе как следует.
— О, значит, это мистер Макс всё это планирует? — вдруг спросила она, и её лицо слегка покраснело. — Он, должно быть, рассердился, потому что сказал:
— Да, в основном он. Видишь, Тана, я отошёл от мирских дел, а Макс продолжает жить по ним. Поэтому он и предложил... но ладно, не важно. Я просто предлагаю тебе это, и поскольку это не принесёт тебе убытков, а только пользу, я думаю, ты будешь достаточно разумной, чтобы согласиться.
— Я соглашусь, — тихо ответила она. — Вы оба очень добры ко мне, ведь я не была добра к вам — ни к одному из вас, мне жаль... Может быть, я стану лучше, когда вернусь... И, может быть, когда-нибудь смогу вам заплатить.
— Мне? О, ты ничего мне не должна, и я думаю, тебе лучше не планировать возвращение сюда! Книги и знания, которые ты получишь, скорее всего, направят тебя в другие места — лучшие места. Это подходит для мужчин, у которых есть деньги, чтобы зарабатывать; а ты...

— Я вернусь сюда, — сказала она, кивнув головой. — Возможно, не навсегда, но я вернусь когда-нибудь… Обязательно вернусь.
Она нервно теребила пальцы, и, глядя на неё, он заметил, что её маленькие коричневые руки были совершенно без украшений.
— Где кольцо? — спросил он. — Ты уже потеряла его?
— Нет, оно здесь — у меня в кармане, — сказала она, доставая его, чтобы он мог увидеть. — Я сняла его сегодня утром, когда увидела, что тебя ранили. Наверное, ты будешь смеяться, но я думала, что змеи приносят беду.
— Значит, ты суеверна?
— О, я не знаю! Я редко боюсь, но иногда мне кажется, что есть знаки, которые сбываются. Я слышала, как старики так говорили и рассказывали о несчастьях. Я сняла кольцо, когда увидела твою руку.
— Но рука была лишь поцарапана — это не стоит беспокойства для такой маленькой девочки, как ты, — сказал он. — И уж точно не стоит из-за этого снимать украшения. Но однажды, в день удачи, я найду для тебя красивее кольцо — такое, какое подходит девушке, знаешь? Такое, которое можно носить, не боясь.
— Если я и боюсь, то не за себя, — сказала она с тем прежним, взрослым выражением лица, которое он давно не видел в её глазах. — Но я скажу тебе, чего боюсь. Ты когда-нибудь слышал о людях, которых называют „худу“? Думаю, слышал. Ну, иногда мне кажется, что я и есть такая — как змеи в том кольце. Я боюсь, что приношу беду людям, которые мне нравятся. Меня не пугает вред, который может быть мне самой. Думаю, с этим можно бороться; но, полагаю, с „худу“ никто не справится… А твоя рука…
— О, послушай! Проснись, Тана, ты спишь! Кто вбил тебе в голову эту чушь? „Худу“! Фу! Я буду терпелив с тобой во всём, кроме этого. Разве кто-нибудь вчера вечером смотрел на тебя так, будто ты „худу“? Вот идёт Макс; спросим у него.
Но она не улыбнулась в ответ на их шутки.
— Я говорила серьёзно, а ты считаешь это смешным, — сказала она. — Ну, возможно, ты не будешь всегда смеяться над этим. Мужчины, которые много знают, верят в „худу“.
— Но только не в „худу“, обладающий всеми качествами мисс Риверс, — возразил Листер. — Ты просто пытаешься напугать нас… меня, чтобы я отказался от поездки.

Я надеялся отправиться с тобой в Хелену. Ты пытаешься избежать года учебы, который мы для тебя запланировали, и хочешь предсказать, что лодка взорвется или машины съедут с дороги, если ты сядешь на борт. Но этого не произойдёт. Завтра ты попрощаешься со своим огромным стражем. До самых дверей твоей академии за тобой будет присматривать никто иной, как я сам; а потом ты выйдешь оттуда, не сохранив в своем мудром уме ни малейшего воспоминания об этих „худузах“. Ты доживёшь до преклонных лет и сделаешь глиняные бюсты нам обоим, когда у нас поседеют волосы. Вот! Думаю, я — неплохой, здоровый пророк; а в награду пойдёшь ли ты со мной завтра?

— С тобой? Значит, это ты…

— Кто спланировал всю эту замечательную схему? Именно — по крайней мере, часть путешествия; и я не такой скромный, как наш друг. Я возьму на себя вину за свою долю, а также за его, если он не защитит себя сам. Вот и твой новый друг, Дэн. Где ты его нашёл?

Это был мистер Харрис, а рядом с ним — капитан. Они оживлённо обсуждали недавние набеги индейцев на запад.

— Сомневаюсь, что это вообще были индейцы, — заметил Харрис, — всегда найдётся много белых, готовых воспользоваться сигналами войны и совершить подобные злодеяния, выдавая себя за краснокожих.

— О, да — некоторые так говорят! Этот человек, Холли, раньше приписывал себе подобные предательские дела. Его когда-то называли красивым Холли. Но теперь, когда он мёртв, возможно, мы узнаем, что он был не единственным, кто сеял раздор между белыми и краснокожими.

— Холли? Ли Холли? — спросил Листер. — Разве мы не слышали слухи, что он вовсе не мёртв, а был виден где-то недалеко от Бьюта?

— Я не слышал, — ответил Овертон, к которому обращались, — хотя, возможно, это так. По моим сведениям, он очень хитрый тип и полон козней. Но, по-видимому, он не бродит по этой местности, поэтому я никогда с ним не сталкивался. Однако было бы в его духе притворяться мёртвым, когда правительственные люди начинают его преследовать, и, без сомнения, он получит много помощи от своих индейских союзников.

Харрис внимательно наблюдал за ним, и беспечная искренность выражения лица и тона собеседника явно сбила его с толку, потому что он с растерянным видом повернулся…

Девушка стояла с опущенными глазами, нервно вертя пучок листьев в пальцах. Он заметил её быстрый, встревоженный взгляд в сторону Овертона, но даже по его подозрительному взгляду это не казалось взглядом, обращённым к соучастнику заговора. 126

— Думаю, именно врач рассказывал о слухах о том, что Холли всё ещё на свободе, — сказал Листер. — Почта пришла вчера, возможно, он прочитал об этом в газетах. Не думаю, что я раньше слышал о нём. Он один из важных людей здесь?

— Скорее нет, — заметил Овертон. — Это искусный мошенник, который занимался разными делами в районе реки Колумбия. Последним его делом было крупное кража лошадей с ранчо в Вашингтоне — операция, организованная индейцами, а он был их лидером. Солдаты из форта пустились в погоню за ними, произошла жестокая драка, и индейцы сообщили, что Холли убит. Это последнее, что я о нём слышал. Вы вчера спрашивали меня, не искал ли он здесь золото, не так ли? — спросил он, обращаясь к Харрису.

— Этого человека глупые индейцы придают чрезмерное значение, — заявил капитан Лик. — Говорят, он угождал их суевериям и играл роль шамана среди них; у него был помощник — молодой парень, которого игроки в Кур-д’Алене называли „Монте“. Некоторые говорили, что это его сын.

— Прекрасный наставник для молодёжи, — заметил Листер. — Кто мог ожидать от человека с таким детством чего-то другого, кроме порока?

— Но вы бы ожидали, — вдруг сказала Тана, — если бы знали, каким становится этот парень во взрослом возрасте. Если бы он был плохим, вы бы хотели, чтобы он исчез с лица земли, по которой ходите вы; и вы бы ни разу не остановились, чтобы спросить, воспитывали ли его правильно или нет — вы же знаете, что не остановились бы… Наверное, никто не останавливается. Не знаю почему, но мне это кажется совершенно неправильным. Возможно, когда я пойду в школу и научусь разным вещам, я буду думать как все остальные и мне будет всё равно.

Листер пожал плечами и посмотрел ей вслед, когда она исчезла в тех местах, где миссис Хаззард готовила блюда к обеду.

— Сомневаюсь, что она думает как все остальные, — заметил он. — Какая у неё страстная натура и насколько независимы её взгляды на вещи.

Но Овертон улыбнулся её краткой речи.

— Бедная Тана выросла среди трудных обстоятельств, пока не научилась быстро судить и действовать самостоятельно, — сказал он. — Её слова тоже вполне правдивы; возможно, она знала таких парней, как умный маленький спутник Холли, и видела, как тяжело им становиться кем-то лучшим. Интересно, что стало с молодым Монте после исчезновения Холли. Он мог бы стать хорошим следом, если есть сомнения в том, что смерть Холли — реальность. Думаю, некоторое время назад за него была объявлена награда, чтобы ускорить правосудие. Не знаю, отменена ли она.

— Совершенно ясно, — решил Харрис, размышляя про себя, глядя на Овертона. — Абсолютно ясно, и следа нет. Хотелось бы знать, какая у них игра с ним. Наверняка какое-то коварство.

Под разными предлогами он держался поблизости от Овертона. Он изучал этого крепкого, спокойного стража порядка, а Дэн, который испытывал жалость ко всем, кто был калекой, слепым или бездомным, доброжелательно относился к полупарализованному незнакомцу. Казалось, Харрис никуда особо не принадлежал, но знал все тропы в районах Кутенай и Колумбия, знал все места, где встречались желтые пески, — каждую шахту, где добыча серебра приносила наибольшую прибыль.

— Видно, вы уже искали здесь полезные ископаемые, хотя и не двигаетесь очень быстро, — заметил Дэн. — И, наверное, уже зарезервировали для себя какие-то участки?

Лицо Харриса сразу нахмурилось; он глубоко вздохнул, и его сжатые руки ещё сильнее сжались друг с другом.

— Да, — сказал он сдавленным, нервным голосом. — Да. Если бы я мог вам рассказать, я бы рассказал. Вы из тех людей, кому я бы… Но ладно. Я ещё не в порядке — недостаточно силен, чтобы волноваться по этому поводу. Мне нужно некоторое время отдохнуть, иначе снова может наступить приступ паралича. Это сильно мешает мне. Прошлой ночью меня потрясло что-то неожиданное, и с тех пор у меня странное, дрожащее ощущение; я не могу четко выразиться. Вы заметили? Единственное, чего я боюсь под небесами Божьими, — это этот паралич, что он снова охватит меня до того, как я закончу свою работу; а сегодня…

— Не говорите об этом, — посоветовал Овертон, заметив, как дрожит и колеблется голос мужчины, насколько он взволнован из-за своих поисков полезных ископаемых.

Он чувствовал свою беспомощность и страх перед угрозами. «Не думай об этом — всё будет в порядке. Если я могу что-нибудь для тебя сделать…»
Другой мужчина засмеялся саркастически и презрительно.
«Для меня?» — спросил он. — «Ты не можешь. Я думал, что можешь, но я был на ложном следу — ты не можешь. Но я могу отвезти тебя… да, могу. Речь идёт о той девушке. Ты пытался защитить её прошлой ночью, словно она была цветком, который не должен быть потревожен сильным ветром. Я знаю — я наблюдал за тобой. Я был там и всё знаю».
«Что знаешь? Ты проклятый идиот!» — воскликнул Дэн, полностью потеряв свою добродушность. — «Никаких намеков на девушку или на что-либо ещё! Я не хочу этого!»
«Это не намёк; я говорю только факты, и делаю это потому, что считаю тебя честным человеком. Они обманывают тебя. Видишь? Он не мёртв. Я не знаю, какая у них игра против тебя, но он жив; и кто знает, какую затею он задумал с ней в этой местности. Поэтому я хочу, чтобы ты знал. Я не хочу, чтобы ты попал в их ловушку. Она выглядит в порядке, но он — дьявол, проклятая тварь…»
Овертон схватил его за руку и развернул, как ребёнка.
«Говори ясно. Больше никаких запинок и уклонений от ответа. Кто этот человек, о котором ты говоришь? Кто играет со мной? Говори сейчас».
«Это Монте, та девушка… Монте и Ли Холли. Он где-то жив — вот что я пытаюсь тебе сказать. Я искал его, когда нашёл её здесь, скрывающейся… Разве ты не понимаешь? Ты так смотришь… Это Ли Холли… Ах, боже мой!»
Последние слова прозвучали едва слышно; его лицо побледнело, и он упал на землю, словно его кости вдруг превратились в желе — странный, безформный комок человеческой плоти у ног Овертона. Овертон наклонился над ним; после мгновения ошеломления он поднял его беспомощную голову, но снова чуть не уронил её, когда встретился взглядом с его глазами — полными мольбы и осознания. Из горла мужчины вырвался странный смешок; он пытался говорить, но не мог. Секрет, который он пытался раскрыть, оставался скрытым за его немыми губами, и на него обрушился ещё один удар судьбы, которого он боялся.

130

ГЛАВА X.
История любви незнакомца.

Через несколько часов Тана сидела одна в своей комнате и из окна наблюдала, как фигура Оры Харрисон исчезает на улице. Её отец послал Ору с лекарствами для парализованного незнакомца, и девушки беседовали о школе, в которой должна была учиться Тана, о школах, где училась Ора, и о всех друзьях, которых та помнила там и которые теперь присылали ей такие добрые письма. Ора рассказала Тане о прекрасных временах, которые, по её мнению, наступят, когда пароходы будут приплывать из Боннерс-Ферри в район озера Кутенай — тогда её друзья будут приезжать летом, а тёплые месяцы станут похожи на праздники.

Вся эта девичья откровенность, вся радостная дружба семьи врача вызывали у Таны сильное беспокойство — по отношению к самой себе и к всему миру. «Было бы легко быть хорошей, если бы человек всегда жил так, — думала она, — в хорошем доме, с матерью, которая бы меня целовала, и с отцом, которым я бы не стыдилась. Мне казалось глупым то, что они говорили со мной. Я могла только думать о том, как они счастливы, и о том, что, похоже, они этого не осознают. А Ора была мила и сочувствовала мне из-за того, что у меня нет родителей. Хм!» — пренебрежительно пробормотала она в своем характерном индейском стиле. «Если бы она знала, что я чувствую, наверное, возненавидела бы меня. Все они сочли бы меня плохой. Они бы не поняли причины — ни одна приличная женщина, подобная им, не смогла бы этого понять. О, если бы только школа смогла сделать меня такой же хорошей! Но, наверное, это должно родиться в человеке, а я родилась иначе».

Даже это объяснение не успокоило её; к тому же её охватили воспоминания о глазах, взгляд которых заставлял её дрожать — глазах незнакомца, которого Овертон принёс в дом уже мёртвым, но чей мозг всё ещё функционировал. Он смотрел на неё странным, диким взглядом, а сам Овертон, когда она подошла помочь, тоже посмотрел на неё с вопросительным выражением лица. Он принял её помощь, но каждый раз, когда она поднимала глаза, видела, что Дэн смотрит на неё с…

Новая бдительность: вся его забота о пострадавшем незнакомце не помешала ему сделать это.
«Если кто-то и должен нести ответственность за это, думаю, это я», — с сожалением признался он. «Он сказал мне, что боится этого, но я был настолько глуп, что потерял самообладание и грубо обошёлся с ним. В любом случае он мог получить травму; но совесть не даёт мне покоя. Я буду заботиться о нём, пока не появится кто-то с более вескими правами».
«Возможно, где-то есть кто-то», — сказала Тана. «Может быть, есть письма, если будет правильно их поискать».
«Если у него есть родственники где-то в поселениях, думаю, они будут рады, если я их найду», — решил Овертон. «Но получить от него разрешение невозможно», — добавил он, глядя в беззащитные глаза мужчины. «Я не знаю, что бы вы сказали на это, если бы могли говорить, незнакомец, — сказал он, — но просмотреть ваши карманы — единственный способ найти вас или ваших друзей; поэтому мне придётся это сделать».
Это было нелегко, когда эти глаза устремлены на него таким ужасным образом. Но он попытался избежать их взгляда и просунул руку во внутренний карман, откуда достал обычный блокнот, несколько листков газеты, сложенных внутри, и два письма, адресованные Джо Хаммонду: одно — в Литл-Даллс, а другое, очевидно, было доставлено курьером, так как на нём не было указано место назначения. Это было старое письмо, а конверт был изношен по всем краям. Его обёрнули ещё одним листом бумаги, а почерк был женственным и аккуратным. Овертон с определённым уважением коснулся его и выглядел смущённым.
«Думаю, миссис Хаззард, я попрошу вас прочитать это, ведь, похоже, это письмо от леди. Если в нём есть какая-то информация, вы можете передать её нам; а если нет, я просто положу его обратно в его карман и надеюсь, что удача подскажет нам то, чего не скажет письмо».
Но миссис Хаззард возразила: «А я ещё и короткозорая, даже очки не помогают! Нет, конечно. Я не та, кто может читать важные документы. Но вот Тана, у неё глаза, как у ястреба, она быстро прочитает».
Овертон колебался, вспоминая странные намёки этого теперь беззащитного человека, и чувствуя, что сам он может не захотеть этого.
«Я… ну… думаю, нет», — сказал он наконец. «Не совсем правильно отправлять слепую девочку с завязанными глазами в чужой участок. Мы попросим кого-нибудь другого…»

Двадцать один человек прочитал письма. У тебя всё получится, Макс; а если что-то пойдёт не так, можешь просто остановиться.
Листер прочитал эти драгоценные письма, все написанные женским почерком. Его чувствительное лицо стало серьёзным, и, читая письма в порядке их даты, он с сочувствием смотрел на беспомощного мужчину. Самое старое письмо — номер 133 — было единственным без печали. На нём была марка из небольшого городка, расположенного во многих милях к югу.
«Дорогой старый Джо: ужасно находиться так близко к тебе и знать, что ты болен, не имея возможности прийти к тебе. Я только что прибыла, и твой напарник встретил меня и рассказал мне обо всём. Но я всё равно поеду с ним; когда ты сможешь путешествовать, мы сможем приехать в какой-нибудь городок и пожениться, вместо сегодняшнего дня, как мы планировали. Так что всё в порядке, не волнуйся. Твой напарник, Джон Ингаллс, очень добр ко мне. Почему ты не сказал мне, насколько он красив? Возможно, ты сам этого не заметил — ты, медлительный, глупый старый Джо! Когда ты писал мне о том богатом находке, на которую наткнулся, мне было жаль, что у тебя появился напарник; ведь ты всегда слишком доверял людям, и я боялась, что тебя обманет этот незнакомец. Но, полагаю, я ошибалась, Джо; ведь он очень хороший джентльмен — думаю, лучший из всех, кого я когда-либо встречала. Он говорит о тебе так, будто ты его брат, и очень высоко тебя ценит. Он даже попытался подшутить надо мной — спросил, как тебе удалось поймать такую красивую девушку, как я! Тогда я сказала ему, Джо, что тебе вовсе не нужно было меня «ловить» — я была маленькой, у меня не было родителей, а ты заставил своих родителей дать мне приют, когда сам был ещё мальчиком; и ты всегда был для меня как старший брат, пока не заработал деньги на шахтах. Потом ты написал и попросил меня приехать и выйти за тебя замуж. Он просто засмеялся, Джо, и сказал, что жена хочет не братской любви; но я думаю, он ничего об этом не знает — а ты? И, Джо, я чуть не рассказала ему обо всей той богатой находке, о которой ты говорил, что хочешь, чтобы первой её увидела я. Я подумала, конечно, что ты уже рассказал своему напарнику, как и сказал мне, когда прислал мне план — зачем, я не знаю, Джо, ведь я никогда бы не смогла найти его во всем мире, даже если бы у меня был шанс искать его в одиночку. Твой напарник прямо спросил меня, писал ли ты мне о какой-либо недавней находке или о чём-то особенном…»

место, где вы нашли хорошие знаки. Я старалась выглядеть невинной и сказала, что, возможно, они были, но я не могла вспомнить. Мне не хотелось выдумывать историю. Я хотела рассказать ему всю правду и о том, как богатыми, по вашим словам, мы станем. Я знала, что вы захотите рассказать ему самому, поэтому вовремя сумела промолчать. Но каждый раз, когда он смотрит на меня, я чувствую вину. Он смотрит на меня так доброжелательно и такой хороший. Он говорит, что мы не можем сразу отправиться к вам, потому что ему сначала нужны припасы и другие вещи; но мы выедем через три дня. Поэтому я посылаю это письмо, чтобы вы знали, что я в пути; может быть, мы доберемся до вас первыми. Сегодня вечером он собирается покатать меня по лагерю — я имею в виду мистера Ингаллса. Он говорит, что мне нужно немного повеселиться, прежде чем я отправлюсь в горы, где никто не живёт. Он самый милый незнакомец, которого я когда-либо встречала. Но, конечно, я редко бывала далеко от дома, чтобы встречаться с людьми; наверное, я могу пройти долгий путь и не встретить никого такого милого. Он только что принёс мне красивую сумочку, сделанную индейцами. Надеюсь, вы будете носить большую шляпу, как он, и большие высокие сапоги. Я никогда не видела, чтобы кто-то носил их у себя дома; но они действительно красивые. Ну, до свидания, Джо, на несколько дней.
«С любовью,
Фанни».
«Что ж, это письмо понятно», — заметил Овертон, — «но в нём есть только одно имя, по которому мы могли бы продолжить поиски — партнёр, Джон Ингаллс. Но, кажется, я никогда о нём не слышал».
«Подождите! Есть ещё одно письмо — ещё два», — сказал Листер; остальные замолчали, пока он читал:
«Джо: Надеюсь, теперь ты будешь меня ненавидеть. Я могу это перенести лучше, чем знать, что ты всё ещё меня любишь. Я ничего не могу поделать. Я ухожу с ним — твоим партнёром. Он тоже любит меня, Джо — не как брат, как ты, а так, что я думаю только о нём и ни о ком другом. Поэтому я не могу выйти замуж ни за кого, кроме него. Возможно, это грех — быть неверной тебе, Джо; но я сейчас не могу прийти к тебе. И я не могу не идти туда, куда он хочет, чтобы я пошла. Не злись на него; думаю, он тоже ничего не может поделать. Он говорит, что всегда будет ко мне добр, и я ухожу. Но у меня тяжело на сердце, когда я пишу тебе. Я несчастна — возможно, потому что слишком сильно его люблю. Но я ухожу. Постарайся забыть меня».

— Фанни.
В полной тишине Листер развернул третий лист бумаги. Драма жизни этого незнакомца казалась слушателям жалкой; они смотрели на него с жалостью в глазах, но не могли произнести ни слова сочувствия человеку, который сидел беззащитно и смотрел на них. Затем был прочитан последний лист, написанный ручкой.
«Джо: Думаю, я умираю. Так говорит индианка, которая со мной; и я надеюсь, что это правда. Сегодня он пришёл ко мне — впервые за несколько недель. Он так и не женился на мне, как обещал. Сегодня он проклял меня из-за того, что моя детская красота отвлекла его от сокровища, о котором, по его мнению, знаешь ты. Я никогда ему не говорила об этом, хотя это странно. Всё, что он знает, он услышал, когда ты болел и говорил во сне. Сегодня он сказал мне, что ты парализован, Джо, что ты по-прежнему беззащитен, что он взял с собой индейцев на твою старую территорию и обыскал каждый уголок в поисках золотой жилы, о которой, по его мнению, знаешь ты. Но это бесполезно, и он в ярости из-за этого; поэтому он насмехается надо мной, указывая на твою беззащитность в дикой местности.
„Джо, у меня до сих пор есть план, который ты составил: река, два маленьких ручья и отмеченное дерево. Разве я не могу как-то искупить вину перед тобой? Есть ли кто-нибудь, кому ты мог бы доверить заботу о сокровище и о тебе самом? Если ты слишком беззащитен, чтобы писать сам, и можешь сообщить мне только имя этого человека, я отправлю план ему каким-нибудь способом. Я знаю, что у меня осталось немного времени. Я в полном отчаянии от желания получить от тебя вести; моя вина перед тобой давит на меня так сильно, что я готова сойти с ума.
Я не могу рассказать тебе о своей жизни с ним — это слишком ужасно. Я даже не знаю, кто он, ведь Ингаллс — не его имя. Мы с ним среди индейцев, и они называют его „Лекарем“; похоже, они хорошо его знают. Сегодня он оставил меня здесь, и я чувствую, что больше никогда его не увижу. Он сказал мне, что приведёт молодого белого мальчика в лагерь, который будет помогать заботиться обо мне. Любое решение будет лучше, чем эти хитрые индейцы вокруг меня; они наполняют меня ужасом. Моя единственная надежда — что мальчик сможет отправить это письмо тебе, и что до конца моей жизни я получу от тебя какие-нибудь вести. Мне потребовался весь день, чтобы написать тебе.“»

— Прощайте. Я умираю в ужасных муках, и это заслужено. Я даже не могу сказать вам, куда писать мне; мы находимся с индейцами в лагере у большой реки. Недалеко от реки есть скальная стена, похожая на холм; на ней вырезаны индейские надписи, а также разные узоры и отверстия.

— Озера Арроу на реке Колумбия! — перебил Овертон. — Если этот парень придет и можно будет ему доверять, он может рассказать мне больше; это моя единственная надежда донести до вас сообщение. Если вы не можете придумать другой план (а он говорит, что у вас нет сил), помните: у меня есть тот план, который вы составили. Если вы сможете прислать мне хотя бы одно слово — имя друга — я постараюсь изо всех сил. Он убьет меня, если узнает, но я буду рад этому, если смогу сначала помочь вам. Я чувствую, что больше никогда вас не увижу.

— Фанни.

Миссис Хаззард плакала и шептала: «Бедняжка! Бедное дитя!» Даже голос Листера был не совсем спокоен, когда он читал письмо. Эти едва заметные, слабые надписи казались ему особенно трогательными. Письмо, пересеченное множеством линий, занимало две страницы; очевидно, оно было вырвано со страницы книги.

— Кажется, это святотатство — так вторгаться в чувства и секреты человека, — с сожалением сказал он. — Да, это так! Мое единственное утешение в том, что я сделал это с добрыми намерениями.

— И в конце концов, мы не нашли никаких следов, которые помогли бы нам найти этого человека или его друзей, — решил Овертон. — Нет ни одного имени, к которому можно было бы придраться, кроме имени на конверте — Джо Хэммонд. Как жаль… Боже мой! Тана!

Девушка, которая не произнесла ни слова, но слушала это письмо с бледным лицом и выпученными глазами, к концу прислонилась к стене; ее тихий стон привлек их внимание. Прежде чем Овертон успел добраться до нее, она упала лицом вперед.

— Тана, дорогая, что случилось? Говори! — умолял он.

Но девушка лишь прошептала: «Теперь я знаю! Джо… Джо Хэммонд!» — и потеряла сознание у ног парализованного мужчины.

138

ГЛАВА XI.
‘ТАНА И ДЖО.

— Это было похоже на сцену из пьесы, капитан — именно так мне это показалось, — сказала миссис Хаззард, рассказывая обо всем почтмейстеру Синна-Ферри. — Тот мужчина сидел там, как статуя; только глаза у него казались живыми. А бедная, напуганная девушка упала на пол рядом с ним, она была бледной, как молоко! Я и не подозревала, что её так легко тронуть чужими бедами. Из этих трех писем можно было понять, насколько печальна их история. Поверьте мне, сэр, мужчины часто оставляют женщин с разбитым сердцем, — она с нежностью взглянула на своего слушателя. — Но если есть место, где ещё более болезненно оказаться брошенным, то, думаю, это индийская деревня. Только подумать: бедная девушка умирает там, в месте, название которого даже не знает.
— Хм! Мне кажется, вы сочувствуете не тому человеку, — решил капитан. — Наверное, проще умереть в каком-нибудь неизвестном уголке, чем чтобы живой человек оказался запертым в теле мертвеца, как этот Харрис или Хэммонд, или как там его зовут. Судя по всему, он, должно быть, потерял сознание, когда до него дошло второе письмо; у него случился серьезный приступ, и он только начал приходить в себя, когда оказался в этом лагере. Да, мадам, мне кажется, ему пришлось пережить гораздо больше трудностей, чем девушке; к тому же, похоже, он этого совсем не заслуживал.
— Мистер Дэн очень расстроен из-за этого, не так ли?
— Мистер Дэн может расстроиться и из-за любого другого бродяги, который попадается ему на пути, — буркнул капитан. — Все постоянно попадаются ему на пути и требуют заботы. У него самая плохая удача! Он ведь совсем не причинил вреда этому незнакомцу — просто положил руку ему на плечо, и тот тут же упал, потеряв способность двигаться. И Дэн считает своим долгом позаботиться о нем. А потом ещё и девушка ‘Тана’ падает в обморок, как раз тогда, когда я уже думал, что мы сможем от неё избавиться. И её тоже нужно обслуживать. Скоро он захочет арендовать ваш дом в качестве больницы, миссис Хаззард.

— И он будет рад этому ради Таны, — смело заявила миссис Хаззард.
— Иногда она бывает с вами довольно дерзкой, я это знаю; но на самом деле это лишь потому, что ей кажется, будто вы её не любите.
— Любить её, мадам! Девушку, которая играет в покер и…
— И выигрывает, — добавила миссис Хаззард, сверкнув глазами. — Ах, разве мистер Макс не рассказал мне всю историю? Она умная девушка, я это знаю; но, думаю, она использовала эту игру просто в шутку.
— Шутка стоимостью в двадцать долларов, миссис Хаззард, слишком дорога, чтобы считаться смешной, — проворчал капитан с явным недовольством. — Но если бы я мог убедить себя, что деньги были выиграны честно, я бы не так раздражался из-за этого; но я не могу — нет, мадам. Я уверен, что в этой игре был трюк — какой-то азартный трюк, который она переняла у своих разнообразных знакомых. И я раздражён — больше, чем когда-либо, теперь, когда появилась возможность, что она останется под присмотром Дэна подольше. Она опасная подопечная для мальчика его возраста, вот и всё.
— Опасная! О, у меня есть сомнения насчёт этого, — сказала миссис Хаззард, категорично покачав головой. — Поверьте мне: если она и представляет опасность для кого-то в этом лагере, то это не спокойствие мистера Дэна она нарушает, а спокойствие его нового друга.
— Вы имеете в виду Листера? Нелепо! Культурный джентльмен, привыкший к высшему обществу, будет беспокоиться о таком низкопробном человеке? Нет, мадам! — не верьте в это. Его интерес к делам школы, несомненно, был направлен на то, чтобы увести её из лагеря и не оставлять её обузой для Дэна.
— Хм! может быть. Но, судя по всем танцам, которые он с ней танцевал, и по тому, как он за ней ухаживал, у меня сложилось впечатление, что он совсем не считал её серьёзной обузой.
Этот разговор состоялся на следующее утро после того, как были прочитаны письма. Владельца писем разместили в лучшей комнате, которую могла предложить миссис Хаззард, и шахтёров со всех участков тепло пригласили навестить парализованного мужчину в тщетной надежде, что кто-нибудь вспомнит его лицо или поможет установить личность пропавшего шахтёра; ведь он, казалось, полностью исчез из всех записей о своём прошлом — кроме того, что он любил девушку, которую…

Неизвестный сообщник украл его. Овертон вспомнил, что тот, по-видимому, особенно интересовался местонахождением предателя Ли Холли. Имя этого неизвестного Ли Холли вдруг приобрело для Овертона значение жуткого призрака. Он мрачно смотрел на парализованного человека, словно пытаясь разгадать секреты, скрытые за его неподвижными губами. „Тана, Монте и Ли Холли! — его маленькая дочь и эти предатели! Наверняка у этих людей не может быть никакой связи друг с другом.“

Харрис был сумасшедшим, — решил Овертон, ходя туда-сюда возле дома и время от времени поднимая взгляд на окно наверху — окно, через которое он надеялся увидеть лицо Таны. Ведь прошел целый день, наступил вечер, но он так и не видел её с тех пор, как поднял её без сознания рядом с креслом Харриса. Её слова: „Теперь я знаю! Джо — Джо Хэммонд!“ до сих пор звучали в его ушах. Значили ли эти слова что-то? Или девочка просто была слишком потрясена той трагедией, о которой говорилось в письмах? Он не думал, что она сможет полностью понять всю тяжесть произошедшего, пока не потеряет сознание.

В ту ночь, когда он впервые поговорил с ней в шатре Аккоми, а затем утром у реки, он пообещал довольствоваться тем, что она сама решит рассказать ему о себе, и не задавать вопросов о её прошлом. Но из-за намеков Харриса, а также её собственных странных слов и поведения он понял, что сдержать это обещание нелегко — особенно когда Листер продолжал задавать ему вопросы. Ведь Тана провела весь день совершенно одна, за исключением помощи миссис Хаззард. Она даже не хотела видеть врача, говоря, что не болеет. Она не хотела видеть Овертона, Листера или кого-либо ещё, потому что говорила, что не хочет разговаривать; она устала, и этого должно было быть достаточно. Для Листера это было достаточным основанием, особенно после того, как он получил от неё кивок, улыбку и махание рукой из окна — обстоятельства, которые он с надеждой рассказал Овертону, так как это развеяло его страхи, что её уединение было вызвано серьезной болезнью.

„Я искренне верю, Дэн, что она просто стесняется того, что потеряла сознание перед нами вчера вечером — думает, что это выглядит слабо, наверное. А она так гордится своей необычайной силой. Я не сомневаюсь, что завтра утром она выйдет из своего уединения и будет ожидать, что мы проигнорируем её сентиментальные приступы. Как твой другой пациент?“
„Лучше.“

— Много?
— Ну, просто разница в том, что теперь он может быстро поворачивать глаза к чему-то, а не медленно, как раньше. Врач сказал мне, что он может слегка двигать головой, так что, думаю, ему не придётся проходить эту процедуру. Но он уже никогда не станет здоровым человеком.
— Для тебя, старик, это довольно тяжело — чувствовать себя обязанным заботиться о нём. Я не вижу в этом необходимости. Почему бы тебе не позволить остальным в лагере…
Но Овертон уже отвернулся и продолжил свой путь. Листер с удивлением посмотрел на него мгновение, а затем засмеялся.
— Ладно, Ротшильд, — сказал он. — Ты лучше всех знаешь, сколько у тебя денег. Но, честно говоря, сегодня ты ведёшь себя не как ответственный человек. Ты ходишь мрачный, словно удар, поразивший другого, коснулся и тебя. Ты замечательный человек, Дэн, что берёшь на себя чужие проблемы; но это плохая привычка, и тебе следует избавиться от неё.
— Я сделаю это, когда у меня будет время, — ответил Овертон с мрачной улыбкой. — Сейчас у меня есть другие дела. Не обращайте на меня внимания.
— Я и не буду. Признаюсь, я особо не обращаю внимания ни на кого из вас с тех пор, как увидел в окне вашу подопечную — она махала мне рукой; это было первое проявление солнечного света, которое я видел сегодня в лагере. Все, кого я встречал, казались мне такими же мрачными, как вы.
Не получив никакого ответа на эту критику, он ушёл, бросив улыбающийся взгляд на окно Таны. Но на этот раз никто не махал ему рукой в знак приветствия, и он утешал себя, напевая: «Моя любовь — всего лишь девушка». Это была шаловливая попытка привлечь внимание Овертона и заставить его что-то сказать, хотя это что-то, скорее всего, было бы нелестно для той девушки. Но усилия оказались тщетными. Овертон лишь ещё глубже засунул руки в карманы, глядя вслед этому весёлому и беззаботному парню. Конечно, она будет махать рукой Максу; он был рад, что кто-то хочет петь, хотя сам он не мог. Его разум был слишком занят мыслями о тех двоих, которые составляли ядро больницы, о которой уже упоминал капитан. А кто же эти двое?

Один из них лежал почти неподвижно, как и в течение последних двадцати четырех часов. Но когда миссис Хаззард и капитан покинули его комнату, каждый с надеждой говорил о его состоянии. Миссис Хаззард особенно была уверена, что на его лице появилось больше живости, чем при её визите в полдень; а то, что он мог двигать головой и кивать в ответ на вопросы, определённо указывало на возможность выздоровления.

В соседней комнате, рядом с очень тонкой перегородкой, лежала Тана, напрягая слух, чтобы расслышать каждое слово разговора. Но когда миссис Хаззард открыла её дверь, всякий интерес исчез, и она легла на маленькую кровать с закрытыми глазами.

— Как я рада, что она наконец вздремнула, — сказала добрая женщина, тихо закрывая дверь. — Эта девочка почти не спала всю ночь, я это знаю. Странно, как она нервничала из-за проблем того человека. Но, конечно, сначала он действительно выглядел ужасно, и чуть не напугал меня.

Тана лежала неподвижно, пока шаги не стихли на лестнице, а голоса не стали ещё тише на нижнем этаже. Весь день она ждала, пока люди оставят незнакомца одного в соседней комнате; и впервые тишину верхнего этажа не нарушил ни один голос посетителя.

Она подкралась к двери и прислушалась. Её движения были бесшумными, как у лесного зверя, уклоняющегося от охотника. Она аккуратно повернула ручку и с быстротой оказалась в комнате незнакомца; дверь закрылась за ней.

Он, безусловно, был более бодр, потому что его взгляд сразу встретился с её взглядом. В его глазах читался страх, и она явно дрожала.

— Я должна была прийти, — нервно прошептала она, — я слышала, как читали письма, и мне нужно сказать вам кое-что, о чём я думала всю ночь, весь день… Мне нужно сказать вам. Вы понимаете? Постарайтесь понять. Кивните, если понимаете. Понимаете?

Она говорила быстро и нетерпеливо, постоянно прислушиваясь, не раздастся ли снова шаги на лестнице. Но, несмотря на своё нетерпение услышать ответ, она не сводила глаз с его лица, и издала тихий возглас радости, когда голова мужчины медленно склонилась в знак согласия.

— О, я так рада — так рада! Вы поправитесь; вы обязательно поправитесь! Послушайте! Теперь я знаю вас и понимаю, почему вы так на меня смотрели. Вы думаете, что видели меня там наверху…

Ревелсток… Кажется, я помню твое лицо там… И ты мне не доверяешь.
Ты ищешь того человека — того, кто увел ее у тебя. Ты думаешь, что я смогу найти его следы; но ты ошибаешься. Он мертв, и я знаю, что она тоже мертва! Ее последними словами было твое имя — «Джо». Она хотела, чтобы ты простил ее и не сталкивался с ним. Возможно, ты мне не веришь, но все это правда. Я поехала в лагерь вместе с парнем, о котором она писала. Она рассказывала мне о тебе. У меня была записка для тебя, на случай если мы встретимся. Но как я могла знать, что Джим Харрис — это тот самый человек? Ты слышишь меня? Ты веришь мне?
Эти пылающие глаза — глаза, в которых, казалось, сосредоточена вся его жизнь — смотрели на нее с бледного, странного лица; они смотрели на нее до тех пор, пока ее собственные щеки не побледнели. Во взгляде этого человека, который был едва жив, было что-то ужасное.
«Видишь!» — сказала она, доставая из пояса сверток, из которого слышался шорох бумаги. — «У меня есть эта карта месторождения золота с тех пор, как она умерла. Она отдала ее мне на случай, если ты окажешься в такой же ситуации, как сейчас, и у тебя не будет никого, кто бы за тобой присмотрел. Или, если ты погибнешь, она сказала, что я должна буду найти это месторождение. Я начала искать его — да, я действительно пыталась; но обстоятельства были против меня, и я на время отложила это дело. Но теперь, послушай! Если ты поправишься, это возможно только с помощью денег. Видишь? У Дэна не так уж много денег — недостаточно, чтобы поддерживать тебя долго. Я все обдумала. Тебе следует отказаться от мысли о поисках того человека, который при жизни не стоил даже выстрела, а теперь стоит еще меньше. Именно эта мысль разрушает твою жизнь. О, я все обдумала! Теперь тебе нужно стать честным шахтером, как ты был тогда, когда Ингаллс впервые тебя увидел. Я всего лишь девушка, но я постараюсь помочь возместить те обиды, которые он тебе причинил. Я стану твоим партнером. Смотри! Вот карта; я почти уверена, что знаю, где сходятся два ручья. Я много думала об этом, но образ той мертвой девушки не позволял мне что-либо предпринять, пока я не найду тебя или не узнаю, что ты мертв. Никто не знает, что у меня есть эта карта — хотя он бы отдал все ради нее. Теперь ты мне доверяешь?»
Она показала ему карту, чтобы он мог ее увидеть — это была странная сетка линий и точек. Но одного взгляда было достаточно, и он снова посмотрел на лицо девушки. Ее страсть и решимость заставили его почувствовать доверие и сочувствие. Он посмотрел на нее и кивнул головой.

— О, я знала, что вы так и сделаете! — с облегчением прошептала она. — И я буду рядом с вами… Увидите! Я всегда хотела иметь такой шанс — шанс возместить часть зла, которое он причинил людям, и в том, что он заставлял меня делать. Вы знаете, кто я, но остальные — нет, и знать не должны. Теперь я новая девушка. Я хочу возместить часть того зла, что уже произошло. Всё уже позади… Но иногда я ненавижу кровь в своих венах… Потому что… вы же понимаете! Если бы я только могла сделать что-то хорошее…

Она замолчала: глаза парализованного мужчины отвелись от её лица и устремились на что-то позади неё.

Это был Овертон! Он вошёл, закрыл дверь и стоял, выглядя сомневающимся и удивлённым. Тана встала, дрожа и слегка побледнев.

— Как долго вы там были? — сердито спросила она.

Он пристально посмотрел на неё, прежде чем ответить — так пристально и внимательно, что она почувствовала себя неуютно; но её лицо оставалось вызывающим.

— Я только что открыл дверь, — наконец сказал он медленно и взвешенно. — Я прокрался сюда как можно тише, потому что мне сказали, что вы спите, и я не должен шуметь. Я пришёл как раз в тот момент, когда вы говорили этому человеку, что никто, кроме него, не должен знать, кто вы, прежде чем вы придёте к нам… Вот и всё, думаю.

Она села на стул рядом с Гаррисом и опустила лицо в ладони.

Овертон стоял, прислонившись спиной к двери, и смотрел на неё. В его глазах была глубокая печаль, когда она сидела в таком отчаянии, приближаясь к незнакомцу, словно ища у него убежища.

— Я мог бы не рассказывать о том, что слышал, — продолжил он, — но думаю, что это было бы нечестно среди друзей. А теперь, когда я вижу, что у вас здесь появился новый знакомый, я подумал, что, возможно, вы захотите рассказать мне, если будете знать, что я слышал из ваших слов к нему.

Но, как бы добрыми ни были его слова, она, казалось, отстранялась от них.

— Нет, я не могу. О, мистер Дэн, я не могу… Я не могу, — пробормотала она, по-прежнему склонив голову на подлокотник стула Гарриса. — Если вы больше не можете мне доверять, я не виню вас. Но я не могу рассказать вам… Вот и всё.

— Тогда я просто снова спущусь по лестнице, — решил он. — А вы можете закончить разговор с Харрисом. Я не дам остальным мешать вам, как это было раньше. Но если вы меня позовете, девушка, вы знаете, что я буду недалеко.

У неё навернулись слезы. Его постоянная доброта к ней вызывала у неё одновременно стыд и радость, и она протянула руку.

— Подождите, — сказала она. — Возможно, у меня есть что вам сказать. — Она снова развернула бумагу и показала её Харрису.

— Сказать ему? Вы хотите, чтобы именно он занимался этим делом? — спросила она. — Вы знаете, я готова, но сама недостаточно разбираюсь. Хотите, чтобы это был он?

Харрис кивнул.

С облегчением на лице она повернулась к Овертону, который с любопытством наблюдал за ними.

— Какого человека вы хотите? Или что именно вы хотите мне сказать?

— Только то, что я нашла план того места, где он нашёл то богатое месторождение, о котором говорится в письме, — ответила она, слегка дрожащим голосом. — Он сам никогда не мог им управлять и боялся доверять кому-либо. Но теперь…

— И у вас есть этот план — у вас, „Тана“?

— Да, у меня есть. Думаю, я даже знаю, где это место. Но… не спрашивайте меня, как я его получила. Он знает и доволен — вот и всё.

— Но, „Тана“, я не понимаю. Сегодня вечером вы приносите мне слишком много сюрпризов. Если он нашёл богатое месторождение и взял вас в партнёры, это значит, что вы станете богатой женщиной. Участок рудника может принести вам больше, чем такой странник, как я; так что, думаю, вы можете позволить себе от меня избавиться.

Её лицо снова опустилось в ладони. Мужчина в кресле посмотрел на неё, а затем с мольбой обратил взгляд на другого мужчину, который стоял у двери.

Овертон узнал мольбу в его взгляде и был поражён ею. Казалось, что на этого незнакомца подействовала магия.

Его охватило паралич — иначе он бы не так быстро изменился от своего подозрения к девушке до молчаливой мольбы за неё. 149

Она изо всех сил старалась сдержать слезы; в этой попытке её челюсти сжались, а брови нахмурились. Она посмотрела на него так же, как и в доме Аккоми.

— Вы мне не доверяете, — сказала она наконец. — Поэтому и не хотите нам помогать. Но вы должны это сделать, ведь я никогда вам не лгала. Если вы не хотите иметь ничего общего с шахтой из-за того, что я в это вовлечена, я уйду. Я больше не буду беспокоить вас из-за той школы. Я больше ни о чем вас не буду беспокоить. Я помогу найти это место, если… если Джо согласен; тогда вы двое сможете стать партнерами, а я уйду, потому что могу доверить вам заботу о нём и то, чтобы деньги принесли ему пользу. Я могу доверять вам, если вы не можете доверять мне. Значит, решение должен принять вы. Каков ваш ответ? 150

ГЛАВА XII.
Партнеры.

— Ну, я всю жизнь была ведьмой; и если бы я сейчас могла привести кого-нибудь к удаче — к хорошей удаче! О, разве я не научилась бы танцу под солнцем и не стала бы его танцевать?
Мир стал на две недели старше, и говорила Тана — не та растерянная Тана, что пряталась рядом с парализованным, боясь недоверия Овертона, а девушка, чье настроение стало светлее благодаря работе, которую предстояло выполнить — работе, в которой ей предстояло впервые работать бок о бок с самим Овертоном, ведь его решение относительно поисков было в её пользу. Он «высказался», как она и просила, и на следующий день было заключено странное трехстороннее партнерство; очень таинственное партнерство, о котором никому не было сказано ни слова. Только Тана вдруг решила, что обучение придётся отложить ещё немного. Листеру придётся отправиться в Гелену без неё; у неё просто не было настроения, и так далее.
Поэтому, несмотря на крайне убедительные аргументы мистера Листера, ему пришлось отправиться в путь в одиночку. Всё время путешествия он чувствовал крайне неразумное разочарование, нетерпение даже по отношению к Овертону за то, что тот не использовал свою власть опекуна, чтобы заставить её немедленно начать многочисленные занятия, в которых она сильно отставала.
Но Овертон просто стоял в стороне и ничего не говорил. Листер не понимал этого и не мог заставить ни одного из них заговорить.
— Вы вернётесь сюда менее чем через месяц, — сказал Овертон. — Тогда мы отправим её, если она почувствует себя готовой. А пока мы постараемся как можно лучше позаботиться о ней здесь, на пристани. У меня будет время немного позаботиться о ней до тех пор. У меня осталась лишь одна короткая поездка вниз по реке; так что не волнуйтесь за неё. К следующей вашей поездке она обязательно будет готова к отъезду.
И Листер ушёл, оставаясь недовольным. Его последнее воспоминание о девушке только усилило его недовольство — образ её, склонившейся…

Этот неизвестный, беспомощный шахтер… Он сочувствовал ему. Он был готов помочь финансово, чтобы поддержать такого несчастного человека. Но он не хотел видеть, как Тана без ограничений посвящает себя заботе о незнакомце — человеке, о котором они ничего не знали, и который, конечно же, не мог оценить ту огромную удачу, что имеет — иметь её рядом постоянно. Это было просто пустой тратой исключительного сочувствия; в таком случае подошла бы любая индианка или безработный шахтер.

Он даже предложил заплатить за индианку или за какого-нибудь мужчину-няню; но девушка сразу же предложила ему заняться своими обязанностями, если у него вообще есть таковые. Она также сказала, что он не имеет никакого контроля над её действиями, и она не может этого понять.

— Я знаю, что у меня нет такого контроля, — ответил он с некоторым раздражением, но в его красивых глазах читалась большая нежность. — Именно поэтому я и жалуюсь. Хотел бы я иметь такой контроль. И если бы имел, разве я не увёл бы тебя от этой варварской жизни? 152

— Интересно, позволишь ли ты мне это когда-нибудь сделать, Тана? — спросил он.

— Думаю, тебе лучше собирать свои вещи, — холодно ответила она. — Если не сделаешь этого, все будут ждать тебя.

И вот так они даже позволили уйти Листеру. Ему не сказали ни слова о том загадочном плане, который связывал Тану и Овертона с интересами этого немого незнакомца, который смотрел на них с умом, но не мог говорить.

Их сотрудничество было странным: договорённости достигались путём кивков или покачивания головой, в то время как остальные двое высказывали предложения и задавали вопросы, пока не достигалось полное взаимопонимание.

Была лишь одна сложная дискуссия. Овертон предложил дать месяц на поиски при условии, что половина найденного, если таковое будет найдено, принадлежала бы Тане, а другая половина — первооткрывателю. Сам он был готов помочь им столько времени; но больше он не мог потратить из-за других обязанностей.

На это мистер Харрис энергично покачал головой, а Тана также решительно выразила своё несогласие. Харрис хотел, чтобы все доли были равными, а Овертон получил бы треть. Тана одобрила этот план.

она настаивала, что не примет ни грамма золота, если он этого не сделает. В итоге Дэн согласился и завершил обсуждение по поводу раздела золота, которое они, возможно, так и не найдут.

— И не будь так уверена, что всё пойдёт хорошо, даже если мы найдём это место, — предостерегающе сказал он Тане. — Подумай, девушка: если бы средняя доля золота была такой же высокой, как моя собственная надежда на успех при поисках, я бы уже давно стал миллиардером.

— Я никогда не слышала, чтобы ты говорил о поисках золота, — заметила Тана. — Все остальные здесь об этом говорят, а ты — почему?

— О, поиски золота подобны лихорадке; иногда человек из неё выходит или, по крайней мере, на время кажется, что вышел. Примерно два года назад у меня была сильная лихорадка — в Неваде. Я уехал оттуда. Я вложил все свои средства в бесполезные попытки и на некоторое время потерял энтузиазм. Возможно, я снова найду его, плывя по реке Кутенай; но пока это меня не коснулось. Судя по всему, этот человек просто наткнулся на кусок золота или небольшую его залежь, и что-то заставило его настолько не доверять своему партнёру, что он сохранил находку при себе. Очевидно, почва не проверялась, и не предпринимались никакие шаги для её освоения. Мы можем так и не найти ни грамма металла, ведь подобные разочарования случались даже там, где находили очень большие куски золота. Не стоит слишком много ожидать от этих поисков. Золотая надежда сильно разочаровывает, когда она не сбывается.

Но, несмотря на его предупреждения, он как можно скорее организовал их путешествие по реке. Им троим предстояло отправиться в путь, а миссис Хаззард была уговорена присоединиться к их странной «пикниковой» группе, ведь именно так это описывалось во всех слухах о их небольшой поездке на север. Это должно было стать приключением ради интересов Харриса — предположительно, физических; хотя капитан Лик с ударением заметил, что впервые слышит о человеке, которого посылают жить в леса в качестве лечения паралича.

Но подготовка была завершена; даже то, что накануне отъезда у миссис Хаззард внезапно развилась сильная ревматическая болезнь, совсем их не остановило.

— Если только вам не нужно, чтобы я осталась здесь и присмотрела за вами, мы всё равно поедем, — решила Тана. — Индианка вряд ли сможет заменить вас; но…

«Она будет лучше, чем никто, и мы поедем». Таким образом, женщину удалось удержать с помощью её мужа, которого знал Овертон и который должен был отнести их лагерное снаряжение вверх по реке. Это была одна из причин, по которой миссис Хаззард, наблюдая за их отъездом, была немного благодарна за приход ревматизма. Их лагерь существовал всего день, когда Тана заявила, что готова танцевать, если только к ней придет удача. Казалось, что это вполне возможно: когда Овертон медленно наливал воду из жестяной миски в мелкую речку, на дне миски, после того как была смыта последняя порция грунта, остались крошечные желтые частицы размером с головку шилка и одна — размером с зерно пшеницы. Тана издала радостный крик, наклонилась и коснулась этих частиц пальцем. «О, Дэн — это золото! Настоящее золото! Мы становимся миллионерами! Миллионерами, и вы бы этому не поверили!» Он предупреждающе поднял палец и покачал головой. «Подожди, пока мы действительно не станем миллионерами, прежде чем начинать кричать», — посоветовал он. «Здесь действительно красиво, да; но, в конце концов, это может быть просто случайный осадок с гор, находящихся далеко отсюда. Но покажи их Харрису; возможно, он заинтересуется, хотя, по-моему, ему совершенно все равно». «Кажется, ему действительно все равно», — согласилась она. «Он смотрит на нас так, будто мы — пара детей, для которых он нашел новую игрушку. Но разве ты не думаешь, что он выглядит более веселым?» «Ну да; поездка по реке пойдет ему на пользу, вопреки прогнозам людей с парома. Но иди скорее и покажи ему эти „желтые“ частицы, только не привлекай к ним внимания женщины». Женщина была завернута в одеяло с головы до пят, хотя был один из самых теплых летних дней; она спала на солнце и не обращала внимания на быстрые, легкие шаги девушки. Харрис тоже не обратил на нее внимания — она лежала у входа в его палатку. Вероятно, он принял ее за ту самую безразличную индианку, потому что бросил на нее быстрый, удивленный взгляд, услышав ее удивленный крик у двери. Затем она подошла прямо к нему.

Он поднял правую руку, а затем снова опустил её. Она упала ему на колено, как и прежде — беспомощно.
— Но вы же всё-таки подняли её, — обвиняющим тоном сказала она. — Я видела это, когда подошла к двери. Вы протянули руку.
Он посмотрел на неё и слегка кивнул, затем посмотрел на свою руку, словно пытаясь её поднять; но сдался и печально покачал головой.
— Вы хотите сказать, что смогли её немного пошевелить один раз, но больше не можете? — спросила она, и он кивнул в знак согласия.
— О, ну это ничего, — весело продолжила она. — Вы обязательно справитесь, теперь, когда начали хоть немного управлять своими руками. Но вначале, когда я вас увидела, у меня возникла странная мысль. Я подумала, что вы восстанавливаетесь после удара быстрее, чем сообщали нам. Но я слишком подозрительна, не так ли? Возможно, плохо доверять слишком сильно незнакомцам в этом мире; но так же плохо, когда девушка вырастает в условиях, где она не может доверять никому. Разве вы не согласны?
Мужчина кивнул. У них было много подобных бесед, и она уже почти не обращала внимания на его невозможность говорить, как вначале. Он был таким хорошим слушателем, а она так привыкла к тому, что его лицо постепенно снова становилось выразительным, что могла лучше других угадывать его желания.
— Но доверие здесь совсем не поможет в том, о чём я хотела с вами поговорить, — продолжила она. — Думаю, здесь не пригодится никакое „доверие и надежда“, — и она показала ему золотые зерна. — Вот оно — золото! Дэн нашёл его в той маленькой впадине, где находится источник. Это там вы его нашли?
Он покачал головой, но, казалось, был доволен тем, что они нашли.
— Вы находили там более крупные группы золота, чем эти?
Он кивнул в знак согласия.
— Больше, чем эти! Ну, тогда там, должно быть, было много золота. Если их окажется достаточно, этих комочков будет достаточно. О, как бы я хотела, чтобы вы отметили точное место на карте с реками! Но, наверное, вы поступили правильно, проявив осторожность. А если бы прошлой весной я не шла одна по этой местности, не заблудилась и случайно не заметила эти две маленькие речки…

Врезаясь в реку так близко друг к другу, нам, возможно, понадобилась бы целая годовая поездка вдоль реки Кутенай, прежде чем мы смогли бы найти тот конкретный ручей и следовать по правильному пути к его истоку. Думаю, теперь мы уже близки к нужному маршруту, Джо. 157

Он энергично покачал головой, когда она обратилась к нему по имени Джо.

— Ну, я забыла, — сказала она. — Видишь, я месяцами думала о том, как найти Джо Хэммонда; а теперь, когда я нашла тебя, я не могу привыкнуть к мысли, что ты — Джим Харрис. Какой в этом смысл, вообще говоря, менять имя? Ты сделал это, чтобы лучше следить за своим партнером. Но какой в этом смысл, если он здоров и сильн, а у него есть помощники, а ты один и едва можешь ползти? У тебя было неправильное мышление, Джо... то есть, Джим. Если бы ты не был сумасшедшим, ты бы просто осел на месте, занялся своим делом, разбогател, а потом стал бы искать своего человека.

Он нетерпеливо покачал головой и посмотрел на неё с таким недовольным выражением лица, насколько позволяли его напряжённые мышцы, а в глазах и на губах появилась странная, жёсткая улыбка.

— Ах! — Тана слегка вздрогнула. — Не смотри так, Джо. Ты бы не получил никаких наград за кротость и смирение, если бы управляющий увидел, как ты так выглядишь. Думаю, я понимаю, что ты чувствовал. Если бы у тебя было столько сил, сколько нужно, и ты не мог бы рассчитывать на большее, ты бы не тратил их на поиски золота, пока он на свободе. Ведь я права?

Он не ответил, но улыбнулся более доброжелательно, оценив её проницательность.

— Ты не признаёшь, но я знаю, что права, — сказала она. — И я знаю это потому, что думаю, что сама почувствовала бы то же самое, если бы кто-то сильно меня обидел. Интересно, девушки часто так чувствуют? Думаю, нет. Я знаю, что Ора Харрисон, дочь врача, — нет. Она каждый вечер молится и просит Бога дать удачу своим врагам. Уф! Я не могу этого делать. 158

Мужчина смотрел на неё, пока она некоторое время сидела молча, глядя на тихие, тёплые солнечные лучи. Женщина спала, а девушка смотрела на неё, и её лицо становилось печальным и задумчивым от каких-то тяжёлых мыслей.

— Ужасно ненавидеть, — сказала она наконец. — Разве ты не согласен? Ненавидеть до такой степени, что не можешь нормально дышать, когда человек, которого ненавидишь, приближается к тебе... Чувствовать, когда он приближается, даже если ты его не видишь и не слышишь.

Кажется, будто в груди просыпается дьявол, который заставляет желать взять нож и резать — резать глубоко, пока кровь, которую ты ненавидишь, не утечет с лица, которое ты ненавидишь, оставив его белым и холодным. Ах! Думаю, ужасно, когда кто-то ненавидит тебя; но в тысячу раз хуже — ненавидеть в ответ. Самый прекрасный день становится мрачным, когда дьявол напоминает тебе о ненависти, которую нужно помнить, и ты не можешь от неё молиться, не можешь забыть её и ничего не можешь с этим поделать! О, боже!

Она прикрыла глаза руками и опустила голову ему на руку. Он почувствовал её слезы, но не смог утешить её.

— Видишь, я знаю, что ты чувствуешь, — сказала она, пытаясь говорить спокойно. — Девушкам не следует знать об этом; им должны преподавать любовь и добрые мысли. Я... я видела сны о том, какой должна быть жизнь девушки: что-то вроде дома Оры, где её мать целует её и любит её, а отец целует их обеих и любит их обеих. Я однажды посетила их дом и больше никогда не смогла туда вернуться. Я мечтала о таком доме, как у неё, и знала, что никогда его не получу. Самое ужасное — это осознание того, что, сколько бы ты ни старалась быть доброй всю жизнь, ты не сможешь вернуть те добрые мысли и любовь, которые должны были быть у тебя в детстве — те добрые мысли, которые помогли бы не допустить, чтобы ненависть росла в твоём сердце, пока она не станет сильнее тебя самой. О, это ужасно!

Индианка, которая не понимала английского, но понимала слезы, перевернулась и выглянула из-под одеяла на девушку, стоявшую там на коленях, словно у исповедника. Но девушка её не видела; она продолжала стоять на коленях, теперь почти шепча.

— И самое ужасное, Джо, это то, что после смерти тех, кого ты ненавидишь, дьявол внутри тебя начинает мучить тебя, заставляя вспоминать какие-то хорошие стороны среди плохих; какие-то добрые слова, которые могли бы уменьшить ненависть в твоём сердце, если бы не твоя собственная ужасная порочность. И он мучает тебя, как крыса, выгрызающая сердце из бревна для гнезда. Ненависть ужасна! Будь то живая ненависть или мёртвая — она ужасна. Возможно, мне будет не так плохо теперь, когда я высказала кому-то вслух свои чувства — насколько моё сердце жестокее, чем должно быть. Я не могла бы сказать об этом никому другому. Но ты тоже ненавидишь, знаешь ли. Возможно, ты тоже знаешь, что мёртвая ненависть более всего мучает — она преследует, как призрак.

Она посмотрела на него и снова увидела ту странную, мудрую улыбку на его губах.

— Ты не веришь, что он мертв! — сказала она, и её лицо стало ещё бледнее. — Ты думаешь, что он всё ещё жив, и поэтому не хочешь, чтобы люди использовали твоё старое имя. Ты до сих пор ждёшь его, и так беспомощен, что не можешь пошевелиться!

Мужчина лишь мрачно посмотрел на неё. Он не стал отрицать и не согласился.

— Но ты ошибаешься, — настаивала она. — Он мёртв. Индейцы сказали мне это… Аккоми сказал мне это. Разве они станут мне лгать? Джо, разве ты не можешь отпустить эту ненависть, теперь, когда он мёртв?

Но в ответ не было никакого движения, хотя его взгляд и был довольно добрым по отношению к ней. Затем индианка встала и ушла собирать дрова в лесу, а девушка тоже встала и коснулась его руки.

— Что бы там ни было, я рада, что рассказала тебе о том, что сделала. Возможно, теперь меня это уже так сильно не беспокоит; ведь иногда, когда я почти счастлива, призрак той злой ненависти словно шепчет, и больше нет для меня счастливых моментов. Я рада, что рассказала тебе. Но я бы этого не сделала, если бы ты мог говорить как все остальные, но ты не можешь.

Она принесла ему воды, положила в его карман первую найденную ими порцию золота, а затем встала у входа в палатку, ожидая Овертона. Но он так и не пришёл. Через некоторое время она снова взяла котёл и направилась к небольшому ручью, где оставила его.

Мужчина в кресле смотрел, как она уходит. Когда она скрылась из виду, его правая рука снова медленно поднялась из кресла.

— Я… не могу? — прошептал он странным, неразборчивым голосом. — Бедная маленькая девочка! Бедная маленькая девочка!

ГЛАВА XIII.
След в лесу.

Их лагерь находился примерно в миле от реки Кутенай, недалеко от ручья достаточной глубины, чтобы по нему могла плыть каноэ. Немного севернее лагеря из-под небольшого берега била прекрасная источник с чистой водой; эта вода сливалась с более крупным ручьем, который тек на восток к реке. В этом источнике была одна особенность, которая делала его запоминающимся — точнее, две особенности: на самом деле это были два источника-близнеца. Один из них тек с другой стороны узкого утеса на север, а затем поворачивал на восток и впадал в реку Кутенай всего в ста ярдах от ручья, в который впадал его «брат». Расстояние между двумя источниками составляло менее двадцати футов; они располагались друг напротив друга, прямо на север и юг. Их широкие изгибы в противоположных направлениях образовывали внутри своего круга участок земли, похожий на остров; ручьи полностью окружали этот участок, за исключением узкой полосы скал и земли, соединяющей его с большими холмами на западе. Именно в окрестностях этих двух источников Харрис просил их искать то, что он нарисовал в своем небрежном чертеже; однако более точных указаний он не дал. Он отметил дерево там, где северный ручей впадал в реку; используя это как ориентир, они последовали за ручьем до его истока. Когда они добрались до более крупного ручья, пригодного для плавания на расстояние мили, они решили разбить там свои палатки — лучшего места найти было нельзя. Именно Тана и Овертон исследовали местность, где находились ручьи, и сами выбирали подходящее место. Он был удивлен тем, насколько точными были её знания о местности. Для неё этот небрежный чертеж был как уже решенная задача; она ни разу не сделала ошибки с направлением. «Ну, я хорошо все обдумала», — сказала она, когда он похвалил её умные идеи. «Я увидела то отмеченное дерево, когда мы шли к парому, и…»

Он вспомнил, где это было; а тропа не так уж и сложна, если только начать идти по ней правильно. Главное — начать правильно, не так ли, Дэн?
В свободной, на открытом воздухе жизни между ними казалось меньше препятствий; чужое мнение не влияло на их собственные взгляды. Они говорили о Листере и скучали по нему; однако Дэн понимал, что если бы Листер был с ними, он занял бы второе место, а не первое, в её доверии и в её дружелюбном, привлекательном обращении.
Доверял ли он ей или нет, она не знала. Он не задавал вопросов о том, как она узнала об этой местности; но иногда, когда девушка уделяла ему немного внимания, он смотрел на Харриса и видел в его глазах лишь полное доверие.
Овертон не склонен был к глубокому анализу людей и их мотивов; его мысли были спокойными и беззаботными по отношению к делам большинства людей. Но иногда характер девушки, её особые знания, её таинственное прошлое вызывали у него странное беспокойство; однако в самый момент этого беспокойства, когда она обращалась к нему за помощью, он откладывал все остальное в сторону и следовал за ней в дикую местность.
Когда она убегала от него с золотыми частицами, неся их, как он просил, к Харрису, он смотрел ей вслед, пока она не исчезла за зеленым забором кустарников. Однажды он попытался последовать за ней, но потом остановился, бормоча что-то о «проклятом дураке», и бросился лицом вниз в высокую траву.
«Всё должно закончиться здесь», — сказал он вслух, как это обычно делают люди, которые долго живут в одиночестве в лесу. Затем он приподнялся на локтях и посмотрел через небольшую травянистую впадину на ручей, который на солнце сверкал, а за ним — на вечнозеленые деревья, возвышавшиеся на вершинах холмов, словно мрачные стражи, охраняющие солнечную долину с двумя источниками. Его взгляд блуждал по всему этому, а затем поднялся вверх, в глубокий лес над ним — лес, не прерываемый нигде до самой быстрой реки Колумбия.
Идеальная гармония всего этого, должно быть, оказывала на него давление, пока он не почувствовал себя единственной диссонирующей нотой; он закрыл глаза с вздохом, похожим на стон.

— Я снова увижу всё это — наверное, часто, — пробормотал он. — Но никогда не таким, как сейчас... никогда, ведь всему должен наступить конец. Те крошечные кусочки золота, которые я нашёл, — это предупреждение о грядущих изменениях здесь... так мне кажется. Странно, как человек может изменить своё представление о жизни примерно за год! Были времена, когда я был бы рад перспективе обрести богатство здесь; однако сейчас я лишь сожалею о том, что всё должно измениться — это место, люди... везде, где царит золото. Фу! Каким же идиотом я покажусь другим, если они узнают об этом. Но... ну, я всю жизнь мечтал о такой жизни, где можно было бы жить в полном счастье. Думаю, другие тоже так мечтают... да, конечно. Интересно, добираются ли они до этого слишком поздно. Думаю, да. Ну, размышления ничего не изменят. Я сам выбрал себе путь — выбрал его так же бездумно, как и многие другие идиоты; но мне всё равно придётся идти по нему, а ругань не поможет улучшить судьбу. Но мне нужно было немного побыть в одиночестве, пожалеть себя, прежде чем отвернуться от того человеком, которым хотел бы стать... и от остальных моих мечт, которые на время становились видимыми, но так и не могли приблизиться... Вот она снова! Я рад этому, ведь она хотя бы не позволит мне утонуть в одиночных мечтах.

Но, казалось, она сама тоже немного мечтала. В любом случае, то, что она пережила в палатке, оставило слишком тёмные воспоминания, чтобы их можно было быстро забыть. Он сразу заметил изменение в её лице и следы слёз вокруг глаз.

— Что тебя расстроило? — спросил он.

Она покачала головой и ответила:

— Ничего.

— О! Значит, ты уходишь отсюда в весёлом настроении, бегаешь в лагерь и плачешь из-за пустяков, да? — спросил он с явным недоверием. — Ты плакала от радости из-за этих крошечных зёрнышек золота... или из-за одиночества, потому что так далеко от людей из Ферри?

Она рассмеялась при одной только мысли об этом — а смех так быстро убирает следы слёз с молодых лиц. «Одиноко!» — воскликнула она. — «Одиноко здесь? Да я чувствую себя здесь гораздо счастливее, чем в Ферри, где везде пахло пилорамами и свежей древесиной. Я всегда ненавидела пилорамы, потому что они портят все прекрасные леса. Вот почему мне нравится всё это», — сказала она, махнув рукой, охватывая всю видимую местность.

— Ведь здесь ни одно дерево не тронуто топором. Как одиноко здесь! Ну что ж, Дэн, я так счастлива, что боюсь — да, боюсь. Разве ты никогда не чувствовал того же — будто счастье слишком велико, чтобы оно могло длиться вечно, и ты боишься, что какие-нибудь проблемы все это разрушат?

Но Овертон наклонился, чтобы поднять кирку, которой пользовался, и отвернулся от неё.

— Что ж, рад, что ты не унываешь из-за отсутствия компании, — заметил он. — Ведь мы только начали поиски, понимаешь, и пройдёт как минимум неделя, прежде чем мы сможем позвать кого-то ещё к нам.

— Неделя! Значит, ты собираешься позвать других людей? — в её голосе слышалось сожаление. — О, тогда всё будет совсем иначе. Мой милый лагерь будет испорчен, если сюда придут люди, которые будут шуметь и свистеть рядом с нами. Не говори об этом никому так скоро!

— Ты не понимаешь, о чём говоришь, — ответил он довольно грубо. — Это деловая поездка. Мы приехали сюда не просто для того, чтобы найти красивое место для лагеря.

— О! — в её возгласе слышались удивление и разочарование. — Значит, тебе здесь не нравится — ты хочешь других людей, как только найдёшь место с золотом? Ну… — она снова посмотрела на выбранную ими долину, — я почти надеюсь, что ты не найдёшь его в ближайшие дни. Я хотела бы жить здесь целую неделю. Я думала… я была уверена, что тебе тоже здесь нравится.

— О, да, — безразлично ответил он, явно сосредотачивая всё своё внимание на осмотре земли, которую снова начал копать. — Мне действительно нравится этот лагерь, но мы не можем просто стоять и любоваться им, если хотим добиться того, ради чего приехали. Слушай, «Тана», — сказал он, и впервые посмотрел на неё с некоторой неохотой, — ты должна понимать, что это золото кардинально изменит твою жизнь. После того, как ты разбогатеешь, ты не сможешь жить в лесу с парой шахтёров и индианкой, разве ты не понимаешь? Тебе нужно пойти в школу и жить в обществе, где твои деньги помогут тебе… ну, обрести подходящее окружение для девушки.

— Какой смысл иметь деньги, если они не помогают жить там, где хочешь? — спросила она. — Я думала, что именно для этого и нужны деньги. У меня их полно…

Лучше остаться бедной здесь, в лесу, с людьми, которых я знаю, чем уйти туда, где придётся покупать дружбу деньгами. Думаю, мне вообще не нужны такие друзья, которых приходится уговаривать деньгами.

Он бессильно смотрел на неё. Она говорила то, за что он сам считал себя дураком. Но он не мог назвать её дурой. Он мог лишь сдержать нетерпеливый стон и задуматься, как убедить её думать так же, как другие девушки, о богатстве и его преимуществах.

«Зачем ты так стремилась найти золото, если тебе так мало нужны вещи, которые оно приносит?» — спросил он. Она указала на палатки.

«Сначала я думала о нём — может быть, деньги помогут ему поправиться, найти хороших врачей и всё такое. Мир был к нему жесток — люди доставляли ему проблемы, и я подумала, что, возможно, смогу помочь избавить его от этого. Вот что у меня было в голове сначала».

«Тебе тоже нужны вещи, не так ли? — не врачи, а образование, книги, красивые вещи. Ты хочешь картин, статуй, прекрасной музыки, театров — всё такое. Ну, деньги помогут тебе это получить и найти людей, которые будут наслаждаться этим вместе с тобой. Я слышала, как ты разговаривала с Максом о том, как хочешь жить и что хочешь видеть; думаю, скоро ты сможешь это осуществить. Но, Тана, тогда ты будешь жить там, где люди будут более критичны, чем мы здесь…»

«Более похоже на капитана Лика?» — спросила она, нахмурив брови. «Если да, я останусь здесь».

«Нет, не похоже на него; но они всё равно будут высоко ценить его идеи», — ответил он неуклюже. «Одно можно сказать точно: когда твоя работа здесь закончится, тебе нужно будет сразу вернуться к миссис Хаззард. Тебе было необходимо приехать, иначе я бы не разрешил. Но, малышка, когда ты окажешься среди тех замечательных друзей, которых у тебя будет, я не хочу, чтобы они думали, что у тебя здесь был опекун, который совсем не заботился о тебе цивилизованно. Именно так они и подумают, если я позволю тебе остаться здесь, словно ты мальчик. Поэтому, Тана, я просто посчитал своим долгом сказать тебе прямо: тебе придётся попытаться приспособиться к городскому образу жизни. А когда ты станешь миллионершей, как ты и надеешься, мы втроём не сможем продолжать жить в палатках в лесах Кутенай».

Она схватила горсти перистой травы рядом с собой и угрюмо уставилась вперёд. Очевидно, ей было трудно сразу всё это понять.

— Они винить тебя за это будут, если узнают? — спросила она наконец. 168

— Да, будут — если узнают, — жестко ответил он; отвернувшись, он перешёл по небольшой травянистой равнине к месту, где начиналась невысокая стена или выступ — тот самый, из-под которого били источники. Она подумала, что он просто потерял терпение к ней. Он собирался уйти в лес — куда угодно, лишь бы избавиться от неё и её глупых идей; и, быстрее птицы, она последовала за ним.

— Тогда я пойду, Дэн, — сказала она успокаивающе, схватив его за руку. — Так не сердись на меня за упрямство. Пойдём! Позволь мне искать золото вместе с тобой, а потом — потом я уйду, когда скажешь.

— Договорились, — коротко ответил он и высвободил руку. — И если мы собираемся продолжить поиски сегодня вечером, нам лучше начать прямо сейчас.

Он стоял лицом к ней, спиной к берегу, который был первым маленьким шагом к горе, возвышавшейся далеко над ними в тени. Он уже ходил здесь раньше, внимательно изучая местность как горняк. Вдруг он издал восклицание, и в его глазах зажглось понимание.

— У меня есть подсказка, точно, Тана! — с энтузиазмом сказал он. — Знаешь, где мы стоим? Ну, если я сильно не ошибаюсь, когда-то здесь текла большая река. От неё остался только этот ручей. Эта почва — сравнительно недавняя отложенная порода, и золотая пыль в ней смыта с горы. Это значит, что эта маленькая долина — всего лишь вход, а пыль, которую мы нашли, — это лишь след, по которому нам нужно идти к шахте, откуда она пришла. Понимаешь?

— Да, думаю, да, — ответила она, глядя на зелёные берега и пытаясь представить, как они выглядели, когда горная река прорезала их и покрыла всю эту красивую равнину, по которой сейчас тек ручей. — Но разве это не делает золото ещё более далёким — гораздо дальше? Нам придётся подниматься ещё выше в горы?

— На этот вопрос мне нужно время, чтобы ответить, но если я прав — если где-то над этим старым руслом реки есть залежи золотой руды, это гораздо более надёжно, чем случайные кусочки пыли, смытые с грязи здесь. Но мы не будем игнорировать и поиски в мелких жилках. У бедного горняка есть преимущество: у него есть участок, который можно обрабатывать без какой-либо техники, кроме...

Лопата, ковш и щипцы; в то время как для добычи золотой руды требуется целое состояние. Давайте вернемся и поговорим с Харрисом, чтобы узнать, подтверждают ли его свидетельства мою теорию. Если нет, мы просто займем свои участки на равнине и будем благодарны за это. Позже мы исследуем холмы.

Девушка медленно шла рядом с ним обратно в лагерь. Тени становились все длиннее. Приближалось время ужина, а их день был напряженным и утомительным — с рассвета они уже прошли много миль.

— Ты совсем измотана, не так ли? — спросил он, заметив ее усталые глаза и безразличную походку. — Видишь, сегодня утром ты хотела идти вдоль берега, хотя я просил тебя оставаться в лодке.

— Да, я знаю, — ответила она. — Но не думаю, что это меня утомило. Возможно, дело в золоте, которое мы должны найти. Как странно, Дэн: человек всю жизнь жаждет чего-то одного, думая, что это сделает его счастливым; но когда он наконец приближается к этому, он совсем не счастлив. Именно так я чувствую по отношению к нашему золоту. Должно быть, я должна петь, смеяться и танцевать от радости. Я тоже так сказала. Но вот я чувствую себя ужасно глупой и почти боюсь той прекрасной жизни, о которой ты говоришь. Ох, черт! Я больше не буду об этом думать. Пойду ужинать.

Ведь хотя Тана и соглашалась принять эту индианку в качестве помощницы и собирателя дров, она категорически отказывалась позволить ей стать главной поварихой. Эту роль она сама выполняла, полная девичьей гордыни, поддерживаемая похвалами Овертона и одобрительными кивками Харриса.

В их группе был еще пятый человек — муж Флэп-Джекс. Тана дала эту кличку индианке с самого начала их знакомства. Но Овертон отправил его в командировку обратно в Синна-Ферри, не желая, чтобы его внимательные глаза следили за их планами с самого начала поисков. И только после того, как он отправился в путь, лопата и ковш раскрыли золотую тайну старого русла реки.

Харрис наблюдал за тем, как они приближаются, и его проницательные серые глаза с некоторой нежностью переходили с одной на другую. Для него они были как ангелы-хранители, и их взаимная забота о нем сблизила их друг с другом.

Там, в пустыне, они чувствовали себя лучше, чем в маленьком поселении вниз по реке.
«Скво ещё не вернулась?» — спросила Тана и тут же принялась готовить всё необходимое для ужина.
Харрис покачал головой, но в этот момент их служанка вернулась, неся большую кучу дров для костра. Затем она принесла девушке несколько прекрасных форель, которых поймала прямо у их дверей. Она развела огонь снаружи, там, где в землю были воткнуты две ветки, а через них перекинута жердь, на которую можно было подвесить котлы. Когда Тана поставила кофейник на горячие угли, индианка обратилась к ней своим тихим голосом, характерным для представителей коренного народа.
«Ещё белые мужчины придут в лагерь?» — спросила она.
«Белые мужчины? Нет. Почему вы спрашиваете?»
«Я вижу следы — не следы Дэна, не ваши».
«Когда они появились?»
«Сейчас, недавно».
Овертон слышал их голоса, но не слова. Когда Тана снова вошла в шалаш, он с сомнением улыбнулся ей.
«Это первый раз, когда я слышу, как вы говорите на языке чинуков», — заметил он. «Хотя я уже догадывался об этом с того вечера в деревне Аккоми. Это похоже на вашу игру в покер, только вы очень скромничали по этому поводу».
«Я не играла в ту ночь, когда играла против капитана», — ответила она. «Думаю, вы можете оставить меня в покое по этому поводу, ведь я уже вернула ему его деньги».
«Именно это я и не могу вам простить», — сказал он. «Он никогда не сможет забыть, что вы обманули его. Ваша совесть взяла верх до такой степени, что вы попытались искупить свой грех, вернув деньги».
«Возможно, я так и сделала», — тихо ответила она. «Мне нужно было как-то усмирить его высокомерие, ведь он иногда очень меня беспокоил. Но с этим теперь покончено».

Она казалась довольно задумчивой во время жарки рыбы и нарезки последнего продукта, принесенного миссис Хаззард — коричневого хлеба. Ее беспокоили следы, которые видела индианка: следы белого человека, находившегося так близко к их лагерю в тот день, но при этом скрывавшегося от их взгляда! В диких краях подобные поступки имеют свой смысл, и этот смысл ее беспокоил. Хотя было бы самым простым решением рассказать Обертону и попросить его провести поиски, что-то заставляло ее саму заняться поисками — но как?

— Моя теория о старом русле реки была верной, — сказал он ей, пока она наливала ему кофе. — Харрис подтверждает ее; это он нашел руду, а не просто рыхлую землю в почве. Поэтому я собираюсь отправиться туда, откуда происходит эта рыхлая пыль.

— О! Значит, это вы нашли руду? — спросила она.

Харрис кивнул.

— Руда на поверхности — и недалеко отсюда.

Эта новость сделала ее еще более обеспокоенной из-за того странника, который бродил поблизости. Возможно, он тоже искал скрытое богатство.

Когда ужин закончился, а солнце скрылось за горами, она поманила индианку, и, сославшись на необходимость взять воду, они направились к источнику.

Но они не остановились там. Она хотела своими глазами увидеть те следы, поэтому последовала за индианкой в лес, уже погружавшийся в сумерки.

Птицы пели свои песни прощания, и вся земля казалась погруженной в спокойствие. Только эти две фигуры, скользившие среди деревьев, несли с собой дух беспокойства.

Они добрались до открытого пространства, где деревья росли не слишком близко — небольшая болотистая местность, где почва была черной, а росли высокие папоротники. Индианка привела ее прямо туда, где два листа папоротника были сломаны. Она раздвинула зеленые стебли, и рядом были следы копания в земле, словно кто-то, проходивший там, поскользнулся; в черной песчаной почве глубоко вросла туфля. Индианка была права: это были следы белого человека.

— Человек… Ведь жители той страны ещё не приняли обувь своих более развитых соседей, — сказала она.
— Нужно вернуться в лагерь, — произнесла индианка. — Возможно, это какой-нибудь белый вор. Скажу ли я об этом Дэну?
— Подожди, — ответила девушка; опустившись на колени, она внимательно рассмотрела тонкие контуры следов. — Есть ли ещё какие-нибудь следы?
— Больше нет — только сломанные листья недалеко от лагеря; он пошёл в том направлении.
Полная луна ярко и тепло взошла на востоке, в то время как свет солнца всё ещё оставался над пустошью. Прекрасные цветы светились белым, розовым и жёлтым цветом в опаловом свете вечера; Тана машинально срывала несколько цветов, которые попадались ей на пути, но почти не обращала внимания на их красоту. Все её мысли были заняты тонкими следами мужчины в лесу, и выражение её лица было тревожным.
Они шли дальше, осматривая все уголки, где царили глубокие тени, но так и не обнаружили никаких признаков присутствия человека, кроме самих себя. Только когда они снова приблизились к источникам, индианка положила руку на руку девушки.
— Дэн, — сказала она своим низким, резким голосом.
Девушка подняла голову и увидела его немного впереди — он стоял прямо, казался сильным и надёжным человеком; однако первым её порывом было ничего ему не говорить.
— Возьми воду и уходи, — сказала она индейцу, и женщина исчезла, словно призрак, в бледных тенях.
— В следующий раз, когда захочешь собирать цветы вечером, не уходи так далеко, — сказал Овертон, когда Тана подошла к нему. — Ты заставила меня понять, что у меня есть нервы. Если бы ты не появилась так внезапно, я бы пошёл за тобой.
— Но ничто не может нам навредить; я не боюсь, и сейчас в лесу так красиво, — безразлично ответила она, играя с цветами. Но движения её пальцев были нервными, и дрожь чувствовалась и в её голосе. Он заметил это, протянул руку и очень осторожно, но решительно взял её за руку, заставив её посмотреть на него.

— Малышка, что случилось? Ты больна?
Она покачала головой.
— Нет, я не больна, — сказала она и попыталась высвободить руку, но не смогла.
— Тана, — на мгновение его зубы сжали губу, чтобы он не произнес всех тех теплых слов, которые всплывали у него из сердца при виде её лица, казавшегося напуганным и бледным в свете луны, — Тана, тебе я не понадоблюсь долго; а когда ты уйдешь, я никогда не буду пытаться заставить тебя вспоминать обо мне. Понимаешь ли ты, малышка? Но сейчас, пока мы так далеко от всего остального мира, не можешь ли ты доверить мне свои тревоги, те мысли, которые тебя беспокоят? Я отдал бы половину своей жизни, чтобы помочь тебе. Половину! Ах, Боже! Всю! Тана…
В его голосе были все те чувства, которые либо вызывают сочувствие, либо создают барьер, препятствующий ему. Но в глазах девушки, хоть она и была напугана, не было и следа сопротивления. Её рука была в его руке, её лицо было повернуто к нему и сияло внезапной радостью. В его глазах она увидела силу неудержимой силы, овладевающей душой человека и касающейся её своим великолепием.
— Тана! — очень тихо сказал он тоном, который она никогда раньше не слышала у Дэна Овертона — тихим, почтительным и проникновенным тоном. — Тана!
Неужели он догадался обо всех бурных эмоциях, скрытых в сердце девушки и истощающих её силы? Неужели он догадался обо всех детских желаниях почувствовать сильные, любящие руки вокруг себя как щит? Его произнесение её имени притянуло её к нему. Его рука легла ей на плечи, а её голова опустилась ему на грудь. Шляпа, которую она носила, упала на землю, и когда он наклонился над ней, его рука нежно погладила её волосы, но на его лице было больше печали, чем радости.
— Тана, моя девочка! бедная малышка! — тихо сказал он.
Но она покачала головой.
— Нет, уже не такая бедная, — едва шепнула она и посмотрела на него, — уже не так уж и бедная.
Затем она издала полусдавленный крик ужаса и отстранилась от него; ибо через его плечо она увидела лицо, выглядывающее из теней кустов над ними — белое, отчаянное лицо…

От неожиданности она отступила назад и чуть не упала, если бы Овертон её не поймал. Он не видел причины её тревоги и на мгновение подумал, что она боится именно его.
— Скажи мне — что случилось? — потребовал он. — Тана, заговори со мной!
Она молчала, но он услышал шорох в кустах над ними; подняв глаза, он увидел, как какая-то фигура легко проскользнула сквозь тени и исчезла. Он не мог понять, был ли это индеец, белый человек или даже животное, убегающее через кусты. Но всё, что так подозрительно появляется и убегает при обнаружении, заслуживало выстрела. Он протянул руку к револьверу, но она схватила его за руку.
— Нет, Дэн! О, не надо — не стреляй в него!
Он посмотрел на неё, понимая, что её бледность была вызвана не обычным страхом. Что это значило? Ведь она сама только что вернулась из леса — бледная, взволнованная, с лишь предлогом в виде сбора цветов, чтобы объяснить своё отсутствие. Может быть, она там кого-то встретила… кого-то, кто…
Он отпустил её и попытался побежать вверх по крутому склону; но она быстро схватила его и прижалась к нему, полусобравшись плакать.
— Не уходи! О, Дэн, оставь его в покое! — умоляла она, и её хватка делала невозможным его уход, если только он не взял бы её на руки и не понёс с собой.
Он наклонился, грубо взял её голову в руки и повернул её лицо так, чтобы свет падал на него.
— На него! Значит, ты знаешь, кто это? — сурово спросил он. — Что это за дела, Тана? Ты собираешься мне рассказать?
Но она лишь прижалась к нему поближе и, плача, умоляла его не уходить. Однажды он попытался освободиться, но потерял равновесие, и земля с кусками скал с грохотом упали рядом с ней.
Произнеся проклятие от нетерпения, он отказался от преследования и посмотрел на неё с выражением, более горьким, чем любое другое, которое она когда-либо видела на его лице.
— Значит, ты обязана защищать его, да? — холодно спросил он. — Хорошо. Но если ты так ценишь его, лучше держи его подальше от этого лагеря.

Иначе ему придётся оказаться в клетке. Пойдём! Вставай и иди в палатки. Там для тебя будет лучше, чем здесь. То, что ты вышла сюда сегодня вечером, — полная ошибка… Или же это моя ошибка. Как бы я хотел всё это исправить!

Она стояла немного в стороне от него, но её рука по-прежнему была протянута и держала его за руку.

— Всё, Дэн? — спросила она; её губы дрожали. Но его губы оставались твёрдыми, когда он кивнул и посмотрел на неё.

— Всё, — коротко ответил он. — Иди теперь; вот твои цветы, за которыми ты так долго искала в лесу.

Он наклонился, чтобы поднять их для неё с того места, где они упали — белые, ароматные цветы, которые казались ему такими прекрасными, когда она шла к нему в свете луны.

Но когда он поднял их с земли, где они лежали, он увидел там что-то ещё — нечто ни красивое, ни ароматное, но на что он внимательно посмотрел. Неопытному глазу это могло показаться обычным куском сланца или камня: предмет с неравномерными зеленоватыми прожилками, на которых были жёлтые пятна — настолько заметные, что даже в свете луны была видна природа этого находки.

Он повернулся к девушке и протянул ей цветы вместе с этим куском камня.

— Вот! Когда у меня поскользнулась нога, я отломил этот кусочек с откоса, — коротко сказал он. — Покажи его Харрису. Мы нашли золотую руду, и сегодня вечером я займусь оформлением прав на неё. Думаю, теперь ты можешь отправляться в цивилизацию, когда захочешь — твоя работа в стране Кутенай закончена. Ты разбогатела.

178

ГЛАВА XIV.
НОВЫЕ ПРИБЫЛЫЕ

Прошло много дней, прежде чем снова разрешили искать золото в той конкретной долине на землях Кутенай; ведь ещё до рассвета женщина появилась у входа в палатку Овертона и сказала ему, что девушка болеет лихорадкой, говорит как маленький ребенок и смеется без причины.

Он пошел к ней. Ее лицо, которое он видел таким бледным в свете луны, теперь было красным от жара; она беспорядочно двигала руками, бормоча что-то себе под нос. Иногда ее слова касались золота и цветов. Он даже слышал свое имя с ее уст, но только один раз; потом она закричала, что он причиняет ей боль. Она была больна — очень больна; он это видел, и нужна была помощь.

Он поспешил на помощь так быстро, как только могла двигаться лодка по воде. В то короткое время ожидания врача и миссис Хаззард он написал Листеру и нашел нескольких индейцев для выполнения необходимых работ. Если врач сочтет, что она способна к путешествию, он собирался доставить ее лодкой в Синна-Ферри, где у нее будет что-то более прочное, чем простые парусины, вокруг себя.

Но врач так не считал. Его сбила с толку ее внезапная болезнь, ведь никаких предупреждений не было. Возможно, причиной стал какой-то шок; а то, что болезнь серьезная, не вызывало сомнений.

Все присутствующие, особенно миссис Хаззард, были удивлены, обнаружив у входа в палатку Таны нового, самопровозглашенного опекуна. Это была фигура старика Аккоми, закутанного в одеяло; его ярко раскрашенная каноэ стояла на берегу ручья.

«Я услышал по ветру, что девушка болеет», — коротко сказал он Овертону. «Я пришел спросить, не нужна ли вам помощь».

Но Овертон посмотрел на него с подозрением. Было невозможно, чтобы он так быстро узнал о её болезни, хотя, возможно, он слышал о её присутствии там.
— Был ли кто-нибудь из ваших людей здесь вчера на закате? — спросил он. Старик покачал головой.
— Нет, никого из моих людей, — коротко ответил он; затем снова занялся своей трубкой и одобрительно посмотрел на миссис Хаззард, которая попыталась пройти мимо него, совсем не поворачиваясь к нему спиной. Ей удалось сделать круг, имитирующий движение перед троном, хотя это движение было довольно натянутым. Его одобрительный взгляд наполнил её ужасом; ведь, хотя в молодости она с удовольствием читала индийские романы (на бумаге), в зрелом возрасте у неё не было желания активно участвовать в подобных событиях.
И так, при помощи врача и миссис Хаззард, они начали заботиться о Тане, помогая ей прийти в себя и восстановить здоровье. Ночь за ночью Дэн ходил один в свете убывающей луны, его сердце было полно раскаяния и чувства вины, от которых он не мог найти облегчения. Сбор золота больше не представлял для него никакой привлекательности.
Но он перенес палатку Харриса на одно из участков, нарубил небольшие куски дерева и за полтора дня построил небольшой домик из двух комнат, обложил его сухим мхом и покрыл крышу корой, чтобы у Таны был собственный дом, расположенный недалеко от места, где было найдено золото. Затем он снова отправил индейцев вверх по реке и сам выполнил всю работу в лагере.
— Вы сами заболеете, Овертон, — прорычал врач, который спал вместе с ним в палатке и знал, что не проходит и часа ночью, чтобы он не оказался у двери домика Таны, чтобы узнать, не нужна ли какая-то помощь, или просто стоять снаружи и слушать её голос.
— Ради всего святого, мистер Дэн, будьте немного осторожнее с собой, — умоляла миссис Хаззард. — Ведь если вы истощите себя, я не знаю, что я буду делать здесь, в этой пустыне, с Таной, парализованным человеком и вами, о ком нужно заботиться… Не говоря уже о страхе, который меня охватывает каждый час из-за того ужасного индейца, которого вы называете вождем. Он постоянно здесь!
— Это доказательство вашей привлекательности, — успокаивающе сказал Овертон. — Он приходит, чтобы восхищаться вами, вот и всё.

— И хватит уже! Если бы не вы, которые здесь, чтобы защищать меня, только Бог знает, увижу ли я когда-нибудь магазин головных уборов или пирог снова, пока живу. Поэтому я настаиваю, чтобы вы лучше заботились о себе — ну, пожалуйста?

— Подождите, пока у вас появятся на то причины, прежде чем беспокоиться, — посоветовал он. — Я ведь не похож на больного, не так ли?

— Вы в любом случае не похожи на здорового человека, — сказала она, внимательно глядя на него. — И вы не такие, какими я вас видела раньше. У вас такие ввалившиеся глаза, будто вы сами были болели целый месяц. В общем, я думаю, что ваше решение прийти сюда и разбить лагерь в диком лесу было большой ошибкой.

— Похоже на то, — согласился он, и его уставшие и озабоченные глаза смотрели мимо неё в домик, где лежала Тана. — Ей лучше?

— Примерно так же. Прошло уже восемь дней с тех пор, как её положили; а врач сказал, что завтра можно будет надеяться на изменение, либо к лучшему, либо…

Но второй вариант был не тем, что могла осмыслить эта добрая душа, и она оставила фразу незаконченной, снова исчезнув в домике, а мужчина снаружи опустил голову в руки, чувствуя себя самым бессильным существом на свете.

«Либо лучше завтра, либо — хуже», — вот что имела в виду миссис Хаззард, но не могла произнести. Лучше или хуже! А если хуже, она может умирать прямо сейчас, каждую минуту! И он был бессилен ей помочь — бессилен даже выразить всё сожаление, раскаяние и сердечную печаль, которые он испытывал, ведь её уши были закрыты для слов, а его губы скованы каким-то ключом из прошлого.

Его собственное мнение о себе не было благосклонным, когда он вспоминал каждый момент их проведённого вместе времени. Бедная маленькая Тана! Бедный маленький сирота!

«Я обещал не спрашивать её; да, я обещал это, иначе она бы никогда не оставила индейцев со мной. А я… я был жесток с ней только потому, что она не хотела говорить мне то, что имела полное право скрывать от меня, если пожелает. Даже если это был возлюбленный, какое у меня было право возражать? Какое право держать её за руки — говорить все те слова, что я сказал? Если бы она была женщиной, я мог бы рассказать ей всё, что думаю — всё, и позволить ей самой судить. Но не так, как сейчас — не с такой девушкой…»

Молодая — такая страдающая — настоящая сирота. О, Боже! Она больше никогда не будет сиротой, если только поправится. Я бы оставался здесь и копал вечно, лишь бы отправить её в мир среди людей, которые сделают её счастливой. А она — ребёнок, бедный ребёнок! — сказала, что предпочла бы жить здесь, как мы, чем иметь золото, которое сделало бы её богатой. Боже! Трудно человеку забыть это, как бы ни говорил долг.

Так его мысли блуждали каждый день, каждую ночь, и его беспокойство росло, пока Харрис не стал наблюдать за ним с огромным сочувствием в глазах и каждый раз, входя, молча спрашивал, усилилась ли надежда.

По просьбе миссис Хаззард они переселили Харриса в другую комнату хижины из-за дождя, который прошёл однажды ночью, и напомнил им, что земляной пол может навредить его здоровью. Миссис Хаззард заявила, что боится, когда эта комната пуста; а у Харриса, хотя тело было наполовину мёртвым, по крайней мере была живая душа, и она гораздо предпочитала его присутствие бездушной пустоте и страху перед индейцами.

Поэтому она разделила комнату с «Таной», а врач и Овертон использовали одну палатку, в то время как индианка — другую. Все по очереди сторожили ночью у девушки, которая не могла отличить одного от другого, но говорила о золоте — золоте, которое было слишком тяжёлым бременем для неё, чтобы нести его; золоте, которое текло ручьями там, где она пыталась найти воду для питья, но не могла; золоте, которое, по мнению Дэна, было лучше друзей или их красивого лагеря. И над этими страданиями она стонала, пока призраки, которых она ненавидела, не пугали её до такой степени, что она умоляла их не показываться ей на глаза.

Так они наблюдали за ней дними, и к вечеру восьмого дня Овертон внимательно прислушивался к шагам индейца и врача, который лично поехал в поселение за необходимыми лекарствами. Аккоми был там, как обычно. Каждый день он приходил, сидел у двери хижины Харриса часами и смотрел на беспомощного человека там. Когда наступала ночь, он садился в свою каноэ и возвращался в свой собственный лагерь, который в то время находился не более чем в пяти милях отсюда.

Овертон, опасаясь, что Харриса разозлит присутствие этого самовольного гостя, предложил угостить его в своей палатке, если Харрис этого пожелает. Но хотя Харрис смотрел на старика без доброты в глазах, он...

Это означало, что индеец может остаться, если пожелает. Это было настолько неожиданное решение, что Овертон спросил Харриса, встречался ли тот когда-нибудь с Аккоми. Тот кивнул в знак согласия, и это пробудило у Овертона достаточно любопытства, чтобы он задать ещё вопросы индейцу. Старик кивнул и некоторое время молча курил, прежде чем ответить; затем сказал: «Да, одним летом, одной зимой назад этот человек работал в горах за рекой. Наши охотники были там и видели его. Его хижина до сих пор там». «Кто был с ним?» «Белый человек, странник», — коротко ответил Аккоми. «Этот человек тоже был странником, из земель Кутенай — странник из далеких мест», — сказал он, неопределённо указав на восток. «Имя — Джо, так его звали». «А другой человек?» «Он тоже был странником — ушёл и больше не вернулся. Этот тоже ушёл, но вернулся». «И это всё, что вы о них знаете?» «Всё. Джо не был похож на индейских друзей», — глаза старика слегка сощурились, словно от смеха; «возможно, слишком мягкосердечен». «Но партнёр Джо, — настаивал Овертон, — он ведь не был мягкосердечным? У него были индейские друзья у реки Колумбия». «Возможно», — согласился старик, его хитрые, как бусинки, глаза резко повернулись к спрашивающему, а затем снова отвернулись, — «возможно, так и есть. Они там охотятся на серебро. Бесполезно». Прямо у двери сидел Харрис, напряжённо прислушиваясь ко всем словам; притворное неведение Аккоми вызвало на его лице саркастическую улыбку, в то время как его губы шевелились от беззвучных ругательств. На его лице явно читалось нетерпение в ожидании, пока Овертон задаст ещё вопросы, и его правая рука нервно сжималась и разжималась. Но в тот момент больше вопросов не было задано; Овертон вдруг ушёл, оставив хитроумного Аккоми наедине с его якобы невинностью относительно прошлого Джо или его партнёра.

Старик относился к нему довольно доброжелательно, но покачивал головой и курил свою грязную чёрную трубку; на его увядшем лице читалось выражение недосказанной мудрости.
— Нет, Дэн, нет, — пробормотал он. — Аккоми — хороший друг и для болезненной индианки, и для тебя; но он не рассказывает — не рассказывает всего.
Затем его уши, уже не такие острые, как в прошлые годы, уловили звуки на воде — звуки, приближавшиеся всё ближе и ближе. Но молодые уши Дэна услышали их первыми, и именно чтобы выяснить причину, он так внезапно ушёл и направился к берегу ручья.
Первыми из-за поворота ручья показались врач и индейский лодочник. За ними следовала ещё одна каноэ, но гораздо большая, более роскошная. В ней находились Листер и средних лет джентльмен довольно крепкого телосложения, одетый весьма изысканно по сравнению с обычной одеждой жителей дикой местности.
Овертон с некоторым удивлением наблюдал за приближением этого человека, который был ему совершенно незнаком, но в то же время кого-то напоминал. Что-то в форме носа и общих контурах лица казалось ему слегка знакомым. У него также было время заметить, что волосы у него рыжего цвета и вьющиеся, а сзади сидела женщина. К тому времени, как он сделал эти наблюдения, их лодка уже коснулась берега, и Листер энергично пожимал ему руку.
— Я получил ваше письмо о вашем большом ударе по делам. Оно дошло до меня до того, как я полностью отправился в Гелену, поэтому я просто поговорил там, где, как мне казалось, это принесёт наибольшую пользу, старик, а затем сразу вернулся. Я был в шоке, узнав о Тане. Как она? Это мой друг, мистер Т. Дж. Хейдон, партнёр моего дяди, знаете. Он совершил эту поездку, чтобы обсудить с вами некоторые дела, и когда я узнал, что вас нет в поселении, а вы здесь, в лагере, я решил, что будет неплохо привести его с собой.
— Конечно, всё в порядке, — уверенно ответил Овертон. — В нашем лагере ваш друг будет радушно принят, даже если у нас нет первоклассных условий для него. А эта дама тоже друг?
Ведь Листер, забыв о своей обычной вежливости, позволил врачу помочь другому пассажиру из каноэ — довольно высокой даме средних лет…

это было описано как «неопределенно», хотя его достоверность была неоспоримым фактом. 186

На ее тонких, но аккуратно вьющихся волосах стояла довольно детская шляпка, а на лице покоилась белая вуаль, привязанная к верхушке шляпки на шнурке; она изящно и скромно опускалась на черты лица, как это было модно в 1860 году. Тонкую шею украшала нить жемчужин, а весь ее наряд отличался такой же элегантностью. Доктор и Листер переглянулись, и Листер молча стал хозяином церемонии.

— О, да, — легко сказал он. — Простите мою невнимательность. Позвольте представить вам мисс Слокум — мисс Лавину Слокум из Черри-Ран, штат Огайо. Она двоюродная сестра нашей подруги, миссис Хаззард, и была в отчаянии, когда узнала, что ее родственница покинула поселение; поэтому мы были рады ее компании, когда она узнала, что мы направляемся прямо туда, где находится миссис Хаззард.

— Она будет рада вас видеть, мисс, — сказал Овертон, протягивая ей руку в знак теплого приветствия. — Ничто не могло бы так пригодиться этому лагерю сейчас, как прибытие леди, ведь бедная миссис Хаззард уже неделю страдает от бесчисленных забот. Если вы пойдете со мной, я сразу же отведу вас к ней.

Взяв свой шалль, зонтик, пушистый светло-розовый «облако» и домашний вышитый чемодан для путешествий, он с большим уважением проводил ее до двери деревянной хижины, не сказав больше ни слова Листеру.

Этот легко развлекаемый джентльмен с восхищением смотрел вслед паре, любуясь картиной, которую они создавали. У мисс Слокум была странная, неуклюжая походка, которую, казалось, не одобряли ее длинные конечности; в результате она шла с некоторыми трудностями. Но она следовала за Овертоном, смотря на него слабыми голубыми глазами благодарности. В ее глазах он казался весьма достойным человеком — настоящим рыцарем границы, возможно, героем пограничья, каким каждая женщина мечтает.

Но для Листера Дэн с руками, полными женских принадлежностей, и облаком розовых перьев, развевающимся перед его лицом и спускающимся на плечи, словно настоящий флаг цвета любви, был слишком смешным образом, чтобы его забыть.

Он смотрел им вслед в состоянии восторга, который, казалось, мог закончиться апоплексией, потому что ему приходилось сдерживать свою радость.
«Только посмотрите на него!» — сказал он шепотом, похожим на театральный шепот. «Разве он не великий старик Дэн? И, может быть, вы думаете, что он не будет гулять рядом с такой красавицей так же охотно на Бродвее в Нью-Йорке или на улице Честнат в Филадельфии? Ну что ж, он будет! Если понадобится, чтобы кто-то сопровождал её, то это будет именно он, и пусть Бог поможет тому, кто посмеет над ним смеяться! Если бы вы знали Дэна Овертона двадцать лет, вы бы не нашли ничего, что могло бы лучше объяснить его натуру, чем его поведение по отношению к этой… чудесной женщине».
Но мистер Хейдон, по-видимому, не разделял его энтузиазма.
«Ах!» — сказал он, равнодушно взглянув на двух фигур, а затем осмотрев небольшую стоянку и примитивные жилища. «Значит, мне следует понимать, что ваш друг, этот рейнджер, — своего рода современный Дон Жуан, для которого подходит любая женщина?»
«Нет», — ответил Листер, резко обернувшись. «И если мои необдуманные слова создали такое впечатление о Дэне Овертоне, то (используя одно из его собственных выражений) я заслуживаю того, чтобы меня некоторое время бросали у подножия Божьего трона».
«Ну, когда вы говорите о его преданности любой женщине…»
«Конечно», — согласился Листер. «Я вижу, что мои слова ввели в заблуждение — особенно для того, кто не привык к жизни и людям здесь. Но Дэн как Дон Жуан — это одно из самых невообразимых явлений! Кажется, он даже не осознает, что женщины — это отдельные личности. Это единственный недостаток, который я могу у него найти; ведь человек, который не интересуется какой-либо женщиной или никогда не интересовался ими, по моей философии, не имеет никакой ценности на земле. Но Дэн просто отворачивается, когда они начинают бросать ему нежные взгляды — а они действительно это делают! хотя он считает, что все они вместе — ангелы. Да, пусть придет к Овертону самая ужасная старуха с историей о добродетели и несчастье — он снимет шляпу, разделит свои деньги и даст ей большую долю, просто потому, что она женщина. Вот такая преданность женщинам, о которой я говорил; удивительно лишь то, что он до сих пор не попал в ловушку брака».

какая-нибудь экономная служанка или хозяйка. По-моему, он — легкая добыча для них, ведь его сочувствие так легко пробудить».
«Возможно, он старается избегать каких-либо обязательств, чтобы иметь возможность жениться на этой подопечной своей, из-за которой кажется таким обеспокоенным», — заметил мистер Хейдон.
Лайстер совсем не был доволен этим предположением.
«Не думаю, что ему понравится это слышать, — ответил он. — В его глазах Тана — всего лишь маленькая девочка; она осталась на его попечении после гибели своего народа, и сейчас она особенно трогает его из-за своей беспомощности».
«Что ж, — с легкой улыбкой сказал мистер Хейдон, — похоже, все мои догадки относительно людей этой новой страны, особенно этого нового лагеря, оказались ошибочными. Не знаю, это из-за плохого настроения или потому, что я оказался среди людей слишком необычных, чтобы судить их по обычным меркам. Но больше всего меня интересует золотая шахта, за покупателя которой он просил вас найти. Думаю, я смог бы оценить её по достоинству, если бы мне дали возможность увидеть добычу».
Доктор поспешил в хижину ещё до Овертона и мисс Слокум, поэтому двое джентльменов остались одни и могли прийти туда в свое удобное время. Мистер Хейдон казался немного обиженным из-за такого равнодушного приема.
«Казалось бы, этот человек всю жизнь занимается крупными сделками с золотой рудой и совершенно равнодушен к тому, будут ли наши средства использованы для разработки его находки, — заметил он, когда они приближались к хижине. — Разве вы не говорили мне, что он бедный человек?»
«О, да. Беден золотом или серебром из монетных дворов Соединенных Штатов, — согласился Лайстер, стараясь сдержать свое нетерпение по отношению к этому магнату спекулятивного мира, к этому волшебнику мира акций и облигаций, которому его партнеры подчинялись, чей кивок и жест имели большое значение среди капиталистов. „Я сам, когда был на Востоке, — подумал Лайстер, — считал Хейдона замечательным человеком, но теперь он, кажется, вдруг стал казаться мне незначительным и мелким, и я удивляюсь, что когда-то так уважал его суждения“. Он с сомнением улыбнулся про себя, осознав, что дух Запада, должно быть, уже немного изменил его собственные взгляды на вещи».

Ведь когда-то он считал этого торговца углем лучше других. 190

— Но никто здесь и не подумает назвать Дэна Овертона бедным, — продолжил он, — просто потому, что он не относится к тем людям, которые оценивают человека по количеству долларов, которые у него есть. Его считают одним из надежных людей в этом районе — одним из лучших людей, с которыми можно познакомиться. Но никто не станет оценивать его право на независимость по размеру суммы на его банковском счету.

Мистер Хейдон пожал плечами и постукивал ногой по золотым ручкам зонта, который держал в руках.

— О, да. Полагаю, в молодых умах и в молодой стране вполне нормально развивать равнодушие к богатству; но для более зрелых людей и цивилизованных обществ это становится необходимостью. А тот человек там тоже считается одним из надежных людей общины?

Речь шла об Аккоми. Спокойное выражение лица старика, когда он смотрел на них, и беззаботное курение трубки у двери придавали ему вид постоянного жителя лагеря. Это немного сбило Листера с толку, ведь он раньше никогда не встречал этого старого вождя. Однако он кивнул головой в знак приветствия, сказав: «Как поживаете?», а индеец ответил на приветствие таким же образом, но почти не обратил внимания на собеседника. Все его внимание было сосредоточено на незнакомце, который не обращался к нему и смотрел на него с критическим и презрительным видом.

Затем миссис Хаззард, не дожидаясь, пока они дойдут до двери, поспешила выйти навстречу Листеру.

— Я рада видеть вас снова больше, чем кто-либо другой, — искренне сказала она. — Хотя это произошло раньше, чем я надеялась… Да, доктор говорит, что ей стало немного лучше, слава Богу! И ваше имя не раз звучало с ее уст — бедняжка!.. С тех пор, как она стала переменчивой по характеру, я не могу выразить вам всю свою благодарность за то, что вы привели с собой Лавину. Кажется, прошел уже месяц с тех пор, как я видела женщину… Я просто не могу сосчитать всех этих женщин! Хотите зайти и взглянуть на нашу бедную девочку? Она вас не узнает; но если хотите…

— Могу ли я? — с благодарностью спросил Листер. Затем он повернулся к незнакомцу.

— У вашей дочери дома примерно тот же возраст, — заметил он. — Войдёте?

— О, конечно, — ответил мистер Хейдон, с радостью готовый уйти от этого ужасно надоедливого старика-краснокожего с его трубкой и слишком пристальными глазами.

Врач и Овертон вошли в комнату, где находилась Харрис, а миссис Хаззард остановилась у двери вместе со своей кузиной, так что двое мужчин подошли к кровати в одиночку. Тёмная фигура Аккоми проскользнула за ними, словно тень, но очень бдительная — он наклонил голову вперёд, чтобы не упустить ни малейшего выражения лица этого странного человека.

Глаза Таны были закрыты, но её губы беззвучно двигались. В маленькой комнате было тускло, и Листер наклонился, чтобы посмотреть на неё, и нежно коснулся её горячего лба.

— Бедная малышка! Бедная Тана! — сказал он и отодвинул одеяло от её подбородка, куда она его заправила. В последний раз он видел её такой озорной, такой непокорной всем его желаниям, и эта перемена в полном бессилии заставила его быстро наполниться слезами. Он нежно сжал её руку и отвернулся.

— Здесь слишком темно, чтобы что-то хорошо разглядеть, — сказал незнакомец, слегка наклонившись к ней с шляпой в руке.

Затем Аккоми, который отчасти загораживал свет, переместился от кровати к незнакомцу, и немного солнечного света проникло через узкую дверь, чётче обрисовав лицо девушки на подушке.

Незнакомец, находившийся совсем близко к ней, вдруг издал приглушённый крик, увидев её лицо более отчётливо, и отступил от кровати.

Тёмная рука индейца схватила его белую руку и удержала её, а другой рукой он указал на кудрявые рыжевато-коричневые волосы, раскинувшиеся на бледном лбу девушки, а затем — на кудрявые волосы на обнажённой голове самого мистера Хейдона. Они не были такими густыми, как у девушки, но имели тот же тип, почти тот же цвет, и та смутная схожесть с чем-то знакомым, которая произвела впечатление на Овертона, сразу же была распознана старым индейцем, как только незнакомец снял шляпу с головы.

— Болен… Возможно, умру, — сказал Аккоми голосом, почти шепотом. — Умру вдали от своего народа, вдали от крови, которая так же принадлежит мне, — и он указал на синие вены на запястье белого человека.
С криком страха и гнева мистер Хейдон оттолкнул руку индейца.
Лайстер, едва расслышав произнесенные слова, подумал, что старик пьян, и собирался вмешаться, но девушка, словно ощутив происходящее, повернулась на подушке и открыла свои безжизненные глаза, глядя на лицо незнакомца.
— Смотрите! — сказал индеец. — Она смотрит на вас.
— Ах! Боже мой! — пробормотал другой и отступил назад, выходя из зоны видимости этих широко раскрытых глаз.
Лайстер, озадаченный и пораженный, подошел, чтобы спросить своего восточного друга, но тот грубо протиснулся мимо него и вышел на солнце.
Аккоми с удовлетворенным выражением на своем темном, морщинистом старом лице посмотрел ему вслед, а затем, наклонившись над девушкой, прошептал на языке индейцев слова, призванные успокоить ее беспокойство с помощью индейской магии.

ГЛАВА XV.
Что-то худшее, чем кризис золота.

— Что с вашим другом? — спросил Овертон, когда Листер стоял, глядя вслед мистеру Хейдону, который шел один по дороге, по которой они пришли с лодок. — Разве одного взгляда на нашу жизнь в лагере достаточно, чтобы заставить его снова отправиться к реке?
— Нет, нет… ну, я сам не знаю, что с ним, — не очень уверенно признался Листер. — Он пошел со мной, чтобы увидеть Тану, и, похоже, сильно расстроился от ее вида. Она действительно выглядит очень удрученной, Дэн. У него дома есть дочь примерно ее возраста, которая немного похожа на нее — как и он сам — девушка, которую он очень ценит. Возможно, это повлияло на его чувства. Но я не знаю; я и представить себе не мог, что он так впечатлителен к несчастьям других людей. А этот дьявольски выглядящий старый индеец только усугубил ситуацию для него.
— Кто — Аккоми?
— А, это Аккоми, да? Старый вождь, который был слишком нездоров, чтобы принять меня, пока я ждал разрешения на аудиенцию у него! Хм! Ну, минуту назад он казался довольно живым — сказал что-то Хейдону, от чего тот чуть не впал в истерику; а потом, словно удовлетворившись своими действиями, снова устроился под своей одеялом и теперь выглядит таким безмятежным и невинным, как весеннее ягненко. Он что, главный слуга в вашем учреждении? Или это шаман, от которого вы зависите, чтобы вылечить Тану?
— Аккоми что-то сказал мистеру Хейдону? — недоверчиво спросил Овертон.
— Несусь! Это вряд ли могло быть что-то, что Хейдон мог бы понять, ведь Аккоми не говорит по-английски.
Листер взглянул на него краем глаза и довольно грубо свистнул.
— Ну, совершенно не нужно из-за каких-либо причин скрывать достоинства вашего благородного краснокожего друга, — заметил он. — Вы или…

— Пытаетесь обмануть меня, или Аккоми пытается обмануть вас — что на самом деле?
— Что вы имеете в виду? — нетерпеливо спросил Овертон. — Кажется, во всем этом бреде может быть хоть крупица здравого смысла. Возможно, Аккоми немного понимает английский, когда его говорят; но, как и многие другие индейцы, он не будет им говорить. Я знаю его уже два года — в его собственном лагере и в пути, — и никогда не слышал, чтобы он использовал английские слова.
— Ну, мне же не довелось даже два часа познакомиться с его королевским вождеством, — заметил Листер, — но за то ограниченное время, что мне позволили провести рядом с ним, я уверен, что слышал, как он произнес пять английских слов, причем очень естественно.
— Можете сказать мне, какие именно?
— Конечно; и, похоже, мне придётся — а может, даже привести доказательства, — прежде чем вы полностью поверите тому, что я говорю, — ответил Листер с усмешкой. — Вы ведь едва можете поверить, что какой-то новичок узнал о ваших кочевых краснокожих больше, чем вы сами, верно? Ну, я отчётливо слышал, как он сказал мистеру Хейдону: „Смотрите! Она смотрит на вас“. Но его другие бормотания не дошли до моих ушей; однако они донеслись до ушей Хейдона и заставили его уйти туда. Говорю вам, Дэн, вам следует приковывать своих целителей, когда капиталисты приходят в дикие земли Кутенай, чтобы оставить богатство у ваших дверей, ведь ваша эта собачка совсем не привлекательна.
Овертон почти не обращал внимания на насмешки друга. Его взгляд устремился к старому индейцу, который, как и говорил Листер, в тот момент был образцом равнодушия. Он снова загорал у двери хижины Харриса, а его глаза сонно следили за фигурой мистера Хейдона, который остановился у ручья, скрестив руки за спиной, и смотрел в быстро текущую горную реку.
— О, я вам не верю, Макс, — наконец сказал Овертон. — Не говорите так, будто я верю. Но мысль о том, что старый Аккоми действительно говорил по-английски, заставляет меня думать о какой-то крайней необходимости, или же о том, что он ослаб со старости; ведь его предубеждение против того, чтобы его народ использовал слова белых людей, было самым упрямым качеством в его характере. И какая же сильная необходимость могла заставить его обращаться к мистеру Хейдону, совершенному незнакомцу?

— Не знаю. Я уверен — разве что его интерес к Тане слишком велик. Вы же говорили, что она спасла жизнь его маленького внука, будущего вождя. И мне кажется, вы любите утверждать, что индеец никогда не забывает оказанную услугу; так что, возможно, этот его „дьявольский“ владыка просто хотел привлечь внимание, казалось бы, влиятельного чужака к бедной, больной девочке, не осознавая, что делает это крайне странным образом. Может, нам стоит спуститься и извиниться перед Хейдоном?

— Можете — напрямую. Кто он?

— Ну, это богатый магнат, стоящий за компанией, для которой вы здесь выполняете важные задания. Думаю, он тот самый так называемый тихий партнер; а мистер Селдон — мой родственник, как вы знаете — был активным участником горнодобывающих проектов. Они давно дружат. Я слышала, что много лет назад Селдон должен был жениться на сестре Хейдона. Дата свадьбы уже была назначена, но очарование одного из их красивых сотрудников оказалось сильнее её обещаний; однажды утром её нашли пропавшей, а вместе с ней и этого красивого клерка, а также довольно крупная сумма денег, к которой у клерка был доступ. Конечно, они никогда не думали, что девушка знала, что сбегает с вором. Но её брат — тот самый, что здесь — так и не простил её. Однажды она обратилась к нему за помощью — у них тогда был ребёнок — но её просьбу проигнорировали, и больше о ней ничего не было слышно. Думаю, Хейдон очень любил её — с любовью и гордостью, — и так и не смог оправиться от этого позора. Селдон так и не женился и делал всё возможное, чтобы её семья простила её и позаботилась о ней. Но это было бесполезно, хотя их уважение к нему никогда не уменьшалось. Видите ли, они партнёры с давних времён; и хотя Хейдон — опытный специалист в области минералогии, это его первый визит на их предприятия на Северо-Западе. На самом деле он не собирался ехать так далеко на север; он ждал Селдона, который был в Айдахо. Но когда я получил ваше письмо и объяснил ему, насколько важно, чтобы компания немедленно провела расследование, он согласился с этой идеей, и вот мы здесь! Вот примерно всё, что я могу вам рассказать о Хейдоне и о том, как он сюда попал.

— Меньше было бы достаточно, — с притворным вздохом облегчения сказал Овертон. — Я не просил рассказывать о любовных похождениях его сестры или о недостатках его шурина. Я спрашивал о самом человеке.

— Что ж, я не знаю, что вам о нём сказать; кажется, говорить особо нечего. Это Т. Дж. Хейдон — человек, унаследовавший и деньги, и талант к спекуляциям. Он не из тех, кто рискует всем без раздумий, а скорее один из тех расчётливых, дальновидных людей, которые всегда ставят свои деньги на правильный вариант и терпеливо ждут, пока это принесёт прибыль. Могу сказать, что когда-то в жизни он был сентиментален и женился; могу также рассказать о его красивой дочери (которую он очень боялся, что я соблазню), но, думаю, вас не заинтересуют эти захватывающие детали, поэтому я воздержусь. Что же касается самого человека и его приезда сюда, то могу лишь сказать: если у вас здесь что-то получится, он — лучший человек из всех, кого я знаю, кто сможет проявить интерес. Даже лучше, чем Селдон, ведь Селдон всегда подчиняется Хейдону, а Хейдон всегда действует по собственному усмотрению. Кстати, старик, за всё время нашего разговора вы так и не сказали мне ни слова о новой золотой шахте. Я подозревал, что никто из жителей Ферри об этом не знает, судя по общему мнению, что ваш приезд сюда — полная глупость. Даже врач сказал, что нет никаких разумных причин, по которым вы должны были тащить с собой Харриса и Тану в лес. Я молчал, вспоминая содержание вашего письма, ведь был уверен, что вы не решились на эту экспедицию без веской причины. А потом, когда в ту ночь упал Харрис, я прочитал содержание того письма — оно запало мне в память, и я задумался: не та ли это золотая жила, которую он нашёл раньше. О, я много думал об этом. Я прав?

— Почти, — согласился Овертон. — Конечно, я знал, что некоторые будут возмущаться из-за того, что я позволил Тане поехать с нами; но это было необходимо, и я думал, что в конце концов это будет для неё лучше. Иначе можете быть уверены — абсолютно уверены — я бы её с собой не взял. Она должна была вернуться — сразу же — на следующий день; но когда наступил следующий день, она уже не могла. Я сделал всё, что мог, но, похоже, это ничего не даёт. Ей не становится лучше, а золото сейчас в этом лагере почти ничего не значит. Треть находки принадлежит ей, так же как и Харрису и мне; но я бы с радостью отдал свою долю прямо сейчас, если бы это вернуло ей здоровье и позволило снова видеть её смеющейся и счастливой.

Листер протянул руку и нежно сжал руку Овертона.

— Разве я не знаю, Дэн? — мягко спросил он. — Разве я не вижу, что вы из-за её болезни работали и беспокоились до изнеможения, возможно, виня себя...

— Да, именно так — виню себя за множество вещей, — с горечью согласился он, а затем взял себя в руки, когда на него устремился любопытный взгляд Листера.
— Видите, я совсем не в состоянии обсуждать ценности с этим мистером Хейдоном. Все мои мысли где-то в другом месте. Доктор говорит, что если сегодня вечером ей не станет лучше, она не поправится. Это значит, что она умрёт. Скажите вашему другу, что сейчас происходит что-то худшее, чем золотой кризис, и я не могу с ним разговаривать, пока всё это не закончится. Не обижайтесь, если я буду немного невнимателен к вам, Макс. Берегите себя как можете. Вы же знаете, что вы мне дороги… Но какой смысл в словах? Возможно, Тана умирает!
И, резко повернувшись спиной к другу, он ушёл, а Листер с некоторым удивлением смотрел ему вслед.
— Кажется, меня бросают все, — заметил он. — Сначала Хейдон, теперь Дэн. Но я не верю, что есть опасность её смерти. Я не хочу в это верить! Дэн сильно переживает в эти ужасные дни, но теперь я сам возьму на себя часть обязанностей, чтобы он мог отдохнуть и поспать. Чтобы Тана умерла! Я не могу об этом думать. Но я забочусь о Дэне в десять раз больше из-за его преданности ей. Интересно, что бы он подумал, если бы узнал, почему я хотел, чтобы она пошла в школу, или сколько она была у меня на уме каждый час, пока меня не было. Я хотел сказать ему об этом только что, но лучше пока не стоит — ещё не время. Он считает, что она всё ещё маленькая девочка. Дорогой старый Дэн!
Он вошёл в каюту и заговорил с Харрисом, которого раньше не видел; тот с радостью посмотрел на него, хотя, как всегда, молчал и не двигался, лишь кивнул головой и бросил быстрый, яркий взгляд. После этого он снова подошёл к Тане; но она лежала неподвижно, бледная, с закрытыми глазами, и больше не бормотала.
— Вы ничего не можете сделать, мистер Макс, — прошептала миссис Хаззард с трудом дыша. — Но если что-то и можно сделать, будьте уверены, я сообщу вам и с радостью помогу. Лавина говорит, что поможет мне отдохнуть; а вы должны помочь Дэну Овертону — ведь он не спал, и я знаю это уже восемь ночей с тех пор, как я здесь. Разве этого недостаточно, чтобы убить человека?
— Конечно. Но теперь, когда я здесь, мы не будем оставлять его без присмотра ночью, — решил Листер. — Думаю, мы с мисс Слокум сможем обеспечить ему достойный уход.

— Я готова сделать всё возможное, — сказала мисс Лавина, бросив осторожный взгляд на Флэп-Джекса, который просто прошёл мимо с ведром воды; — но должна признаться, что чувствую страх рядом с этими хитро выглядящими индейцами. Если же ночью я смогу быть уверена, что никто из них не находится слишком близко, возможно, я смогу присматривать за этой бедной девушкой, вместо того чтобы следить за ними с их томагавками.

— Не бойтесь, пока я выполняю обязанности стражника, — успокаивающе ответил Листер. — Они доберутся до вас только через моё тело.

— О, но… — робкая девушка встала, словно собираясь сбежать, но её удержала миссис Хаззард.

— Ну-ну! — упрекнула она юношу. — Совсем нехорошо с вашей стороны заставлять нас бояться этих грязных людей ещё больше, чем мы и так боимся. Но, Лавина, я поручусь, что он с момента своего приезда в эту местность ещё не видел ни одного трупа, убитого ими. Бог знает, они не похожи на тех, кто способен убить овцу, хотя могут быстро украсть её. Вы ведь не научились пугать женщин у Дэна Овертона, мистер Макс; вы бы не смогли обмануть его с помощью подобных трюков.

— Прошу вас, миссис Хаззард, ни в коем случае не сравнивайте меня с этим человеком, — возразил Листер. — Я уверен, что любой человек по вашему мнению пострадает от такого сравнения. Дэн — великий в лагере Кутенай!

Миссис Хаззард лишь засмеялась его словам, но мисс Лавина — нет. Она даже снова бросила взгляд на Аккоми, чтобы показать своё неодобрение беспочвенных комментариев о мистере Овертоне; Листер это заметил и был крайне развеселён.

— Она положила свои жадные девичьи глаза на него, и если она не выйдет за него замуж до конца года, ему придётся проявить сообразительность, — решил он, уходя от них и направляясь на поиски Хейдона. — Это будет справедливо по отношению к Дэну, если она это сделает, ведь он никогда не даёт другим парням ни малейшего шанса у женщин постарше. Нам остальным приходится довольствоваться молодыми.

202

ГЛАВА XVI.
НОЧЬ

Над северными землями опустился мягкий сумеречный свет, а бледные звезды часами сверкали на волнах горных ручьев. Было уже поздно — почти полночь: убывающая серповидная луна выглядывала из темного покрова на востоке и висела, словно золотой драгоценный камень, прямо над черной кроной сосен. Ветерок с высот проникал сквозь обширные леса, иногда нес с собой унылое чириканье потревоженной птицы или мелодичные звуки насекомых, поющих друг другу в летнюю ночь. Все звуки дикой природы казались эхом покоя и полного удовлетворения.

В лагере У Двух Источников тени время от времени двигались в тишине, которая едва нарушала мелодию покоящегося леса. Неподалеку от ручья тускло мерцал костер; вокруг него спали индейский лодочник, женщина-индианка и старик Аккоми. К удивлению Овертона, тот заявил, что намерен остаться до утра, чтобы узнать, как развивается болезнь маленькой «Девочки, которая не боится».

Из щелей хижины Таны пробивался тусклый свет — там ночью дежурили мисс Лавина, врач и Листер. Врачу стало сонно, и он перешел в комнату Харриса, где мог удобно лежать на одеялах. Листер, наблюдая за девушкой, пытался убедить себя, что их наблюдение бесполезно; ее сон казался таким глубоким, таким естественным, что он не мог поверить, как и Дэн, в то, что самое худшее пророчество врача может сбыться — что она может проснуться, или же, наоборот, перейти от сна к летаргии и тем самым умереть.

Снаружи стоял человек, заглядывавший внутрь через щель, из которой он тайком убрал мох. Он не мог видеть лицо девушки, но видел лицо Листера, который наклонился, прислушиваясь к ее дыханию. Он наблюдал за ним, словно пытаясь получить какую-то информацию из серьезных взглядов этого юноши.

Он находился там уже давно. Однажды он ушел ненадолго и остановился в более глубоких тенях, но затем вернулся и продолжал слушать тихие, прерывистые разговоры стражников внутри. Вдруг рядом с ним появилась высокая фигура, и тяжелая рука легла ему на плечо.
— Ни слова! — произнес голос у его уха. — Если издашь хоть звук, я задушу тебя! Идем!
Сопротивляться было нелегко — рука на его плече крепко держала его. Его почти подняли над землей, пока они не оказались в нескольких ярдах от хижины, под более ярким светом звезд.
— Ну, я протестую, мистер Овертон, ваше поведение совсем не приятно, — заметил пленник, когда его отпустили и позволили говорить. — Разве угрозы — это ваша привычка по отношению к незнакомцам в вашем лагере?
Увидев, что тот находится подальше от густых теней хижины, Овертон изумленно и раздраженно воскликнул:
— Вы… мистер Хейдон! Ну, вы должны признать, что если мои угрозы неприятны, то также неприятно видеть, как кто-то ведет себя как шпион возле хижины той девочки. Если не хотите, чтобы с вами обращались как со шпионом, не ведите себя как таковой.
— Ну, возможно, это и действительно странно, — слабо ответил другой. — Я не мог уснуть, и, гуляя, мне показалось естественным заглянуть в хижину, хотя я и не хотел их беспокоить. Кажется, я слышал, как они говорили, что ей становится лучше.
— Они действительно так сказали — недавно? — с серьезностью спросил Овертон, на мгновение забыв обо всем из-за сильного желания, чтобы она поправилась. — Кто это сказал — мисс Слокум? Ну, она кажется разумной женщиной, и я надеюсь, что она права! Не обращайте внимания на мою грубость только что. Возможно, я слишком поспешил; но шпионов возле новой золотой шахты или месторождения здесь иногда очень строго обращаются; и любой мог заподозрить вас.
— Без сомнения, без сомнения, — с явным облегчением согласился другой. — Но быть подозреваемым — для меня новая роль; да и довольно забавная. Однако, теперь, когда вы заговорили об этом вашем новом открытии, я полагаю, Листер ясно дал вам понять, что я приехал сюда именно с этой целью…

Он изучает то, что вы можете предложить, с целью заключения с вами сделки. А поскольку мое пребывание здесь будет ограничено…
— Возможно, завтра мы сможем об этом поговорить. Сегодня вечером я не могу, — ответил Овертон.
— Треть акций принадлежит той маленькой девочке; ещё треть — парализованному мужчине в другой хижине. Я должен заботиться о их интересах, и для этого мне нужно иметь ясную голову. Но когда она болеет — возможно, даже умирает — я не могу думать о деньгах.
— Вы хотите сказать, что эта девушка является совладелицей золотых рудников, способных принести огромное богатство? Но я думал, что Макс сказал, будто она бедна — на самом деле, она должна вам за всю заботу.
— Макс слишком бездумно выбирает слова, — холодно ответил Овертон. — Да, она находится под моей опекой; но я не думаю, что она будет бедной.
— У неё в любом случае очень ответственный опекун, — заметил мистер Хейдон. — Ведь человек даже не может заглянуть в её хижину, не наткнувшись на вас. Признаюсь, меня интересует эта девушка. Можете ли вы рассказать мне, как она оказалась в этой дикой местности? Я не ожидал найти красивых молодых белых девушек в самом сердце этой пустоши.
— Полагаю, нет, — согласился другой.
К этому времени они уже подошли к костру, и он бросил несколько сухих веток на красные угли. Когда пламя вспыхнуло, осветив окружающее пространство, он посмотрел на незнакомца и прямо спросил:
— Что Аккоми рассказал вам о ней?
— Аккоми?
— Да, тот старый индеец, который пошел с вами, чтобы увидеть её.
— А, тот парень? Какая-то чепуха.
— Думаю, он, должно быть, сказал, что она похожа на вас, — решил Овертон. — Скорее всего, именно это он и имел в виду.
— Похожа на меня! Как же так… — мистер Хейдон попытался улыбнуться, чтобы скрыть абсурдность такой мысли.
— Ведь сходство есть, — продолжил молодой человек, совершенно не обращая внимания на смущение незнакомца. — Конечно, это может ничего не значить…

Любое сходство — лишь случайное. Но оно становится очень заметным, когда у тебя снята шляпа, и, должно быть, это произвело впечатление на старого индейца, который, по-видимому, считает себя своего рода крестным отцом этой девушки. Да, думаю, именно поэтому он и заговорил с вами.

— А её… её родные? Разве только вы и эти индейцы имеете право претендовать на неё? У неё же должна быть семья…

— Возможно, — коротко ответил Овертон. — Если она когда-нибудь сможет ответить, вы можете спросить у неё. Если хотите узнать раньше, есть старик Аккоми; возможно, он сможет вам рассказать.

Но мистер Хейдон выразил неприязнь к любому разговору с этим человеком.

— В этой стране встречается столько удивительных вещей, — заметил он, словно оправдываясь. — Одна лишь присутствие такого дикаря в комнате больной девушки достаточно, чтобы сбить с толку кого угодно, кто не привык к жизни на границе — меня это полностью сбило с толку. У меня самого на Востоке есть дочь.

— Макс мне так и говорил, — безразлично ответил Овертон, совершенно не осознавая того уважения, которое мистер Хейдон проявлял к нему, упомянув свою собственную семью перед человеком, которого он знал всего несколько часов.

— Да, — продолжил Хейдон, — и это естественно вызывает интерес к любой молодой девушке без дома или родственников, как у этой больной; я был бы рад любой информации о ней или любой помощи, которую мог бы ей оказать, отчасти из чувства человечности, а отчасти ради Макса.

— В настоящее время я не вижу ничего, что вы могли бы для неё сделать, — холодно сказал Овертон, чувствуя неприятное беспокойство от разговора с этим человеком. Он мысленно подумал, как странно, что у него возникает инстинктивная неприязнь к человеку, который хоть в малейшей степени похож на «Тану»; этот незнакомец, должно быть, очень походил на неё ещё до того, как стал крепким и широколицым; волосы, нос и другие черты лица были очень похожи. Он не удивлялся, что Аккоми мог быть шокирован этим и сделать какие-то замечания. Но, глядя на черты лица мистера Хейдона в мерцающем свете горящих поленьев, он понял, насколько мало на самом деле сходства в контурах лица, ведь на лице перед ним не было ни тени выражения, похожего на то, что было у девушки, чей сон так тщательно охранялся в хижине.

И тогда, с чувством благодарности за то, что всё так и произошло, в его сознании мелькнул смысл последних слов незнакомца — «ради Макса».
«Ради Макса, — сказали вы. Что ж, возможно, сегодня вечером я немного глупее обычного, но должен признаться: не понимаю, как помощь „Тане“ может сильно повлиять на Макса».
«Вы действительно не понимаете?»
«Я вам говорю», — резко ответил Овертон, не любя умного взгляда собеседника. В любом случае он не хотел здесь с ним разговаривать. Лучше было идти одному под звёздами, чем слушать неприятный голос.
Однажды она приходила к нему под звёздами — однажды, когда они были близко друг к другу, очень близко! Когда она шептала ему слова прямо у сердца, а их руки соприкасались в магнетической атмосфере смешанных чувств. Ах! Лучше было помнить об этом, даже если за этим последует смерть! Короткий, нетерпеливый вздох сорвался с его губ, пока он пытался слушать слова незнакомца, хотя его мысли были где-то далеко.
«А Селдон сделал бы для Макса что-то очень хорошее, если бы тот женился по его выбору», — задумчиво говорил Хейдон. «У Селдона нет детей, знаете, и если эту девушку на время отправить в школу, думаю, всё будет в порядке. Я лично займусь этим делом, поговорю об этом с Селдоном. Он сочтёт странным, чтобы Макс искал жену здесь; но когда я с ним поговорю, он согласится. Да, могу пообещать, что всё будет хорошо».
«О чём вы говорите?» — безразлично спросил Овертон. Он не расслышал и половины того, что так тщательно формулировал мистер Хейдон. «Макс женится! На ком?»
«Вы не очень внимательный слушатель, — сухо заметил другой, — и не проявляете особого интереса к любовным делам своего подопечного; но я говорил именно о ней».
«Вы… вы хотите выдать её замуж за Макса Листера — выдать её замуж!» Его голос прозвучал в его собственных ушах странно и отдалённо.
«Ну, это ведь не такая уж редкая пророческая фраза в отношении молодой девушки, не так ли?» — спросил мистер Хейдон, пытаясь быть шутливым. «И я не вижу, где бы она могла найти лучшего парня. Судя по его рассказам о ней…»

Учитывая его постоянное присутствие здесь и очевидную преданность с момента нашего прибытия, я думаю, что эта идея ему не кажется такой уж новой, как вам, мистер Овертон.
— Чепуха! Когда она здорова, они ссорятся столько же раз, сколько и сходятся — даже чаще.
— Это не доказательство того, что он не влюблен в неё — а почему бы и нет? Она красивая девушка, умная, по его словам, и из хорошей семьи...
— Он ничего не знает о её семье, — перебил Овертон.
— А вы знаете?
— Я знаю всё, что мне было необходимо знать, — и, несмотря на себя, он не мог говорить об „Тане“ перед этим человеком, не чувствуя гнева из-за его настойчивости. — Но я действительно удивлён, мистер Хейдон, что вы так быстро согласились с тем, что разумно для племянника вашей партнёрши — отказаться от всех культурных, умных девушек, которых он, должно быть, знает, и искать жену среди шахтёрских посёлков на холмах Кутенай. И, учитывая то, что вы одобряете это, даже не слышав её голоса, даже не зная ничего о её семье — должен сказать, что это чрезвычайно импульсивный поступок для человека с вашей репутацией — спокойного, консервативного бизнесмена.
Мистер Хейдон почувствовал, что рейнджер внимательно и очень холодно его рассматривает; тот всё вечер провёл в стороне от него, и Хейдон считал его грубым, неразумным, неосторожным шахтёром, необразованным и немного грубым человеком.
Но его слова не были грубыми, когда он обращался к старшему мужчине, и он уже не казался неразумным, видя беспокойство, с которым они были восприняты. Однако Хейдон пожал плечами и попытался выглядеть равнодушным.
— Я только что сказал, что это страна удивительных вещей, — сказал он с терпеливым видом, — и это действительно так, когда самому отвратительному индейцу разрешают входить в комнату белой девушки, в то время как самому безобидному кавказцу с подозрением смотрят, если он проявит хоть небольшой интерес к её благополучию.
— Аккоми — друг по её собственному выбору, — ответил Овертон, — и друг, который окажется надёжным, если он понадобится. Что касается вас — насколько я знаю, у вас нет права вмешиваться в её дела. Она сама выберет своего...

своих друзей — и своего собственного мужа — когда захочет. Но пока она болеет и беспомощна, она находится под моей опекой, и хотя вы сами были её отцом, ваши идеи не должны влиять на её будущее, если только она сама вас не одобрит».
С чувством облегчения он отвернулся, радуясь тому, что каким-то образом смог выплеснуть раздражение, вызванное у него этим состоятельным джентльменом из цивилизованного общества.
Состоятельный джентльмен видел, как его фигура становится всё менее заметной в свете звезд, и хотя сначала его лицо покраснело от гнева, раздражение сменилось определённым удовлетворением, когда он сел на бревно у костра и повторил последние слова Овертона:
«„Хотя вы сами были её отцом!“ Ну что ж, мистер Овертон! Ваши грубые слова сказали мне больше, чем вы хотели — а именно, что ваше собственное представление о том, кто был или является её отцом, кажется весьма смутным. Тем лучше, ведь человек из вашего нетрадиционного мира — не тот человек, о котором я хотел бы, чтобы он знал. „Хотя вы сами были её отцом“. Хмф! Значит, он оказывает мне честь, полагая, что я могу им быть? Всё это ужасная запутанность. Я и не мечтал попасть в такую ловушку. Но что-то нужно делать, и это ясно; бесполезно пытаться уклониться, ведь Селдон рано или поздно обязательно наткнётся на них здесь — точно. А если он вмешается — а он вмешается в ту же минуту, как увидит её — ну, я тоже не могу рассчитывать на то, что он будет молчать. Я всё обдумал сегодня вечером. Мне нужно самому увести её — отвезти в школу, заставить выйти замуж за Макса, и всё это так тихо, чтобы не возникло никакого общественного ажиотажа из-за её появления в семье. Я даже не знаю, поможет ли эта богатость, о которой все говорят, или будет препятствием; наверное, поможет. И во всём этом не должно быть никаких проблем, если только девушка будет разумной, а этого авторитарного рейнджера удастся игнорировать или подкупить, чтобы он молчал. Было бы очень раздражающе, если бы обсуждались такие семейные дела — раздражающе и для девушки, когда она живёт среди людей, которые против скандалов. Чёрт! Как же меня поразило её лицо! Мне показалось, будто я увидел призрака. И этот проклятый индеец!»
В общем, у мистера Хейдона было много поводов для размышлений, и многие из них были явно раздражающими; так казалось Аккоми, который лежал в тени и выглядел как спящий, как и все остальные. Но из складок его

Под одеялом он мог отчетливо видеть лицо незнакомца и замечать замешательство на нем.
Первые лучи рассвета становились все слабее, делая звезды тусклыми. В этот момент врач встретил Овертона между палатками и домиками и внимательно осмотрел его — от шляпы до ботинок, на которых были пятна воды и свежей земли.
«Что, ради всего проклятого, овладело тобой, Овертон?» — спросил он с притворным гневом и искренней обеспокоенностью. «Ты всю ночь не был в постели. Я знаю это, ведь я был у тебя в палатке. Ты бродишь где-то в лесу, вместо того чтобы лежать в постели. Ты выглядишь как призрак самого себя».
«О, думаю, я ещё продержусь день-два. Прекрати рычать! Думаешь, так меня напугаешь, что я попрошу у тебя лекарства? Но тогда ты окажешься в беде. Я предпочитаю умереть естественной смертью».
«И так и будет, если ты не изменишь своего поведения», — ответил врач. «Сначала я думал, что это забота о „Тане“ заставляет тебя не спать каждую ночь. Но теперь я вижу, что всё так же — есть люди, которые могут заменить её. Хуже того: теперь ты бродишь где-то, Бог только знает где, а потом возвращаешься уставшим, словно гнался за дьяволом».
«Ты не сказал мне, как она», — был его единственный ответ на эти слова.
«Ты сказал… что при свете дня…»
«Будут изменения… да, они есть. Пока только едва заметные, но они идут в правильном направлении».
«В правильном направлении…» — прошептал он и пошел к её домику. У него кружилась голова, на глаза навернулись слезы. Он забыл о враче, который продолжал смотреть на него и бормотать слова, вредные для его рассудка.
Всю долгую ночь он боролся с собой, пытаясь отказаться от помощи других, позволить им позаботиться о ней. Другие, которые думали, что дают ему желаемый отдых. Но всё время его сердце желало только одного — чтобы их не было рядом, чтобы он мог остаться наедине с ней и ждать своей судьбы. Он прошел много миль в своем беспокойстве, но не смог бы снова найти те тропы, по которым шел. Он разговаривал с некоторыми из тех, кто не спал ночью, но едва мог вспомнить сказанные им слова.

Он чувствовал себя ошеломленным от страха перед тем, что принесет новый день, но теперь смотрел на утреннюю звезду с глубокой благодарностью в сердце. Наступил новый день, и вместе с ним — проблеск надежды.

Мисс Лавина встретила его у двери и прошептала, что, по мнению врача, лихорадка начала спадать, как и ожидалось. Тана открыла глаза всего мгновение назад, с удивлением посмотрела на мисс Слокум, но снова заснула; она казалась при сознании, но была очень слаба.

— Ну что, старик, я горжусь собой, — сказал Листер, когда вошел Овертон. — Нам с мисс Слокум потребовалась всего одна ночь, чтобы подвигнуть Тану на несколько степеней ближе к здоровью. Мы — медсестры! И если бы только она пришла в сознание…

Его слова или же пристальный, полный тоски взгляд мужчины у изголовья кровати, должно быть, разбудили её, ибо она пошевелилась, открыла глаза и безцельно огляделась, скользнув взглядом по лицам мисс Слокум, индианки и Овертона, пока Листер, стоящий рядом с ней, не прошептал её имя. Тогда её губы слегка изогнулись в улыбке, когда её взгляд встретился с его взглядом.

— Макс! — сказала она и протянула ему руку. Когда его пальцы сомкнулись с её рукой, она повернула к нему лицо и снова спокойно заснула, прижавшись щекой к его руке.

А мистер Хейдон, который вошел вместе с врачом через мгновение, взглянул на эту картину и значительно улыбнулся Овертону.

— Видите, я был прав, — заметил он. — Разве вы не думаете, что тот, кто мог бы возразить, был бы очень строгим опекуном?

Овертон лишь посмотрел на Макса, чье лицо слегка покраснело, понимая, насколько значимым может показаться его поведение другим. Но его рука оставалась в её руке, а взгляд обратился к Дэну с полузамешательной исповедью в глазах — исповедью, которую Дэн прочитал и понял.

— Да, вы действительно можете гордиться, Макс, — сказал он, отвечая на слова Листера. — Вы заслуживаете всей благодарности; и я надеюсь… я надеюсь, что с вами будет только удача.

Мистер Хейдон, наблюдавший за ним критическим взглядом, не смог прочитать в его словах ничего, кроме самой доброй заботы о друге.

Врач, у которого вдруг возникла абсурдная идея о том, что Дэн Овертон истощает себя ради Таны, изменил свое мнение и про себя назвал себя дураком. Ведь он мог знать, что у Дэна достаточно здравого смысла. Но что же так его изменило? Через двадцать четыре часа он решил, что понимает причину.

ГЛАВА XVII.
Мнения мисс Слокум о правилах поведения.

— Значит, это была золотая жила, которая привела вас сюда, в эту пустыню?
Честно говоря, я долго ломал голову, пытаясь понять ваши действия в последнее время; но находка такой богатой золотой жилы, как вы обещаете, достаточна, чтобы на время свести с ума любого человека. Ну что ж, вы действительно счастливчик, Овертон.
— Да, я не сомневаюсь, что среди удач и неудач у меня столько же удачи, сколько и у кого-либо другого, — ответил Овертон с кривой улыбкой. — Но примерно неделю назад вы не считали меня счастливчиком — вы считали меня «сумасшедшим».
— Вы правы наполовину, — согласился доктор. — Внешние обстоятельства подтверждали мое мнение. Мы с женой разозлились на вас за то, что вы взяли Тану с собой в рыбацкую поездку; для моих родителей это было чем-то невообразимым. Хм! Интересно, что они скажут, когда узнают, что она была в поисковой экспедиции, и что эта экспедиция принесет ей доход в десятки тысяч долларов. Боже мой! Это кажется невероятным! Прямо как из старых сказок.
— Да, иногда я тоже так думаю, — сказал Овертон. — Я немного боюсь строить планы, боясь, что все это может оказаться сном. Я особо не надеялся на это; я приехал сюда против своей воли, и эта удача кажется мне больше, чем я заслуживаю.
— Возможно, именно поэтому вы принимаете это с таким угрюмым видом, — заметил доктор. — Потому что, клянусь, я рад вашей удаче больше, чем вы сами. Похоже, вы совсем не испытываете энтузиазма из-за этого.
— Ну, у меня тоже не было особо энтузиастичных партнеров. Харрис не мог двигаться; Тана не должна была выжить… И вдруг я оказался перед всей этой ответственностью за них. Мне пришлось много думать об этом.

— Вы правы. Я только удивляюсь, почему у вас нет седых волос. Перед вами новая золотая жила, которую нужно обнаружить, и в то же время вы должны её охранять, возможно, от беспутных людей, которые приходят шпионить. Но вам повезло, Дэн: всё приходит к вам само, даже капиталист, готовый на ваш зов вложить деньги на основании руды, которую вы сможете показать. Ведь многие бедные шахтеры вынуждены были долго терпеть голод, даже имея золотую руду прямо перед глазами, лишь потому, что никто с капиталом не хотел её покупать или помогать им.

— Я знаю. Я это понимаю. И ради этих двоих я очень рад, что не нужно ждать прибыли.

— Знаете, Дэн, мне кажется, что даже без этой удачи у маленькой Таны будет все необходимое для хорошего ухода, — заметил врач, смотря на него с вопросительным видом. — Вчера мне пришла в голову мысль, что тот прекрасный молодой человек, Листер, очень сильно её любит. Возможно, это просто потому, что она больна, и он сочувствует ей; но его преданность казалась мне чрезмерно страстной, и я подумал, как было бы здорово, если бы…

— Действительно, — согласился Овертон. — А вы сами достаточно сентиментальны, чтобы всё это спланировать для них. Думаю, Хейдон помог вам придумать эту идею, не так ли?

Врач засмеялся.

— Ну да, он действительно говорил о преданности Листера к вашей подопечной, — признал он. — И вы считаете, что мы — пара преждевременных свах, не так ли?

— Думаю, лучше позволить Тане самой решить, — ответил Овертон. — К тому же я думаю, что первым делом она подумает о школе. Она ведь ещё совсем молода.

— Возможно, семнадцать, — предположил врач, но Овертон не ответил. Он наблюдал за каноэ, которое только что выпустили индийские гребцы. Они должны были вернуть мистера Хейдона обратно на паром. Он собирался прислать рабочих, а Овертон должен был временно руководить работами — по крайней мере, до тех пор, пока не прибудет мистер Селдон и не начнёт организацию добычи руды, которую мистер Хейдон нашёл и которая оказалась настолько богатой, что его предложение владельцам было соответствующим по размеру. Овертон сразу согласился на условия; Харрис тоже согласился. И даже если Тана не согласится, Дэн решил, что сможет компенсировать это из своей доли.

Любая дополнительная сумма, которую она могла пожелать для своей доли, хотя он и плохо представлял себе, что она найдёт изъяны в его планах. Она! Которая в тот день, когда было обнаружено золото, подумала, что лучше, чтобы их небольшой лагерь не был переполнен теми, кого приведёт к ним золото — что почти лучше быть бедными, чем видеть, как меняется их счастливая жизнь.

И теперь всё закончилось. Пришли другие люди и окружили её, 218

в то время как он не видел её с утра предыдущего дня, когда она проснулась и обратилась к Максу. Ну, ему следует быть довольным, — сказал он себе. Она снова поправится. Она будет счастлива. К ней пришло больше богатства, чем они могли надеяться, и, конечно, она покинет горы, вступит в городскую жизнь и со временем с радостью забудет простую, первобытную жизнь, которую они вели в те несколько дней одного лета в Кутенай. Ну, она будет счастлива.

А он останется на том самом месте, где раньше находился их красивый лагерь. У него не возникало мысли уйти. Конечно, всё изменится; люди и машины испортят всю красоту их дикой местности. Но пока у него не было никаких планов на своё будущее. То, что у него самого есть достаточно богатства, чтобы избавиться от всякого труда, и что мир удовольствий находится в его досягаемости, казалось, не производило на него никакого привлекательного впечатления. Он собирался оставаться до тех пор, пока в руднике «Твин-Спрингс» не будет сделано большое отверстие; а богатая почва старой реки он отвёл себе и своим партнёрам в качестве резерва для работы или продажи. Из односторонних разговоров с Харрисом он узнал, что тот тоже хочет остаться в лагере, где было найдено золото. К нему можно будет привезти врачей, лекарства, роскошные вещи, но он всё равно останется.

Миссис Хаззард сразу же предложили сумму, которая, по её мнению, была щедрой, с целью управления делами партнёров, когда там будет построено здание. До тех пор она должна была получать зарплату и работать либо медсестрой, либо поваром в примитивных жилищах, которые пока что должны были заменить все их мечты о роскоши.

Ожидался отток людей из Синна-Ферри; предстояло много изменений; 219

и Овертон с врачом спустились к каноэ, чтобы дать окончательные указания их индейскому посланнику.

Там также был Листер с очень длинным списком товаров, которые мистер Хейдон должен был отправить из Гелены.

— Дэн, некоторые из этих вещей я записал для Таны — просто так пришли мне на ум, — сказал он и развернул небольшой свиток, сделанный из листов блокнота, скрепленных на концах сиропом. — Посмотри-ка это и проверь, всё ли в порядке. Я оставил один лист пустым на случай, если тебе захочется что-то добавить.

Дэн взял его, с сомнением глядя на его длину и на обширный список упомянутых вещей.

— Думаю, мне лучше пока ничего не добавлять, пока по реке Кутенай не начнут перевозить грузы более крупными судами, — заметил он, а затем начал читать вслух некоторые пункты:

Подушки из гусиного пуха.
Ковры и гамаки.
Гитара.
Термос с горячей водой.
Хороший виски.
Мыло для туалета.
Стихи Брета Харта.
Платье для девочки. (Здесь следовали размеры и указания для портнихи.) Затем всё это было стерто, и вместо этого было написано: Коричневая фланель или серж — девять ярдов.

— Мне пришлось попросить миссис Хаззард рассказать мне о некоторых вещах, — сказал Листер, который выглядел довольно раздражённым из-за сомневающихся улыбок Дэна и врача.

— Я так и думал, — заметил Овертон. — Мне самому понадобилась бы помощь всего лагеря, чтобы собрать столько вещей. Хороший набор для бритья и пара пробковых стельки номер 8 — они тоже для Таны?

Но Листер отказался отвечать, а Овертон, прочитав «Все последние журналы» и «Двойной чайник для приготовления овсянки», сложил бумагу и вернул её.

— Поскольку я прочитал лишь очень небольшую часть списка, я не думаю, что вы что-то упустили из того, что можно было бы доставить вверх по реке, — сказал он.

— Но всё в порядке, мой мальчик. Я бы и подумать не мог о половине этих вещей, но я не сомневаюсь, что все они пригодятся, и Тана поблагодарит тебя.

— Как скоро, по вашим оценкам, она сможет ходить или быть перенесенной? — спросил доктор у мистера Хейдона.
— О, через две-три недели, если ничто не помешает ее предполагаемому выздоровлению. У нее довольно тяжелое состояние, но я думаю, что ее крепкое здоровье поможет ей встать на ноги к тому времени, — ответил он.
— А к тому времени я уже вернусь сюда, — сказал Хейдон, обращаясь к Листеру. Он достал из внутреннего кармана запечатанный конверт и передал его молодому человеку.
— Когда она поправится настолько, чтобы прочитать это, отдай ей его, Макс, — тихо сказал он. — Это что-то, что может ее немного удивить, поэтому я полагаюсь на твою осмотрительность в вопросе того, когда она его увидит. Судя по тому, что я о ней слышал, она, должно быть, довольно трезвомыслящая и независимая девушка. А поскольку у меня есть для нее новости, которые стоит знать, я решил оставить письмо. Не выгляди таким озадаченным. Когда я вернусь, она, вероятно, объяснит тебе, что в нем написано, но можешь быть уверен: это не плохие новости. Ты позаботишься об этом?
— Конечно. Но я не понимаю…
— И тебе пока не нужно понимать. Просто хорошо за ней присматривай и помогай Овертону всеми возможными способами заботиться о наших интересах здесь. Будет много дел до тех пор, пока Селдон или я сможем вернуться.
— О, Дэн сам по себе — настоящий лидер, — сказал Листер. — Он не захочет, чтобы я мешал ему управлять своими людьми. Но я могу помочь Флэп-Джексу нести воду или помочь старику Аккоми курить — ведь он приходит сюда каждый день именно за этим, а также за ужином. Так что не беспокойтесь, я найду себе работу.
Мисс Слокум, стоя у двери каюты — дверь была закрыта одеялом, — смотрела, как каноэ скользит по маленькой речке, и с грустью вздохнула, когда оно полностью исчезло.
— Ну, Лавина, — упрекнула ее миссис Хаззард, — надеюсь, ты не рассчитываешь попасть в следующую партию, которая уйдет отсюда. Ведь теперь, когда ты здесь, я бы очень не хотела потерять тебя. Золотые копи, конечно, прекрасное место для жизни, но мне все же нужны люди рядом — да, действительно.
— Это точно мои чувства, кузина Лорена, — призналась мисс Слокум. — Я сожалею о уходе любого из членов нашего круга — кроме индейцев.

Я действительно не думаю, что какое бы время я ни прожила среди них, это научит меня чувствовать одиночество в их отсутствие. И этот ужасный Аккоми!
— Да, разве он не представляет собой испытание? Не то чтобы он когда-либо причинял вред; но он постоянно внушает смертельный страх, боясь, что тот может что-нибудь придумать.
— Тем не менее мистер Овертон, кажется, считает его совершенно дружелюбным.
— Хм! да. Но если бы Тана погладила гремучую змею, мистер Овертон бы ей поверил. Такова его верность друзьям.
— Ну что ж, — с легким удивлением в голосе сказала мисс Лавина, — я действительно не заметила в его поведении ничего, что указывало бы на особую симпатию к этой девушке, хотя она и находится под его опекой. А теперь этот обаятельный молодой человек, мистер Листер...
— Тьфу, тьфу, Лавина! Макс Листер сейчас полностью поглощен ею: он обмахивает её веером, смеётся вместе с ней; но именно Дэн будет заботиться о ней, брать на себя всю ответственность за неё, даже если никогда об этом не скажет. Таков уж Дэн Овертон.
— И это очень хороший способ, Лорена, — сказала мисс Слокум, глядя туда, где он стоял и разговаривал с Листером. — За свою жизнь я встречала много людей с изысканными манерами, но никогда при первом знакомстве не была так впечатлена кем-либо, как им, когда он лично проводил меня к вам по прибытии. Он раньше никогда не слышал моего имени, но встретил меня так, будто этот лагерь был создан специально для моего визита, и будто он сам меня ждал. Если это и не является сущностью изысканных манер, то я их вообще не видела, Лорена Джейн.
— Я... думаю, что да, Лавина, — согласилась миссис Хаззард; — хотя я никогда не слышала, чтобы кто-то много говорил о его манерах. А что касается меня... ну, — она выглядела немного смущённой, — я сама не самый лучший судья. После смерти мужа у меня было столько трудностей с заработком, что у меня не было времени изучать изысканные манеры. Думаю, скоро у меня появится время, ведь Дэн Овертон, конечно, предложил мне хорошую зарплату. Но, Лавина, даже если бы я захотела научиться сейчас, я бы не знала, с чего начать.
— Ну, Лорена, раз уж вы об этом заговорили, в вашем общем поведении есть много места для улучшений. Думаю, вы общались с небрежными людьми, и оттуда у вас пришлись плохие привычки. Я никогда не была гением — не смогла бы научиться украшать шляпы, как вы, даже если бы от этого зависела моя жизнь; но у меня были очень...

Она была особенной матерью; она считала, что хорошие манеры — это рекомендация в любой стране. Поэтому, даже если у её детей не оставалось никакого состояния, их учили показывать, что их воспитывали с заботой. Одной из моих идей при приезде сюда было то, что я могла бы преподавать этикет в какой-нибудь индийской школе, но от этой идеи теперь почти ничего не осталось. Смогу ли я когда-нибудь научить Флэп-Джекс перестать чесать голову в присутствии дам и господ? Нет.

— Я не думаю, — задумчиво сказала миссис Хаззард, — что меня так сильно беспокоит само чесание, как её проклятая привычка носить полотенце под рукой, когда она им не пользуется. Это действительно раздражает меня. Но скажу вам вот что, Лавина: если вы немного разочарованы тем, что пока не нашли подходящих индийских учеников, я с радостью позволю вам обучить меня этикету, если вас устроит один большой белый ученик вместо множества маленьких красных.

— Да, конечно, и я с радостью это сделаю, — искренне сказала мисс Слокум. — У вас доброе сердце, Лорена Джейн; но доброе сердце не заставит людей забыть, что вы опираетесь локтем о стол и кладёте еду в рот ножом. Такие вещи раздражают других так же, как Флэп-Джекс и полотенце раздражают вас. Разве вы не понимаете? Но ваше желание стать лучше показывает, что вы очень замечательная женщина, Лорена, ведь лишь немногие готовы выучить новые привычки после того, как сорок лет следовали небрежным.

— Тридцать девять, — поправила Лорена Джейн, показав, что, как бы странным и необычным ни было её мудрение в некоторых аспектах, это не мешало ей иметь естественное женское чувство относительно количества прожитых лет.

— Видите, — продолжила она через некоторое время, пока мисс Лавина молчала, — эта лихорадка золота распространяется; и если кто-то начнёт двигаться по правильному пути, нельзя предсказать, в какой день он найдёт сокровище. Оно может попасть ко мне — или к вам, Лавина. И, как вы сказали, хорошие манеры очень помогают в богатстве. Подумав об этом, я чувствую, что хотела бы быть готовой наслаждаться любыми деньгами, которые могу получить здесь, в первоклассном стиле. Потому что скажу вам вот что, Лавина: эта западная страна — страна женщин. У них в большинстве вещей всегда такие же, а часто даже лучшие, шансы, чем у мужчин.

— Да, если только они не умрут от страха перед жуткими взглядами дружелюбных индейцев, — с дрожью в голосе сказала мисс Слокум. — Я не спала спокойно...

Прошла всего лишь минута с тех пор, как я увидела того старика-курящего негодяя, который, кажется, никогда не уходит далеко от этой хижины. Там, в Синна-Ферри, мне показалось, что там может быть довольно приятно, хотя мы остановились там лишь на короткое время, и я не выходила на улицу. Есть там какие-нибудь по-настоящему вежливые люди?

— Ну… да, есть, — ответила Лорена Джейн после небольшой паузы, раздумывая, насколько разумно говорить о том вежливом джентльмене, который жил в Синна-Ферри и который, по её мнению, был образцом культуры и высокомерного превосходства. Более того, именно это высокомерие стало причиной её стремления достичь того уровня вежливости, которым обладал он сам — подняться над вульгарными нормами поведения, которые раньше казались ей вполне приемлемыми. — Да, там есть люди высоких манер; например, жена врача и его семья. А ещё там есть очень вежливый человек — капитан Лик. Он бывший офицер времен прошлой войны; настоящий военный джентльмен, у него рана на ноге. Он хромает, но не настолько, чтобы это мешало ему. Он работает в почтовом отделении. Но если бы правительство заботилось о своих героях так, как следует, он бы получал хорошую пенсию — вот что ему положено. Я слишком предана Союзу, чтобы не чувствовать раздражения, когда вижу, что защитники Конституции остаются без наград.

— Не говори «раздражение», Лорена, — поправила её мисс Слокум. — Тебе следует избегать слов вроде «черт возьми» и «клянусь». Я думаю, ты даже не понимаешь, что они значат. Я точно не понимаю. Но я когда-то знала семью Ликов в Огайо. Они были демократами, а их сыновья вступили в армию Конфедерации. Но, по-моему, они не слишком помогли своей цели. Но, конечно, вряд ли это будет один из них.

— Думаю, нет, — согласилась миссис Хаззард. — Я никогда не слышала, чтобы он много говорил о политике. Но я знаю, что до сих пор он носит только синюю форму Союза, а также всегда носит ту военную шапку с шнурком вокруг — такая величественная.

— Нет, я не думаю, что это может быть тот, кого я знала, — сказала её двоюродная сестра. — Военная форма уже говорит об этом.

226

ГЛАВА XVIII.
ПРОБУДЕНИЕ.

— Флэп-Джекс, — тихо сказала Тана, чтобы её услышала только та индианка, которая пришла из кабины Харриса в поисках зонта мисс Слокум, собиравшейся выйти на солнце. Для этой краснокожей обитательницы леса зонт казался самым чудесным из всех странных предметов, которыми пользовались белые женщины. — Флэп-Джекс, они ушли?

Прошло три недели — три недели чудесных изменений в красоте их уголка у старой реки.

Теперь это место называлось «Двойные источники» — «Шахты Двойных источников». Люди уже работали на новом руднике, искали золото в почве. До края ручья были проложены деревянные рельсы, по которым маленькие примитивные вагонетки с новой рудой спускались к плоту, а с него пробная партия руды отправлялась к огромному дробилке на заводе у озера Кутенай. Результаты испытаний оказались настолько успешными, что новый разрез в «Двойных источниках» считался самым богатым среди всех за год.

Несмотря на всю суматоху, возникавшую у их лагеря из-за потока воды из ручья, двое участников экспедиции, будучи больными и молчаливыми, оставались в небольшой двойной кабине. Врач не мог понять, почему Тана так медленно выздоравливает; он ожидал от неё гораздо большего — что сила её амбиций и радость от перспектив, открывающихся благодаря новообретённому богатству, помогут ей снова стать здоровой. Но, к удивлению всех, она совсем не проявляла энтузиазма. Её амбиции, если они у неё вообще были, спали, и она почти не задавала вопросов о всех изменениях в жизни и среди людей вокруг неё. Апатично лежа с дня на день, она безразлично принимала заботу окружающих.

Макс часто читал ей, и несколько раз она просила отнести её в кабину Харриса, где она часами сидела, беседуя с ним — то тихим голосом, то сидя рядом с ним.

Долгие молчания, которые, к удивлению, казались ей более приятными, чем присутствие людей, смеющихся и разговаривающих. Иногда они её утомляли. Когда у неё появлялась возможность выйти наружу, она предпочитала делать это в одиночку; даже Макса она отослала обратно, когда тот последовал за ней. Но она никогда не уходила далеко. Иногда она сидела часами у ручья, наблюдая, как вода стекает мимо камешков и травы, продолжая свой бурный путь к далёкому убежищу в Тихом океане. А иногда она смотрела, как какой-нибудь странный шахтёр копает и промывает землю в поисках драгоценного «жёлтого» камня. Но все её прогулки происходили в пределах мест раскопок; вся её прежняя любовь к диким местам, казалось, спала — как и её амбиции.
«Ей сейчас нужны перемены. Уведите её отсюда», — посоветовал врач, который больше не считал, что ей нужны лекарства, но который, несмотря на всю свою мастерскость, не мог вернуть её к былой смелости и озорству — к той самой „Тане“, которая в ту ночь на торжестве в Синна-Ферри выиграла у капитана в карты. Но когда Овертон, после долгих колебаний, заговорил о её отъезде, она посмотрела на него с оттенком прежнего вызова во взгляде и через некоторое время сказала:
„Полагаю, лагерь должен быть достаточно большим и для нас с тобой ещё на несколько дней. Я ещё не решила, когда хочу уехать“.
„Но лето уже скоро закончится. Тебе нужно подумать, куда хочешь отправиться; ведь когда наступят холода, „Тана“, ты не сможешь оставаться здесь“.
„Я смогу, если захочу“, — ответила она.
Бросив на её бледное лицо один тревожный, беспомощный взгляд, он вышел из хижины; Листер, который хотел узнать результат беседы, не смог найти его весь вечер. Он ушёл где-то один, в горы.
Она ответила ему с большим хладнокровным равнодушием; но когда двое кузенов вошли в её комнату, она лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушки, и неудержимо плакала, от чего они были в отчаянии. Врач решил, что, хотя Дэн во многих отношениях был хорошим парнем, он явно не оказывал успокаивающего воздействия на „Тану“, возможно, даже не осознавая изменений в её психическом состоянии, вызванных болезнью. Врач далее…

Он решил, что, не задевая чувства Дэна, ему необходимо найти другого посредника для выражения своих мыслей относительно неё или поговорить с ней лично. Но пока она лишь говорила, что ещё не готова уходить. Дэн, желая сделать её пребывание как можно более комфортным, тихо отправился во все доступные поселения за роскошными предметами домашнего обихода и попросил миссис Хаззард использовать их в хижине Таны. Но, сделав всё это, она так и не спросила, откуда взялись эти удобства — ведь всего месяц назад она ценила каждый взгляд, который он ей бросал. Миссис Хаззард очень боялась, что именно гордость, гордость от новообретённого богатства, изменила её из весёлой, озорной девушки в меланхоличную, мечтательную особу, которая часами лежала в одиночестве, не замечая, кто приходит и уходит. Эта добрая женщина много страдала из-за этого, так и не догадываясь, что именно боль и стыд в сердце девушки делали новую жизнь, данную ей, чем-то незначительным. Иногда Тана с тоской смотрела на эту индианку, словно ожидая, что та скажет ей что-нибудь, когда никого нет рядом, но та так и не сказала ничего. Когда Тана услышала, как дамы просят Листера пойти с ними в определённое место, где были красивые мхи, она с нетерпением ждала, пока их голоса не исчезнут за дверью. Индианка покачала головой, когда её спросили о том, чтобы она проводила их; но когда она вынесла зонтик и увидела, как группа исчезла за многочисленными палатками, расположенными там, где всего месяц назад росла высокая трава, она вернулась и стала наблюдать в тишине за дверью. «Подойди поближе», — сказала девушка, нервно жестом приглашая её. Она уже не была той смелой, равнодушной девочкой, какой была раньше. «Подойди поближе — кто-нибудь может подслушать. Я так болею… Мне снятся столько снов, что иногда я не могу понять, что сон, а что правда. Я лежу здесь и думаю, думаю, но ничего не проясняется. Послушай! Мне кажется, иногда мы вместе искали следы — следы белого человека — там, где растут высокие папоротники. Ты показала их мне, а потом мы вернулись, когда светила луна, и было светло, как днём, и я собирала белые цветы. Иногда я вспоминаю об этом — о следах, длинных, тонких следах с отпечатками каблуков. Тогда у меня болит голова, и я думаю, что, возможно, мы так и не нашли этих следов, что это всего лишь сон, как и все остальное!»

Она не спросила, действительно ли так, но наклонилась вперед, в её глазах читалось нетерпеливое желание узнать правду. Это был первый раз, когда она проявила столь сильный интерес к чему-либо. Но, пробудившись от апатии и начав рассказывать о призраках, которые её преследовали, она с тревогой вспомнила образы, возникшие в её воображении от собственных слов.

— Ах! Эти следы в чёрной грязи и то лицо над выступом!

— Это правда, — сказала индианка, — и это не сон. Там были следы белого человека, и луна светила на небе, как ты и говоришь.

— Ах! — Очевидная неприятная правда заставила её отчаянно сжать пальцы; она надеялась, что это всего лишь сон. Правда изгнала её апатию, заставив думать только об этом. — Ах! Значит, всё было так; а лицо… лицо было настоящим…

— Я не видела никакого лица, — сказала индианка.

— Но я видела — да, я видела, — пробормотала она. — Я видела его, словно лицо белого дьявола!

Затем она взяла себя в руки и взглянула на индианку; её тёмное, мрачное лицо казалось таким глупым. Однако по внешнему виду индейца невозможно было понять, сколько он знает о том, что хочешь узнать. После недолгого размышления девушка спросила:

— Ты узнала что-нибудь ещё о следах? Узнала, кто был тот белый человек, который их оставил?

Женщина покачала головой.

— Ты больна… очень больна, — объяснила она. — Всё время Дэн говорил: „Оставайся здесь, у кровати белой девушки. Никогда не уходи“. Поэтому я больше не выходила наружу, а дождь смыл все следы.

— Дэн знает? Ты ему рассказала?

— Нет, Дэн никогда не спрашивает… никогда со мной не разговаривает, только говорит: „Позаботься о Тане“, и всё.

Девушка больше ничего не спрашивала, а легла на свою постель, выстланную сухим мхом и шкурами горного волка. Её глаза были закрыты, словно она спала; но индианка знала правду. Через некоторое время она с сомнением сказала:

— Может быть, Аккоми знает.
— Аккоми! — глаза её расширились и наклонились. — Да, конечно. Я должна была вспомнить. Но о, все мысли в моей голове так запутались. Ты что-то слышала, да? Расскажи мне.
— Немного — только чуть-чуть, — ответила индианка. — В ту ночь, поздно ночью, белый странник пришёл в палатку Аккоми, чтобы переночевать. Никто другой из племени его не видел, так говорят. Кавака слышала это у реки, и это была та самая ночь.
— А потом? Куда ушёл странник?
Индианка покачала головой.
— Я не знаю. Кавака тоже не слышала. Но я вспомнила следы. Сейчас много белых людей оставляют следы, и какой-то один — не важно.
— Аккоми, — мысли девушки вернулись к тому моменту, когда она впервые вспомнила своё выздоровление; и каждый день лицо Аккоми было рядом с ней. Он не говорил, но смотрел на неё некоторое время своими острыми, как бусины, глазами, а затем уходил на солнце за её дверью, где спокойно курил часами, наблюдая за беспокойным англо-саксонцем, пытающимся заставить землю отдать её сокровища. Каждый день Аккоми был там, и она ни разу не задумалась, почему; но она собиралась это сделать.
Встав, она вышла наружу и огляделась по сторонам; но ни один воин в покрывалах не встретил её взгляда. Только Кавака, муж Флэп-Джекс, работал у каноэ у воды. Затем она вошла в хижину Харриса, где вид его беспомощного тела и его приветливой улыбки заставил её остановиться и опуститься на коврик рядом с ним. Она так сильно забыла о нём в последнее время, что с сожалением коснулась его руки.
— Мне кажется, будто я только что проснулась, Джо, — сказала она, протягивая руки, словно желая прогнать последние остатки сна. — Ты знаешь, каково это? Лежать днями, тупым, как замёрзшая змея, а потом вдруг почувствовать, как солнце ползёт вокруг тебя и согревает тебя, пока ты не начинаешь задумываться, как вообще могла спать столько дней. Ну, сейчас я снова почти здорова. Я не думала, что поправлюсь; мне было всё равно. Все эти дни, пока я лежала там, я хотела лишь, чтобы они просто оставили меня в покое и бросили свои...

Лекарства в ручье… Думаю, Джо, бывают моменты, когда людям следует позволить умереть — когда они устают до глубины души; настолько устают, что больше не хотят вновь вступать в эту борьбу за жизнь. Тогда умирать гораздо проще, чем когда человек счастлив, у него есть кто-то, кто его любит…
Она не закончила фразу, но он кивнул, показав, что полностью понимает её мысли.
«Да, наверное, ты тоже так чувствовал», — продолжила она через некоторое время. «Но теперь, Джо, мне говорят, что мы богаты — ты, Дэн и я. Настолько богаты, что все мы должны быть счастливы. Разве это так?»
Он лишь улыбнулся ей и взглянул на уютную обстановку своей простой хижины. Как и у Таны, её тоже полностью отремонтировал Овертон; ковры и покрывала смягчали грубость деревянных конструкций. Здесь был весь комфорт, доступный в том районе, хотя двери по-прежнему были сделаны из толстой кожи.
Она заметила его взгляд, но покачала головой.
«Толстые ковры и мягкие подушки не делают проблем легче», — убежденно сказала она. Затем добавила: «Возможно, Дэн счастлив. Он должен быть счастлив. Сейчас он думает только о золотой руде».
Она говорила с такой тоской, а её глаза выражали столь глубокую печаль, что лицо мужчины наполнилось желанием утешить её — эту маленькую девочку, которая так долго шла одна по пустынным тропам; никто не знал, насколько она одинока, как он. Его пальцы сжимались и разжимались, словно он хотел взять её за руку, чтобы как-то показать свою дружбу.
Она заметила этот небольшой жест и посмотрела на него с новым интересом.
«О, я забыла, Джо! Я ни разу не спросила, как у тебя дела во время моей болезни. Можешь ли ты вообще использовать руки? Раньше ты мог, хотя бы немного, в тот день, когда мы нашли золото».
Но он покачал головой. В этот момент снаружи послышались шаги, и вошел Листер.
На его лице появилось удивление, когда он увидел там Тану с таким сияющим выражением в глазах.

— Что же рассказывал вам Харрис, что пробудило у вас интерес, Тана? — шутливо спросил он. — У него больше влияния, чем у меня, ведь я едва смог заставить вас говорить.
— Вам я не нужна; у вас есть мисс Слокум, — ответила она. — Вы бросили её в ручей и вернулись в лагерь? А вы видели Аккоми в последнее время? Мне нужен он.
— Конечно, нужен. Как только я появляюсь, вы хотите избавиться от меня, посылая за кем-то другим. Нет, с радостью скажу, что не видел этого королевского лентяя уже час. И я ещё более рад, что вы действительно хотите кого-то — кого угодно — снова. Понимаете ли вы, милая девушка, сколько дней прошло с тех пор, как вы соизволили пожелать что-то в нашем мире? Разве вы не примете меня вместо Аккоми?
— Я не хочу вас.
Но её глаза добро улыбались ему, и он ей не поверил.
— Возможно, нет; но не могли бы вы притвориться, что хотите, хотя бы на некоторое время, достаточно долго, чтобы пойти со мной на прогулку — или хотя бы поговорить со мной в вашей хижине?
— Поговорить с вами? Думаю, я пока не смогу много разговаривать ни с кем. Я только сказала Джо, что чувствую себя так, будто только просыпаюсь.
— Понимаю; вот почему я прошу аудиенции. Я буду говорить, и это не обязательно должно быть долгий разговор, если вы слишком устали.
— Думаю, я пойду, — наконец сказала она. — Я думала, будет приятно снова плыть на каноэ — просто бездельничать по течению. Разве мы не можем это сделать?
— Ничего проще, — ответил он, в полном восторге от того, что она снова стала похожа на ту Тану, что была два месяца назад. Ей казалась она немного бледнее и немного выше, но пока они шли вместе к каноэ, он чувствовал, что они снова вернутся к тем старым дружеским временам в Синна-Ферри, когда они постоянно ссорились и мирились, как восходит и заходит солнце.
— Ну, почему бы вам не заговорить? — спросила она, когда их маленькое суденышко отплыло от палаток и от мужчины, который мыл землю у ручья. — Что вы сделали с женщинами?

— Я отдала их Овертону. Они решили не рисковать своими драгоценными жизнями ради меня, когда обнаружили, что он, чудом, свободен. По-настоящему, если он не будет осторожен, эта строгая учительница сделает себя миссис Овертон. Она настолько льстит ему, что может испортить обычного мужчину; смотрит на него с таким восхищением, знаете ли, хотя никогда много не говорит с ним.

— Она бережёт дыхание, чтобы учить миссис Хаззард, — сухо заметила девушка. — У бедной, дорогой женщины в её запутанном старом уме одна-единственная мысль — капитан Лик и его изысканные манеры. Я вижу это как день. Благословенное сердце! Я слышу, как она снова и снова произносит слова, которые раньше всегда ошибалась, и теперь она ест лучше, чем раньше. Хм! Интересно, понравится ли Дэну Овертону, когда учительница начнёт учить и его.

На её губах появилась безрадостная, некрасивая улыбка, и Листер протянул руку и ласково сжал её ладонь.

— Тана, что так изменило тебя? — спросил он. — Это твоя болезнь? Золото? Или что ещё заставляет тебя отвернуться от старых друзей? Дэн ничего не говорит, но я замечаю. Ты больше не разговариваешь с ним, а он почти совсем перестал приходить в твою каюту, хотя, я знаю, он сделал бы для тебя всё. Дорогая, в мире мало найдётся друзей, подобных ему.

— О, не надо... не беспокой меня из-за него, — раздражённо ответила она. — Конечно, он в порядке. Но я...

Затем она замолчала и с решительным видом сменила тему.

— Ты говорил, что хочешь со мной поговорить. О чём?

— Ты не представляешь, как я рад слышать, что ты говоришь, как раньше, — сказал он, ласково глядя на неё. — В наши дни я бы был счастлив даже получить от тебя отругание. Но это тоже не совсем то, что я хотел тебе сказать, — и он достал из кармана письмо, которое носил с собой три недели, ожидая, пока она станет достаточно сильной, чтобы принять сюрприз. — Конечно, я полагаю, ты слышала, как мы много говорили о восточном капиталисте, который был здесь, когда ты была так больна, и который без колебаний купил шахты «Твин-Спринг», как их теперь называют.

— Ты имеешь в виду того прекрасного мистера Хейдона с кудрявыми волосами, который был похож на меня? — иронично спросила она. — Да, я слышала, как женщины об этом говорили.

Они сделали ему хорошую скидку, когда думали, что я сплю. Старик Аккоми тоже немного его напугал, не так ли?
— Значит, ты уже слышала? — удивленно спросил он. — Ну да, он действительно немного похож на тебя; думаю, это из-за волос. Но не понимаю, почему ты произносишь его имя с таким презрением, Тана.
— Возможно, и нет; но я уже слышала имя Хейдона до сегодняшнего дня, и у меня к нему антипатия.
— Но не этот Хейдон.
— Я не знаю, какой именно Хейдон. Я никогда не видела ни одного из них — и не хочу видеть. Думаю, этот слишком изысканный человек для жителей Кутенай.
— Но ты совершенно ошибаешься, Тана, — поспешил объяснить он. — Он очень интересовался тобой — действительно очень; задавал много вопросов о тебе. И вот о чём я хотел поговорить. Когда он уехал, он оставил мне это письмо для тебя. Думаю, он хочет помочь тебе с организацией всего, когда ты поедешь на Восток, чтобы ты познакомилась с хорошими людьми и так далее. Видишь, Тана, у него дочь примерно твоего возраста, и иногда она выглядит точно как ты; думаю, он хочет что-то сделать для тебя. Странно, что он проявляет такой сильный интерес к незнакомцу; но это лучшие люди, которых только можно встретить, если поехать в Филадельфию.
— Может быть, если вы позволите мне самой посмотреть письмо, я смогу лучше понять, хочу ли я с ними знакомиться или нет, — сказала она, и Листер без слов передал ей письмо.
Это было довольно длинное письмо — два листа, написанных плотным почерком. Он не мог понять тот презрительный улыбочек, с которой она его открыла. Хейдон, великий финансист, казался ему очень замечательным человеком, когда он был в возрасте Таны.
Девушка не была такой равнодушной, как пыталась казаться. Её пальцы слегка дрожали, хотя губы стали сжатыми и сердитыми, пока она читала внимательно написанные добрые слова мистера Хейдона.
— Уже слишком поздно, чтобы они приходили с предложениями помочь мне, — горько сказала она. — Теперь я могу сама себе помочь; но если бы они искали меня год назад…

«Два-три года назад…»
«Я искал тебя!» — воскликнул он с некоторым нетерпеливым удивлением. «Кто бы взялся искать маленьких белых девочек в этих лесах? Не будь глупо обиженной лишь потому, что люди хотят быть к тебе добрыми. Ты не могла ожидать внимания от людей, пока они не узнали о твоем существовании».
«Но они же знали о моем существовании!» — резко ответила она. «О! Вам не нужно так на меня смотреть, мистер Макс Лайстер! Я знаю, о чем говорю. Мне даже выпала честь быть родственницей вашего замечательного джентльмена с Востока. Я подумала об этом, когда услышала его имя, но не думала, что он его запомнит. И я тоже не слишком горжусь этим, как, по-вашему, следует».
«Но это одна из лучших семей у нас…»
«Значит, ваши худшие семьи должны быть довольно ужасными», — перебила она. «Я прекрасно знаю, какие они».
«Но Тана… как это возможно…»
«Я не буду отвечать ни на какие вопросы по этому поводу, Макс, так что не спрашивайте», — сказала она, сложила письмо и порвала его на мелкие кусочки, которые бросила в воду. «Я не собираюсь претендовать на связь с ними или на их гостеприимство, и хотела бы, чтобы вы забыли, что я это признала. Я не хотела говорить, но это письмо меня раздражало».
«Послушай, Тана», — Лайстер снова схватил её за руку. «Я не могу позволить тебе так поступать. Они могут помочь тебе в социальном плане гораздо больше, чем все твои деньги. Если они твои родственники и проявляют к тебе внимание, ты не можешь игнорировать это. Сейчас ты не понимаешь, насколько важно для тебя их внимание; но когда вырастешь, пожалеешь о его потере. Позволь мне дать тебе совет…»
«О, замолчите!» — сказала она, устало закрыв глаза. «Я устала… Устала! Какая разница для вас… Зачем вам беспокоиться?»
«Могу ли я сказать вам?» — он посмотрел на неё так странно, так серьезно, что она открыла глаза, ожидая… она сама не знала чего.
«Я не хотел сообщать тебе об этом так скоро, Тана», — его рука сжала её руку ещё крепче; «но это правда — я люблю тебя. Всё, что касается тебя…»

Это имеет для меня значение. Теперь понимаешь?”
“Ты!—Макс—”
“Не убирай руку. Наверное, ты догадалась — хоть немного? Я сам не знал, насколько сильно я забочусь, пока ты так сильно не заболела. Тогда я понял, что не смогу отпустить тебя. И… ты тоже немного заботишься обо мне, не так ли? Поговори со мной!”
“Давай вернёмся домой”, — ответила она тихим голосом и попыталась убрать свои пальцы. Он ей нравился — да; но…
“Тана, не хочешь ли ты говорить? О, моя дорогая, когда ты была так болена, очень болена, ты не знала никого другого, кроме меня. Ты засыпала, прижимаясь щекой к моей руке, и не раз говорила: „Тана“, сжимая мою руку. Разве этого недостаточно, чтобы я надеялся? Ведь ты тогда немного любила меня”.
“Да, я… любила тебя”, — но она отвернула голову, чтобы он не видел её покрасневшего лица. “Ты был добр ко мне, но я не знала… не могла догадаться…” — и она заплакала, а его глаза наполнились нежностью. Теперь она обращалась к нему так, как никогда не делала во времена своей радости и смеха.
“Послушай меня”, — умоляюще сказал он. “Я не буду беспокоить тебя. Я знаю, что ты слишком слаба и больна, чтобы принимать решение о своём будущем. Я не прошу тебя отвечать мне сейчас. Подожди. Иди в школу, как ты и собиралась; но не забывай меня. После окончания школы ты сможешь принять решение. Я буду ждать с полным терпением. Я бы не стал говорить тебе об этом сейчас, но хотел, чтобы ты знала: мне важен ответ, который ты дашь Хейдону. Я хотел, чтобы ты знала, что я ни в коем случае не буду советовать тебе что-либо, а только ради твоего блага. Поверишь ли ты…”
“Я верю тебе; но я не знаю, что сказать тебе. Ты отличаешься от меня — твой народ отличается. А о моём народе ты ничего не знаешь, совсем ничего…”
“И это не имеет значения”, — перебил он. “Я знаю, что у тебя было много проблем как у маленькой девочки, или у твоей семьи были проблемы, которые тебя беспокоят. Я не знаю, в чём дело, но это не имеет никакого значения — совсем никакого. Я никогда не буду спрашивать об этом, если ты сама не захочешь рассказать. О, моя дорогая! Если бы однажды ты смогла стать моей женой, я помог бы тебе забыть все твои детские проблемы и неприятную жизнь”.

— Пойдём домой, — сказала она. — Ты хорош ко мне, но я так устала.
Он послушно повернул каноэ, и в тот момент от берега реки донеслись голоса — звонкие мужские голоса.
— Возможно, это мистер Хейдон и другие, — воскликнул он, прислушавшись немного. — Мы ждём их уже несколько дней. Поэтому я больше не мог откладывать передачу тебе письма.
— Я знаю, — ответила она; её лицо слегка покраснело, а затем побледнело по мере приближения голосов. Он видел, что она с тревогой боится этой встречи.
— Может, вернуть каноэ в лагерь до их прихода? — доброжелательно спросил он. Но она покачала головой.
— Нельзя, они движутся быстро, — ответила она, прислушиваясь. — Они нас увидят; а если он с ними, он подумает, что я боюсь.
Он снова пустил каноэ по течению и смотрел на её мрачное лицо, которое казалось всё более холодным с каждой минутой приближения незнакомцев. Его поразили её слова о Хейдоне и письме. Кто бы мог подумать, что она — эта гостья в индийской одежде из лагеря Аккоми — связана с самой знатной семьёй, которую он знал на Востоке? Семью Хейдонов он особенно интересовался всего год назад из-за очаровательной дочери мистера Хейдона. У мисс Хейдон, однако, была умная и амбициозная мать, которая настаивала на том, чтобы держать его на безопасном расстоянии.
Макс Листер с его красивым лицом и неопределёнными перспективами не был подходящей парой для её надежд. Красавица Маргарет Хейдон в полном послушании отказывала ему в танцах и делала вид, что не замечает его попыток быть рядом с ней. Но он знал, что она всё видит; единственным утешением для него была мысль, что её отказы никогда не были добровольными и что она смотрела на него так, как никогда не смотрела на другого мужчину.
Ну, это было год назад. Теперь он только что попросил руки другой девушки — девушки, которая совсем не смотрела на него, а её взгляд был устремлён на быстро текущую воду; её взгляд был полон тревоги, и это заставляло его желать заботиться о ней.
— Разве ты совсем не хочешь со мной поговорить? — спросил он. — Я сделаю всё, чтобы помочь тебе, Тана — всё, что угодно.

Она медленно кивнула головой.
— Да, сейчас, — ответила она. — Мистер Хейдон тоже так поступил бы, Макс.

— Тана! Ты имеешь в виду… — Его лицо покраснело, и он впервые посмотрел на неё с гневом.
Она устало и моляще протянула руку.
— Я просто хочу сказать, что теперь, когда мне повезло помочь себе, кажется, что все считают, будто мне нужен гораздо больший уход, чем раньше. Возможно, потому что я ещё не сильная… Не знаю.
Затем она улыбнулась и с любопытством посмотрела на него.
— Но я ошиблась, сказав „все“, не так ли? Ведь Дэн больше никогда ко мне не подходит.

Тут в поле зрения появились странные каноэ, очень близко к ним, когда они свернули за изгиб ручья. Их было три: одно перевозило груз, другое — новых рабочих, а в третьем, самом переднем, находились мистер Хейдон и высокий, худой мужчина средних лет.
— Дядя Селдон! — воскликнул Листер с энтузиазмом, удерживая каноэ на месте, чтобы другое смогло подойти ближе, и прошептал: — Тот, что справа, — это мистер Хейдон.
Он взглянул на неё и увидел, что она с трудом сдерживается.
— Не волнуйся, — прошептал он. — Мы просто поговорим и проплывём мимо них.
Но когда они поздоровались друг с другом, и индейскому гребцу было приказано подвести их лодку ближе к каноэ маленького лагеря, она подняла голову и спокойно посмотрела на незнакомца, у которого были волосы, очень похожие на её собственные, а затем обратилась к индейцу, гребущему их лодкой, так, будто только он один мог это заметить.
— Смелая! — подумал мистер Хейдон. — И упрямая… Но он сохранил эти мысли про себя и вслух сказал: — Дорогая мисс, я действительно рад видеть, что вы так быстро поправились с моего последнего визита. Полагаю, вы знаете, кто я.
Он посмотрел на неё с улыбкой и доверительным видом.
— Да, я знаю, кто вы. Ваше имя — Хейдон, и… вот кусочек вашего письма.

Она подняла кусочек бумаги, упавший у её ног, и бросила его в воду. Мистер Хейдон сделал вид, что не замечает этого капризного поступка, и обратился к своему спутнику:
— Разрешите мне, мисс Риверс, представить ещё одного члена нашей фирмы. Это мистер Селдон. Селдон, это та девушка, о которой я вам рассказывал.
— Я уже знала об этом до того, как вы заговорили, — сказал другой мужчина, глядя на неё с большим интересом и добротой. — Дитя моё, я был другом вашей матери много лет назад. Разве вы не позволите мне стать вашим другом?
Она протянула ему руку, и у неё немедленно навернулись слезы. Она безоговорочно доверяла искренним серым глазам этого человека и отвернулась от своего дяди к дяде Макса.

ГЛАВА XIX.
ЧЕЛОВЕК В ПЛАЩЕ АККОМИ.

— Дорогой мой, конечно, нет никакого способа должным образом поблагодарить вас за заботу о ней; но я могу лишь сказать, что очень рад познакомиться с таким человеком, как вы.
Это сказал мистер Селдон, а Дэн Овертон выглядел смущённым и скромным под этими похвалами, которые ему приходилось принимать.
— Вам легко делать из этого большую проблему, Селдон, — ответил он. — Но вы же знаете не хуже, чем время ужина, что поступили бы так же, если бы где-нибудь нашли молодую девушку без крова — особенно если бы нашли её в индейском лагере.
— Она дала вам какие-нибудь сведения о том, как оказалась там?
Овертон добродушно посмотрел на него, но покачал головой.
— Я не могу дать вам никаких сведений по этому поводу, — ответил он. — Если вы хотите узнать что-нибудь о ней до встречи здесь, ей самой придётся вам рассказать.
— Но она не расскажет. Я не могу этого понять; ведь я не вижу никакой необходимости в тайне. Я знал её мать, когда та была девочкой, как Тана, и…
— Вы знали её мать?
— Да, знал. Возможно, теперь вы поймёте, почему я так интересуюсь ею — почему мистер Хейдон тоже интересуется ею. Просто потому, что она его племянница.
— О, так она его племянница? И он приехал сюда, нашёл её умирающей или почти умирающей, но так и не забрал её?
— Нет; это не совсем его стиль, — признал его спутник. — Если бы она действительно умерла, он бы никогда ничего об этом не сказал, потому что это привело бы к множеству неприятных объяснений дома. Но, думаю, он знал, что я…

Вполне возможно, что вы встретите её. Она — полная копия своей матери.
Он рассказал мне всю историю о том, как нашёл её здесь, и всё такое. А теперь он хочет поступить правильно и забрать её с собой домой.
«Чёрт бы его побрал!» — прорычал Овертон. «Ну зачем же вы обращаетесь ко мне по этому поводу?»
«Ваше влияние на неё было одной из причин, — ответил мистер Селдон с сомневающейся улыбкой, глядя на тёмное лицо перед собой. — Похоже, у этой вашей подопечной есть собственная воля, и она категорически отказывается признавать свои аристократические связи, отказывается жить в доме своего дяди; мы хотим, чтобы вы повлияли на неё и заставили её передумать».
«Ну, у вас ничего не получится», — решительно сказал он. «Если она говорит, что не имеет никаких родственных связей, я буду на её стороне и даже не буду спрашивать у неё причин. Если она не хочет идти с мистером Хейдоном, только она сама может решить это, если только он не принесет судебный приказ от какого-нибудь суда, и даже тогда я, возможно, попытаюсь ему помешать. Она добровольно оказалась под моей опекой, и когда будет уходить, это должно быть добровольно».
«О, конечно, никакого принуждения не будет», — поспешно объяснил мистер Селдон. «Но разве вы сами не считаете, что для неё было бы большим преимуществом пожить некоторое время со своими родственниками?»
«Я не в состоянии судить. Я не знаю её родственников. Я не знаю, почему они так долго не заботились о ней; и я не задаю никаких вопросов. Она сама знает, и этого достаточно; я уверен, что её причины отказа меня удовлетворят».
«Ну, вы отличный человек, к которому можно обратиться за влиянием», — заметил другой. «У неё есть обиды на Хейдона — вот в чём проблема: обиды из-за того, что он давно поссорился с её матерью. Я думал, что поскольку вы так много для неё сделали, ваше слово может иметь вес и показать ей бессмысленность её поступка».
«Моё слово будет иметь такой же вес, как и ваше», — коротко ответил он.
«Всё, что я для неё сделал, ничего не стоит; и у меня есть предчувствие, что если бы она хотела, чтобы я знал о её семейных делах, она бы мне рассказала».
«Что, по сути, означает, что мне лучше заняться чем-то другим, а не сплетнями», — с большим юмором сказал мистер Селдон. «Ну, вы отличная пара, и ещё к тому же похожи друг на друга — вы, искатели золота! Она проигнорировала Макса…»

Я пытаюсь убедить её, а вы меня игнорируете. В качестве последнего средства я думаю попробовать привлечь на нашу сторону того старого индейца. Говорят, он — её ближайший друг.
— Я сегодня не видел его в лагере; но он обязательно появится здесь до ночи.
— Но мы сегодня должны отправиться на новые стройки у озера и вернуться послезавтра. Хотелось бы, чтобы и вы смогли поехать завтра — мне нужно ваше мнение относительно некоторых изменений, которые мы планируем внести. Можете ли вы уйти отсюда на двадцать четыре часа?
— Попробую, — пообещал Овертон. — Но новые рабочие из Ферри прибудут сегодня или завтра, так что я, возможно, доберусь туда только тогда, когда вы будете готовы возвращаться.
— В любом случае приходите, если сможете. У меня здесь в лагере почти нет возможности поговорить с вами — может быть, удастся поговорить на реке. К тому времени вы, возможно, будете в более разумном настроении и сможете повлиять на неё, чтобы она приняла цивилизацию.
— «Цивилизация!» О, да, конечно… Вы, видимо, считаете, что всё это находится к востоку от Аппалачских гор, — с пренебрежением заметил Овертон. — Я ожидаю этого от человека вроде Хейдона, но не от вас.
Селдон лишь рассмеялся.
— Казалось бы, вы родились и выросли здесь, на Западе, — сказал он, — хотя на самом деле вы просто иммигрант. Но что это за шум?
Из кабины доносились крики — женские, испуганные крики.
Овертон и Селдон поспешили туда, как и несколько рабочих. Но их спешка уменьшилась, когда они увидели, что Тана стоит, опираясь на дверной проем, и смеется, а рядом с ней стоит индианка, тихо смеясь в знак веселья.
Но в кабине были ещё двое, которые совсем не были веселы — две кузины, сидевшие вместе на диване и издававшие пронзительные крики при каждом движении маленькой серой змейки на полу.

Он проник туда через щель и не знал, как выбраться из этого шумного убежища, которое нашел. Его страх был таким же сильным, как и у женщин: он казался крайне беспокойным, и каждое его движение вызывало новые крики.

— О, мистер Овертон! Умоляю вас, убейте этого ужасного рептилию! — стонала мисс Слокум. В тот момент она была такой же безразличной к правилам приличия, как и миссис Хаззард; на ней были видны белые чулки и черные гольфы.

— О, боже! Оно снова идет сюда. Ууу-ууу! — миссис Хаззард начала прыгать с ноги на ногу от ужаса. — О, Лавина, я никогда себе не прощу, что посоветовала тебе приехать в эти края Айдахо! О, Господи! Разве никто не может его убить?

— Не стоит бояться этого маленького существа, — сказал Овертон. — Это вовсе не змея, способная укусить; оно не опаснее мыши.

— Мыши! — закричали обе. — О, пожалуйста, унесите его отсюда.

В этот момент Аккоми вошел в другую комнату; услышав крики, он просто наклонился, поднял это маленькое существо и показал им, насколько оно безобидно.

Но вместо того, чтобы успокоить их, как он и хотел, они лишь прижались к стене, слишком напуганные, даже чтобы кричать; они смотрели на старого индейца, словно на существо из ада.

— Господи, помилуй наши души, — прошептала Лавина мрачным голосом, с бледными, почти неподвижными губами.

— Навсегда, аминь, — добавила Лорена Джейн, крепче обхватив свою одежду.

Только когда Овертон уговорил Аккоми выбросить это напуганное существо, они согласились отойти от стены. Даже тогда они делали это с страхом и дрожью, бросая ужасные взгляды на спокойного старого индейца, который курил свою трубку, даже не взглянув на них.

— Я больше никогда не буду спать в той комнате — даже если для этого придется умереть! — объявила миссис Хаззард. Мисс Слокум была согласна с ней.

— Но каюта так же безопасна, как и палатка, — убедительно сказала Тана, — и, на самом деле, это была не опасная змея.
— Ох! Умоляю вас, не говорите об этом, — дрожа, произнесла мисс Слокум. — Что касается меня, то после такого ужасного переживания я не собираюсь спать нигде. Но я пойду туда, куда пойдет Лорена Джейн, и сделаю всё возможное, чтобы утешить её и защитить, пока она отдыхает.
Аккоми сидел на пороге у Харриса и курил, пока они спорили о существующих опасностях, и успокоились лишь тогда, когда Овертон предоставил им палатку. Они повесили в ней гамаки на специально установленных столбах, так как не чувствовали себя в безопасности на кроватях, стоящих на земле.
— Но, честно говоря, у меня мучительная совесть из-за того, что я оставляю вас здесь одних, Тана, — сказала миссис Хаззард, а Овертон тоже посмотрел на неё, словно беспокоясь о её комфорте.
— Ну, вашей совести лучше бы отдохнуть, если это единственное, что её беспокоит, — ответила она. — Мне совершенно всё равно, останусь ли я одна — мне даже нравится; хотя, если мне кто-то понадобится, я попрошу Флэп-Джекс остаться.
Так Овертон оставил их наедине с их делами и ничего не сказал Тане; но когда Селдон и Хейдон собрались уходить, он обратился к первому:
— Возможно, я всё-таки не смогу добраться туда, ведь мне может понадобиться быть здесь ночью, так что не ждите меня.
— Хорошо, Овертон; но мы бы хотели, чтобы вы были с нами.
Когда остальные покинули каюту, Аккоми остался, и девушка с беспокойством наблюдала за ним, но не говорила ничего. Она разговаривала с Харрисом, рассказывая ему о странных поступках двух напуганных женщин, но все время, пытаясь развлечь беспомощного мужчину, она делала это с явными усилиями, потому что лицо старого индейца у двери постоянно привлекало её внимание. Когда она наконец вошла в свою комнату, он появился у входа и, внимательно осмотревшись, чтобы убедиться, что рядом никого нет, вошёл и сказал:
— Тана, с тех пор, как мы разговаривали, прошло уже два солнца. Пойдёте ли вы сегодня со мной на лодке немного покататься?
— Нет, — сердито ответила она. — Возвращайтесь домой в свой шатёр, Аккоми, и скажите тому человеку, что мне жаль, что он не мёртв. Я больше никогда его не увижу. Я ухожу отсюда…

— Это место… совсем скоро — возможно, ещё на этой неделе. Что с ним станет, меня не волнует, и пройдёт долгое время, прежде чем я вернусь.
Он пробормотал несколько слов сожаления, а она посмотрела на него более ласково.
— Да, я знаю, Аккоми, ты мой хороший друг. Ты считаешь, что то, что ты делаешь сейчас, — правильно. Возможно, так и есть; возможно, я ошибаюсь. Но в этом вопросе я не изменюсь — никогда!
— А если он придёт сюда…
— Он не посмеет. Здесь есть люди, которых ему лучше бояться. Дай ему имена Селдона и Хейдона.
— Он знает их; но больше всего он боится новых шахтёров — они приходят со всех сторон. Ему нужны деньги.
— Пусть зарабатывает их, как порядочный человек, — резко сказала она. — Больше не говори об этом. Я не буду выходить из лагеря одна и не собираюсь слушать больше никаких разговоров на эту тему. Помни об этом!

В другой хижине Харрис внимательно слушал каждое произнесённое слово. Его глаза горели от желания узнать окончательное решение Таны. Но когда Аккоми прошёл мимо его двери и взглянул внутрь своими острыми, быстрыми глазами, он снова погрузился в своё обычное апатичное состояние. Казалось, он вообще не слышал их слов, и старый индеец задумчиво прошёл мимо палаток и вышел в лес.
Листер бросил ему какое-то небрежное приветствие, но тот едва поднял голову и не ответил ничего. Очевидно, его мысли были заняты чем-то другим, а не лагерной жизнью.

Когда он вернулся, уже стемнело, и он всё ещё был погружён в свои мысли, поэтому ни с кем не разговаривал. Овертон, который разговаривал с Харрисом, заметил, как тот курит у двери, выходя наружу.
— Тебе лучше перенести свой лагерь сюда, — иронично сказал он.
— Ну, на ночь тебе придётся расстелить свою кровать в этой комнате, если Харрис не будет возражать. Я собираюсь так и сделать, ведь я уступил своё место дамам, которые боятся змей.
Аккоми кивнул, после чего Овертон снова подошёл ближе к двери.

— Джим, я, возможно, не вернусь около часа. Я собираюсь ненадолго на воду или в горы. Не будь без сна ради меня, я пошлю кого-нибудь присмотреть за тобой.
Харрис кивнул, а Тана в своей комнате услышала, как шаги Овертона удаляются в ночи. Он отправлялся либо на воду, либо в горы — туда, куда она любила ходить, но не осмеливалась.
Ей захотелось позвать его, чтобы он подождал и взял её с собой, и она действительно встала и подошла к двери, но не вышла дальше.
Вдоль маленького ручья мерцали огни; с другого берега до неё доносились смех и мужские голоса. Её уголок лагеря в сравнении с этим казался очень тёмным и мрачным. Но она с вздохом вернулась обратно.
— Можешь идти, Флэп-Джекс, — сказала она индианке. — Я не против быть одна, но сначала устрой постель для Харриса.
Она заметила Аккоми у двери, но не стала с ним разговаривать. Она слышала, как шахтёр вошёл в другую хижину, помог Харрису лечь на кровать, а затем ушёл. Её немного удивило то, что старик-индеец всё ещё сидел там и курил, вместо того чтобы расстелить свою одеяло, как просил его Овертон.
Однако книга стихов, подаренная ей Листером, была настолько увлекательной, что она забыла о старике, пока движение у двери не заставило её обернуться. Она увидела, что в её хижине находится тот самый молчаливый курильщик.
Но это был не Аккоми, хотя с его плеч свисала его накидка.
Это был мужчина, одетый как индеец, но говоривший как белый человек; он хмуро посмотрел на её бледное, испуганное лицо.
— Ну вот, милая леди, я наконец нашёл вас, хотя вы, видимо, стали слишком важной, чтобы прийти, когда я вас звал, — произнёс он рычащим тоном. — Но я очень скоро изменю вам настроение.
— Не забывайте, что я тоже могу изменить ваше, — ответила она. — Одно моё слово, и вы узнаете, что в этом лагере нет ни одного человека, который бы не помог отправить вас туда, куда вам и следует — в тюрьму или на виселицу.
— О, нет, — с саркастической усмешкой произнёс он. — Я совсем не боюсь этого — совсем немного. Вы не можете себе этого позволить. Ваши эти высокопоставленные друзья...

“Возможно, их энтузиазм немного уменьшится, если они услышат вашу старую запись”. 253

“А кто её для меня сделал?” — спросила она. “Вы! Вы проклятие для всех, кто с вами связан. В той другой комнате есть человек, который сегодня мог бы быть сильным и здоровым, если бы не вы. А ещё есть та девушка, похороненная там, рядом с скалами у озера Арроу. Подумайте о моей матери, которую затащили на смерть в трущобы Фриско! А я…”
“А у вас есть золотая шахта или хотя бы её цена, — закончил он. — Много денег и много друзей. Вот таковы факты вашей ситуации: друзья, от миллионеров до того самого копателя, с которым я видел вас прошлой ночью”.
“Не смейте говорить ни слова против него!” — угрожающе воскликнула она.
“О, так ведь устроен этот мир, не так ли?” — спросил он, бросив на неё отвратительный взгляд.
“И поэтому вы и играли в „Встретимся при лунном свете“, в ту ночь, когда я видела вас вместе у источника. Ну, думаю, ваши деньги могут помочь вам найти кого-то другого, кроме женатого мужчины”.
“Женатого мужчину?” — ахнула она. “Дэн!”
“Да, Дэн”, — нагло ответил он. “Но вам не стоит обморачиваться из-за этого. У меня есть другие планы на вас — мне нужны деньги”.
“Вы выдумываете эту ложь о нём, потому что думаете, что это меня беспокоит”, — сказала она, внимательно глядя на его нарисованное лицо и не обращая внимания на его требование.
“Вы же знаете, что это неправда”.
“Что касается брака? Я клянусь…”
“Я бы не поверил ни одной вашей клятве”.
“О, не поверите? Ну что, если я докажу вам прямо здесь, в лагере, что знаю его жену?”
“Его жену?” Она села на край дивана; казалось, вся хижина кружится вокруг неё. 254
“Ну… девушку, за которую он женился. Можете называть её как хотите. До того, как он её выбрал, её уже называли многими именами. Хм! Теперь, когда он разбогател, кто-то должен сообщить ей об этом. Она бы сумела заработать кучу денег”.

«Это неправда! Это неправда!» — бормотала она про себя, словно словами могла избавиться от возможности того, что он говорит.
Казалось, ему нравилось ощущение, которое он создавал.
«Это правда, — ответил он, — каждое слово. Он молчал об этом, не так ли? Ну вот, вы мне не верите, да? Пока я ждал у двери, вошел человек, чтобы положить вашего парализованного спутника в постель. Этим человеком был Джейк Эммонс — он раньше бывал в Спокане. Он знал Лотти Снайдер ещё до Овертона, а после того, как Овертон женился на ней, наверное, тоже знал. Можете спросить у него всё, что хотите знать. Он может рассказать вам — если захочет».
Она не ответила. Пока он говорил, она боялась, что это правда; и желала, чтобы он ушел, чтобы она могла подумать в одиночестве. Кровь кипела у неё в щеках, когда она вспоминала ту ночь у Двойных источников. Какое унижение, если это окажется правдой!
«Но, слушайте, „Тана“. Я пришел сюда не для того, чтобы говорить о вашем добродетельном рейнджере. Мне нужны деньги — достаточно, чтобы уехать из этих мест. В конце концов, справедливо будет, если вы разделите их со мной, ведь если бы не тот подлец из соседней комнаты, половина этих денег уже год назад принадлежала бы мне».
«Эти деньги понадобятся там, где они сейчас находятся, — ответила она. — Он поступил правильно, не доверяя вам. И если бы он мог ходить, вам бы не разрешили находиться рядом с ним и нескольких минут».
«О, да; я знаю, что он следил за мной, — равнодушно ответил он, — но избежать его было совсем несложно. Полагаю, вы дали ему понять, что одобряете его чувства ко мне».
«Да, я бы зарядила пистолет для него, чтобы он использовал его против вас, если бы смог его держать, — ответила она, и, казалось, ему показались её слова забавными».
«У вас совсем мало уважения к своему долгу передо мной, — заметил он. — Долг? Я не обязана вам ничем, ведь я никогда не получала от вас ничего хорошего. Мне почти семнадцать, и за все годы, что я вас помню, не могу вспомнить ни одного вашего доброго поступка по отношению ко мне».
«Почти семнадцать…» — он улыбнулся ей тем способом, который она ненавидела. «Разве ваш новый дядя, Хэйдон, не сказал вам точнее? Вам почти восемнадцать лет».

„Старая.“
„Восемнадцать!“ — с удивлением воскликнула она. „Я?“
„Ты… хотя ты и не похожа на свой возраст. Ты всегда была маленькой для своих лет, поэтому я просто солгала тебе, чтобы лучше контролировать тебя. Но это уже в прошлом; меня не волнует, что ты будешь делать в будущем. Всё, чего я от тебя хочу, — это денег, чтобы добраться до Южной Америки; так что устрой это для меня.“
„Я должна отказаться и позвать кого-нибудь, чтобы они арестовали тебя.“
„Но ты этого не сделаешь,“ — ответил он. „У тебя нет на это средств.“
Он наблюдал за ней с некоторой неуверенностью, пока она молча сидела, размышляя.
„Нет, у меня нет на это средств,“ — сказала она наконец. „Было бы неправильно помогать тебе, это всё равно что выпустить ядовитую змею среди людей — ведь ты и есть такая змея. Но у меня не хватает сил отпустить этих друзей и начать всё сначала; поэтому я помогу тебе сбежать ещё раз.“
Он вздохнул с облегчением и собрал свою одеяло.
„Вот так нужно говорить. У тебя есть здравый рассудок…“
„Хватит,“ — резко сказала она. „Я не хочу слышать похвалы от труса, вора или убийцы. Ты — все трое сразу. У меня здесь нет денег. Тебе придётся вернуться завтра вечером.“
„Это обман, да?“
„Это не обман. Просто у меня их нет. Возможно, я не смогу дать их в деньгах, но к закату завтрашнего дня у меня будет золото. Я положу его сюда, под подушку, и смогу удержать остальных подальше. Ты можешь прийти, как сегодня вечером, и забрать его; но я ни возьму его, ни отправлю тебе. Тебе придётся рисковать своей свободой и жизнью, чтобы его получить. Но пока я не могу решиться либо отказать тебе, либо убить тебя сама, я надеюсь, что кто-то другой это сделает.“
„Можешь надеяться сколько хочешь,“ — равнодушно ответил он. „Главное, чтобы ты достала для меня это золото. И оно будет здесь?“
„Оно будет здесь.“
„Я верю тебе только потому, что знаю: у тебя нет возможности предать меня,“ — сказал он, обмотавшись одеялом, и опустился на пол.

Высота Аккоми. «Значит, это хорошая сделка, дорогая моя. Спокойной ночи».
«Я не желаю вам спокойной ночи», — ответила она. «Надеюсь, я больше никогда не увижу вас живым».
И она действительно больше никогда его не видела.

ГЛАВА XX.
Свадебное обручение Таны

— И она хочет тысячу долларов наличными или золото — тысячу долларов прямо сейчас?
— Бесполезно спрашивать меня зачем, Дэн, я не знаю, — признался Листер. — Не понимаю, почему она сама тебе не говорит; но ты же знаешь, что с тех пор, как у неё была лихорадка, она стала немного странной — детской, капризной и всё в таком роде. Возможно, поскольку она ещё не получила никаких денег от твоего клада, она хочет их просто для игр, чтобы убедиться, что они настоящие.
— На игрушку хватит и меньше тысячи долларов, — заметил Овертон. — Конечно, у неё есть право получать то, что она хочет; но эта сумма ей здесь, в лагере, бесполезна — здесь ведь нет ничего, на что можно было бы её потратить.
— Может, она хочет подарить что-нибудь своим индейским друзьям перед отъездом, — предположил Макс, — например, старому Аккоми и Флэп-Джексу. Я тоже удивляюсь, как она вообще может терпеть их, хотя, конечно, эта индианка необходима.
— О, ну, её ведь не воспитывали в мире мисс Слокум — и не в вашем мире тоже, — ответил Овертон. — Вы должны это учитывать.
— Учитывать — я? — с любопытством посмотрел на него Листер. — Вы пытаетесь оправдать её передо мной? Да вы ведь уже должны знать, почему я постоянно нахожусь здесь, в лагере, и нет никакой нужды оправдываться передо мной из-за неё. Я думал, вы знаете.
— Вы имеете в виду, что вы… как она?
— Хуже, — сказал Макс со своей весёлой, уверенной улыбкой. — Я пытаюсь заставить её сказать, что она меня любит.
— А она?

— Ну, она не соглашается встретиться со мной даже примерно на полпути, как бы я этого ни хотел, — признался он. — Она много говорит о том, что её плохо воспитали и что она не подходит к нашему образу жизни дома и всё в таком духе. Но, похоже, она всё-таки проявляла ко мне симпатию, когда была больна и не настороже. Разве вы не считаете? Это всё, на чём я могу основываться; но это подбадривает меня помнить об этом.

Овертон молчал, и Листер продолжал размышлять о своих шансах, когда заметил молчание своего спутника.

— Почему вы молчите, Дэн? Я надеялся, что вы поможете мне, а не будете равнодушны.

— Помочь вам! — Листер был удивлён резким нахмурением бровей и странным тоном, в котором были произнесены эти слова. Старший мужчина не мог не заметить его удивлённого вида, ведь он взял себя в руки и, как прежде, положил руку на плечо Листера.

— У меня мало шансов помочь вам, раз она использует вас в качестве посредника, когда ей нужна какая-то услуга, вместо того чтобы сама поговорить со мной. Вот так обстоят дела, Макс.

— Я знаю, — согласился Листер. — И, честно говоря, Дэн, единственное, что действительно меня беспокоит, — это её странное отношение к вам в последнее время. Я не думаю, что она хочет показаться неблагодарной, но…

— Не беспокойтесь об этом. В последнее время у неё всё изменилось, и у неё есть свои собственные проблемы. Не сомневайтесь в ней из-за меня. Просто запомните это. А если она скажет «да» вам, Макс, будьте уверены: я бы предпочёл, чтобы она пошла к вам, а не к кому-либо другому из моих знакомых.

— Хорошо, — с улыбкой сказал Листер. — Но если бы у вас тоже были пара любовных интрижек, возможно, вы проявили бы больше энтузиазма по поводу моей ситуации.

Затем он ушёл, чтобы доложить Тане о финансовой встрече, и по дороге смеялся над нетерпеливым взглядом, брошенным на него Овертоном.

Он застал Тану у шатра кузенов, которые использовали все аргументы, чтобы уговорить её переехать к ним. Все они были шокированы, узнав, что она отослала служанку спать и осталась одна в хижине.

— Не совсем одна, — поправила она, — ведь Харрис был прямо по другую сторону двери.
— Какая же от него защита…
— Ну, тогда с ним был Дэн Овертон. А как он может служить защитой?
— Без сомнения, весьма компетентен, — согласилась мисс Лавина с довольно возмущённым видом. — Но, дорогая, а что насчёт приличий?
— Вы думаете, Флэп-Джексы помогут кому-то соблюдать приличия? — парировала Тана. — Но мы не будем долго спорить об этом, ведь я хочу покинуть лагерь и вернуться на паром.
— А потом, Тана?
— А потом… я не знаю, миссис Хаззард, может быть, в школу — хотя мне кажется, что я уже слишком стара для этого; я старше вас обеих, уверена. Настолько стара, что меня совсем не волнуют все те вещи, которые я хотела меньше года назад. Теперь они в моей досягаемости, но я просто хочу отдохнуть…
Она не закончила фразу.
Миссис Хаззард, заметив усталый взгляд в её глазах и тоску в голосе, протянула руку и ласково погладила её по голове.
— Прежде всего тебе нужно стать сильной и здоровой, как раньше — это то, что тебе нужно в первую очередь, а остальное придёт само со временем. Ты захочешь посетить театры, кино, послушать прекрасную музыку, о которой раньше говорила. И ты будешь путешествовать, видеть все те прекрасные места, о которых мечтала. Возможно, тогда ты снова станешь амбициозной, как раньше, и захочешь создавать скульптуры из глины. Ведь теперь у тебя будет хорошее обучение, и через некоторое время тебе покажется, что дней слишком мало для всех тех вещей, которые ты хочешь сделать. Так и будет, когда ты снова станешь сильной.
Тана попыталась улыбнуться при мысли об этой радостной картине, но улыбка была не весёлой. Её внимание было приковано к Листеру и Овертону, которых она видела из двери палатки.
Каким высоким и сильным казался Дэн! Стоит ли верить той истории о нём, которую она услышала прошлой ночью? Одна только мысль об этом заставляла её щеки покраснеть от стыда при воспоминании о том, как она стояла, когда он обнимал её за плечи. И он жалел её…

Ночь. «Бедная маленькая девочка!» — сказал он. Была ли его жалость вызвана тем, что он понимал, как много она для него значит, в то время как сам он думал только о ком-то другом? Одна за другой эти мысли приходили к ней в бессонную ночь, и когда наступил день, она не могла встретиться с ним и поговорить с ним даже о самой простой вещи. А о деньгах, которые ей были нужны, она вообще не могла у него спросить. Она хотела бы иметь смелость подойти к нему и рассказать ему то, что слышала; но в последнее время у неё не хватало смелости. Страх того, что он может отнестись к ней равнодушно и сказать: «Да, это правда — и что из этого?» — был настолько велик, что, когда вставало солнце, она шла вдоль берега и чувствовала такую отчаяние, что даже рассматривала возможность уснуть под волнами как искушение. Ведь если это было правдой…

Две старшие женщины наблюдали за ней и решили, что она ещё не достаточно сильна, чтобы думать о дальних путешествиях. Её руки иногда дрожали, и от слабости в глазах появлялись слезы; казалось, она едва слышала, когда они с ней разговаривали.

Она больше не ходила по лесу, как раньше, хотя иногда останавливалась и смотрела вверх на тёмные холмы с полным желанием в глазах. А когда ночной бриз спускался с высот и приносил к ней сладкие ароматы леса, она закрывала глаза и глубоко вдыхала, испытывая полное удовлетворение. Сильная любовь к диким местам была для неё чем-то вроде второй природы; однако, когда Макс просил её пойти с ним за цветами или мхом, её ответом всегда было «нет».

Но иногда она ходила к лодке, хотя уже не имела сил использовать весло. Это было хорошее место для размышлений, если бы только она могла удержать других от того, чтобы тоже туда идти. Поэтому она ускользала от Макса и женщин и спускалась вниз. Крепкий, красивый парень чинил одну из каноэ; когда она приблизилась, он поднял голову, кивнул ей и, очевидно, обрадовался, когда она обратилась к нему.

«Да, это старая, хлипкая лодка», — согласился он, — «но я сказал Овертону, что, думаю, её можно починить, чтобы использовать для перевозки грузов в следующей поездке; поэтому он поручил мне это дело».

«Вы новенький в лагере, не так ли?» — спросила она, совсем не заботясь о том, новенький он или нет. Она всегда была дружелюбна к рабочим, и этот парень улыбнулся и поклонился.

— Полагаю, мы все такие, — сказал он. — Но я приехал в тот день, когда прибыли Хейдон и Селдон. Я жил с Селдоном в глубинке, и, честно говоря, был немного ошеломлен, когда узнал, что руководство взял на себя Овертон и разбогател. Но никто не заслуживает удачи больше его.
— Нет, — согласилась она. — Значит, вы знали его раньше?
— Да, конечно — в Спокане. Только теперь он кажется совсем другим человеком. Мы думали, что после ухода оттуда он просто погибнет, ведь он начал сильно пить. Но, видимо, он сам решил, что это того не стоит; вот он и сейчас — трезвый, считает свои доллары тысячами, и я рад этому.
— Пить! Насколько мы знаем, он никогда не пьет в избытке, — ответила она. — Кажется, ему это не по душе.
— Да, раньше тоже не по душе, — согласился этот болтливый незнакомец, — но женщина может заставить даже таких мужчин, как он, пить; именно так и было. Однако никто не думал о Овертоне хуже — не думайте так. Худшее, что могли сказать, — это что он слишком прямолинеен — вот и всё.
Слишком прямолинеен! Она отошла от него на некоторое расстояние, её разум был полон его слов. Он начал пить и вести распущенный образ жизни из-за какой-то женщины. Неужели это та самая женщина, имя которой она слышала прошлой ночью? Ключ к загадке, которая её беспокоила, лежал прямо у её ног, но она боялась его взять. Никакие уроки, которые она когда-либо получала, не учили её считать безprинципным воровать через другого доверие, которое он сам не захотел ей дать.
Но какой-то инстинкт справедливости помешал ей задавать дальнейшие вопросы.
Она знала тип человека, который собирал каноэ — легкомысленного, самоуверенного типа, который ещё не научился держать язык за зубами, но он не казался ей умышленным лжецом. Вдруг она поняла, кто он может быть, и обернулась. В любом случае не повредит спросить.
— Вы тот человек, которого Овертон послал уложить Харриса спать прошлой ночью, не так ли? — спросила она.
Он весело кивнул.
— А ваше имя Джейк Эммонс, из окрестностей Спокана?

— Вот она, — согласился он. — Именно там я встретил Лотти Снайдер, жену Овертона, знаете. Я там работал управляющим небольшого театра, а она…
— Я не спрашиваю вас о делах мистера Овертона, — сказала она и, бледная и ошеломленная, села на перевернутую каноэ. — И ему, возможно, не понравится, если он узнает, что вы так свободно об этом говорите. Не делайте этого больше.
— Хорошо, — согласился он. — Я не буду. Похоже, никто здесь не знает о той беде, которая с ним там случилась; но, боже! У него были веские причины. Она из тех женщин, которые выглядят как маленькие беспомощные дети; и это покорило Овертона. Он был молод, знаете. Но я больше не буду шептать её имя в лагере — это слишком тяжело для старика. Но раз вы партнёры, я подумал, что вы, должно быть, знаете.
— Да, — слабо ответила она. — Но не говорите, пожалуйста…
— Эй! Вы больны, да? — спросил он, когда её голос превратился в шепот. — Эй! Смотрите, мисс Риверс! Боже мой! Она потеряла сознание!
Когда она снова открыла глаза, над ней была грубая крыша её хижины вместо голубого неба. Женщины использовали для неё лекарство из лагеря — виски — в таких больших количествах, что её руки, лицо и волосы пропитались им, а количество, которое ей пришлось проглотить, чуть не задушило её.
Первым лицом, которое она увидела, было лицо Макса — Макса, обеспокоенного и встревоженного, даже немного побледневшего при виде её мёртвенного лица.
Она обратилась к нему, как к убежищу от бури эмоций, под которой она была сокрушена.
Теперь всё было решено — навсегда. Она услышала самое худшее и поняла, что должна уйти — уйти оттуда, где ей придётся видеть того мужчину и чувствовать унижение, если она когда-либо встретится с его взглядом. Мужчина, у которого где-то есть жена — мужчина, в чьи объятия она пробралась!
— Вам больно? — спросила мисс Лавина, когда Тана застонала и крепко закрыла глаза, словно пытаясь загнать воспоминания прочь.
— Нет… со мной всё в порядке. У меня не было шляпы, и, наверное, солнце на голове вызвало у меня тошноту, — ответила она и приподнялась на локте. — Но я не…

«Я больше не буду малышом, которого нужно постоянно присматривать и носить с собой. Я собираюсь встать». Прямо у её двери стоял Овертон; когда он снова услышал её голос, полный принужденной самостоятельности, он ушел, довольный тем, что она снова стала самой собой. «Я собираюсь встать, — продолжала она. — Я уйду отсюда завтра или послезавтра — у меня есть дела. Помоги мне, Макс». «Лучше всего будет, если ты полежишь спокойно час-два, — посоветовала миссис Хаззард, — но девушка покачала головой. „Нет, я собираюсь встать“, — сказала она решительно; когда Листер предложил свою руку, чтобы помочь ей, она взяла её и, встав прямо, оглядела диван. „Это в последний раз, когда я буду бросаться на тебя из-за какой-то глупости, — сказала она шутливо. — Кто принес меня сюда — ты?“ „Я? Ни в коем случае“, — признался Листер. „Дэн добрался до тебя раньше, чем кто-либо другой понял, что ты больна. Он принес тебя сюда“. „Он? Ах!“ — она слегка вздрогнула. — „Я хочу поговорить с Харрисом. Макс, пойдем со мной“. Он пошел с ней, потому что видел, что она взволнована и нервничает. Её рука дрожала, когда касалась его руки, но губы были так твердо сжаты, что он понял: лучше угодить ей, чем беспокоить её, пытаясь уговорить отдохнуть. Но как только они оказались рядом с Харрисом, она долго сидела в молчании, глядя через дверной проем на рабочую площадку, уже полную людей. Только когда двое кузенов ушли в свое укрытие, она заговорила, обращаясь к Харрису. „Джо, я больна, — призналась она. — Не от лихорадки, а от боли в сердце и голове. Ты знаешь, как и, возможно, почему“. Он кивнул и вопросительно посмотрел на Листера. „Я пришла сюда, чтобы сказать тебе кое-что. Макс, ты не будешь против. Он не может говорить, но, думаю, знает меня лучше, чем ты; ведь я пришла к нему“.

«Раньше, когда у меня были трудности, я хотела рассказать ему то, что вы сказали мне в лодке».
Макс уставился на неё, но молча согласился, увидев, что она говорит всерьёз. Он даже протянул руку, чтобы взять её руку, но она отдёрнула её.
«Подождите, пока я ему скажу», — сказала она и повернулась к беспомощному мужчине в кресле.
«Он попросил меня выйти за него замуж — когда-нибудь. Будет ли правильно с моей стороны согласиться?»
«Тана!» — воскликнул Листер; но она мольбой подняла руку.
«У меня нет никого другого в этом мире, к кому я могла бы обратиться за советом», — сказала она.
«Он знает меня лучше, чем вы, Макс. А я… Ох! Я не думаю, что смогу всегда быть довольной вашим образом жизни. Я родилась иной — совсем иной. Но сегодня кажется, что у меня недостаточно сил обойтись без кого-то, кто бы меня любил. Я действительно хочу сказать „да“, но боюсь, что это происходит лишь потому, что у меня больно на душе и я одинока».
Это было заявление, способное охладить страсть большинства влюблённых, но Листер протянул к ней руку и засмеялся.
«О, дорогая девушка, — сказал он ласково. — Разве ваша совесть требует, чтобы вы признавались в такой манере? Послушайте. Вы слабы и нервозны; вам нужен кто-то, кто будет за вами присматривать. Разве не так, Харрис? Ну что ж, проверьте меня. Я посвящу шесть месяцев вашим интересам, и если к концу этого времени вы поймёте, что вас беспокоили лишь болезнь и одиночество, а не нелюбовь ко мне, тогда я даю вам слово, что никогда не буду пытаться заставить вас сдерживать обещание. К тому времени вы поправитесь и станете сильнее, и я поддержу решение, которое вы тогда примете. Скажете „да“ сейчас?»
Она посмотрела на Харриса, который кивнул. Затем она повернулась и протянула руку Максу.
«Да», — сказала она. — «Но если вы пожалеете…»
«Больше ни слова, — приказал он. — „Да“ — вот всё, что я хочу сейчас услышать. Когда пожалею, я дам вам знать».
И так началось их помолвление.

267

ГЛАВА XXI.
ЛАВИНА И КАПИТАН.

С течением дня Тана становилась всё более нервной и беспокойной. С наступлением темноты должен был прийти тот человек за золотом, которое она обещала ему. Листер принес ей его — часть в деньгах, часть в виде чистого золота. Когда он положил его на диван, она странно посмотрела на него.

— Как же вы мне доверяете, если даже не спрашиваете, что я собираюсь делать со всем этим! — сказала она. — А ведь это может вас удивить.

— Да, действительно, — согласился он. — Но когда будете готовы, расскажете мне.

— Нет, я не расскажу, — ответила она. — Но это, думаю, последнее, что я скрою от вас, Макс. Это долг, возникший ещё до того, как я познакомилась с вами. Что сказал Овертон?

— Немногое. Возможно, он уедет на верхние работы сегодня вечером или завтра утром.

— Вы… вы сказали ему…

— Что вы будете принадлежать мне? Нет, не сказал. Вы забыли дать мне разрешения.

От его слов её лицо залилось румянцем.

— Вы, наверное, считаете меня странной девушкой, Макс, — сказала она. — А вы так добры и терпеливы со мной, несмотря на мои странности. Но, не беда; надеюсь, это не будет продолжаться вечно.

— Что именно: мои добродетели или ваши странности? — спросил он.

Она лишь улыбнулась и спрятала золото под подушку.

— Уходите на некоторое время. Я хочу отдохнуть.

— Ну, отдыхайте, если хотите; но не думайте об этом. Вы постоянно беспокоитесь из-за каких-то мелких личных проблем, пока они не кажутся вам настолько серьезными, что могут перевесить всё остальное. Но этого не произойдет. И я тоже не собираюсь уговаривать вас пойти в дом Хейдона, раз уж вы были добры ко мне; разве что вы влюбитесь в Маргарет и захотите быть с ней — а это вполне возможно. Но дядя Селдон и мои тети будут рады видеть вас, и вы сможете жить там так спокойно, как захотите.

— Значит, я, скорее всего, влюблюсь в Маргарет, да? — спросила она. — Почему? Все ведь так делают? А вы, Макс? Ну, не краснейте так, иначе я точно в этом уверюсь. Я никогда раньше не видела, чтобы вы так красиво краснели. Это делает вас почти красивым. А теперь идите; я хочу побыть одна.

— Разве я не могу послать кого-нибудь из дам наверх?

— Ни одного человека! Идите, Макс. Я устала.

Он послушно ушел, и они с двоюродными сестрами долго говорили о девушке и о опасности оставлять ее одну еще на одну ночь. Ее внезапная болезнь показала им, что она еще слишком слаба, чтобы самостоятельно справляться со всем.

— Я постараюсь уговорить ее уехать завтра или послезавтра, — сказал Листер.

— Где Дэн? Я хотела бы поговорить с ним об этом, но он, по-видимому, исчез.

— Я не знаю, что и думать о Дэне Овертоне, — призналась миссис Хаззард. — Его почти не бывает рядом, он уже не такой беседчивый и общительный, как раньше. Когда мы его видим, он почти всегда занят; а когда не занят, уходит в лес.

— Возможно, он все еще ищет новые золотые копи, — предположила мисс Лавина.

— Мне кажется, он действительно очень погружен в свои мысли и имеет довольно уединительный характер.

— Раньше такого не было, — возразила ее двоюродная сестра. — И если находка золота меняет человеческий характер или вызывает у него безумие, то я надеюсь, что Господь в будущем будет хранить остальных от подобного.

— Лорена Джейн, — с упреком сказала мисс Лавина, — крайне важно избавляться от таких резких выражений. Они совсем не приличны.

— Нет, думаю, что нет, Лавина; и чем больше я пытаюсь, тем больше боюсь, что никогда этого не смогу. Ради всего святого, если бы люди учили своих детей хорошим манерам с самого детства, сколько бы страданий можно было избежать со временем!
Листер оставил их в разгар искренних просьб о лучшем обучении, так как заметил, что к лагерю приближается новая лодка. Подойдя поближе, он увидел, что среди других грузов на ней находится правитель Синна-Ферри — капитан Лик.
— Какая же это проклятая пустыня! — воскликнул он и огляделся с высокомерием, давая понять, что отдал бы Творцу земель Кутенай ценные подарки, будь он спрошен. — Ну, дорогой юноша, не понимаю, как тебе удалось выжить здесь три недели.
— У нас была миссис Хаззард, — объяснил Макс с блеском в глазах, — и она — панацея от многих бед. Благодаря ей эта пустыня стала гораздо более терпимой.
— Да, да; прекрасная женщина, — согласился другой с подозрительным взглядом. — А Тана? Как она — бедная девушка! Мне было очень грустно услышать о её болезни; как только смогу оставить свои дела, я сразу же приеду сюда, чтобы лично узнать о её здоровье.
— О! — Макс с трудом сдерживал смех от изменения отношения капитана: теперь Тана была богатой женщиной, а не бедной сиротой. Бедная Тана! Неудивительно, что она с подозрением смотрела на поздних друзей.
— Да, ей лучше — гораздо лучше, — продолжил он, когда они спускались с лодки. — Думаю, вы знаете, что у миссис Хаззард есть двоюродная сестра, леди из Огайо, которая была с нами — точнее, приехала вместе с нами.
— Я слышал об этом. Хорошо для миссис Хаззард. Я не был в городе, когда вы останавливались у Ферри. Однако слышал, что приехала белая женщина. Кто она?
Они подошли к палатке, и миссис Хаззард, быстро схватив свое маленькое зеркальце, появилась у двери с очаровательной улыбкой и такой изысканной вежливостью, что у капитана чуть перехватило дыхание. Это было проявлением последних уроков Лавины.

— Что ж, я крайне — э-э! — очень рада, что вы позвонили. Желаю приятной поездки!
Но манера общения миссис Хаззард сильно отличалась от той, к которой он привык, и капитан мог только смотреть на неё. Прежде чем он смог ответить, она повернулась и поманила мисс Слокум, желая усилить произведённое впечатление и показать, с какой грацией может представить его своей двоюродной сестре.
Но на этот раз её новый стиль общения остался для него непонятным из-за присутствия мисс Лавины, которая смотрела на него долгим и неподвижным взглядом.

— А это ваш друг, капитан Лик из Северной армии, верно? — спросила она своим самым резким голосом, пытаясь смягчить его улыбкой, хотя в её глазах не было улыбки. — Не сомневаюсь, что в лагере вас тепло примут, капитан Лик.
Миссис Хаззард, безусловно, ожидала от Лавины гораздо более любезного приёма. Но миссис Хаззард была философкой: если Лавина решила вести себя холодно и равнодушно по отношению к культурному джентльмену, это создавало гораздо лучшие шансы для Лорены Джейн, и она не собиралась упускать этот шанс.

— Заходите, пожалуйста; вы, должно быть, совершенно устали, — дружелюбно сказала она. — Мистер Макс, вы сообщите Дэну, что он здесь, не так ли? То есть, когда он снова появится, хотя никто не знает, когда это будет.
— Да, я устал, — кротко согласился капитан, чувствуя себя неуютно под пристальным взглядом мисс Слокум. — Я принёс несколько писем, которые прибыли на пароме. Я не могу решиться доверять почту этим индейским перевозчикам, которых нанимает Дэн.
— Они действительно проблема, — согласилась миссис Хаззард. — Хотя они не так сильно влияют на наши нервы, как одна или две индианки из лагеря — ужасная женщина, которая помогает по дому, и уродливый старик, который только курит и выглядит ужасно. А Лавина к таким не привыкла и просто дрожит от страха перед ними.
— Да… ах… да, — пробормотал капитан.

— Лавина говорит, что в Огайо знала людей с таким именем, как у вас, — весело продолжила миссис Хаззард, желая помочь двум незнакомцам лучше познакомиться. — Сначала я думала, что, возможно, вы знаете друг друга; но она говорит, что они были демократами, — и бросила на него пристальный взгляд, словно пытаясь понять его политические взгляды.

— Нет, я никогда не знала никакого капитана Лик, — сказала мисс Слокум. — А те, кого я знала, не состояли в армии Союза. Их принципы, если у них вообще были какие-то принципы, были против этого, и в нашей семье не было ни одного республиканца.

— Тогда, конечно, это означает, что капитан Лик принадлежал к демократам, — решительно сказала миссис Хаззард. — Я мало что понимаю в политике, но поскольку все наши мужчины носили синюю форму и сражались в ней, я всегда радовалась, что родилась в штате республиканцев. Думаю, всех республиканцев, которые воевали против Союза, можно было бы пересчитать без особой математики.

— Я… думаю, я сам пойду поищу Дэна, — сказал капитан, вставая и немного неуверенно оглядывая мисс Слокум. — Я принес некоторые письма, которые ему могут понадобиться.

Он поклонился и надел свою красивую шляпу с лентами, прежде чем выйти. Но миссис Хаззард с некоторой тревогой смотрела ему вслед.

— Он болен, — решила она, когда он скрылся из виду. — Я никогда не видела, чтобы он ходил так медленно. И не суди о его манерах, Лавина, только по первому впечатлению — сегодня он не в себе.

— Мне показалось, что он даже не понимает, кто он такой, — заметила Лавина. Через некоторое время она подняла взгляд от вязаной вещицы. — Значит, Лорена Джейн, это тот мужчина, ради которого ты старалась стать лучше, чем ради кого-либо другого… Ну, скажи правду!

— Честно говоря, именно его хорошие манеры заставили меня понять, насколько плохи мои собственные, — призналась она. — Но что касается подготовки к встрече с ним…

— Понятно, — сурово сказала мисс Лавина. — Все в порядке; я просто хотела спросить.

Затем она снова погрузилась в глубокие размышления, и весь остаток дня иголки в ее руках нетерпеливо щелкали.

Капитан однажды подошел к палатке, но отступил при виде вязальщицы. Он поговорил с миссис Хаззард в каюте Харриса, но больше туда не заходил.

Она снова оказалась в своей палатке; бедная женщина начала задумываться, не оказывает ли воздух лесов Кутенай странного влияния на людей. Дэн изменился, Тана тоже изменилась, а капитан, казалось, стал совсем не тем человеком с самого момента своего прибытия. Даже Лавина стала более сухой и равнодушной, и Лорена Джейн задавалась вопросом, чем всё это закончится.

Посреди её замешательства Тана усугубила ситуацию, появившись перед ней в индейской одежде, которую ей подарил Овертон. С момента её болезни эта одежда висела без дела в её каюте, и обе женщины сшили для неё более подходящие наряды, подходящие для молодой девушки, которая теперь могла носить настоящие ленты, если захочет. Но вот она снова здесь, одетая как обычная индианка; хотя она была довольно бледной из-за этого наряда, она сказала, что хочет провести ещё несколько «индейских часов» перед отъездом в далёкий Восточный город, который для неё был как новый мир.

Она встретила капитана Лика с таким равнодушием, что это разочаровало его — он ведь приготовил красивые речи, которые хотел произнести.

Дэн вернулся и пристально посмотрел на неё, пока она резала палку; по её словам, она собиралась сделать из неё трость — посох для альпинизма.

— Где ты собираешься взбираться? — спросил он.

Она указала палкой на холм позади них — первую ступеньку горы.

— Прошло всего несколько часов с тех пор, как я забрал тебя оттуда, ты выглядела так, будто умерла, — нетерпеливо сказал он. — И ты же знаешь, что не в состоянии путешествовать.

— Ну, я ведь ещё не умерла, — ответила она, пожав плечами. — А поскольку я собираюсь покинуть этот лагерь примерно завтра, я подумала, что хотела бы сначала немного осмотреть лес.

— Ты собираешься уйти завтра?

— Думаю, да.

— Тана! И ты ничего мне об этом не сказала? Это было не очень дружелюбно с твоей стороны, малышка.

Она не ответила, а лишь опустила голову над своей работой.

После того как он некоторое время молча наблюдал за ней, он встал и надел шляпу.

— Вот мой нож, — сказал он. — Лучше воспользуйтесь им, если действительно решили торговаться из-за этого палка. Ваш собственный нож слишком тупой, чтобы им пользоваться. Можете оставить его здесь, в каюте, когда закончите им пользоваться.
Она приняла его без слов, но покраснела, когда он ушёл, и заметила, что Гаррис с грустью смотрит на неё.
— «Не очень дружелюбно», — сказала она, вспомнив слова Овертона. — Вы тоже так думаете, не так ли? Вы считаете меня уродливой, наглой и ужасной, я знаю! Вы смотрите на меня с осуждением; но если бы вы всё знали, возможно, не смотрели бы так — если бы знали, что у меня сердце просто разрывается. Я уйду туда, где не будет никого, с кем можно было бы поговорить, иначе сейчас же заплачу.
Два двоюродных брата и капитан находились в каюте Таны. Миссис Хаззард была полна решимости помочь мисс Слокум и капитану познакомиться. Увидев девушку, которая шла одна по равнине, она тут же последовала за ней, подумав, что двое, оставшиеся позади, возможно, станут более общительными, если оставить их наедине. И действительно, они заговорили; первым заговорил капитан.
— Значит, вы носите злобу в сердце, не так ли, Лавина?
— Ну, думаю, если я и должна вам что-то, то теперь у меня есть хороший шанс это вернуть, — мрачно ответила она.
Он уныло вертел свою шляпу и молчал.
— Вы офицер армии Союза? — насмешливо продолжила она. — Вы образец того, каким должен быть джентльмен; вы ведёте себя так, будто эти грубые шахтёры вам чем-то обязаны; вы ведёте себя так, будто правительство должно вам пенсию! Что бы случилось с вами, Альф Лик, если бы я рассказала всем в лагере правду о том, как вы ушли, обручившись со мной двадцать пять лет назад, и с тех пор больше никогда не позволяли мне видеть вас — как я носила чёрное в память о вас, думая, что вы погибли на войне, пока не узнала, что вы дезертировали. Могу сказать вам: я быстро сняла этот траур! Я думала, что вы сражаетесь не на той стороне; но если у вас была веская причина там находиться, вы должны были остаться и сражаться, пока у вас есть дыхание. А если бы я рассказала им здесь, что у вас нет никакого права носить этот синий костюм, похожий на униформу, и что вы не более «капитан» чем я… ну, думаю, у Лорены Джейн не было бы много слов для вас, хотя, возможно, у мистера Овертона были бы.

Он действительно побледнел, слушая её. Его страх перед тем, что кто-то может услышать её слова, был таким же великим, как и его собственное унижение.
„Но ты… ты ведь не расскажешь, правда, Лавина?“ — умоляюще спросил он. „Я же ничего плохого не сделал! Я—“
„Плохого! Альф Лик, у тебя никогда не хватило смелости ни причинить кому-либо вред, ни помочь ему. Но разве ты не считаешь, что причинил мне вред, когда лишил меня возможности доверять другому мужчине?“
„Я бы вернулся, но подумал, что ты уже замужем,“ — сказал он слабым, безнадежным голосом.
„Вероятно, так и есть, не так ли?“ — спросила она. И, как настоящая женщина, теперь, когда она заставила его покориться и почувствовать унижение, она стала немного менее строгой, словно была довольна. „У меня были другие дела, кроме поиска мужа.“
„Ты ведь не расскажешь, правда, Лавина? Когда-нибудь я расскажу тебе, как всё произошло. А потом уеду из этой страны.“
„Ты не уедешь,“ — возразила она. „Ты останешься здесь до тех пор, пока останусь я. Я не расскажу, если только ты не будешь пытаться убедить Лорену Джейн в том, насколько ты велик. Но при первом же упоминании о твоих „героических поступках“ или о той культурной общественности, к которой ты привык—“
„Ты никогда об этом не узнаешь,“ — с энтузиазмом сказал он. „Никогда. Я знал, что ты не создашь проблем, Лавина, ведь ты всегда была такой доброй и добросердечной девушкой.“
Он смущённо протянул ей руку, но она шлёпнула её, как лисица.
„Не пытайся льстить мне своими фальшивыми комплиментами,“ — резко сказала она. „Ха! Ты, которого Лорена считала образцом культурной общественности! Ведь, Бог знает, ты бы даже не смог прочитать адрес на собственном письме, если бы я тебя не научила!“
Он уныло подошёл к двери, постоял там мгновение, облизывая губы, и, видимо, сдерживал слова, которые не мог произнести.
„Вот так, Лавина,“ — сказал он наконец и вышел.
„Вот и всё,“ — проворчала она обиженно. „Это и есть Альф Лик, такой же, каким он всегда был. Дайте ему шанс — он готов пожертвовать кем угодно; но как только у него появляется возможность взять верх…“

он, и он кротче Моисея. Хотя и для того, чтобы сравниться с Моисеем, кротости не так уж много и требуется277. Затем, с нетерпением, она воскликнула: «Боже мой! Как бы я хотела, чтобы он не выглядел таким подавленным и хоть немного возразил».

ГЛАВА XXII.
Убийство.

В тот вечер, когда наступил сумерки, хрупкая фигурка в индейской одежде пробралась к низким кустам за хижиной, а оттуда — на возвышенности. Это была Тана, готовая вынести все трудности леса, лишь бы не оставаться там и снова встретиться с мужчиной, которого видела накануне вечером. Она отослала женщину прочь, устроила в палатке миссис Хаззард небольшую игру в карты, чтобы отвлечь внимание Листера и остальных; затем сбежала, чтобы ещё раз почувствовать себя свободной на горе, как это было тогда, когда они впервые разбили лагерь среди сочной травы у Двойных источников.

Через некоторое время должен был взойти луна. Она не могла идти далеко, но собиралась сидеть где-нибудь на возвышенности, пока луна не взойдет над далекими горами.

Одна лишь индейская одежда придавала ей ощущение того, что она снова стала самой собой; в красивой, обычной одежде, сшитой для неё миссис Хаззард, она чувствовала себя другой девушкой — девушкой, которую совсем не знала.

На юго-западе по небу простирались длинные полосы красного и желтого цвета; воздух был прозрачным, как это бывает, когда после темноты появляется новолуние. Она ощущала всю красоту этого зрелища и протягивала руки, словно пытаясь притянуть вершины гор к себе.

Но когда она сделала шаг вперед, перед ней появилась фигура — высокая, решительная фигура. Решительный голос произнес:
— Нет, Тана, ты уже достаточно ушла далеко.
— Дэн!
— Да, это Дэн, а не тот другой. Если он ждет тебя сегодня ночью, я позабочусь о том, чтобы он долго ждал.

— Ты… ты! — прошептала она и отступила от него. Когда первый шок прошел, она гордо выпрямилась.
— Почему ты думаешь, что кто-то ждет меня? Что ты вообще знаешь? Я устала от всего этого прятания и обмана. Если ты знаешь правду, скажи её и покончим с этим!
— Я не могу сказать больше того, что ты уже знаешь, — ответил он. — Просто прошлой ночью в твоей хижине был мужчина, которого ты знаешь и с которым ссорилась. Я не слышал вашего разговора; не думай, что я подслушивал. Шахтер, проходивший мимо хижины, услышал ваши голоса и сказал мне, что что-то не так. У меня нет права давать тебе советы или приказывать тебе, Тана, но есть одно, чего ты делать не должна: не беги в лес, чтобы встретиться с ним. И если я найду его в твоей хижине, обещаю тебе, что он не умрет от старости.
— Ты хочешь его убить?
— Как змею! — Его голос стал жестче и холоднее, чем она когда-либо слышала. — Я не задаю тебе вопросов, Тана. Я знаю, что это тот самый мужчина, которого ты видела в ту ночь у источника и не позволила мне последовать за тобой. Я знаю, что что-то не так, иначе он бы пришел к тебе как нормальный человек днем. Если бы остальные здесь узнали об этом, они бы сказали о тебе неприятные вещи. Именно поэтому это должно прекратиться.
— Прекратиться? Какое у тебя право…
— Ты ничего не скажешь, — резко ответил он. — Потому что ты не знаешь.
— Чего не знаю? — перебила она, но он лишь глубоко вздохнул и покачал головой.
— Тана, больше не встречайся с этим мужчиной, — умоляюще сказал он. — Поверь мне, позволь мне решать за тебя. Я не хочу быть с тобой жестоким. Не хочу, чтобы ты уходила с ненавистью ко мне. Но это должно прекратиться — ты должна мне пообещать.
— А если я откажусь?
— Тогда я сам найду этого мужчину, и он больше никогда не встретится с тобой.
Когда он это сказал, по её телу пробежала дрожь. Она поняла, что он имеет в виду. И, несмотря на свои резкие слова вчера вечером к своему гостю, мысль о том, что Дэн… была для неё ужасной. Она закрыла лицо руками и отвернулась.

— Не делай этого, малышка, — сказал он и положил руку ей на плечо. — Тана!
Она оттолкнула его руку, словно та ужалила её, и в её памяти всплыли воспоминания о Джейке Эммонсе из Спокана — о нём и его словах.
— Не трогай меня! — чуть не плача, сказала она. — Не говори со мной больше ни слова! Я уезжаю завтра и пообещала выйти замуж за Макса Листера.
Его рука опустилась вдоль тела, а лицо стало белым в тусклом свете звёзд.
— Ты пообещала? — наконец спросил он, с трудом дыша сквозь сжатые зубы. — Что ж... наверное, так и должно быть... Пойдём! Я отведу тебя к нему сейчас же. Он лучший, кто сможет тебя защитить. Пойдём!
Она отстранилась и посмотрела мимо него туда, где сквозь холмы можно было разглядеть самый край восходящей луны. В её памяти всплыла та другая ночь — ночь, когда они стояли рядом в лунном свете. Как же счастлива она была в тот короткий промежуток времени! А теперь... Ах! Она едва осмеливалась позволять ему говорить с ней ласково, боясь, что станет слишком слабой и снова захочет той слепой радости.
— Пойдём, Тана.
— Уходи. Я приду чуть позже, — ответила она, не поворачивая головы.
— Возможно, я больше никогда не буду просить тебя идти со мной, — сказал он тихим, сдержанным голосом, — но на этот раз я должен убедиться, что ты в безопасности в палатке, прежде чем уйти.
— Уходить? Куда? — спросила она, и её голос дрогнул сам собой. Она крепко сжала руки, и он увидел блеск кольца, которое он ей подарил. Она надела его вместе с индейской одеждой.
— Это не так уж и важно, правда? — ответил он. — Но где-нибудь далеко отсюда, чтобы больше не беспокоить тебя во время твоего пребывания здесь. Пойдём.
Она шла рядом с ним, не произнеся больше ни слова; слова казались такими бесполезными. Весь день она повторяла про себя слова о том, как он поступил несправедливо по отношению к ней, не рассказав ей о той другой женщине, слова упрёка, горькие и резкие; однако ничто из её рассуждений не мешало ей хотеть коснуться его руки, пока он шёл рядом с ней.

Но она этого не сделала. Даже когда они добрались до места у источников, она лишь посмотрела на него в знак прощания, но не произнесла ни слова.
— Прощай, — сказал он голосом, который не был похож на голос Дэна.
Она лишь склонила голову и ушла в сторону палатки, откуда доносился смех миссис Хаззард. 282
Она остановилась возле кабинки, а затем поспешила дальше, боясь войти туда, чтобы не встретить человека, которого пыталась избежать.
Овертон смотрел за ней, пока она не добралась до палатки. Луна только что вышла из-за горизонта и осветила всё вокруг своим мягким, туманным светом. Он натянул шляпу низко на глаза и, повернувшись, пошёл в противоположном направлении.
Прошло всего несколько минут, как Листер вспомнил, что обещал Дэну присмотреть за Харрисом, и встал, чтобы пойти в кабинку.
— Я тоже пойду, — сказала Тана, охваченная тревогой из-за возможной встречи с кем-то у порога, хотя у неё были все основания полагать, что её переодетый посетитель уже ушёл.
— Ну что ж, Тана, ты такая беспокойная, — сказала миссис Хаззард. — Ты только что пришла, а уже хочешь уйти снова. Что такого случилось, что тебе нужно быть одной сегодня вечером? Читать стихи? Я пойду с тобой.
— Нет, я не читала стихов, — ответила Тана. — Но вам не нужно идти со мной в кабинку.
— Ну ладно, я всё равно пойду. Ты не годишься спать одна. И если бы не эти ужасные змеи!..
— Мы пойдём посмотрим на Харриса, — сказала девушка, и они вошли в его кабинку, где он сидел в одиночестве при ярком свете.
Перед ним лежали газеты, принесённые капитаном; они были разложены на простом столике, сделанном одним из шахтёров.
Он выглядел бледным и уставшим, словно чтение газет стоило его слишком больших усилий.
Как бы она ни прислушивалась, девушка не слышала ни звука из своей собственной кабинки. Она стояла у двери, соединяющей две комнаты, но не было слышно ни малейшего шума. 283

Он подошёл к ней. Она вздохнула с облегчением, поняв, что он пришёл и ушёл. Она больше никогда его не увидит.
— Может, зажечь вам лампу? — спросил Листер; даже не дожидаясь ответа, он отодвинул одеяло и вошёл в темноту другой каюты.
В этот момент к двери подошли двое шахтёров, которым было поручено присматривать за Харрисом всю ночь. Один из них был добродушный, болтливый Эммонс.
— Рад видеть, что вы уже значительно лучше себя чувствуете, мисс, — сказал он с широкой улыбкой. — Но сегодня утром вы меня до смерти напугали.
Затем они услышали треск спички в соседней комнате и резкий, испуганный крик Листера, когда пламя слабо осветило помещение. Он отступил назад вместе с остальными, держа в руках тлеющую спичку; его лицо было серым от ужаса.
— Змеи! — чуть не закричала миссис Хаззард. — О, боже!
Тана, взглянув на Листера, попыталась войти в комнату, но он схватил её и удержал.
— Не надо, дорогая! Не ходите туда! Там ужасно!
— Что случилось? — спросил один из шахтёров, взяв лампу с края кровати Харриса.
— Смотрите! Это Аккоми! — ответил Листер.
Услышав это имя, Тана вырвалась у него и вбежала в комнату ещё до того, как свет достиг её.
Но она сделала совсем немного шагов. Её нога наткнулась на что-то на полу — неподвижное и безмолвное тело.
— Аккоми… действительно, — сказал шахтёр, увидев одеяло индейца. — Наверное, пьян… по-индейски.
Но, поднеся свет поближе, он схватил девушку за руку и попытался увести её оттуда.
— Лучше оставьте это нам, мисс, — добавил он серьёзным тоном. — Этот человек не пьян. Его убили!

Тана, белая, как сама смерть, вырвалась из его хватки и встала, крепко сжимая руки, не обращая внимания на ужасные слова вокруг себя, едва слыша крик миссис Хаззард — та, забыв даже о змеях, рухнула на пол, представляя собой живой образ ужаса.

Тана увидела пачку денег, разбросанную по дивану; маленький мешочек с золотом, достанный из-под подушки. Очевидно, он наклонился, чтобы взять его, когда убийца подкрался к нему сзади и оставил его мертвым, с ножом, вонзённым между лопатками.

— Это тот самый нож, который был у вас сегодня! — сказал Листер, поражённый увиденным.

Шахтёр с фонарём повернулся и странно посмотрел на неё; его взгляд скользнул с её лица на сжатые руки, на которых сверкало кольцо с змеями.

— Ваш нож? — спросил он. Другие, привлечённые криком миссис Хаззард, собрались у дверей и тоже посмотрели на неё.

Она кивнула, едва понимая значение происходящего, не сводя глаз с мёртвого человека, чьё лицо всё ещё было скрыто.

— Возможно, он не мёртв, — сказала она наконец. — Посмотрите!

— О, он мёртв, можете быть спокойны, — сказал Эммонс, поднимая руку. — Он пытался вас ограбить?

— Я… нет… я не знаю, — неопределённо ответила она.

Затем другой мужчина перевернул тело, и на всех лицах отразилось крайнее удивление: хотя это было одеяло Аккоми, там лежал гораздо молодой человек.

— Белый человек, ради всего святого! — сказал шахтёр, первым вошедший. — Белый человек с коричневой краской на лице и руках! Но посмотрите сюда! — Он стянул воротник рубашки мёртвеца и показал кожу белую, как у ребёнка.

— Здесь что-то ужасно не так, — продолжил он. — Где Овертон?

Овертон! При этом имени у неё внутри всё похолодело. Разве он не угрожал убить того, кто приходил к ней ночью? Разве он не пошёл прямо в хижину после того, как ушёл от неё? Разве он сдержал своё слово? Разве он…

— Думаю, Овертон ушел из лагеря после ужина — направился к озеру, — ответил кто-то.
— Что ж, тогда мы постараемся разобраться без него. Кто-нибудь из вас видит, сколько сейчас времени? Этот человек мертв уже около получаса. Мистер Листер, вам следует записать всё подробно; а если у кого-то здесь есть какая-либо информация, пусть говорит.
Его взгляд был устремлен на лицо девушки, но она ничего не сказала. Он наклонился, чтобы стереть пятно с лица мертвеца. Кто-то принес воду, и через некоторое время стало видно явно красивое лицо мужчины лет сорока пяти.
— Кто-нибудь из вас его знает? — спросил шахтер, который, по всей видимости, выполнял роль председателя. — Посмотрите, все вы.
Один за другим мужчины подходили, но качали головами; пока один пожилой шахтер с седыми волосами и изможденным лицом, увидев его, не выдержал и выругался.
— Знаете его? — воскликнул он. — Да, я знаю его, хотя прошло уже пять лет с тех пор, как я его видел. Боже! Лучше бы я нашел его живым, чем мертвым… Ведь за него объявлена награда двуми штатами. Это же тот самый вор лошадей и предатель — Ли Холли!
— Но кто мог его убить?
— Это нож Овертона, — сказал один из мужчин.
— Но Овертон не имел его с полудня, — сказала Тана, впервые встав со словами объяснения. — Я взяла его тогда взаймы.
— Вы взяли его взаймы? Для чего?
— О… Я забыла. Думаю, чтобы разрезать палку.
— Вы думаете. Мне жаль говорить грубо с дамой, мисс, но сейчас время действий, а не размышлений.
— Что вы имеете в виду? — спросил Листер.
Мужчина посмотрел ему прямо в глаза.
— Ничего такого, что могло бы обидеть невинных людей, — ответил он. — В комнате этой дамы совершено убийство, с помощью ножа, который, по ее словам, находился у нее.

— Вполне естественно сначала задать вопросы ей.
Цвет вернулся на её лицо. Она понимала, что имел в виду мужчина, и знала, что чем дольше они будут смотреть на неё с подозрением, тем больше времени у Овертона будет на побег. А когда они поймут, что ошиблись, будет уже слишком поздно — слишком поздно начинать поиски. Она жалела, что он не взял деньги и золото. Её пробрало дрожь при мысли о том, что он убийца — убийца того человека; но она сделает всё возможное, чтобы отвлечь их от его следа.
Её мысли мчались быстро, и на губах появилась лёгкая улыбка. Даже с трупом у своих ног она была почти счастлива от надежды спасти его. Остальные заметили это и с удивлением посмотрели на неё. Листер сказал:
— Вы правы. Но мисс Риверс не может ничего об этом знать. Она была с нами с момента восхода луны, а это уже больше получаса.
— Нет, всего пятнадцать минут, — сказал один из мужчин.
— Ну а где вы были в те полчаса до восхода луны? — спросил мужчина, который, по-видимому, был следователем. — Именно это время самое важное в данном деле.
— Боже мой! — воскликнул Листер, но Тана перебила его:
— Примерно в то время я гуляла на холме.
— Одна?
— Одна.
Миссис Хаззард жалобно застонала, а Листер схватил Тану за руку.
— Тана! Подумайте, что вы говорите. Вы не понимаете, насколько это серьёзно.
— Ещё один вопрос, — сказал мужчина, пристально глядя на неё. — Разве вы не ожидали видеть этого человека сегодня вечером?
— Я больше не буду отвечать на ваши вопросы, — холодно ответила она.
Листер повернулся к мужчине с сжатыми кулаками и лицом, белым от гнева.
— Как вы смеете оскорблять её таким вопросом? — хрипло спросил он. — Как мисс Риверс может знать этого предателя-вора лошадей?

— Что ж, я вам расскажу, — сказал мужчина, глубоко вздохнув и посмотрев на девушку. — Это неприятная задача; но поскольку у нас здесь нет судов, мы вынуждены разбираться с преступлениями в лагере так, как только можем. Меня зовут Сондерс. Тот мужчина вон там прав — это Ли Холли; я теперь уверен, что видел, как он вчера вечером покидал эту хижину. Я проходил мимо хижины и слышал голоса — её и мужской. Я слышал, как она сказала: «Хотя я и не могу решиться убить тебя сама, надеюсь, что кто-нибудь другой это сделает». Остальные слова были не так четки. Я рассказал Обертону, когда тот вернулся, но тогда мужчины уже не было. Вы спрашиваете меня, как я смею думать, что она может что-то рассказать об этом, если захочет. Ну, я ничего не могу с собой поделать. На ней кольцо, и я клянусь, что видел, как Ли Холли носил его три года назад за картным столом в Сиэтле. Клянусь! А он лежит здесь мёртвый в её комнате, с ножом в теле, который был у неё сегодня. Ну что, господа, что вы об этом думаете?

ГЛАВА XXIII.
Прощание.

— О, Тана, это ужасно — просто ужасно! — бедная миссис Хаззард тряслась от горя. — И подумать только: ты не скажешь ни слова — даже единственного слова! Это просто разрывает мне сердце.
— Ну, ну! Я скажу много всего, если ты будешь говорить о чём-нибудь другом, кроме убийств. И я залечу твоё разбитое сердце, когда всё это закончится, увидишь!
— Закончится? Я очень боюсь, что это только начало. А ты, такой хладнокровный и равнодушный, способен свести человека с ума! О, если бы только Дэн Овертон был здесь.
Девушка улыбнулась. Все ночные часы уже прошли. У него было как минимум двенадцать часов преимущества, и люди из лагеря даже на мгновение не заподозрили его. Они допросили Харриса, и тот жестами сообщил им, что никто не заходил в его хижину, там никого не было с наступления темноты; но он слышал шум в другой комнате. Нож, который, по его словам, Тана взяла с собой в другую комнату задолго до темноты.
— Возможно, кто-то, ссорившийся с Холли или следовавший за ним, случайно наткнулся на него и воспользовался им, — возразил Листер, который был разгневан, обескуражен и сбит с толку как из-за Таны, так и из-за обнаружения тела. Её ответы на все вопросы постоянно шли во вред её собственной версии событий.
— Не волнуйся — они меня не повесят, — заверила она его. — Подумай только: они вешают кого-то за убийство Ли Холли! Тот, кто это сделал, если он вообще знает, кого убивал, — идиот, что не вышел перед лагерем и не взял на себя заслуги. Каждый бы пожал ему руку. Но только потому, что здесь есть небольшая загадка, они пытаются представить это преступлением. Фу!
— О, дитя моё! — воскликнула миссис Хаззард, полностью шокированная. — Убийство! Конечно, это преступление — самое страшное из всех.

— Я так не думаю. Гораздо большим преступлением является привести душу в этот мир, а затем пренебрегать ею — позволить ей попасть в любой ад на земле, который её постигнет, — чем отправить душу из этого мира, чтобы она встретилась с небесами, если она этого заслуживает. Бывают случаи, когда убийство оправдано, но есть и другие преступления, которые ничто не может оправдать.

— Но, Тана! — бессильно посмотрела на неё миссис Хаззард. Однако мисс Слокум посмотрела на девушку с пониманием.

— Вы говорите очень резко для молодой девушки; кажется, вы много думали над этим вопросом.

— Да, — быстро ответила она. — Вы считаете, что это не очень подходящая тема для девушек, не так ли? Ну, это и правда нехорошо, но это факт. Я как раз одна из тех душ, которых втянули в жизнь люди, не считавшие себя ответственными. Мисс Слокум, возможно, именно поэтому я так резко отношусь к этой теме.

— Но не… не против своих родителей, Тана? — с тревогой спросила миссис Хаззард.

От этого вопроса лицо девушки напряглось и стало некрасивым.

— Я мало что знаю о религии, — сказала она через некоторое время. — И я не думаю, что это очень важно… Только не падайте в обморок, миссис Хаззард! Но я почти уверена, что именно пожилые женатые мужчины, у которых были семьи, установили правила о детях в Библии. Они говорят: «Не бей ребенка — и он испортится», а потом говорят: «Уважай своего отца и матеря». Кажется, они считают само собой разумеющимся, что все отцы и матери достойны уважения, — но это не так; и что всем детям нужно наказание — но это тоже не так.

— О, Тана!

— И я думаю, именно это одностороннее заповедание заставляет людей считать, что вся ответственность лежит на детях перед родителями, и не говорится ни слова о той ответственности, которую люди несут перед душами, которых они приводят в этот мир. Я не думаю, что это справедливо.

— Справедливо! Но, Тана!

— Разве не так? — мрачно спросила она. — Вы считаете, что девушка — это серьезная проблема, если она не проявляет должного уважения и ответственности к своим родителям, не так ли? Но что, если они — те люди, которых никто не может уважать? Мне кажется, первая обязанность лежит на родителях перед детьми — обязанность заботиться о них.

любить их и учить их правильному поведению. Ребенок не может испытывать чувство долга, если он вообще не получил тех обязанностей, которые должен был выполнить прежде всего. О, возможно, я не могу выразить это так ясно, как хотела бы.

— Но знаешь, Тана, — сказала мисс Слокум, — если нет заповеди о том, что родители должны заботиться о своих детях, это лишь потому, что это настолько очевидная естественная вещь, что в ней не было нужды указывать.

— Не более естественно, чем для ребенка уважать того, кто достоин уважения, или любить родителя, который любит его и учит его правильно. Хм! Если ребенок не способен любить и уважать родителя, то больше всех теряет он сам.

Мисс Слокум с грустью посмотрела на нее.

— Я не могу отругать тебя так, как старалась бы отругать многих на твоем месте, — сказала она, — потому что мне кажется, что ты, должно быть, прошла долгий и трудный путь через множество трудностей, прежде чем достигла таких чувств. Но, Тана, думай о более радостных вещах; молодые девушки никогда не должны погружаться в эти запутанные вопросы. Они вызовут у тебя уныние, если будешь постоянно размышлять о таких вещах.

— Уныние? Ну, не думаю, — улыбнулась она и пожала плечами. — Мне кажется, что сегодня утром я самая беззаботная из всех в лагере. Все остальные выглядят так, будто мистер Холли был вашим близким другом.

Она беззаботно — они считали это бездушным — говорила о убийстве, и обе женщины были склонны думать, что шок от произошедшего повлиял на ее рассудок, ведь она совсем не беспокоилась о своем положении, а воспринимала все как шутку. А когда она поняла, что находится под некоторым наблюдением, ей это тоже показалось забавным. Ее выражение лица, когда кузины с жалостью смотрели на красивое лицо Холли, было полно насмешки.

— Интересно, существует ли человек настолько низкий и отвратительный, чтобы заслужить женское сочувствие, если у него только красивое лицо, — сказала она язвительно. — Если бы он был уродливым, старым, полуразвалившимся человеком, вы бы не строили таких сентиментальных предположений о том, кем он мог бы быть в других обстоятельствах. Он испортил жизнь нескольким добронравным женщинам, подобным вам, — а вы еще и жалеете его!

— Тана, я никогда не знала, что ты можешь быть настолько враждебной к кому-либо, как ты к этому бедному мертвецу, — сказала миссис Хаззард. — Неудивительно, что люди думают, будто ты знаешь, как все произошло, ведь ты всегда была готова помочь...

Худший из старых бродяг или нищих индейцев, которые когда-либо появлялись здесь; а этого человека вы воспринимаете только с недобротой».
«Нет, — согласилась девушка, — и вы хотите считать его романтической жертвой кого-то лишь потому, что он такой красивый. Я поговорю с Харрисом. Я уверена, он не будет сочувствовать тем, кто не прав».
Он с нетерпением поднял голову, когда она вошла; его глаза были полны тревожных вопросов. Она ласково коснулась его руки и села рядом, продолжая говорить.
«Вы хотите знать всё об этом, не так ли?» — мягко спросила она. «Ну, всё уже кончено. Он ведь был жив, и я не хотела в это верить. Но теперь вам больше не нужно его искать — можете успокоиться, ведь он мёртв. У кого-то ещё тоже была причина ненавидеть его. Они думают, что это я, но вы в это не верите?»
Он решительно покачал головой.
«Нет, — продолжила она, — хотя на мгновение, Джо, я подумала, что это могли быть вы. Да, я так думала; ведь я знала, что только слабость помешала бы вам сделать это, если бы вы оказались рядом с ним. Но я сразу вспомнила, что это невозможно, ведь рука, которая ударила его, была сильной».
Он молча кивнул, внимательно глядя на её лицо, словно пытаясь прочитать отражение её мыслей.
«Это ужасно, не так ли?» — прошептала она. «Я именно этого и боялась, но всё равно не могу сожалеть — не могу! Но когда весь этот переполох закончится, я знаю, что это будет меня беспокоить, заставит сожалеть о том, что я сейчас не грущу. Я не могу плакать, но мне хочется кричать. И смотрите! Время от времени у меня дрожат руки; я дрожу всем телом. О, это ужасно!»
Она спрятала лицо в ладонях. Только ему она показала те чувства, которые вызвала в ней смерть этого человека.
«И вы не можете рассказать мне ничего о том, как это было сделано?» — спросила она наконец. «Вы были так близко — вы видели кого-нибудь?»
Ей очень хотелось спросить, видел ли он Овертона, но она не осмелилась произнести его имя, чтобы он не заподозрил то же самое, что и она. С каждым проходящим часом шансы её на то, что это сделал он, увеличивались. Конечно, он ударил, не зная, кто этот человек. Если бы он знал, было бы так легко сказать: «Я застал его при ограблении…»

„Каюта… Я убила его“, — и больше не было никаких вопросов по этому поводу.
„Но если все остальные барьеры между нами будут разрушены, этот барьер помешает мне снова пожать ему руку. Почему именно он из всего лагеря? О, это причиняет мне страшную боль!“
Пока она сидела в таком состоянии, полная печальных мыслей, к двери подошли другие люди. Подняв глаза, она увидела Аккоми, который смотрел на неё пронзительным, обвиняющим взглядом.
„Нет — это неправда, Аккоми“, — сказала она на его языке. „Помолчи немного о том, чего эти люди не знают. Через некоторое время я смогу сказать тебе, кого я защищаю, но пока ещё нет.“
„Его!“ — глаза индейца устремились на парализованного человека.
„Нет — не его; правда, не его“, — искренне сказала она. „Это кто-то, кому ты бы хотел помочь, если бы знал… Кто-то, кто быстро уходит от этих людей. Они скоро поймут, что это не я; но до тех пор молчи.“
„Дэн — где?“ — коротко спросил он. Её лицо побледнело от этого вопроса. Может быть, у него были основания подозревать то же самое, что и она? Но немного размышлений успокоили её. Он спросил это просто потому, что Овертон всегда казался ему главным человеком в лагере, и именно с Овертоном он бы хотел поговорить, если бы вообще с кем-то.
„Овертон ушел прошлой ночью к озеру“, — объяснил Листер, который вошел и услышал имя Дэна и вопросительный тон. Затем Аккоми принесли одеяло — его собственное одеяло, в котором он умер.
„Я продал его белому человеку — вот и всё“, — ответил он через Тану. Больше он ничего не сказал, кроме того, что будет ждать Дэна. Это, впрочем, соответствовало общему желанию комитета, созданного для расследования.
Все, по-видимому, ждали Дэна. Листер никак не мог заменить его, потому что его интерес к Тане был слишком очевиден, а в его отношении к этой загадочной ситуации почти не было проявлений хладнокровия и разума. Он не верил, что кольцо, которое носила она, принадлежало Холли, хотя она отказывалась говорить, откуда оно у неё. Он также не верил человеку, который утверждал, что слышал словесную перепалку у её каюты вечером — по крайней мере, в присутствии других людей он вёл себя так, будто этого не было.

Верю. Но когда они с Таной оказались наедине, она почувствовала сомнения, должно быть, в его душе, и её охватило сострадание к нему. Ради него ей было жаль, но не настолько, чтобы разрешить эту тайну ценой того другого мужчины, которого, как она думала, пыталась защитить.

Капитана Ликка срочно отправили на строительные работы у озера, чтобы Селдон, Хейдон и Овертон узнали о проблемах в лагере и поспешили обратно, чтобы их решить. Позвать их — это было единственное, что пришло в голову Листеру, ведь он сам чувствовал себя бессильным перед этими людьми, которые ни в коем случае не были грубы или враждебны, но просто хотели знать «почему» — столько «почему», что он не мог ответить.

Не менее трудно ему было с теми, кто настаивал на том, что она сделала похвальный поступок, что страна должна быть ей благодарна, ведь этот человек годами создавал проблемы вдоль Колумбии. Он и его сообщники совершали ужасные дела на границе и так далее.

«Жаль, что спросил меня, Макс?» — сказала она, видя, как его лицо темнеет под их одобрительными (?) заявлениями.

Он не ответил сразу, боясь, что его нетерпение по отношению к ней проявится в словах.

«Нет, я не жалею», — сказал он наконец; «но мне станет легче, когда прибудут остальные с озера. Поскольку ты полностью отказываешься доверять даже мне, ты делаешь меня бесполезным в помощи тебе; и… ну, мне не приятно, что ты доверяешь мне не больше, чем здешним незнакомцам».

«Я знаю», — согласилась она с легким вздохом, — «это тяжело для тебя, и будет ещё тяжелее, если история об этом когда-нибудь дойдёт из этих мест до страны, откуда ты приехал — не так ли?» Она пристально посмотрела на него, заметив быстрый румянец на его лице, словно прочитав его мысли. «Да — поэтому повезло, Макс, что мы не говорили об этом условном обещании с другими, не так ли? Так будет проще забыть, и никто не нужен будет знать».

«Ты имеешь в виду, что считаешь меня таким человеком, который нарушит наше соглашение только потому, что эти идиоты запутали тебя с этим ужасом?» — сердито спросил он.

«У тебя нет права так думать обо мне; у тебя также нет права — справедливо по отношению ко мне, как и к себе — вести себя так намекательно по всем вопросам, связанным с убийством. Почему ты не можешь сказать яснее?»

Где вы провели вчера вечером время? Почему вы не хотите сказать, откуда взялось кольцо? Почему вы видите меня в полном отчаянии из-за всей этой ужасной истории, ведь вы, я уверена, можете легко всё исправить?

— О, Макс, я не хочу беспокоить вас — правда, не хочу! Но… — она безрадостно улыбнулась. — Я уже говорила вам, что я «худу». Те, кто меня любит, всегда сталкиваются с проблемами. Поэтому я говорю, что вам лучше отказаться от меня, Макс; ведь это только начало.

— Не говорите так; это глупость, — резко сказал он. — «Худу»! Чепуха! Когда Овертон и остальные придут, они найдут способ изменить мнение этих людей, несмотря на ваше молчание; а тогда, возможно, и старик Аккоми найдет слова. Он сидит снаружи у двери, такой же неподвижный, как глиняная фигурка, которую вы мне подарили и которой заколдовали меня.

Она слабо улыбнулась, вспоминая те дни — казалось, прошло так много времени, но это было еще в том же лете.

— Мне кажется, что прошло уже много времени с тех пор, как я играла с той глиной, — с тоской сказала она. — Для меня так много всего изменилось.

Затем она встала и беспокойно заходила по маленькой комнате, пока глаза Харриса неотрывно следили за ней. В другую комнату она совсем не заходила, ведь там лежал мертвый незнакомец.

— Когда мы будем искать вашего дядю и мистера Хейдона? — наконец спросила она, ведь молчание было слишком тяжело выносить. Она бы смеялась, спорила или насмехалась — сделала бы что угодно, лишь бы не сидеть молча с вопросительным взглядом. Ей даже показалось, что Харрис обязательно обвинит ее — ведь он так на нее смотрел!

— Когда мы будем искать их? Честно говоря, я боюсь принимать решение. Я лишь надеюсь, что они уже отправились в путь и встретят капитана по дороге. Что касается Дэна — у него не было особых шансов, но они должны догнать его, ведь там были два индейских каноиста — лучшие из всех; когда они гоняются по воде с целью, они определенно смогут добраться быстрее его. Я не вижу, чтобы у него была какая-то срочная причина уходить.

— Он мало говорит о своих причинах, — ответила она.

— Нет, это правда, — согласился он, — и в последнее время ещё меньше, чем когда я впервые его узнал. Но, возможно, когда он приедет, он заставит Аккоми говорить… И я надеюсь, что и вы тоже.
— Когда он приедет!
Она подумала эти слова, но не произнесла их вслух. Она сидела долго после того, как Макс ушёл, и думала о том, сколько часов пройдёт, прежде чем они обнаружат, что Дэн не пошёл с другими мужчинами на стройку у озера. Она была уверена, что он где-то в пустыне, избегая известных дорог, в одиночестве, и, возможно, ненавидит её за то, что она стала причиной его одиночества: ведь она не хотела признаться, кто он для неё, а просто оставила его на произвол судьбы, позволяя ему выполнять свою угрозу — убить его, если найдут в её комнате.
Ах! Почему бы не рассказать ему всю правду? — спрашивала она себя, сидя там. Но одна только мысль об этом заставляла её лицо краснеть, а челюсти сжиматься от упрямства.
Она не будет — она не может! — говорила она себе. Лучше — гораздо лучше — быть подозреваемой в убийстве, жить всю жизнь под тяжестью этого обвинения ради него, чем рассказывать ему о прошлом, которое теперь было мёртво для неё, прошлом, которое она ненавидела и от которого решила отгородиться любой ценой. И рассказать ему — ему — она не могла.
Но пока она сидела, держа горящее лицо в ладонях, к двери приблизились быстрые, тяжёлые шаги. Она подняла голову и увидела перед собой Дэна.
— О! Вам не следует, — прошептала она поспешно. — Зачем вы вернулись? Они не подозревают; они думают, что это сделала я…
— Что всё это значит? — спросил он. — Вы не можете говорить?
Казалось, она больше не могла найти слов; она бессильно смотрела на него.
— Макс, идите сюда! — позвал он, чтобы ускорить шаги уже приближающихся людей. — Идите все; у меня было лишь немного времени, чтобы послушать капитана, когда он догнал меня. Но он сказал мне, что её подозревают в убийстве — что кольцо, которое она носила прошлой ночью, усилило эти подозрения. Я не стал слушать дальше, потому что отдал то змеиное кольцо той девочке — отдал ей его несколько недель назад. Я купил его у…

Шахтер… Он сказал мне, что получил его у индейца недалеко от Карло. Теперь вы тоже собираетесь подозревать меня только потому, что у меня он был первым?
— Кольцо было не просто самым важным доказательством, мистер Овертон, — ответил человек по имени Сондерс. — Мы все очень рады, что вы здесь. Мужчину нашли в её комнате; им убили его нож, который она одолжила у вас. А где она находилась в момент происшествия, она ничего не говорит.
Его лицо слегка побледнело, когда он посмотрел на неё и услышал краткое изложение событий.
— Мой нож? — спросил он растерянно.
— Да, сэр. Когда кто-то сказал, что это ваш нож, она заявила, что это действительно так, но что вы не имели его с полудня, потому что тогда она одолжила его, чтобы разрубить палку. Но больше она ничего не говорит.
— Кто этот мужчина?
— Предатель — Ли Холли.
— Ли Холли! — Он бросил пронзительный взгляд на Харриса, вспомнив о большом интересе, который тот проявлял к Ли Холли и его напарнику Монте. Харрис без колебаний встретил его взгляд и кивнул в знак согласия. Значит, это он был тем мужчиной, которого нашли мертвым в её комнате!
Лица людей на мгновение стали размытыми перед его глазами; затем он взял себя в руки и повернулся к ней.
— Тана, ты этого не делала, — сказал он успокаивающе. — Или, если даже сделала, то это было оправдано, и я это знаю. Если это было необходимо для самообороны, не бойся рассказать всё как есть. Никто тебя не будет винить. Только эта тайна заставляет их хотеть узнать правду.
Она лишь смотрела на него. Действует ли он? Или сам он ничего не знает? Надежда на то, что всё так и есть — что она обманула себя, — заставила её дрожать, как никогда раньше. Когда он вошёл, она встала, но пошатнулась, словно собиралась упасть, и он поддержал её, не понимая, что именно надежда, а не отчаяние лишила её красок лица и сделала её беспомощной.

— Смелее, Тана! Расскажи нам всё, что можешь. Я ушёл как раз тогда, когда взошла луна. Я видел, как ты пошла в палатку миссис Хаззард. Ну а куда ты пошла после этого?
— Что? — чуть не закричал Листер. — Вы были с ней, когда взошла луна. Вы уверены?
— Уверен? Конечно. Почему вы спрашиваете?
— А сколько времени до этого прошло, мистер Овертон? — спросил Сондерс. — Ведь это очень важный момент.
— Думаю, около получаса — может, немного больше, — ответил он, глядя на них. — Ну и что же это доказывает?
Один из мужчин закричал; трое-четверо подошли к двери, увидев Овертона, и присоединились к крикам. Миссис Хаззард попыталась выбежать из палатки, но так нервничала, что ей пришлось дожидаться помощи от мисс Слокум.
— Что это вообще значит? — выдохнула она.
Сондерс обернулся с искренне довольным видом.
— Это значит, что мистер Овертон принёс новости, которые оправдывают мисс Риверс: она не была в хижине во время убийства. Мы все очень рады этому и не можем молчать. Но почему вы нам этого не сказали, мисс?
Но она не произнесла ни слова. Вокруг Дэна раздавались крики и неразборчивые фразы, из которых он не мог почерпнуть никакой полезной информации. Он нетерпеливо повернулся к Листеру:
— Разве вы не можете мне сказать — разве кто-нибудь из вас не может сказать, что я для неё выяснил? Когда, по вашим словам, должно было произойти убийство?
— Примерно во время восхода луны или немного раньше, — сказал Макс, его лицо снова засияло. — Тана, разве ты не понимаешь, что он для тебя сделал? Он избавил тебя от всех этих ужасных, ошибочных подозрений. Где она была, Дэн?
— Вчера вечером? О, там, наверху, на утёсе — она пошла туда, когда на небе появились красные огни, и осталась там до восхода луны. Я встретил её там и посоветовал ей не ходить одной далеко. Когда она была готова, она вернулась обратно и пошла в палатку, где были вы. Затем я направился к ручью, решил пробежаться по озеру и ушёл.

больше никогда не увидеть ни одного из вас. И все это время над ней держали стражу. Некоторые из вас, должно быть, были сумасшедшими».
«Что ж, похоже, я был самым большим сумасшедшим из всех», — признался Сондерс.
«Но, честно говоря, мистер Овертон, теперь мне кажется, что она сама подстрекала к подозрениям — да, именно так. „Нож Овертона“, — сказал кто-то; но она тут же вмешалась и заявила, что это она его имела, и ей было всё равно, где она его оставила. А что касается того, где она находилась в то время, ну, она просто отказывалась дать нам хоть какие-то объяснения. Даю слово, она явно хотела, чтобы мы её подозревали».
«О!» — выдохнул он, словно поняв, и в его памяти всплыли её первые слова, её нервозность: «Зачем ты вернулась? Они подозревают меня!» Без сомнения, этот крик был мольбой о его собственной безопасности; он передавался через глаза и голос так же, как и слова. У него возникло некое представление о правде.
«Пойдём, Тана!» — сказал он, протягивая к ней руку. «Где тот мужчина — Холли? Я хочу зайти внутрь. Пойдёшь со мной?»
Она встала молча, и никто не попытался последовать за ними.
Миссис Хаззард глубоко вздохнула с облегчением.
«О, эта девушка Монтана!» — воскликнула она. «Признаюсь, она совсем не похожа на ни одну девушку, которую я когда-либо видела! Сегодня утром, когда она считалась подозреваемой в преступлении, она была болтлива и даже смеялась, а теперь, когда её оправдали, она даже не поднимает головы, чтобы посмотреть на кого-либо. Интересно, не заразляется ли такая странность в этих лесах. Признаюсь, я до смерти боюсь здесь оставаться».
Но Листер успокоил её.
«Вспомните, насколько она была больна; подумайте, какой шок испытали её слабые нервы из-за всей этой истории», — сказал он, ведь после откровений Дэна он снова стал совершенно спокоен. «А что касается того парня, который слышал голоса в её каюте — чушь! Она просто читала вслух какое-то стихотворение или пьесу. Ей нравится читать, и она делает это очень хорошо. Он слышал, как она говорит там для Харриса, и решил, что она кого-то угрожает. Бедная девочка! Я решил, что она больше не должна оставаться здесь».
«Правда?» — сухо спросила миссис Хаззард. «Ну, мистер Макс, с тех пор, как я её знаю, я всегда видела, что Тана принимает решения сама…»

«Он и к ним тоже прилипает».
«Рад, что мне об этом напомнили, — ответил он, — ведь вчера она пообещала выйти за меня замуж когда-нибудь».
«Боже мой!»
«Если только она не передумает, — добавил он с улыбкой. — Выйти за вас замуж! Ну и ну!» Она посмотрела на него так странно, что на его лице появилась тень раздражения.
«Почему бы и нет? — спросил он. — Разве вы не считаете, что простой, обычный мужчина достаточно хорош для вашей дикой цветочки с холмов Кутенай?»
«О, вы совсем не простой, мистер Макс Листер, — ответила она. — И я поддержу многих женщин, которые умнее Таны или меня, и которые уже говорили вам об этом! Дело не в простоте — дело в разнице. И… ну, вы же знаете, вы постоянно ссоритесь с тех пор, как познакомились».
«Но теперь всё кончено, — пообещал он. — Разве у вас нет для нас добрых пожеланий?»
«Конечно, есть — много таких пожеланий. Но вы меня удивили. Я думала, что всё закончится именно так; а потом у меня возникла другая мысль. Теперь, когда всё решено, я очень надеюсь, что вы будете счастливы. Благослови Бог этого ребёнка! Я сейчас же пойду и скажу ей об этом».
«Нет, — быстро сказал он. — Пусть она и Дэн поговорят друг с другом, если она захочет с ним говорить. Эта лихорадка изменила её в некоторых отношениях, и одним из проявлений этого является её избегание Дэна. Она больше не такая открытая и дружелюбная с ним, как раньше, а это очень жаль; ведь он такой хороший человек и сделал бы для неё всё».
«Да, сделал бы, — согласилась миссис Хаззард. — А через несколько недель она снова станет такой же энергичной, как раньше — когда уедет отсюда и окрепнет. Через некоторое время она будет ценить Дэна ещё больше, ведь таких, как он, мало. И поскольку она скоро уедет, я надеюсь, что что-то поможет им снова стать близкими. Возможно, этот убийство станет тем самым „чем-то“».
«Вы хороший друг, мистер Макс, — медленно сказала женщина. — И заслуживаете быть счастливым любовником. Я определённо на это надеюсь».

В каюте те двое, с которыми они разговаривали, стояли рядом с мертвым бандитом; их голоса были тихими — настолько тихими, что парализованный человек в соседней комнате напрасно пытался подслушать. 305

— И ты поверила в это насчет меня… насчет меня? — спросил он. Она ответила дрожащим голосом:
— Откуда мне знать? Ты сказал… пригрозил… что убьешь его… любого, кого найдешь здесь. Когда он оказался мертвым, я… не знала.
— И ты думала, что это я вонзил ему нож и ушел?
Она кивнула.
— И ты думала, — продолжил он слегка дрожащим голосом, — что даешь мне шанс сбежать, если только позволишь им подозревать… тебя?
Она не ответила, а повернулась к двери. Он протянул руку и перегородил ей путь.
— Только минутку! — взмолился он. — Не может быть, чтобы я что-то значил для тебя, маленькая девочка… никогда! Но… хотя бы раз… позволь мне сказать тебе правду, которая никогда не причинит тебе боли, клянусь! Я люблю тебя! Нет других слов, способных выразить, как ты дорога мне. Я бы никогда этого не сказал, но то, что ты ради меня рисковала, сломило меня. Это сказало мне больше, чем все твои слова, и я… О, Боже! Мой Боже!
Она отшатнулась от страсти в его словах и тоне, но от этого он лишь крепче схватил ее за руку и удержал. В его глазах стояли слезы, когда он смотрел на нее, а челюсти были крепко сжаты.
— Ты боишься меня… меня? — спросил он. — Не бойся. Жизнь и так будет достаточно тяжелой, без необходимости помнить об этом. Я не прошу ничего взамен; у меня нет на это права. Ты будешь счастлива где-то еще… с кем-то еще… и это правильно.
Он по-прежнему держал ее за запястье, и они стояли в молчании. Она не могла произнести ни слова; ее рот дрожал, и она пыталась сдержать рыдание, поднимавшееся в горле. 306

Но он это услышал.

— Не надо! — сказал он почти шепотом. — Ради Бога, не плачь. Я не могу этого вынести — твоих слез. Вот! Будь смелой! Посмотри на меня, хорошо? Видишь! Я не прошу у тебя ни слова, ни поцелуя, ни мысли, когда ты уйдёшь от меня — только позволь мне увидеть твои глаза! Посмотри на меня!

То, что он прочитал в её дрожащих губах и сжавшихся от стыда глазах, заставило его с трудом вдохнуть сквозь зажатые зубы.

— Моя храбрая малышка! — мягко сказал он. — Однажды ты можешь плохо о меня подумать из-за этого — если когда-нибудь всё узнаешь. Но то, что ты сделала сегодня утром, сделало меня трусом — это и моё желание к тебе. Попробуй простить меня. Или... лучше не надо. А когда ты станешь его женой... О, это бесполезно — я пока не могу об этом думать и говорить. Прощай, малышка... Прощай!

ГЛАВА XXIV.
УХОД ИЗ ЛАГЕРЯ.

Позже Тана так и не смогла четко вспомнить события следующих нескольких дней. Она вошла в комнату смерти лишь ещё один раз — когда мистер Хейдон и мистер Селдон спешно вернулись в лагерь после встречи с капитаном Ликом и индийским лодочником. Затем, когда некоторые из людей предложили пойти с ними, чтобы посмотреть на останки бандита, она выступила вперед.

— Нет. Я сама их отведу, — сказала она.

Когда мистер Хейдон возразил, считая, что молодую девушку следует как можно меньше подвергать подобным зрелищам, она положила руку на руку Селдона.

— Пойдёмте! — сказала она, и они пошли с ней.

Но, войдя внутрь, она не приблизилась к телу, покрытому одеялом и лежавшему на кровати; лишь указала на него и стояла у входа, словно страж.

Когда Селдон снял индийское одеяло с лица, он издал удивлённый возглас и странно посмотрел на неё. Она так и не обернулась.

— Что случилось? — спросил мистер Хейдон.

Никто не ответил, и, с тревогой глядя на лежащее тело, его лицо побледнело от ужаса.

— Боже мой! — выдохнул он. — Сначала она на той кровати, а теперь он! Мне кажется, что этот лагерь проклят. Селдон, это… это же…

— Ошибки быть не может, — решительно ответил другой мужчина. — Я мог бы поклясться в его личности. Это Джордж Рэнкин!

— А Холли, предатель! — добавил Хейдон в отчаянии. — И только Бог знает, сколько ещё личин он использовал. О, какой это шок…

Газеты смогли бы разоблачить всё это, если бы заполучили все документы. Боже мой! Это было бы ужасно! А та девушка, Монтана, как она себя называет, проявила сообразительность, сохраняя всё в тайне… О, Господи!

— Что случилось? Вы выглядите совсем больной, — нетерпеливо сказал другой.

— Я не думала, что вы так расстроитесь из-за его смерти.

— Нет, дело не в этом, — хрипло ответил Хейдон. — Но эта девушка… Разве вы не понимаете, что её обвиняют в этом? И… учитывая, кто он такой, откуда нам знать…

Он замолчал, не в силах продолжить — девушка стояла слишком близко, а Селдон смотрел на него предупреждающе.

Она опиралась на стену и, по-видимому, не слышала их слов. Лицо Селдона смягчилось, когда он посмотрел на неё; подойдя ближе, он ласково положил руку ей на волосы.

— Теперь я буду вашим дядей, — сказал он нежным тоном. — Вы выдержали здесь много ужасных вещей, как настоящий солдат; но теперь мы постараемся сделать вашу жизнь лучше.

Она улыбнулась безрадостно, не глядя на него. Ей казалось, что его представление о тех ужасах, которые она пережила, было крайне ограниченным.

— И теперь вы пойдёте с нами — с мистером Хейдоном — обратно в старый дом вашей матери, верно? — убедительно сказал он. — Ведь это плохо для маленькой девочки — не знать своих родственников или хранить такую ужасную злобу, — добавил он тише.

Но она не улыбнулась в ответ.

— Я пойду к вам домой, если вы позволите, — сказала она. — Вы и Макс — мои друзья. Я пойду только с теми, кого люблю.

— Знаете, дорогая, — сказал мистер Хейдон, услышав её последние слова. — Вы же знаете, что я предложил вам жить у меня до тех пор, пока вы не пойдёте в школу… И, конечно, я сдержу своё обещание.

— Хотя вы немного боитесь рисковать, не так ли? — спросила она с неприятной улыбкой. — Разве вы не думаете, что однажды ночью я могу убить вас всех в ваших кроватях? Вы же знаете, я из страны, где такое считается развлечением. Разве вы не боитесь?

— Это ужасно отвратительная форма вежливости, — ответил он и отошёл от мёртвого лица, на которое смотрел. — Умоляю вас, не прибегайте к этому, особенно когда вы находитесь в обществе более изысканном, чем то, что могут себе позволить эти шахтёрские лагеря. Это принесёт вам вред, если вы будете сохранять с собой привычки и воспоминания о этом месте. В конце концов, вы здесь не принадлежите — ваша семья была с Востока. Когда вы вернётесь туда, вам следует забыть, что когда-либо жили где-либо ещё.

Мистер Хейдон никогда раньше не произносил перед ней такой длинной речи, и он говорил её с определённой настойчивостью, словно это было дело совести, от которого он хотел избавиться.

— Думаю, вы ошибаетесь, говоря, что я здесь не принадлежу, — холодно ответила она. — Некоторые из моей семьи были самыми разными людьми. Я не собираюсь быть одной из них. Я родилась в Монтане; я бы умерла с голоду без всякой помощи от своей „семьи“, если бы мне не повезло и я не смогла помочь себе здесь, в Айдахо. Поэтому я думаю, что я принадлежу сюда, и если я выживу, я вернусь снова — когда-нибудь.

Она повернулась к Селдону и указала на мёртвое тело.

— Сегодня они заберут его — я слышала, как они так говорили, — тихо сказала она. — Пусть это будет где-нибудь далеко от лагеря — не рядом, не там, где я могу видеть.

— Разве ты не можешь забыть — даже сейчас, Тана?

— Разве кто-нибудь когда-нибудь может забыть? — спросила она. — Когда люди говорят, что могут забыть и простить, я им не верю, потому что не верю им.

— У вас есть представление о том, кто его убил? — спросил он. — Это действительно странное дело. Я думал, возможно, вы подозреваете кого-то, о ком эти люди ничего не знают.

Но она покачала головой. — Нет, — сказала она. — Думаю, было несколько человек, которые хотели бы это сделать — те, кого он обидел или разрушил жизнь; у него почти не осталось друзей, иначе он бы не пришёл прятаться к этим бедным краснокожим. Отдайте часть того золота старику Аккоми; он был верен мне — и ему тоже. Нет, я не знаю, кто это сделал. Мне уже всё равно. Я когда-то думала, что знаю; но я ошибалась. Такая смерть лучше, чем повешение; именно это было бы ему предначертано законом. Он бы выбрал это — я знаю.

— Вы когда-нибудь в жизни слышали от девушки такие хладнокровные слова? — спросил Хейдон, когда она ушла от них и направилась к Харрису. — Боитесь её? Хм! Ну, некоторые бы боялись. Неудивительно, что они заподозрили её, когда она проявила такое равнодушие. Каждое её слово заставляет меня всё больше сожалеть о том, что я признал её. Но как я мог знать? Она была больна, и это заставляло меня чувствовать себя так, будто передо мной призрак. Я не мог уснуть, пока не решился рискнуть ради неё. Макс восхвалял её, как будто она была каким-то редким, неподготовленным гением. Ничто не намекало мне на то, что она окажется такой.

— «Такая», пока что не причинила вам особых проблем, — сухо заметил мистер Селдон. — И поскольку она вряд ли станет для вас большой обузой, лучше не искать себе лишних проблем из-за неё.

— Всё хорошо… Всё хорошо для вас быть равнодушным, — ответил мистер Хейдон с некоторым нетерпением. — У вас нет семьи, о которой нужно думать; какую бы безумную выходку она ни совершила, вас не коснётся позор от этого, потому что она никак не связана с вашей семьёй.

— Возможно, всё-таки свяжется, — предположил Селдон.

Мистер Хейдон значительно пожал плечами.

— Вы имеете в виду через Макса, не так ли? — спросил он. — Да, я был настолько наивен, что сам пришёл к этой мысли — подумал, что это будет хороший, спокойный способ уладить всю ситуацию; но после разговора с этим рейнджером, Овертоном, которого вы с Максом вместе восхваляете, я понял, что он может стать препятствием.

— Овертон? Несусветица!

— Ну, возможно; но он вёл себя очень авторитарно, когда я попытался обсудить её будущее. Казалось, он имеет большую власть над её делами.

— Не больше, чем он имеет над делами их парализованного партнёра там, — ответил Селдон. — Если она всегда будет дружить с такими людьми, как Дэн Овертон, я не буду спорить с её суждениями.

Когда Тана ушла от них и вошла в другую каюту, она долго стояла, глядя на Харриса с любопытством и вниманием, и его лицо изменилось от сомнения к ужасу прежде, чем она заговорила.

— Я уже едва могу думать, Джо, — наконец сказала она, и её усталые глаза подтверждали правдивость её слов. — Но какая-то мысль постоянно крутится у меня в голове о тебе… о тебе и… — Она указала на соседнюю комнату. — Если бы ты мог ходить, я бы поняла, что ты это сделал. Если бы ты мог говорить, я бы поняла, что ты всё совершил. Я бы не выдала тебя; но я была бы рада уйти туда, где не буду видеть тебя, потому что больше никогда не смогу прикоснуться к твоей руке. Я ухожу, Джо; не скажешь ли ты мне правду: знаешь ли ты, кто это сделал? Скажи?

Он покачал головой, не открывая глаз. Он тоже выглядел бледным и измотанным, и, заметив это, она спросила, не хочет ли он переехать в другое жилище…

Он с энтузиазмом кивнул. Все два дня и ночь он сидел там, разделённый от комнаты, где лежал его мёртвый враг, лишь слоями одеяла.

— Я сразу поговорю с ними об этом, — сказала она. Она взяла его руку и ласково погладила её. — Джо, можешь ли ты теперь простить его? — прошептала она.

Он не ответил ей; лишь снова закрыл глаза.

— Значит, не можешь? И я не могу просить тебя об этом, хотя, наверное, должна. Маргарет бы попросила, — странно улыбнулась она. — Ты не знаешь Маргарет, верно? Ну, я тоже не знаю. Но, думаю, она — та самая девушка, какой мне следует быть. Джо, я больше не могу оставаться в лагере. Возможно, сегодня же отправлюсь на паром. Скучать будешь по мне? Да, я знаю, что будешь, — добавила она, — и я тоже буду скучать по тебе. Знаешь… можешь ли ты сказать, когда вернётся Дэн?

Он покачал головой. Через час она сказала Максу:

— Уведи меня отсюда, обратно на паром — куда угодно. Возможно, миссис Хаззард приедет на несколько дней… или мисс Слокум. Спросите их и позвольте мне уйти скорее.

Через час после их отъезда ещё одна каноэ медленно плыла по воде к реке Кутенай; каноэ вёл Аккоми. В нём лежала фигура человека, покрытая одеялом; причина его смерти оставалась загадкой для лагеря. По крайней мере, его отнёс на место покоя друг, хотя никто так и не узнал причину верности Аккоми — наверное, из-за какой-то услуги в прошлом. Селдон знал, что «Тана» предпочла бы, чтобы именно Аккоми закрыл его могилу, хотя ни один белый человек так и не узнал, где она находится.

314

ГЛАВА XXV.
О острове Манхэттен.

«Что ты собираешься делать со своей жизнью, Монтана, раз уж ты избегаешь всех вопросов о браке? Ты не ходишь в школу и совсем не заботишься о том, чтобы подготовиться к жизни в обществе, к которому по праву принадлежишь».

Прошла целая зима, и снова наступила весна; по всему острову Манхэттен, а также на возвышенностях за реками, зелень листьев покрывала ветви, с которых зимой были сметены все признаки жизни много месяцев назад.

В очень милой маленькой комнате, выходящей на парк, где было видно сверкание небольшого озера, Тана лежала и смотрела на колышущиеся ветви и спокойную воду.

Это уже не была та самая Тана, что год назад преодолевала холодные волны реки Кутенай. Никто, глядя на неё сейчас, не мог бы связать эту высокую, элегантно одетую девушку с той полудикой девчонкой, которая хмурилась на Овертона в домике Аккоми. Её волосы больше не были короткими и мальчишескими по стилю прически. Серебряная расческа удерживала их на месте, за исключением тех мест, где маленькие локоны спускались и образовывали кудри вокруг шеи. Платье из мягкой белой шерсти было завязано на талии плоским серебряным поясом, а из-под белых складок выглядывала вышитая туфелька серебристого оттенка.

Нет, это уже не была та самая Тана. А маленькая пожилая женщина с седыми волосами, которая вводила слоновую костяную иглу в шелковистые нити, с беспокойством наблюдала за ней и спросила:

«И что же ты собираешься делать со своей жизнью, Монтана?»

«Вы теряете терпение ко мне, не так ли, мисс Селдон?» — спросила девушка.

«О, да, я знаю, что так. И я не виню вас. Всё, чего я когда-либо хотела в жизни, находится здесь в пределах досягаемости — всё, что должна иметь девушка. Но для меня это уже не имеет такого значения, как я думала».

— Но если бы ты пошла в школу, возможно…
— Возможно, я научилась бы ценить всё это, — сказала девушка, оглядев изящные украшения комнаты, а затем снова посмотрев на свои туфельки.
— Но я же усердно учусь дома. Разве мисс Аккерман не отмечает, что я быстро учусь? И разве учитель музыки не хвалит мой прекрасный, звонкий голос? Говорят, что я хорошо учусь.
— Да, да, ты действительно такая. Но в школе, дорогая, где ты будешь общаться с другими девушками, ты, конечно, станешь ещё более… девичной, если можно так сказать; ведь ты в некоторых отношениях старше своих лет. Твои взгляды на вещи не соответствуют взглядам девушки твоего возраста; однако ты очень любишь девушек.
— А откуда вы это знаете? — спросила Тана.
— Ну, дорогая, ты никогда не проходишь мимо девушки на улице, не уделив ей больше внимания, чем самому красивому мужчине. А на спектаклях, если пьеса не удерживает тебя полностью, твой взгляд всегда направлен на молодых девушек в зале. Да, ты их любишь, но не позволяешь себе сближаться ни с одной из них.
Красивая, изящная женщина улыбнулась ей и кивнула, словно сделала важное открытие.
Девушка на диване некоторое время молчала, затем встала и подошла к окну, глядя на парк, где люди гуляли и катались по зеленым холмам. Там были и молодые девушки, и она наблюдала за ними некоторое время, с той же задумчивой миной в темных глазах.
— Возможно, это потому, что я не хочу заводить друзей под ложными предлогами, — сказала она наконец. — Ваше общество — это что-то прекрасное и очень интересное, но в нем много лжи. Отдельные люди могут закрыть глаза на то, что меня обвиняют в убийстве в Айдахо — золотая шахта поможет им в этом! Но если об этом станет известно здесь, они все вместе сочтут своим долгом не признавать меня.
— О, Монтана, дорогая девочка, почему бы тебе не забыть об этой ужасной жизни и не позволить своему уму наслаждаться всеми преимуществами, которые сейчас вокруг тебя?

Мисс Селдон с глубоким разочарованием вздохнула и отчаянно бросила свои слоновые иглы. «Как странно, что вам хочется помнить о той жизни, которая, несомненно, была ужасной».
«Это ещё хуже, чем вы можете себе представить», — ответила девушка, подойдя к ней и притянув к себе бархатный коврик. «И, моя дорогая, добрая, невинная маленькая леди, пока вы продолжаете уговаривать меня выходить среди людей моего возраста, мне приходится думать о том, насколько моя жизнь отличается от их жизни. Возможно, однажды и они поймут, насколько всё отличается, и станут ненавидеть моё присутствие среди них. Я не хочу рисковать. Вдруг мне понравятся некоторые из них, и тогда это будет больно».
К тому же, чем больше я вижу людей с тех пор, как приехала сюда, тем больше убеждаюсь, что каждый должен оставаться в своем социальном классе.
«Но, Монтана, это совсем не американский образ мышления!» — удивленно сказала мисс Селдон. «Но даже такая идея не должна исключать кого-либо из высших кругов. По происхождению вы — леди».
Девушка горько улыбнулась. «Вы имеете в виду, что моя мать была леди, — ответила она. — Но она не дала мне отца-джентльмена; и я не думаю, что родители тех прекрасных девушек, которых мы встречаем, захотели бы, чтобы они знали о дочери такого человека, если бы узнали об этом. Теперь вы понимаете, что я чувствую по поводу себя и этого социального вопроса?»
«Вы глупо скрупулезны и меланхоличны», — воскликнула пожилая леди. «Признаюсь, Монтана, я не знаю, что с вами делать. Люди вроде вас — вы очень умны, у вас есть молодость, богатство и красота… да, даже это! — но вы замыкаетесь здесь, как молодая монахиня. Вы посещаете только театры и художественные галереи — никогда ни одного человека, даже Маргарет».
«Даже Маргарет», — повторила девушка. — «И это, по-вашему, самый большой грех, не так ли? Ну, я вас не виню — она очень милая; и как же она о вас заботится!»
«Да!» — вздохнула маленькая леди. — «Миссис Хейдон — женщина с очень твёрдым характером, но она совсем не склонна к проявлению любви к детям. Давно, когда мы жили ближе, маленькая Марджи приходила ко мне каждый день, чтобы её поцеловали и погладили. Макс тогда был ещё мальчиком, и они были отличными друзьями».

— Да; и если бы он был разумным, он бы влюбился в неё и сделал её миссис Листер, вместо того чтобы бродить по шахтерским городкам Запада и заводить странных друзей, — сказала девушка, улыбаясь озадаченному лицу старухи. — Она именно та девушка, которая ему подходит.
— Дорогая, — серьёзно сказала старуха, — ты действительно хоть немного заботишься о нём?
— Кто — Макс? Конечно, забочусь. Он лучший человек из всех, кого я знаю, и был так добр ко мне в тех диких местах. Там не было никого, с кем можно было бы сравнить меня, поэтому, наверное, я казалась особенной по сравнению с обычными женщинами. Но здесь всё иначе. Я раньше не знала, насколько. Теперь же знаю и не позволю ему продолжать ошибаться.
— О, Монтана! — взмолилась маленькая старушка.
В этот момент вошла служанка с двумя приглашениями; девушка взглянула на них с комичным разочарованием.
— Маргарет и Макс! Разве не странно, что они пришли одновременно, именно сейчас…
— Когда я так умело сводила их вместе, без их ведома, — добавила девушка. — Пожалуйста, пусть поднимутся сюда. Здесь гораздо уютнее, чем в той элегантной гостиной. И мне кажется, будто бедный Макс был выгнан из своего дома с тех пор, как я приехала.
Они пришли в маленькую гостиную: красивая Маргарет с тёмными глазами, обладавшая безупречными манерами и искренней привязанностью к мисс Селдон, которую она поцеловала три раза.
— Ведь я не видела вас уже три дня, — объяснила она, — а эти два приглашения — старые. Затем она повернулась к Тане и с восхищением посмотрела на неё, когда они пожали друг другу руки.
— Вы выглядите так, будто только что сошли с картины классической Греции, — сказала она. — Где же в вашей красивой кудрявой головке вы находите идеи для таких художественных композиций форм и цветов? Вы — художник, Монтана, и сами этого не знаете.
— Я начну в это верить, если люди будут продолжать так говорить.
— Кто ещё вам это говорил? — спросил Листер, на что она рассмеялась ему в ответ.

— Не ты, — ответила она. — По крайней мере, не с тех пор, как ты подшучивал над индейцами из глины, которых я делала на берегу Кутенай. Но кто-то другой рассказал мне — мистер Роден.
— Роден, скульптор! Но откуда он знает?
Она перевела взгляд с одного лица на другое и вздохнула с серьезно-комическим выражением.
— Лучше я признаюсь, — сказала она наконец. — Я так рада, что вы здесь, мисс Маргарет, ведь мне может понадобиться защитник. Я уже больше месяца работаю по два часа в день в студии мистера Родена.
— Монтана! — воскликнула мисс Селдон. — Но как? Когда?
— Еще до того, как вы просыпались утром, — сказала она, глядя на их озадаченные лица. — Вы выглядите так, будто это шок, а не удивление, — добавила она. — Сначала я вам не сказала, потому что это казалось просто капризом. Но он сказал мне, что у меня есть причины для этого каприза, и что мне следует продолжать. Так что... думаю, я так и сделаю.
— Но, дитя мое... ведь ты же еще ребенок... разве ты не понимаешь, что это очень странно — чтобы девушка ходила туда одна? О, боже! Макс, не можешь ли ты ей сказать?
Но Макс не стал этого делать. На его лбу появилась легкая морщинка, но она это заметила и улыбнулась.
— Но вы же не сможете меня отругать, правда? — спросила она. — Верно, ведь это бесполезно. Я знаю, вы бы сказали, что для девушки неподобает заниматься подобными самостоятельными делами. Но видите, я не принадлежу ни к какой группе. Я только что рассказывала этой милой маленькой леди, которая пытается выглядеть строго, некоторые причины, по которым общественная жизнь и я никогда не сможем сойтись. Но я нашла несколько причин, по которым жизнь в мире искусства и я можем полностью согласоваться. Мне нравится ее свобода, возможность заниматься ею. И даже если я никогда ничего значительного не достигну, я хотя бы постараюсь изо всех сил.
— Но, Монтана, ведь тебе не обязательно учиться таким вещам, — умоляла мисс Селдон. — У тебя ведь много денег.
— О, деньги... деньги! Но я поняла, что в этом мире есть вещи, которые деньги купить не могут. Изучение искусства, пусть и в небольших масштабах, научило меня этому.
Листер подошел и сел рядом с ней у окна.

— Тана, — сказал он, глядя на неё доброжелательно и прямо, — может ли изучение искусства дать тебе то, чего ты желаешь и что деньги купить не могут?
Её взгляд упал на пол. Она не могла не сожалеть о том, что будет противоречить его желаниям; но всё же…
— Нет, не совсем, — наконец сказала она. — Но это единственная замена, которую я знаю, и, возможно, со временем это сможет меня удовлетворить.
Мисс Селдон увела Маргарет из комнаты под каким-то предлогом, а Листер встал и подошёл к другому окну. Очевидно, он был очень расстроен или раздражён.
— Значит, ты не довольна? — спросил он. — Жизнь, которая казалась тебе возможной там, в лагере, теперь кажется невозможной.
— О, Макс! Не злись… Всё там было не так. Ты сочувствовал мне там; ты считал меня другой, чем я есть на самом деле. Я никогда не смогу стать той девушкой, за которую ты должен был бы жениться — не как Маргарет…
— Маргарет! — его лицо слегка побледнело. — Почему ты говоришь о ней?
— Я знаю, если ты сам этого не понимаешь, Макс, — ответила она, улыбнувшись ему. — С тех пор, как я приехала сюда, я многое узнала. Одно из этих знаний — причина, по которой мистер Хейдон так поощрял нашу дружбу. Это было сделано для того, чтобы положить конец любым чувствам между тобой и Маргарет. О, я знаю, Макс! Если бы я хоть немного не была похожа на неё, ты бы никогда не подумал, что любишь меня — ведь это была лишь иллюзия.
— Это была не иллюзия! Я действительно любил тебя. Я был честен с тобой и терпеливо ждал, пока ты становилась всё более отстранённой…
— Теперь нам лучше всё закончить, Макс. Я не смогу сделать тебя счастливым, потому что сама не счастлива.
— Возможно, я…
— Нет, ты не сможешь мне помочь; и это не твоя вина. Ты был добр ко мне — очень добр; но я не могу выйти замуж ни за кого.
— Ни за кого? — спросил он, с сомнением глядя на неё. — Тана, иногда мне казалось, что ты могла бы полюбить кого-то другого — кого-то до того, как встретила меня.

— Нет, до встречи с тобой мне никто не был нужен, — медленно ответила она. — Но я не могла быть счастлива в общественной жизни ваших людей здесь. Они очаровательны, но я не приспособлена к их образу жизни. И… я не могу вернуться в горы. Поэтому через месяц я уезжаю в Италию.
— Значит, ты уже всё решила?
— Всё… не сердись, Макс. Однажды ты за это поблагодаришь меня, хотя я знаю, что сейчас наши друзья будут плохо обо мне думать.
— Нет, они не будут; ты не нарушаешь никаких обещаний. Ты просто испытывала меня, и, похоже, я тебе не подхожу, — сказал он с кривой улыбкой. — Я позабочусь о том, чтобы тебя не винили. И пока ты не покинешь Америку, я хочу, чтобы ты оставалась здесь. Не позволяй ничему изменить нашу дружбу, Тана.
Она повернулась к нему с слезами на глазах и протянула руку.
— Ты слишком добр ко мне, Макс, — срывающимся голосом сказала она. — Бог знает, что со мной будет, когда я покину вас всех и окажусь среди чужих людей, среди которых у меня не будет друга. Я надеюсь работать и… быть счастливой; но я больше никогда не встречу такого друга, как ты.
Он быстро притянул её к себе.
— Не уходи! — прошептал он умоляюще. — Я не могу позволить тебе уйти в этот мир одной! Я буду любить тебя, заботиться о тебе…
— Тише! — она положила руку ему на лицо, чтобы оттолкнуть его; — это бесполезно, не делай этого… Попробуй поцеловать меня — ты не должен. Ни один мужчина никогда меня не целовал, а ты…
— И я не стану первым, — добавил он, пожимая плечами. — Честно говоря, я надеялся на это, и ты представляешь собой гораздо большее искушение, чем думаешь, мисс Монтана. И ты должна простить мне эту попытку.
Её лицо покраснело от стыда. — Я могла бы простить тебе многое, Макс, — ответила она; — но больше не говори об этом. Расскажи мне о чём-нибудь другом.
— О чём-нибудь другом? Честно говоря, у меня сейчас в голове не так уж много других мыслей. Впрочем, сегодня утром я видел в городе человека, который тебе довольно понравился и спрашивал о тебе. Это был мистер Харви, писатель, которого мы встретили впервые у Боннерс-Ферри, в землях Кутенай. Ты помнишь его?

— Конечно. Мы встретились с ним позже в одной из художественных галерей, и я видела его несколько раз в студии Родена. Они — близкие друзья. Он выглядел удивлённым, увидев меня там, но после того, как я с ним поговорила, он долго со мной беседовал. Знаешь, Макс, я всегда думаю, что он слышал те подозрения против меня в лагере. Ты так думаешь?
— Он никогда мне этого не намекал, — ответил Макс, — хотя Хейдон чуть не впадал в панику из-за страха, что тот всё это запишет.
— Я помню. Он едва давал мне передышку, боясь, что этот незнакомец подойдёт слишком близко, чтобы снова со мной поговорить. Я помню всю ту поездку, потому что, когда она закончилась, прошлое показалось мне тревожным сном: эта жизнь из изысканности, красоты и свободного времени была совсем другой.
— И всё же ты не довольна?
— О, не говори об этом — обо мне! — взмолилась она. — Я устала от себя самой. Я только что вспомнила ещё одну женщину в поезде во время той поездки — ту маленькую актрису, которая шила себе платья, чтобы выглядеть милой и детской, ту с выбеленными волосами, её звали Голди. Она выглядела смертельно напуганной, когда он — Овертон — остановился у окна, чтобы попрощаться. Я часто задавалась вопросом, почему.
— О, знаешь, Дэн там был своего рода шерифом, или человеком закона и порядка. Возможно, он имел о ней плохое мнение, и она боялась, что он её узнает, или что-то в этом роде. Без сомнения, она принадлежала к более грубому слою населения.
— Макс, от мысли об этой стране у меня бывает тоска по дому, — призналась она. — С тех пор, как трава начала зеленеть, а почки распухают, мне кажется, что все леса зовут меня. Вся та медленная вода, которую я вижу здесь в парках и реках, заставляет меня мечтать о быстром течении чистой реки Кутенай и жаждать каноэ и весла. Придумай что-нибудь, чтобы я забыла об этом, хорошо? Устройте поездку куда-нибудь — куда угодно. Я буду вежлива с твоей милой тётей и оставлю тебя наедине с Маргарет.
— Я уже спрашивал тебя раньше, почему ты говоришь о Маргарет и обо мне в таком тоне? — сказал он. — Ты собираешься мне объяснить? У тебя нет никаких причин, кроме собственных фантазий.
— Разве нет? Ну, это не фантазия, Макс — желание увидеть свою двоюродную сестру. Понимаешь, я хочу, чтобы она была счастлива по-своему, а не несчастна в той жизни, которую её амбициозная семья пытается для неё устроить. И я...

Пообещайте обменять немного излишка порошка на свадебный подарок, как только решите испортить их планы и сделать счастливыми себя, ту маленькую девочку и вашу тетю несколькими простыми словами.
— Но я же только что сказала вам, что люблю вас.
— Однажды вы поймете лучше, — сказала она и отвернулась. — А теперь идите и успокойте свою тетю, хорошо? Она так беспокоилась из-за работы моделистки... Бедное сердце! Я не хотела её беспокоить, но работа — какая-нибудь работа — была для меня необходимостью. Мне так не хватало леса.

Когда она осталась одна, она достала из кармана письмо, полученное утром по почте, и снова прочитала неровные строки, отправленные миссис Хаззард.
— Я попросила Лавину написать вам письмо на Рождество, потому что все, что вы мне присылали, так меня растрогало, что я не могла написать ни строчки; а вы знаете, ревматизм в моем пальце иногда затрудняет мне письмо. Но, возможно, трудности и я скоро расстанемся, Тана; но больше расскажу об этом в следующий раз.
— Должна сказать вам, что мистер Харрис поправился — может немного говорить и ходить; левую руку пока двигать не может. Но мистер Дэн привел двух отличных врачей, и они попытались помочь ему с помощью электричества. Я боялась, что после этого молния ударит в лагерь, но этого не произошло. Лавина все еще здесь и, вероятно, останется. Она отличная компания; она и капитан Лик стали лучшими друзьями, чем раньше.
— В лагере теперь появился новый человек; он нашел серебряную шахту недалеко от Боннерс-Ферри и хорошо её продал. Раньше он был фермером в Индиане и уже дважды приезжал в наш лагерь. Мистер Дэн говорит, что его привлекает моя кухня. Здесь теперь все другое. Мистер Дэн купил древесину и построил для меня милый маленький домик; а наверху, на откосе, он оборудовал место, где собирается построить каменный дом, словно собирается жить и умирать здесь. Кажется, он совсем не думает, что уже заработал достаточно, чтобы отдыхать всю жизнь. Иногда мне кажется, что с ним что-то не так. Иногда, Тана, мне кажется, что его подбодрило бы, если бы вы время от времени написали ему несколько строк. Каждый раз, когда я получаю от вас письмо, он спрашивает: «С ней все в порядке?»

И вот когда я ищу твои письма, почта сюда приходит довольно регулярно.
„Старик Аккоми ушел на юг, когда наступила зима; мы думаем, что он вернется, когда листья станут зелеными. Все жители его деревни несколько дней пили из-за денег, которые вы, мистер Селдон, ему дали. В прошлый раз, когда я его видела, у него были розовые перья из какого-то магазина модной одежды. Но мистер Дэн всегда терпелив с ним, будь он пьян или трезв.“
„Думаю, это все новости. Лавина присылает свои приветствия. И должна сказать, что на Рождество у них появился виски, и все мальчики пили за ваше здоровье — так часто, что мистеру Дэну пришлось им отчитать. Они очень высоко о вас думают. С любовью, Лорена Джейн Хаззард.“
„P.S. — Уильям МакКой — это имя того незнакомца, о котором я говорила. Мальчики называют его Биллом.“

ГЛАВА XXVI.
ЖЕНА ОВЕРТОНА.

Через несколько часов Тана сидела в ложе театра; вечеринка, которую она предложила, была устроена, и милая мисс Маргарет сияла от счастья из-за запланированного для неё вечера. Тана начала наслаждаться своей ролью свахи. Ей даже удалось непринуждённо сказать Маргарет, что идея мисс Селдон о серьёзных отношениях между ней и Максом никогда не имела прочных оснований, а теперь у неё их вовсе нет. Он был её хорошим другом — вот и всё, а она должна была уехать в Италию через месяц.

Маргарет подошла к ней, поцеловала её и посмотрела на неё с недоумением и восхищением.

— Дома пытались заставить меня думать совсем иначе, — сказала она. — Но вы странная девушка, мисс Монтана. Вы сказали мне это специально, и…

— А я хочу услышать в Италии, что однажды вы сделаете очень счастливым парня, который мне нравится. Помните, Маргарет, вы будете — или уже станете — миллионершей, а у него есть лишь умеренный доход; а парни, даже когда они влюблены, могут быть гордыми. Подумаете об этом?

Маргарет лишь покраснела и отвернулась, но ответ её полностью удовлетворил Тану, и она почувствовала себя свободнее, потому что её решимость была высказана словами, и последняя связь с прежней жизнью должна была разорваться.

С тех пор, как сошёл снег, какая-то ниточка в её сердце притягивала все её мысли к тем северным холмам, и она чувствовала, что единственная защита — это океан между ними и ею.

Дом, который мистер Селдон предложил ей вместе со своей сестрой, был очень красивым, но каждую неделю приходили письма о шахтах и людях там. Мистер Селдон уже уехал и будет отсутствовать всё лето. Поскольку он был страстным поклонником красот и доходов этой местности, его письма были полны информации, о которой она слышала каждый день. Поэтому единственной защитой для неё было бегство; и если она не отправится через океан в…

На востоке она, несомненно, становилась бы всё слабее и тосковала бы всё сильнее, пока в конце концов не была бы вынуждена полностью потерять смелость и пересечь горы, чтобы добраться на запад. Понимая всё это, она сидела в своем изящном вечернем платье и с отстранёнными мыслями наблюдала за имитацией сцены победы любви на сцене перед собой. Когда на раскрашенном полотне появилась далекая гора, увенчанная снегом, её сердце, казалось, подступало к горлу и душило её; а когда оркестр тихо изображал звуки ветра, музыку и чириканье птиц, у неё навернулись слёзы, и в её сердце возникла сильная тоска по всей дикой красоте её земель Кутенай. Затем, как раз когда опускался занавес после второго акта, кто-то вошёл в их ложу. «Вы, Харви?» — с искренней радостью спросил Макс. «Как мило с вашей стороны навестить меня. Позвольте представить вам мою тётю и мисс Хейдон. Вы с мисс Риверс — старые знакомые». «Да; именно это и привело меня сюда», — сумел он сказать Листеру. «Честно говоря, сегодня вечером я уже был у мисс Риверс дома, получив её адрес от Родена, и теперь уверен, что могу последовать за ней сюда. Можете быть уверены, я бы не испортил вам вечер из-за какой-то тривиальной причины, но я пришёл из-за женщины, которая умирает». «Женщина, которая умирает?» — удивлённо повторила Тана. «И зачем вы пришли ко мне?» «Она хочет видеть вас. Думаю, чтобы что-то вам сказать». «Но кто она?» — спросил Листер. «Какая-нибудь нищенка?» «По крайней мере, сейчас она нищенка, — согласился мистер Харви. — Бедная женщина, умирающая. Она сказала только, чтобы передать сообщение мисс Риверс, и вот записка, которую она прислала». Он протянул ей листок бумаги, на котором было написано: «Приходите и передайте привет Дэну Овертону от меня. Я умираю. Жена Овертона». Она встала, и Маргарет воскликнула от удивления, увидев бледность её лица.

— О, дорогая, — вздохнула мисс Селдон, — вы же знаете, как я предупреждала вас не раздавать пожертвования напрямую нищим в городе. Это настоящая ошибка. У них нет никакого уважения, и они будут звать вас в любое время, если вы согласитесь прийти. Гораздо лучше раздавать помощь через какую-нибудь организацию.

Но Тана уже завязывала свой оперный плащ и направлялась к выходу.

— Я иду, — сказала она. — Не волнуйтесь. Далеко ли это, мистер Харви? Если нет, может быть, я смогу вернуться и поехать домой с вами, когда спектакль закончится.

— Недалеко, — ответил он. — Пойдёте ли вы, Листер?

— Нет! — сказала Тана. — Вы останьтесь с остальными, Макс. Не выглядите расстроенным. Возможно, я смогу чем-то помочь, а это именно то, что мне нужно.

Многие обернулись, чтобы посмотреть на девушку с таким изящным шнурком на туфле и с прекрасным лицом, на котором было выражение удивления и недоумения. Но она поспешила скрыться из их виду, нервно вздрогнула, плотнее обернувшись белым бархатным плащом, и села в угол кареты.

— Вам холодно? — спросил Харви, но она покачала головой.

— Нет. Но расскажите мне всё.

— Мало что рассказывать. Я была с врачом — моим другом, которого позвали осмотреть её. Она узнала меня. Это та самая актриса, которая приехала с нашим поездом из Грейт-Нортерн.

— О! Но как она могла меня узнать?

— Она не знала вашего имени; она лишь описала вас, вспомнив, что я разговаривала с вами и вашими друзьями. Когда я сказала ей, что вы в городе, она так умоляла вас прийти, что я не могла отказаться попробовать.

— Вы поступили правильно, — ответила она. — Но это очень странно… очень странно.

Затем карета остановилась перед убогим домом в ряду домов, который когда-то принадлежал очень модному району, но это было давно. Теперь это были пансионы, причём довольно низкого класса.

— Это ужасное место, чтобы привести сюда вас, мисс Риверс, — признался её проводник. — И я действительно рад, что мисс Селдон не пошла с вами, ведь она бы никогда не простила ни меня, ни вас. Но я знал, что вы не будете бояться.

— Нет, я не боюсь. Но, ох, почему они не спешат?
Ему пришлось позвонить в звонок во второй раз, прежде чем кто-то подошёл к двери. Затем, когда пронзительный звон утих, послышались шаги на лестнице, и мужчина без пальто с трубкой во рту с большим недовольством отодвинул засов.

— Я перережу эту проклятую проволоку, если кто-нибудь в этом доме не будет лучше присматривать за дверью, — прорычал он женщине с кружкой пива, которая как раз вышла из нижних помещений. — Я пытаюсь запомнить сюжет новой пьесы — у меня ещё столько дел! — а этот звонок не перестаёт звучать прямо под моей комнатой. Я съеду отсюда!

— Хотела бы я, чтобы вы это сделали, — сказала Харви, когда дверь наконец открылась. — Пожалуйста, делайте это быстрее, когда решите открыть дверь. Пойдёмте, мисс Риверс — этим путём.
Женщина с кружкой пива и мужчина с трубкой уставились друг на друга, а затем на белую фигурку девушки, поднимавшуюся по тёмной, вонючей лестнице.

— Ну, это что-то новенькое в этом замке, — заметил мужчина. — Можете ли вы разгадать эту загадку?
Женщина не ответила, а лишь слушала шаги, удалявшиеся по коридору. Затем дверь открылась и закрылась.

— Они пошли в комнату Голди, — сказала она. — Странно. У Голди не из тех друзей, кто имеет высокопоставленных знакомых, так что это не может быть давно потерянная сестра, — и она презрительно усмехнулась.

— В любом случае, она красавица, и я собираюсь навестить её, когда она выйдет, даже если придётся всю ночь не спать.

— О! А как же пьеса?

— К чёрту эту пьесу! В ней нет никаких ангелов.
В комнате Голди рослая голландка с светлыми волосами в грязном синем халате сидела у кровати и с удивлением смотрела на новоприбывших.

— Это вы того, кого она просила? — прямо спросила она.

Но Тана не ответила, и Харви вывел блондинку к двери. После нескольких шепотом сказанных слов он уговорил её уйти, а затем закрыл за ней дверь.
«Я думала, что ты придёшь», — прошептала женщина на кровати. «Я думала, что записка приведёт тебя. Я видела, как ты разговаривала с ним, и притворилась спящей. Ты тоже честный, не так ли? Именно таких мне и нужно. Тот парень, который приходил за тобой, тоже подходит. Мне понравились его лицо и твоё. Но скажи ему, чтобы вышел на минутку. Это не займёт много времени — просто рассказать тебе».
Харви ушёл по жесту Таны. Она до сих пор не произнесла ни слова. Всё, что она могла делать, — это с удивлением смотреть на обломок женщины перед собой — обломок, покрытый краской; ведь даже на смертном одре её ужасное лицо было окрашено румянами.
«Я не могу поправиться, — продолжила она. — У меня был ребёнок; он умер вчера — ему было три часа; и я не могу поправиться. Но есть ещё один ребёнок, о котором я хочу тебе рассказать. Скажи ему. Ей два года. Вот адрес. Возможно, он позаботится о ней за меня. У него было доброе сердце — поэтому он и женился на мне; думал, что я просто маленькая девочка без дома. Любая женщина могла обмануть его, ведь он считал всех женщин добрыми. Он думал, что я всего лишь маленькая девочка; а я уже была замужем три года».
Она улыбнулась при мысли об этом прошлом обмане, в то время как лицо Таны стало жёстким и бледным.
«Как ты выглядишь!» — сказала умирающая женщина. «Ну, теперь всё кончено. Он никогда особо не заботился обо мне, хотя и не так, как другие. Он никогда не был моим настоящим мужем, знаешь, ведь у меня не было развода. Но он думал, что он мой муж; даже после того, как бросил меня, он регулярно присылал мне деньги, чтобы я могла спокойно жить в Фриско, но это мне не подошло. Потом он совсем возненавидел меня, когда я попыталась заставить его поверить, что ребёнок его. После этого он больше ничего для меня не делал; я слишком часто обманывала его».
«И это было правдой?» — впервые заговорила Тана, и женщина улыбнулась.
«Тебе тоже не всё равно, да? Ну да, это было правдой. Скажи ему об этом; скажи, что я сама так сказала, когда умирала. Думаю, он позаботится о ней. Она красивая, но не похожа на меня. Он никогда её не видел. Она у женщины в Чикаго, где я остановилась».

Я уже несколько месяцев не плачу ей за проживание, но это ничего — у неё доброе сердце. Дэн Овертон заплатит, как только вы ему скажете.

— Напишите приказ для этого ребёнка и скажите женщине отдать его мне, — твёрдо сказала Тана и огляделась в поисках чего-нибудь для письма. Был найден лист бумаги, и она пошла к Харви за карандашом.

— Вы готовы отправиться? — с тревогой спросил он, глядя на неё.

Она кивнула и закрыла дверь.

— Но я не могу писать сейчас; у меня слишком слабые руки, — пожаловалась женщина. — Я не смогу.

— Вы должны! — ответила девушка; взяв её своими сильными молодыми руками, она приподняла её повыше на подушке. — Вот бумага и карандаш — пишите теперь.

— Меня убьёт лежать в таком положении.

— Неважно; пишите.

— Вы совсем не женщина; вы как железо — белое железо, — простонала другая.

— Любая женщина с сердцем... — и в её глазах появились слёзы.

— Нет, у меня нет сердца, которое можно было бы тронуть, — ответила девушка. — У вас был шанс вести достойную жизнь, но вы им не воспользовались. У вас был честный мужчина, который мог бы вам доверять и заботиться о вас, а вы отплатили ему обманом. Не ждите от меня жалости; просто напишите этот приказ.

Она попыталась написать, но не смогла, и девушка взяла карандаш.

— Я напишу, а вы сможете подписать, — сказала она. — Это тоже подойдёт.

Так всё и было сделано, и женщину снова уложили на кровать.

— Вы ужасно жестоки к тем, кто не такой прямолинейный, — сказала она. — Вам не нужно быть такой гордой; вы сами ещё не мёртвы. Вы не знаете, что может с вами случиться.

— Я знаю, — холодно сказала девушка, — что если бы я когда-нибудь родила детей, чтобы они оказались в руках незнакомцев и выросли на улицах, ведя такую жизнь, как у вас, я бы ожидала для себя настоящего ада. У вас есть ещё что-нибудь, что вы хотели бы сказать? Я ухожу.

— Ох… Жаль, что вы сказали такое о аду. Я ужасно боюсь ада, — простонала женщина.
— Да, — сказала девушка, — вам и следует бояться.
— Какая же вы жестокая! А врач сказал, что я умру сегодня ночью.
Затем она долго лежала неподвижно, и когда снова заговорила, её голос звучал ещё слабее.
— У вас есть приказ относительно Грейси, а вы такая бездушная. Не знаю, что вы собираетесь делать… И я не хочу, чтобы она выросла, как я.
— Это первое женственное слово, которое я от вас слышу, — ответила девушка. Она подошла к кровати, взяла руки женщины в свои и посмотрела на неё с искренностью.
— У вашего ребёнка будет прекрасный и хороший дом, — сказала она, успокаивая её. — Завтра я сама пойду за ней, и ей больше никогда не будет не хватать заботы. У вас есть ещё какие-нибудь слова для меня?
Женщина покачала головой. Когда Тана отвернулась, она сказала:
— Только если вы поцелуете меня. Вы не похожи на других женщин… Но поцелуете ли вы меня?
И, получив прощальный поцелуй, Тана вышла из комнаты.
— Пожалуйста, обеспечьте ей всю заботу, которую только можно предоставить, — сказала она женщине у двери. Мужчина, без трубки, открыл дверь.
— Мистер Харви, не могли бы вы позаботиться об этом за меня? Вы знаете врача и можете узнать всё необходимое. Пришлите мне счета, и сообщите мне, когда всё закончится.
Они прибыли в театр как раз в тот момент, когда опустился занавес после последнего акта. Она оставалась в карете, пока не вышла её свита.
— Я не могу достаточно поблагодарить вас за то, что пришли за мной сегодня вечером, — сказала она, крепко пожимая руку Харви. — Вы больше никогда не сможете быть для меня просто знакомым. Вы мой друг.
— Неужели я по неведению сделал что-то хорошее? — спросил он, и она улыбнулась ему.

— Да — больше, чем вы можете себе представить, больше, чем я могу вам сказать.
— Тогда могу ли я надеяться, что меня не забудут, когда вы будете в Италии?
— О! — и щеки её покраснели, преодолев бледность, оставшуюся после смерти.
— Но я… я думаю, что всё-таки не поеду в Италию, мистер Харви. Я передумала и решила вернуться в горы Кутенай.

ГЛАВА XXVII.
ЖИЗНЬ В ТВИН-СПРИНГС.

По всей земле куутенайцев светило солнце раннего июня. Деревья, приносящие дикие фрукты, были покрыты цветами; казалось, будто с высоких гор спустился снег и осел там, где росли молодые зеленые ветви.

Высоко над лагерем Твин-Спрингс сидели Овертон и Харрис, смотря на обширные леса. Молодой человек выглядел обеспокоенным.

— Думаю, твой страх — это просто беспочвенно, — сказал он спорящим тоном. — Ты хорошо ешь и хорошо спишь. Почему ты думаешь, что тебя скоро позовут?

— Есть несколько причин, — медленно ответил другой; его речь все еще была нечеткой. — Но главная — это ощущение в ногах. Неделю назад у меня замерзли ноги; на этой неделе холод распространился до колен, и он не проходит. Я знаю, что это значит. Когда холод доберется до сердца, со мной будет покончено. Это не займет много времени, Дэн. Я хочу сначала увидеть ее.

— Она не сможет тебе помочь.

— Да, сможет. Ты не знаешь. Дэн, позови ее.

— Сейчас у нее все по-другому, — возразил другой. — Она с друзьями, которые не из шахтеров и не из ковбоев, Джо. Она собирается выйти замуж за Макса Листера. В общем, она уже не та девочка, которая варила для нас кофе там, в равнине. Не жди, что она изменит свою новую, счастливую жизнь, чтобы вернуться сюда только потому, что ты хочешь с ней поговорить.

— Она придет, если ты отправишь телеграмму с просьбой к ней, — настаивал Харрис. — Я знаю ее лучше тебя, Дэн. Прекрасная жизнь никогда не испортит ее. Сегодня она была бы счастливее здесь, в каноэ, чем на троне. Я лучше всех ее знаю.

— Она не была очень счастлива перед тем, как уйти отсюда.
— Нет, — согласился он, — но у неё были причины, Дэн. Почему ты так против её возвращения?
— Против? О, нет.
— Да, против. Миссис Хаззард и все в лагере с радостью примут её; а ты — говоришь «нет». В чём причина?
— Джо, всего несколько месяцев назад ты пытался заставить меня подозревать её, — сказал Овертон, не сводя глаз с далёкой синей вершины холма. — Ты помнишь тот день, когда упал? Ну, я никогда не спрашивал тебя о причинах этого; хотя много об этом думал. Позже ты изменил своё мнение о ней и доверил ей планы поиска золота здесь. У тебя тоже были на то причины; но я так и не спросил их у тебя. Сделай это и для меня, хорошо?
Другой мужчина некоторое время молчал, но с большой добротой смотрел на задумчивое лицо Дэна.
— Ты не скажешь мне? — спросил он наконец. — Ладно, ничего страшного. Но одна из причин, по которой я хочу, чтобы она вернулась, — это чтобы прояснить для вас всех те неразгаданные вещи прошлого лета. Были вещи, которые следовало вам рассказать — это сделало бы вас двоих лучшими друзьями, разрушило бы ту стену, которая, казалось, всегда стояла между вами — или почти всегда. (Она не хотела рассказывать вам, а я не мог.) Это всегда создавало между вами напряжённость, и она это чувствовала. Много раз, Дэн, она становилась рядом со мной и плакала передо мной из-за своих проблем — а это тоже были проблемы! — рассказывая мне обо всём только потому, что я не мог говорить и повторить им это. И я не буду, если она не позволит. Но я не хочу пересекать горы и знать, что вы двое всю жизнь будете разлучены и холодны друг к другу из-за подозрений, которые я мог бы развеять.
— Подозрения? Нет, у меня нет к ней никаких подозрений.
— Но у тебя было много тревожных моментов из-за того человека, найденного мёртвым в её комнате, из-за его визита к ней накануне вечером и из-за тех денег, которые она просила, а за которыми он охотился. Все эти вещи, от которых ты сам не мог освободить её в своём сознании, даже когда освободил её от обвинения в убийстве — это то, что я хочу прояснить перед отъездом, Дэн. Вы оба были для меня хорошими друзьями, и я не хочу, чтобы между вами были какие-либо барьеры.

— Какая теперь разница, Джо? Она ушла из нашей жизни, и в более счастливой жизни кто-то другой создаёт ей все условия для счастья. Вряд ли я когда-нибудь снова её увижу. Она не вернётся сюда.

— Я лучше всех её знаю; она придёт, если понадобится. Мне нужна она хотя бы раз; и если ты не позовёшь её, я сам позову, Дэн. Ты позовёшь?

Но Овертон встал и ушёл, не ответив. Харрис думал, что тот вернётся через некоторое время, но этого не произошло. Он смотрел, как тот уходит, пока тот не скрылся из виду, продолжая подниматься в горы.

— Пытается избавиться от своего желания к ней, — с грустью подумал Джо. — Ну уж нет, он никогда этого не сделает. Думает, что я не знаю. Бедный Дэн!

Затем он свистнул человеку, находившемуся внизу, и тот пришёл, чтобы помочь ему спуститься в лагерь, ведь его ноги снова стали беспомощными из-за той странной холодности, о которой он говорил.

Миссис Хаззард встретила его у двери гостиной — прекрасной комнаты, какая только может быть в северных пустошах. Здесь были все возможные роскоши; ведь, поскольку Харрису приходилось проводить много времени в помещениях, Овертон, казалось, был полон решимости обеспечить ему какую-то выгоду от своего нового богатства. Комнату украшали лучшие меха и ткани; на изящном столике стояла чайная посуда розового цвета, из которой радостно поднимался пар.

Лорена Джейн тоже способствовала созданию атмосферы процветания: она пододвинула к больному большое мягкое кресло и принесла ему чашку ароматного чая.

— Я сразу поняла, что вы устали, как только увидела, как вы спускаетесь с холма, — сказала она, наливая чай сама и садясь, чтобы выпить его. — Я знала, что чашка чая пойдёт вам на пользу, ведь вы уже не такие бодрые, как несколько недель назад.

— Да, — согласился он, выпивая напиток с сомнительным выражением лица. Ему гораздо больше нравился виски в качестве тоника; но поскольку миссис Хаззард должна была использовать эту новую чайную посуду каждый день ради его блага, он согласился без возражений и выпил столько чашек, сколько она предложила.

— Полагаю, теперь вы видите с той горы двух молодых людей, которые катаются на лодке? — заметила она, пытаясь казаться равнодушной; он посмотрел на неё с вопросом.
— О, я имею в виду Лавину и капитана! Да, у него хватило амбиций, чтобы взять лодку и пригласить её покататься; и они уплыли, просто в восторге!
— Я думал, вы высоко цените капитана, — сказал Харрис.
— Кого? Меня? Ну, как родственница мистера Овертона, конечно, я проявляю к нему уважение, — её тон был почти таким же пышным, как у капитана. — Но должна сказать, сэр, чтобы мне понравился мужчина, у него должно быть достаточно смелости и амбиций. Он должен быть настоящим американцем, который не полагается на славу своих умерших предков, чтобы доказать, насколько он велик — человеком, который будет копать золото или картофель, если это понадобится, и не боится испачкать руки.
— Какой-нибудь такой счастливчик, как МакКой, — предположил Харрис; она довольно улыбнулась, но не ответила.
И действительно, на маленькой речке Лавина и капитан плыли по течению, и течение занесло их в опасные воды.
— И вы не согласитесь, Лавина? — спросил он; она нетерпеливо постукивала ногой по дну лодки.
— Я сказала «да» двадцать пять лет назад, Альф Лик, — ответила она.
Он бессильно вздохнул. Его прежняя агрессивность исчезла. Тактики, которые он использовал бы с другими женщинами, здесь были бесполезны. Она знала его как свои пять пальцев. Она полностью сломила его и сделала несчастным. Он больше не рассказывал восхищенным друзьям истории о прошлой войне и не позволял считать себя героем. Один взгляд Лавины мог заставить замолчать самую захватывающую историю о битве.
Конечно, пока она воздерживалась от слов против него; но как долго она будет воздерживаться? Об этом он спрашивал себя, пока в отчаянии не придумал способ её тихой мести и не попросил её выйти за него замуж.
— Вы никогда не сможете — не захотите выйти замуж за кого-то другого, — сказал он умоляюще.

— О, разве я не могу?
— И я тоже не смог бы, Лавина, — продолжил он, с нежностью глядя на неё.
Но Лавина знала лучше.
— Вы бы смогли, если бы кто-нибудь позволил вам, — возразила она. — Я знаю, что пришла сюда как раз вовремя, чтобы спасти бедную Лорену Джейн от того, чтобы стать её жертвой. Без моего вмешательства вы бы стали тираном над ней со своими высокомерными притязаниями. Вы всегда были тираном, Альф Лик; и единственный раз, когда вы становитесь скромными, как и следует, — это когда встречаете кого-то, кто может тиранизировать вас. Вы из тех, кому это нужно.
— Вот почему я попросил вас выйти за меня замуж, — сказал он кротко.
Через мгновение она ответила:
— Что ж, если смотреть с этой точки зрения, думаю, я соглашусь.

Высоко на холмах один человек, лежавший там в одиночестве, увидел каноэ с мужчиной и женщиной внутри, и это вызвало у него яркие воспоминания о прошлом лете. Только год назад Тана села в его каноэ и пошла с ним в новую жизнь в поселении. Какой она была смелой! Какой смелой и решительной! Ему больше всего нравилось вспоминать её такой, какой она была тогда, с всеми проявлениями её характера — как штормами, так и солнечными моментами. Ему нравилось вспоминать, что она сказала, будто будет готовить для него, но только для него, а не для другого мужчины. Конечно, её слова были словами ребёнка, которые она вскоре забыла. Но все её слова, взгляды и их совместные путешествия заставили его полюбить землю, где он познакомился с ней. Это были все сокровища, которые у него были, чтобы утешать свою одиночество.

А когда в сумерках он спустился в лагерь, победили Джо — или его собственные желания.
— Я отправлю за вами телеграмму, старик, — сказал он, и это было всё.

ГЛАВА XXVIII.
Опять на Кутенайе.

В сумерках того вечера ещё одна каноэ, в которой находилась женщина, скользила по воде — женщина с радостью молодости в ярких глазах и желанием попасть на север, превосходившим скорость самой лодки. Каждый тёмный ствол дерева, вырастающий из-за берегов, каждый отблеск заката, освещавший волны, каждый шепот свежего, мягкого горного ветра казались ей проявлением особого приветствия. Всё это вызывало у неё чувство верной дружбы. Она не могла поверить, что для них она — всего лишь одна из тех странниц, которые приходят и уходят по течению; ведь все они значили для неё так много. Она попросила весло, чтобы снова почувствовать силу быстрого горного ручья. Она ласкала его волны, протягивала руки к изогнутым ветвям, а на её губах появлялись смех и вздохи. «Никогда больше!» — прошептала она, словно давая обещание: «Никогда больше! Моя дикая местность!» Мужчина, управлявший каноэ — крепкий мужчина с красными усами, лет сорока пяти — с опаской смотрел на неё. Она сильно отличалась от всех девушек, которых он когда-либо видел: она была такой весёлой, такой открытой в общении с каждым прохожим или индейцем; была так изящно одета в изделие от городского портного; и, что самое важное, с такой нежностью заботилась о ребёнке, спавшем среди ковров у её ног, который напоминал розовый цветок на фоне тёмных шкур. «Вы здесь чужак, не так ли?» — спросила она мужчину. «Прошлым летом я не видела здесь никого похожего на вас, кто бы управлял лодкой».

— Нет, нет, — медленно сказал он, — тогда я этого не делал. Мой лагерь находится к востоку от Боннерс-Ферри, довольно далеко; но иногда я тоже бываю здесь. Я не управляю лодкой только для себя; но когда мне сказали, что какая-то дама хочет добраться до Твин-Спрингс, я не позволил бы каким-то простым индейцам отвезти её, если бы моя лодка была достаточно хороша.

— Это прекрасная лодка, — с восхищением сказала она, — самая красивая из всех, что я видела на этой реке. Очень мило с вашей стороны привезти меня сюда лично. Именно это заставляет меня осознать, что я снова на Западе — что ко мне проявляют помощь лишь потому, что я одна девушка. А вы даже не знали моего имени, когда предложили отвезти меня.

— Нет, но я узнал его перед тем, как покинуть берег, — ответил он, — и тогда посчитал себя довольно удачливым. Я много слышал о вас, мисс, от людей из Твин-Спрингс; особенно от одной женщины — миссис Хаззард.

— О! Значит, вы её знаете? — спросила она, удивившись тому, с какой самоиронией он признался в этом.

— Немного? О, этого совсем недостаточно, — добродушно сказала она. — Лорену Джейн стоит узнать гораздо лучше.

— Я тоже так считаю, — согласился он, — но иногда человеку нужна помощь, если у него не очень хороший дар слова.

— Ну, я не думаю, что вам понадобится много помощи, — ответила она. — Вы, наверное, тот человек, с которым она быстро подружится.

— О, да — друзья, — сказал он и начал грести быстрее и сильнее. Другая лодка, гребом управляемая индейцами и перевозившая багаж, осталась далеко позади.

— Вы часто совершаете такие поездки? — спросила она, с некоторым удивлением размышляя о том, кто этот мужчина. Его одежда была гораздо лучше средней, лодка — прекрасной и дорогой, а она в спешке при отъезде так и не узнала, кто её гребец.

— Не очень часто. Я уже две недели не был здесь.

— Но это всё равно часто, — сказала она. — Вы живёте в этих краях?

— Ну… да, я здесь жил. Я нашёл серебряную жилу за холмами в том направлении. Я всё продал и сейчас просто ищу залежи, не поселившись окончательно.

— Пока ещё нигде. Меня зовут МакКой.
— МакКой! — и, словно молнией, она вспомнила приписку к письму миссис Хаззард. — О, да! Я слышала о вас.
— Правда? Ну что ж, это забавно. Я и не знал, что моё имя распространилось дальше этих мест.
— Не знали? Ну, оно добралось до острова Манхэттен — там я и находилась, когда получила его, — сказала она, улыбаясь с любопытством. — Вы ведь знаете, миссис Хаззард иногда пишет мне письма.
— И вы имеете в виду… она…
— Да, она упомянула ваше имя, причём очень ласково, — сказала она, пока он колебался в замешательстве. Затем, с радостью возвращения домой в сердце и желанием, чтобы ни у кого не было грусти, она добавила: — И, честно говоря, как я уже говорила раньше, я не думаю, что вам нужна большая помощь.
Добрые, улыбчивые глаза мужчины благодарили её, пока он управлял каноэ по чистой воде. Над ними начали тускло светить звёзды, к ним доносились все сладкие ароматы сумерек, и казалось, что самый приятный из них исходит с севера.
— Мы не будем останавливаться — поедем дальше, — сказала она, когда он заговорил о Синна-Ферри. — Я могу грести, пока вы время от времени отдыхаете, или мы можем доплыть туда по течению, если оба устанем; но давайте продолжим путь.
Но прежде чем они добрались до небольшого поселения, перед ними показалось другое каноэ. Когда оно приблизилось, капитан Лик чуть не упал за борт от волнения, желая познакомиться с мисс Риверс.
— Самое странное на свете! — воскликнул он. — Вот я здесь, посланный сообщить вам телеграмму и подождать неделю, если потребуется, пока не придёт ответ; а на полпути встречаю вас, словно сообщение каким-то образом дошло до вас ещё до того, как было записано на бумаге. Поистине необычно!
— Вы собирались отправить мне телеграмму? Зачем? — Лёгкость в её сердце сменилась страхом. — Разве… кто-то пострадал?
— Пострадал? Ни в коем случае. Но Харрис думает, что у него всё плохо, и хотел, чтобы вы приехали, пока Дэн не решил попросить вас прийти. У меня где-то здесь сообщение, — сказал он, доставая бумажник.

— Дэн попросил меня прийти? Покажите, пожалуйста, — сказала она и развернула бумагу, чтобы прочитать слова, которые он написал. Это был единственный раз, когда она видела его почерк в сообщении, адресованном ей. 346

Свет от зажженной спички освещал страницу, на которой он написал:

— Джо ещё хуже. Он хочет тебя. Ты вернёшься?
— Дэн Овертон.
Она сложила записку и крепко держала её в руке под плащом. Он послал за ней! Ах! Как долго будет эта ночь — ведь только на рассвете она сможет ответить на его сообщение.
— Мы продолжим путь, — сказала она. — Разве вы не можете предоставить нам лодочника? Мистер МакКой обогнал наших индейских помощников, у которых наша одежда, и ему нужен небольшой отдых, хотя он и не признается в этом.
— Конечно! Наша миссия тоже закончилась, так что мы вернёмся вместе с вами. Я только что проехал мимо Аккоми в нескольких милях назад. Он, как обычно, направляется на север со своей группой. Я думал, что старик замёрзнет зимой, но вот он плывёт на север к месту для кемпинга, куда хочет добраться прежде чем остановиться. Полагаю, всё лето у нас снова будет сосед.
Девушка, вспомнив его неприязнь ко всем представителям красной расы, засмеялась и подняла на руки проснувшегося ребёнка.
— Всё, что мне было нужно для полного возвращения в страну кутенай, — это присутствие Аккоми, — призналась она. — Я бы скучала по нему, ведь он был моим первым другом в долине. И, возможно, мистер МакКой, если сегодня вечером он будет склонен к дружелюбию, я смогу попросить его проводить меня до конца пути. Я хочу поговорить с ним. Он мой старый друг.
— Конечно, — согласился МакКой; но, очевидно, считал её желание весьма странным.
— Но у вас всё равно будет друг при дворе — независимо от того, поеду ли я с вами до конца или нет, — сказала она и улыбнулась ему с пониманием.
Капитан Лик тоже услышал эти слова и, должно быть, понял их, ибо мрачно уставился на высокого, красивого шахтёра. Их приветствие было очень кратким; очевидно, они не ладили друг с другом.
— Это... ребёнок? — спросил капитан, когда малышка сонно опустила лицо на шею Таны. — Правда, ребёнок?
— Правда, ребёнок, — ответила девушка. — И самое милое, самое красивое существо на свете, когда у неё открыты глаза. Пока он продолжал с удивлением смотреть на неё, а их лодки оставались друг напротив друга, она добавила: «Вы...»

— Вы бы скорее ожидали увидеть меня с домашним медведем или волком, не так ли?
— Да; думаю, да, — признался он, и она притянула ребенка поближе, поцеловала его и радостно засмеялась.
— Это потому, что вы знаете только одну сторону меня, — сказала она.

Звезды густо сверкали над головой, и их яркий свет делал ночь прекрасной. Когда они добрались до лодок Аккоми, состоялась лишь краткая беседа, после чего индейская каноэ вырвалась вперед остальных. Два темнокожих человека наклонились к веслам, а старик Аккоми сидел рядом с девушкой и ребенком. Глядя на их тусклые лица, Тана еще яснее осознала, что снова находится в землях кутенайцев.

Это было именно так, как она и хотела — вернуться сюда. У нее на груди лежало послание, которым он вызывал ее. Ребенок спал, но она и старый индеец время от времени разговаривали шепотом всю ночь. Она не чувствовала усталости. Воздух, который она дышала, был как тоник против утомления, и когда каноэ повернуло влево и вошло в ручей, ведущий к лагерю, она поняла, что ее путешествие почти закончилось.

Над землей все еще царил сумрак; слабое белое свечение касалось восточного края ночи, предвещая наступление рассвета, но тот еще не наступил. Лагерь погрузился в тишину. Только сторож шахт был бодрствующим; он спустился к берегу, когда их весла коснулись воды, и сообщил ему, что рядом лодка. Это был мистер Сондерс.

— Мисс Риверс! — воскликнул он с недоверием. — Ну и удача! Харрис чуть не умрет от радости, когда увидит вас. Его состояние ухудшилось сразу после наступления темноты прошлой ночью. Он говорит, что ему еще хуже, хотя все еще может говорить. Я немного побыл с ним, и он очень беспокоился из-за того, что вы не успеете прибыть до того, как он умрет! Овертон был с ним всю ночь; лег спать лишь час назад. Я позову всех для вас.

— Нет, — поспешно сказала девушка. — Пока никого не зовите. Я пойду к Джо, если вы отведете меня. Если ему так плохо, это будет лучше. Пусть остальные спят.

— Могу ли я нести… ребенка? — с сомнением спросил он и взял ребенка на руки, словно боясь, что тот сломается. Он не был из тех людей, кто без нужды проявляет любопытство, поэтому не удивился этому довольно странному обстоятельству.

Она взяла его с собой, но отнесла маленького ребенка в красивую гостиную, где положила его на диван. Девушка устроила его так, чтобы он мог наконец спокойно отдохнуть. Мужчина из соседней комнаты услышал их голоса и подошел к двери.

— Можешь выйти на минутку, Келли, — сказал Сондерс. — Это мисс Риверс. Она захочет его увидеть.

Через минуту мужчина ушел, оставив Тану наедине с Харрисом. Все его чувства, казалось, сосредоточились в его глазах, когда он смотрел на нее.

— Ты пришла! Я говорил ему, что ты придешь… Я говорил Дэну, — прошептал он взволнованно. — Подойди поближе; включи свет — я хочу видеть тебя ясно. Та же девушка… но счастливее, правда?

— Гораздо счастливее, — согласилась она.

— И я немного помог тебе… я имею в виду с моей шахтой. Мне приятно думать, что я как-то компенсировал вред, который причинил тебе.

— Но ты ведь не причинил мне никакого вреда, Джо.

— Да, причинил… очень много. Ты этого не знала, но я причинил. Поэтому я так хотел, чтобы ты пришла. Я хотел все уладить… прежде чем уйти.

— Но с тобой все в порядке, Джо. Ты не умрешь. Ты стал гораздо лучше, чем когда я видела тебя в последний раз.

— Потому что я могу говорить, так ты думаешь? — ответил он. — Но у меня холод до пояса… Я знаю, что это значит. Но я не жалуюсь. Теперь, когда ты пришла, все в порядке. Странно, что за всё время, что мы знаем друг друга, это первый раз, когда я с тобой разговариваю! Тана, ты должна позволить мне рассказать всё Дэну Овертону…

— Всё? Что именно?

— Где я впервые тебя увидел… и…

— Нет… нет, я не могу этого сделать, — сказала она, отступая назад. — Джо, я много раз пыталась подумать об этом… рассказать ему, но у меня ничего не получалось. Ему придется верить мне или не верить, но я не могу рассказать ему.

— Я понимаю твои чувства… но ты ошибаешься. Любой бы поступил так же, а не винил тебя… Разве ты никогда об этом не думаешь? И потом… Тана, я пытался рассказать ему у пристани… потому что думал, что ты…

В какой-то игре против него. Мне удалось сказать ему, что вы — партнер Холли, но я не успела продолжить, как меня охватило онемение. У меня не было времени сказать ему, что Холли — ваш отец и что он заставлял вас делать то, что он говорил; или что вы переодевались мальчиком и вас звали «Монте», потому что это притворство было единственной возможностью для вас сохранить безопасность в казино, куда он вас водил. Часть всего этого я тогда не понимала до конца. Я не знала, что вы действительно считали его мертвым и что приехали сюда одна, в мальчишеской одежде, чтобы начать все сначала там, где белые люди вас не знали. Я сказала ему столько, сколько было достаточно, чтобы он плохо о вас подумал, но не столько, чтобы снова правильно оценить вас. Теперь вы понимаете, почему я хочу, чтобы вы позволили мне рассказать ему все — пока ещё могу?

Ему потребовалось много времени, чтобы произнести эти слова; иногда его произношение становилось нечетким, а волнение сильно его утомляло.

Вдруг дверь в комнату, где лежала девочка, бесшумно открылась, и он повернул глаза в ту сторону; но девочка опустила голову на подлокотник его кресла и не заметила этого.

«И ещё есть другие вещи, — продолжил он. — Он не знает, что вы — тот мальчик, о котором говорила Фанни в том письме; или что она передала вам земельный участок; или, что ещё важнее для меня, — что вы заботились о ней до самой её смерти. Всё это, должно быть, вызывает у него множество тревожных мыслей. Тана, он никогда об этом не догадывался, ведь он вас любил… Но всё это время его заставляли думать о вас неправильно».

«Я знаю, — кивнула она. — Он винил меня в том, что в ту ночь в моей хижине был мужчина, и я… я хотела, чтобы он хорошо о меня думал; но я не могла сказать ему правду, стыдилась этого всю жизнь. И этот стыд вошел в мою кровь, и я не могу его изменить. Я хочу, чтобы он знал, но не могу сказать ему».

«Вам не нужно, — раздался голос позади неё. Она встала и увидела Овертона, стоящего в дверях. — Я не хотел подслушивать, но остановился, чтобы посмотреть на девочку, и услышал. Надеюсь, вы не сожалеете», — сказал он, подходя к ней с протянутой рукой.

Сначала она не могла говорить. Она мечтала о том, как встретится с ним, что скажет ему; а теперь стояла перед ним, не в силах произнести ни слова.

— Не сожалей, Тана, — сказал он, крепче сжимая её руку. — Я ценю тебя за то, что только что услышал. Ты поступила неправильно, не рассказав мне; возможно, я смог бы избавить тебя от некоторых проблем.

— Мне было стыдно… Очень стыдно! — сказала она и отвернулась.

— Но мне не нужно знать обо всём этом, — более холодно произнёс он. — Это должен знать Макс… Или, может быть, он уже знает.

— Он знает немного — не так уж и много. Селдон и Хейдон узнали Холли. Поэтому семья тоже знала об этом, но больше ничего.

Ей было так трудно разговаривать с ним там, где Харрис с ожиданием смотрел с одного на другого.

Затем девочка слезла с дивана и побрела в свет, к девушке.

— Тана — бек-фас! — прошептала она повелительным тоном. — Бек-фас.

— Да, ты скоро получишь завтрак, — пообещала девушка. — Но сначала поздоровайся с этими господами.

Она внимательно осмотрела каждого из них, но отказалась. Всё, чем она была готова заняться в тот момент, — это повторение «бек-фас».

— У тебя ребёнок, Тана? — спросил Харрис. — Ты его удочерила?

— Не совсем, — ответила она. Как же она хотела, чтобы всё это уже закончилось! — Её мать, которая умерла, отдала её мне. Но у неё есть отец. Я приехала сюда, чтобы узнать, что он скажет.

— Сюда?

— Да. Но мне нужно найти кого-нибудь, чтобы принести ей завтрак. А потом… Дэн, я хотела бы увидеть тебя.

Он поклонился и собрался последовать за ней, но Харрис окликнул его.

— Эта вспышка силы почти свела меня с ума, — сказал он. — Холод быстро наступает. Я хочу сказать тебе ещё кое-что. Не говори ей до того, как я уйду — она бы не взяла мою руку, если бы узнала. Я убил Ли Холли!

— Ты не мог… Ты не мог этого сделать!

— Да, я так и сделал. Я уже мог ходить задолго до того, как вы это узнали, но держался в тени. Я знал, что если он жив, то рано или поздно придет туда, где она находится, и знал, что золото привлечет его сюда, поэтому ждал. В ту первую ночь, когда он покидал её хижину, я едва сдерживался, чтобы не убить его, но она велела ему вернуться, и я понял, что настал мой час. Она думала, что это может быть я, но передумала. Не говори ей ничего, пока меня нет, Дэн. И… слушай! Ты — всё для неё, а сам этого не знаешь. Я знал это ещё до того, как она ушла, но… Ох, наверное, теперь всё в порядке. После моей смерти она не будет винить меня. Она знает, что он этого заслужил. Она знала, что я собирался убить его, если смогу.

— Но почему?

— Разве ты не понимаешь? Это был тот мужчина — мой партнер — который увел Фанни. Разве ты не понимаешь?

— Да, — ответил Овертон, и через мгновение пожал ему руку.

— Я не хотел, чтобы „Тана“ предала меня, пока я жив, — прошептал он. Это была единственная причина, по которой он молчал: страх, что она больше никогда не сможет свободно разговаривать с ним и не сможет снова взять его за руку. Овертон пообещал, что его желание будет учтено.

Когда он пошел искать „Тану“, миссис Хаззард уже находилась с ней, и обе женщины занимались ребенком, одновременно беседуя.

— У него теперь новая лодка, да? — говорила она. — Ну и ну! А потом будет новый дом, и очень красивый, говорит он, если только ему удастся найти подходящую женщину, чтобы там жить. — Она довольно поправила свои волосы. — Он считает, что у женщины должны быть изысканные манеры; и это справедливо, ведь у него будет элегантный дом, в котором она никогда не будет мыть посуду! Но он такой отсталый… Но, возможно, на этот раз…

— О, ты должна вылечить его от этого, — засмеялась девушка. — Он прекрасный человек, и я не прощу тебя, если ты не выйдешь за него замуж до конца лета.

В этот момент Овертон открыл дверь.

— Если вы теперь готовы меня видеть… — начал он. Она кивнула и пошла к нему, её лицо было немного бледным, и она явно чувствовала себя неловко. Затем она повернулась и ушла.

— Пойдем, Тоддлс, — сказала она. — Ты пойдешь вместе с Таной.
На востоке появился легкий румянец, а над водоемами распространился серебристый туман. Она посмотрела в окно, затем вверх, на гору.
— Давайте выйдем на утес, — предложила она. — Я так долго была заперта в домах! Хочу снова почувствовать, что деревья рядом со мной.
Он молча согласился. Ребенок, утолив голод, стал более послушным; он протянул к нему свои маленькие ручки, а она сказала:
— Вверх.
Он поднял ее на плечо. Она весело засмеялась, глядя на девочку, которая шла рядом в молчании. Было гораздо проще планировать заранее, что она скажет, находясь далеко от него, чем самому это сказать.
Но он сам нарушил молчание.
— Ты называешь ее Тоддлс, — заметил он. — Это не очень красивое имя для такого красивого ребенка. У нее нет другого имени?
Они добрались до утеса над лагерем, который теперь почти превратился в город. Она села на бревно и пожелала бы, чтобы ее не трясло так сильно.
— Да, у нее есть еще одно имя… Красивое, думаю, — наконец сказала она. — Его зовут Грейси…
Она с мольбой посмотрела на него.
Но эмоции на ее лице заставили его сжать губы. В тот утренний день он уже услышал столько откровений о ней. Что же будет дальше?
— Ну, — холодно сказал он, — это действительно красивое имя… Но как зовут ее полностью?
— Овертон, — тихо ответила она. Его лицо покраснело.
— Что ты имеешь в виду? — резко спросил он. Ребенку не понравился его тон, и она протянула ручки к Тане. — Чей это ребенок?
— Твой ребенок.
— Это неправда.

— Это правда, — ответила она так же решительно, как и он. — Её мать, женщина, за которую ты женился, сказала мне это перед смертью.
Он недоверчиво посмотрел на неё.
— Я бы и тогда ей не поверил, — ответил он. — Но как это возможно, что ты…
— Тебе не обязательно брать её, если ты не хочешь, — сказала она, игнорируя всё его удивление. — Её мать отдала её мне. Она моя, если только ты не заберёшь её. Мне всё равно, кто был её отцом — или мать. Она беспомощный, невинный маленький ребёнок, брошенный в этот мир — вот и вся доказательство происхождения, которое я требую. У неё будет то, чего у меня никогда не было — детство.
Он несколько раз прошёлся туда-сюда, время от времени оглядываясь на девочку; та поглаживала ребёнка по щеке, время от времени приоткрывая свой маленький красный ротик для поцелуев.
— Её мать мертва? — спросил он наконец, остановившись и глядя на неё.
Ей показалось, что его лицо очень строгое и суровое, и она не знала, что это потому, что он тоже очень хотел взять её на руки и попросить поцелуя.
— Её мать мертва.
— Тогда… я возьму ребёнка, если ты позволишь.
— Я не знаю, — сказала она, пытаясь улыбнуться ему. — Ты не кажешься особо заинтересованным.
— И ты вернулась сюда ради этого? — медленно спросил он, глядя на неё. — Тана, а как же Макс? А твоя школа?
— Ну, думаю, у меня достаточно денег, чтобы нанять преподавателей для тех предметов, которых я не знаю — их здесь несколько! А что касается Макса… он мало что сказал. Я видела мистера Селдона в Чикаго, и он отругал меня, когда я сказала ему, что возвращаюсь в лес, чтобы остаться здесь…
— Остаться? — он сделал шаг ближе к ней. — Тана!
— Разве ты не хочешь, чтобы я осталась? — спросила она. — Я подумала… после того, что ты сказал мне в хижине в тот день…

— Тебе лучше быть осторожной! — сказал он. — Не заставляй меня об этом вспоминать, разве что… разве что ты согласишься рассказать мне то, что я говорил тебе в тот день… разве что ты признаешься, что… любишь меня, что станешь моей женой. Бог знает, я никогда не надеялся сказать тебе это. Я убеждал себя, что ты принадлежишь Максу. Но теперь, когда это сказано, ответь мне!

Она улыбнулась ему и счастливо поцеловала ребенка.

— Что мне сказать? — спросила она. — Ты должен понять без слов. Я уже говорила тебе, что буду готовить кофе только для тебя. Помнишь? Ну вот, я вернулась к тебе ради этого. И смотри! Я больше не ношу кольцо Макса. Разве ты не понимаешь?

— Что ты вернулась ко мне… Тана!

— Ну не радуйся так сильно! Я ведь не всегда буду благословением для тебя. У меня в жилах кровь злых людей, но ты уже получил предупреждение.

Он лишь засмеялся и притянул ее к себе, и она больше никогда не сможет сказать, что ни один мужчина ее не целовал.

— Тана! — сказал ребенок. — Смотри.

Она посмотрела туда, куда указывала маленькая ручка, и увидела, что все облака на востоке окрасились в золотистый цвет, а выше они казались розовыми над далекими холмами. Новый день приближался к горам, чтобы изгнать тени с земель Кутенай.

КОНЕЦ

РОМАНЫ ФЛОРЕНС Л. БАРКЛЕЙ, 358

Их можно приобрести во всех книжных магазинах. Спросите каталог издательства Grosset & Dunlap.

БЕЛЫЕ ДАМЫ ВУОРЧЕСТЕРА
Роман XII века. Главная героиня, полагая, что потеряла своего возлюбленного, входит в монастырь. Он возвращается, и происходят интересные события.

ДЕРЕВО УПАС
История любви исключительной красоты. Речь идет о успешном писателе и его жене.

ЧЕРЕЗ ЗАДНИЕ ВОРОТА
История семидневного ухаживания, в ходе которого разница в возрасте становится незначительной перед лицом убедительного проявления вечной любви.

РОЖДЕСТВЕННАЯ МИССА
История молодого художника, который, как говорят, любит красоту больше всего на свете. Однако после несчастного случая, повлекшего за собой слепоту, он обретает самое большое счастье в жизни. Это редкая история о великой страсти двух людей, способных на любовь, ее жертвы и высокую награду.

ЛЮБОВНИЦА ШЕНСТОУНА
Милая молодая леди Инглби, недавно овдовевшая от мужа, который так и не понял ее, встречает красивого, порядочного юношу, который не знает о ее происхождении. Они сильно влюбляются друг в друга. Когда он узнает ее настоящую личность, возникает сложная ситуация.

РАЗБИТЫЙ ХАЛО
История молодого человека, чьи религиозные убеждения были разрушены в детстве, но восстановлены благодаря молодой белокожей женщине, которая старше его на много лет; он страстно предан ей.

ПО СЛЕДАМ ЗВЕЗДЫ
История молодого миссионера, который, собираясь отправиться в Африку, женится на богатой Диане Риверс, чтобы помочь ей выполнить условия завещания ее дяди. В конце концов они полюбляют друг друга и воссоединяются после испытаний, смягчивших и очистивших их сердца.

Grosset & Dunlap, издательство, Нью-Йорк

РОМАНЫ ЭТЕЛЬ М. ДЕЛЛ
Можно приобрести во всех местах, где продаются книги. Попросите каталог издательства Grosset & Dunlap.

ЛАМПА В ПУСТЫНЕ
Действие этой замечательной истории происходит в Индии; речь идет о лампе любви, которая продолжает светить сквозь все трудности к конечному счастью.

ЧЕЛОВЕК С ВЕЛИКИМ СЕРДЦЕМ
История калеки, чье уродливое тело скрывает благородную душу.

СТО ПРОЦЕНТОВ ШАНСОВ
Герой, который стремился победить, даже когда у него был лишь «сто процентов шансов».

МОШЕННИК
История души «плохого человека», раскрытая верой женщины.

ПРИЛИВНАЯ ВОЛНА
Рассказы о любви и о женщинах, которые научились отличать истину от лжи.

ЗАЩИТНАЯ ЗАНАВЕСКА
Очень яркая история любви из Индии. В книге также содержатся еще четыре длинных рассказа не меньшего интереса.
Grosset & Dunlap, издатели, Нью-Йорк

РОМАНЫ ЭЛЕАНОР Х. ПОРТЕР
Их можно приобрести во всех местах, где продаются книги. Спросите каталог Grosset & Dunlap.

Просто Дэвид
История милого мальчика и о том, как он завоевывает сердца грубых крестьян, которые заботятся о нем.

ПУТЬ К ПОНИМАНИЮ
Захватывающий роман о любви и браке.

О, ДЕНЬГИ! ДЕНЬГИ!
Стэнли Фултон, богатый холостяк, чтобы проверить характер своих родственников, посылает каждому из них чек на 100 000 долларов; затем приходит обычный Джон Смит…

Среди них те, кто хочет увидеть результаты его эксперимента.
SIX STAR RANCH – это история о группе из шести девушек и их летних каникулах на ранчо Six Star.
DAWN – история слепого мальчика, чей мужественный дух помогает ему преодолеть отчаяние и довести дело до победы, посвятив свою жизнь помощи слепым солдатам.
ACROSS THE YEARS – короткие рассказы о людях нашего народа. В книге собраны одни из лучших произведений миссис Портер.
THE TANGLED THREADS – в этих рассказах проявляется всё то очарование и нежность, которые характерны для всех её других книг.
THE TIE THAT BINDS – трогательные истории, рассказанные с использованием удивительного таланта миссис Портер к созданию живых и ярких персонажей.
Grosset & Dunlap, издательство, Нью-Йорк

Книги серии „STORM COUNTRY“ от Грейс Миллер Уайт. Их можно приобрести в любом магазине книг. Спросите каталог Grosset & Dunlap.

JUDY OF ROGUES’ HARBOR – идеи Джуди о Боге, её любовь к дикой природе, её вера в жизнь не менее вдохновляющи, чем у Тесс. Её вера и искренность трогают за душу. В этой книге также присутствуют все элементы тайны и напряженных событий, характерные для других книг серии „STORM COUNTRY“.
TESS OF THE STORM COUNTRY

Именно в образе Тесс — красивой, дикой, импульсивной — Мэри Пикфорд сделала себе имя как киноактриса. Темой рассказа является то, как любовь влияет на такой темперамент, который может превратить женщину в ангела или изгнанницу в зависимости от характера мужчины, которого она любит.

ТАЙНА СТРАНЫ ШТОРМОВ
Продолжение романа «Тесс из страны штормов»; тот же дикий пейзаж, полуциганская жизнь поселенцев — бурная, страстная, мрачная. Тесс узнаёт «тайну» своего рождения и находит счастье и любовь благодаря своей безграничной вере в жизнь.

ИЗ ДОЛИНЫ ИСЧЕЗНУВШИХ
Захватывающий рассказ, действие которого происходит недалеко от места, знакомого читателям романа «Тесс из страны штормов».

РОЗА ОТ РАЯ
«Джинни» Синглтон — дикая, прекрасная, одинокая, но страстно стремящаяся к музыке — вырастает в доме Лэйфа Грандокена, калеки-сапожника из Страны штормов. Её романтические отношения наполнены силой, великолепием и нежностью.

Попросите полный бесплатный список произведений G. & D. Popular с авторскими правами.

Grosset & Dunlap, издательство, Нью-Йорк

ИСТОРИИ ГОР КЕНТУККИ ДЖОНА ФОКСА-МЛАДШЕГО
Можно приобрести во всех книжных магазинах. Попросите список издательства Grosset and Dunlap.

СЛЕД ОДИНОЧНОГО СИДЕРА
Иллюстрации Ф. К. Йона. «Одинокий сидер», от которого получил название рассказ, был высоким деревом, возвышавшимся в одиночестве на вершине горы. Слава этого дерева привлекла молодого инженера в Кентукки, чтобы он нашёл его следы. Когда он наконец добрался до места, где росло дерево, он обнаружил не только само дерево, но и следы девушки. А эта девушка оказалась прекрасной, очаровательной…

Следы привели молодого инженера к ещё более упорной погоне, чем «следы одинокой сосны».
Маленький пастух из Царства Будущего
Иллюстрации Ф. К. Йохна.
Это история из Кентукки, из поселения под названием «Царство Будущего». Это жизнь грубая, полубарбарская; но естественная и честная, из которой часто рождается цивилизация.
«Чад», этот «маленький пастух», не знал, кто он и откуда пришёл — с детства он скитался от двери к двери, ища убежища у добрых горцев, которые с радостью становились для него отцами и матерями. Об этом сироте ходило много тайн; к тому же это был очаровательный мальчик, который играл на банджо лучше всех в горах.
Рыцарь из Камберленда
Иллюстрации Ф. К. Йохна.
Действие происходит на берегах реки Камберленд — места обитания производителей контрабандного алкоголя и участников дуэлей. Рыцарь — сын производителя контрабандного алкоголя, а главная героиня — красивая девушка, которую в насмешку называли «Плагом». Два импульсивных юноши с Юга попадают под чары «Плага», и она узнаёт, какое большое значение имеют ревность и пистолеты в любовных отношениях горцев.
В этом сборнике также содержатся рассказы «Ад для Сартейна» и другие, среди которых — самые интересные повести мистера Фокса о долине Камберленд.
Попросите полный бесплатный список произведений G. & D. Popular Copyrighted Fiction.
Grosset & Dunlap, 526 West 26th St., Нью-Йорк
Романы Зейна Грея
Можно приобрести в любом книжном магазине. Попросите список от Grosset & Dunlap.
Человек из леса
Пустыня пшеницы

ТРЕЙЛ У. П.
ЛЕСНОЙ ПОЖАР
ПОГРАНИЧНАЯ ЛЕГИОН
ТРЕЙЛ РАДУГИ
НАСЛЕДИЕ ПУСТЫНИ
ВСАДНИКИ ФИОЛЕТОВОГО ЗЕЛЕНИЛА
СВЕТ ЗАПАДНЫХ ЗВЕЗД
ПОСЛЕДНИЕ ИЗ РАВНИННЫХ
ОДИНОЧНЫЙ РЭНЬЕР С ОДИНОЧНОЙ ЗВЕЗДОЙ
ЗОЛОТО ПУСТЫНИ
БЕТТИ ЗЕЙН

ПОСЛЕДНИЙ ИЗ ВЕЛИКИХ СКАУТОВ
Биография «Баффало Билла», написанная его сестрой
Хелен Коди Уэтмор; предисловие и заключение
написаны Зейном Греем.

КНИГИ ЗЕЙНА ГРЕЯ ДЛЯ МАЛЬЧИКОВ
КЕН УОРД В ДЖУНГЛЯХ
МОЛОДОЙ ОХОТНИК НА ЛЬВОВ
МОЛОДОЙ ЛЕСНИК
МОЛОДОЙ ПИТЧЕР
СЕРТАНОВЫЙ ПОЛУЗАЩИТНИК
РУСОВОЛОСЫЙ ОФФФИЛД И
ДРУГИЕ ИСТОРИИ О БЕССПОДОВОМ БЕССЕЙБОЛЕ

Издательство Grosset & Dunlap, Нью-Йорк

*** КОНЕЦ ЭЛЕКТРОННОЙ КНИГИ ПРОЕКТА ГУТЕНБЕРГ «ТА ДЕВУШКА ИЗ МОНТАНЫ» ***

Обновленные версии заменят предыдущие — старые версии будут переименованы.

Создание произведений на основе печатных изданий, не защищенных законом США об авторском праве, означает, что никто не владеет авторскими правами на эти произведения в Соединенных Штатах, поэтому Фонд (и вы!) можете копировать и распространять их в США без разрешения и без уплаты роялти за авторские права. Для копирования и распространения электронных произведений Project Gutenberg™ действуют особые правила, изложенные в разделе «Общие условия использования» данной лицензии, чтобы защитить концепцию и торговую марку PROJECT GUTENBERG™. Project Gutenberg является зарегистрированной торговой маркой, и ее нельзя использовать, если вы берете плату за электронную книгу, за исключением случаев соблюдения условий лицензии на торговую марку, включая уплату роялти за использование торговой марки Project Gutenberg. Если вы не берете никакой платы за копии этой электронной книги, соблюдение лицензии на торговую марку очень просто. Вы можете использовать эту электронную книгу практически в любых целях, таких как создание производных работ, отчетов, выступлений и исследований. Электронные книги Project Gutenberg можно модифицировать, печатать и раздавать — в Соединенных Штатах с электронными книгами, не защищенными законом США об авторском праве, можно делать практически все. Перераспространение подлежит условиям лицензии на торговую марку, особенно коммерческое перераспространение.

НАЧАЛО: ПОЛНАЯ ЛИЦЕНЗИЯ

ПОЛНАЯ ЛИЦЕНЗИЯ ПРОЕКТА ГУТЕНБЕРГ™
Пожалуйста, прочитайте её перед тем, как распространять или использовать этот материал.

Для защиты миссии Проекта Гутенберг™, направленной на содействие свободному распространению электронных произведений, используя или распространяя это произведение (или любое другое произведение, связанное каким-либо образом с названием «Проект Гутенберг»), вы соглашаетесь соблюдать все условия Полной лицензии Проекта Гутенберг, доступной вместе с этим файлом или онлайн по адресу www.gutenberg.org/license.

Раздел 1. Общие условия использования и перераспространения электронных произведений Проекта Гутенберг

1.A. Читая или используя любую часть электронного произведения Проекта Гутенберг, вы подтверждаете, что ознакомились, поняли, согласились и приняли все условия данной лицензии, а также условия соглашения об интеллектуальной собственности (торговые марки/авторские права). Если вы не согласны соблюдать все условия данного соглашения, вы должны прекратить использование и вернуть или уничтожить все копии электронных произведений Проекта Гутенберг, находящиеся у вас. Если вы заплатили сумму за получение копии или доступа к электронному произведению Проекта Гутенберг и не согласны быть связанными условиями данного соглашения, вы можете получить возврат средств от лица или организации, которой выплатили сумму, как указано в пункте 1.E.8.

1.B. «Проект Гутенберг» является зарегистрированной торговой маркой. Её можно использовать только в контексте электронных произведений или в связи с ними лицами, согласными соблюдать условия данного соглашения. Существует несколько действий, которые можно выполнить с большинством электронных произведений Проекта Гутенберг даже без соблюдения всех условий данного соглашения; см. пункт 1.C ниже. Множество действий можно выполнить с электронными произведениями Проекта Гутенберг, если соблюдать условия данного соглашения и способствовать сохранению свободного доступа к ним в будущем; см. пункт 1.E ниже.

1.C. Фонд литературного архива Проекта Гутенберг («Фонд» или PGLAF) владеет авторскими правами на сборник электронных произведений Проекта Гутенберг. Почти все отдельные произведения в этом сборнике находятся в общественном достоянии в Соединённых Штатах. Если отдельное произведение не защищено законом об авторских правах в Соединённых Штатах, и вы…

Мы находимся в Соединенных Штатах, поэтому не претендуем на право запрещать вам копировать, распространять, исполнять, отображать или создавать произведения, основанные на данном произведении, при условии удаления всех упоминаний Project Gutenberg. Конечно, мы надеемся, что вы будете способствовать миссии Project Gutenberg, направленной на обеспечение бесплатного доступа к электронным произведениям, свободно делясь произведениями Project Gutenberg в соответствии с условиями настоящего соглашения, чтобы имя Project Gutenberg оставалось связанным с этими произведениями. Вы можете легко соблюсти условия настоящего соглашения, сохраняя произведение в том же формате вместе с прилагаемой полной лицензией Project Gutenberg при его бесплатном распространении среди других людей.

1.D. Законы об авторском праве в стране, где вы находитесь, также регулируют то, что вы можете делать с этим произведением. Законы об авторском праве в большинстве стран постоянно меняются. Если вы находитесь за пределами Соединенных Штатов, перед загрузкой, копированием, отображением, исполнением, распространением или созданием произведений, основанных на этом произведении или любом другом произведении Project Gutenberg, проверьте законы вашей страны наряду с условиями настоящего соглашения. Фонд не дает никаких гарантий относительно статуса авторских прав на какое-либо произведение в странах, отличных от Соединенных Штатов.

1.E. Если вы не удалили все упоминания Project Gutenberg:

1.E.1. Каждый раз, когда копия произведения Project Gutenberg (любого произведения, на котором указано «Project Gutenberg» или с которым связано это название), получает доступ, отображается, исполняется, просматривается, копируется или распространяется, необходимо четко указывать следующее предложение с активными ссылками или другими способами непосредственного доступа к полной лицензии Project Gutenberg:

Эта электронная книга предназначена для использования любым человеком в любой точке Соединенных Штатов и большинства других стран мира бесплатно и практически без каких-либо ограничений. Вы можете копировать ее, передавать другим или повторно использовать в соответствии с условиями лицензии Project Gutenberg™, прилагаемой к этой электронной книге или доступной онлайн по адресу www.gutenberg.org. Если вы находитесь не в Соединенных Штатах, вам необходимо изучить законы страны, где вы проживаете, перед использованием этой электронной книги.

1.E.2. Если отдельное электронное произведение проекта Project Gutenberg создано на основе текстов, не защищенных законом США об авторском праве (в нем отсутствует уведомление о том, что оно опубликовано с разрешения владельца авторских прав), то такое произведение можно копировать и распространять среди любых лиц в Соединенных Штатах без уплаты каких-либо сборов или платежей. Если вы перераспространяете произведение или предоставляете к нему доступ, при этом рядом с произведением или на нем присутствует фраза «Project Gutenberg», вы должны соблюдать требования пунктов 1.E.1–1.E.7 или получить разрешение на использование произведения и товарного знака Project Gutenberg, как это указано в пунктах 1.E.8 или 1.E.9.

1.E.3. Если отдельное электронное произведение проекта Project Gutenberg опубликовано с разрешения владельца авторских прав, то его использование и распространение должны соответствовать как требованиям пунктов 1.E.1–1.E.7, так и любым дополнительным условиям, установленным владельцем авторских прав. Дополнительные условия будут приведены в лицензии Project Gutenberg для всех произведений, опубликованных с разрешения владельца авторских прав; эта лицензия находится в начале данного произведения.

1.E.4. Не следует отделять или удалять полные условия лицензии Project Gutenberg из этого произведения, а также из любых файлов, содержащих часть этого произведения или любое другое произведение, связанное с Project Gutenberg.

1.E.5. Не следует копировать, отображать, исполнять, распространять или перераспространять это электронное произведение или любую его часть без явного отображения фразы, указанной в пункте 1.E.1, с активными ссылками или возможностью непосредственного доступа к полным условиям лицензии Project Gutenberg.

1.E.6. Вы можете конвертировать это произведение и распространять его в любой двоичной, сжатой, форматированной, некоммерческой или коммерческой форме, включая любые форматы для обработки текста или гипертекста. Однако, если вы предоставляете доступ к копиям произведения Project Gutenberg или распространяете их в формате, отличном от «Plain Vanilla ASCII» или другого формата, используемого в официальной версии, размещенной на официальном сайте Project Gutenberg (www.gutenberg.org), вы должны, без каких-либо дополнительных затрат для пользователя, предоставить копию произведения в его первоначальном формате «Plain Vanilla ASCII» или в другом формате, а также способ экспорта копии или получения копии по запросу. Любой альтернативный формат должен включать полные условия лицензии Project Gutenberg, как это указано в пункте 1.E.1.

1.E.7. Не взимайте плату за доступ к произведениям Project Gutenberg, их просмотр, отображение, исполнение, копирование или распространение, если только вы не соблюдаете положения пунктов 1.E.8 или 1.E.9.

1.E.8. Вы можете взимать разумную плату за копии электронных произведений Project Gutenberg, предоставление к ним доступа или их распространение при условии, что:

• Вы уплачиваете роялти в размере 20% от валовой прибыли, полученной от использования произведений Project Gutenberg, рассчитываемой с использованием того же метода, который вы используете для расчета налогов. Эта сумма подлежит уплате владельцу торговой марки Project Gutenberg, однако он согласился передавать эти роялти Фонду литературного архива Project Gutenberg в соответствии с данным пунктом. Уплата роялти должна осуществляться в течение 60 дней после каждой даты подготовки (или законодательно обязанной подготовки) вашей периодической налоговой декларации. Уплаченные суммы должны быть четко обозначены как таковые и отправлены Фонду литературного архива Project Gutenberg по адресу, указанному в разделе 4 «Информация о пожертвованиях в Фонд литературного архива Project Gutenberg».

• Вы полностью возвращаете деньги, уплаченные пользователем, который письменно (или по электронной почте) уведомляет вас в течение 30 дней с момента получения произведения о том, что он не согласен с условиями лицензии Project Gutenberg™. Вы обязаны потребовать от такого пользователя вернуть или уничтожить все копии произведений, хранящиеся у него в физической форме, а также прекратить любое использование и доступ к другим копиям произведений Project Gutenberg™.

• Вы полностью возвращаете деньги, уплаченные за произведение или заменительную копию, в соответствии с положениями пункта 1.F.3, если в течение 90 дней с момента получения произведения у вас обнаруживается дефект в электронном произведении и вы сообщаете об этом.

• Вы соблюдаете все остальные условия настоящего соглашения, касающиеся бесплатного распространения произведений Project Gutenberg™.

1.E.9. Если вы хотите взимать плату или распространять электронные произведения Project Gutenberg™ или группу произведений на условиях, отличных от тех, которые указаны в настоящем соглашении, вы должны получить письменное разрешение от Фонда литературного архива Project Gutenberg, управляющего проектом.

Торговая марка Gutenberg™. Для связи обратитесь в Фонд в соответствии с положениями раздела 3 ниже.

1.F.

1.F.1. Волонтеры и сотрудники проекта Gutenberg прилагают значительные усилия для выявления, изучения авторских прав, транскрибирования и корректировки произведений, не защищенных законодательством США об авторских правах, с целью создания коллекции Project Gutenberg™. Несмотря на эти усилия, электронные произведения Project Gutenberg™ и носители, на которых они могут храниться, могут содержать «недостатки», такие как, но не ограничиваясь этим, неполные, неточные или поврежденные данные, ошибки в транскрипции, нарушение авторских прав или других прав интеллектуальной собственности, поврежденный диск или другой носитель, компьютерный вирус или компьютерные коды, которые портят данные или делают их недоступными для чтения на вашем оборудовании.

1.F.2. ОГРАНИЧЕННАЯ ГАРАНТИЯ, ОТКАЗ ОТ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ЗА УЩЕРБ – За исключением «права на замену или возврат средств», описанного в пункте 1.F.3, Фонд литературного архива Project Gutenberg, владелец торговой марки Project Gutenberg™, а также любые другие стороны, распространяющие электронные произведения Project Gutenberg™ в соответствии с настоящим соглашением, отказываются от любой ответственности перед вами за ущерб, расходы и издержки, включая судебные издержки. Вы соглашаетесь с тем, что у вас нет средств правовой защиты в случае халатности, строгой ответственности, нарушения гарантий или нарушения контракта, за исключением тех, которые предусмотрены в пункте 1.F.3. Вы соглашаетесь с тем, что Фонд, владелец торговой марки и любые дистрибьюторы в соответствии с настоящим соглашением не будут нести перед вами ответственности за фактический, прямой, косвенный, последующий, казнительный или случайный ущерб, даже если вы уведомите их о возможности такого ущерба.

1.F.3. ОГРАНИЧЕННОЕ ПРАВО НА ЗАМЕНУ ИЛИ ВОЗВРАТ СРЕДСТВ – Если вы обнаружите недостаток в этом электронном произведении в течение 90 дней с момента его получения, вы можете получить возврат уплаченных средств (если таковые были) путем отправки письменного объяснения лицу, от которого вы получили произведение. Если произведение было получено на физическом носителе, вы должны вернуть его вместе с письменным объяснением. Лицо или организация, предоставившие вам поврежденное произведение, могут предложить заменить его на новый экземпляр вместо возврата средств. Если произведение было получено в электронном виде, лицо или организация, предоставившие его…

Вы можете решить получить вторую возможность получить работу в электронном виде вместо возврата средств. Если вторая копия также будет иметь дефекты, вы можете потребовать возврата средств в письменной форме, без дальнейших возможностей для устранения проблемы.

1.F.4. За исключением ограниченного права на замену или возврат средств, указанного в пункте 1.F.3, данная работа предоставляется вам «КАК ЕСТЬ», БЕЗ ЛЮБЫХ ДРУГИХ ГАРАНТИЙ ЛЮБОГО ВИДА, ПРЯМЫХ ИЛИ КАЖДЫХ, ВКЛЮЧАЯ, НО НЕ ОГРАНИЧИВАЯСЬ, ГАРАНТИЯМИ ПРИГОДНОСТИ ДЛЯ КОМЕРЧЕСКОГО ИСПОЛЬЗОВАНИЯ ИЛИ ДЛЯ ЛЮБОЙ ЦЕЛИ.

1.F.5. В некоторых штатах не разрешается отказ от определенных косвенных гарантий или исключение/ограничение определенных видов убытков. Если какой-либо отказ или ограничение, указанные в настоящем соглашении, нарушают законы штата, применимые к этому соглашению, то соглашение должно толковаться таким образом, чтобы был обеспечен максимально допустимый по законам данного штата отказ или ограничение. Недействительность или невыполнимость любого положения настоящего соглашения не приводит к аннулированию остальных положений.

1.F.6. ОБЕСПЕЧЕНИЕ ОТВЕТСТВЕННОСТИ – Вы соглашаетесь защищать Фонд, владельца товарного знака, любых агентов или сотрудников Фонда, всех, кто предоставляет копии электронных работ Project Gutenberg™ в соответствии с настоящим соглашением, а также всех волонтеров, участвующих в создании, продвижении и распространении электронных работ Project Gutenberg™, от любой ответственности, затрат и расходов, включая судебные издержки, которые возникают прямо или косвенно в результате действий, совершаемых вами или спровоцированных вами: (а) распространения данной работы или любой другой работы Project Gutenberg, (б) изменения, модификации, добавления или удаления элементов в любой работе Project Gutenberg, а также (в) любых дефектов, вызванных вами.

Раздел 2. Информация о миссии Project Gutenberg

Project Gutenberg – это синоним бесплатного распространения электронных работ в форматах, поддерживаемых самыми разными компьютерами, включая устаревшие, старые, среднего возраста и новые компьютеры. Он существует благодаря…

Усилия сотен волонтеров и пожертвования людей из самых разных слоев общества.

Волонтеры и финансовая поддержка, позволяющая им оказывать необходимую помощь, имеют решающее значение для достижения целей проекта Gutenberg и обеспечения того, чтобы коллекция проекта оставалась свободно доступной для будущих поколений. В 2001 году был создан Фонд литературного архива Project Gutenberg с целью обеспечения безопасного и стабильного будущего проекта и будущих поколений. Чтобы узнать больше о Фонде литературного архива Project Gutenberg и о том, как ваша помощь и пожертвования могут способствовать его развитию, ознакомьтесь с разделами 3 и 4, а также с информационной страницей фонда на сайте www.gutenberg.org.

Раздел 3. Информация о Фонде литературного архива Project Gutenberg

Фонд литературного архива Project Gutenberg — это некоммерческая организация типа 501(c)(3), действующая в соответствии с законодательством штата Миссисипи; ей предоставлен статус освобожденной от уплаты налогов Главным управлением налогов. Номер идентификации фонда — 64-6221541. Пожертвования в Фонд литературного архива Project Gutenberg могут быть вычтены из налогооблагаемой базы в полном объеме, разрешенном федеральными законами США и законодательством вашего штата.

Административный офис фонда расположен по адресу: 41 Watchung Plaza #516, Montclair NJ 07042, США, телефон: +1 (862) 621-9288. Электронные адреса для связи и актуальная информация о контактах можно найти на веб-сайте фонда и на официальной странице www.gutenberg.org/contact.

Раздел 4. Информация о пожертвованиях в Фонд литературного архива Project Gutenberg

Проект Project Gutenberg™ зависит от широкой общественной поддержки и пожертвований; без них он не сможет выполнять свою миссию по увеличению количества произведений, находящихся в общественном достоянии или лицензированных для свободного распространения в формате, доступном для обработки компьютерами, и доступном для использования с самым широким спектром устройств.

Включая устаревшее оборудование. Многие небольшие пожертвования (от 1 до 5000 долларов) имеют особое значение для сохранения статуса освобождения от уплаты налогов в Институте внутренних доходов.

Фонд стремится соблюдать законы, регулирующие деятельность благотворительных организаций и пожертвования во всех 50 штатах Соединенных Штатов. Требования к соблюдению этих законов неодинаковы, и для их выполнения требуется значительные усилия, много бумажной работы и оплаты различных сборов. Мы не просим о пожертвованиях в тех регионах, где у нас нет письменного подтверждения соответствия требованиям. Чтобы отправить пожертвование или узнать статус соответствия требованиям для конкретного штата, посетите сайт www.gutenberg.org/donate.

Хотя мы не можем и не просим о взносах из тех штатов, где не выполнили требования к проведению таких просьб, мы не знаем никаких запретов на принятие непросроченных пожертвований от доноров из таких штатов, которые обращаются к нам с предложениями о пожертвованиях.

Международные пожертвования принимаются с благодарностью, но мы не можем давать никаких разъяснений относительно налогового режима пожертвований, полученных из-за пределов Соединенных Штатов. Уже одни только законы США создают огромную нагрузку на наш небольшой персонал.

Пожалуйста, ознакомьтесь с веб-страницами проекта Gutenberg с информацией о текущих способах пожертвований и адресах. Пожертвования принимаются и другими способами, включая чеки, онлайн-оплату и пожертвования через кредитные карты. Чтобы сделать пожертвование, посетите: www.gutenberg.org/donate.

Раздел 5. Общая информация о проекте Gutenberg — электронные произведения

Профессор Майкл С. Харт стал создателем концепции проекта Gutenberg — библиотеки электронных произведений, которые можно свободно делиться с кем угодно. В течение сорока лет он создавал и распространял электронные книги проекта Gutenberg, опираясь лишь на слабую сеть волонтёров-помощников.

Электронные книги проекта Gutenberg часто создаются на основе нескольких печатных изданий, все из которых подтверждаются как не защищенные авторским правом в США, если только…

Указание об авторских правах присутствует. Следовательно, мы не обязаны поддерживать электронные книги в полном соответствии с каким-либо конкретным печатным изданием.

Большинство людей начинают свой путь с нашего веб-сайта, на котором имеется основной поисковик произведений проекта: www.gutenberg.org.

На этом сайте представлена информация о проекте Gutenberg, включая инструкции по пожертвованиям в Фонд литературного архива проекта Gutenberg, способы помощи в создании новых электронных книг, а также возможность подписаться на нашу электронную рассылку, чтобы быть в курсе появления новых книг.